# Драная юбка

Ребекка Годфри

«В старших классах я была паинькой, я была хорошенькой, я улыбалась, я вписывалась. И вот мне исполнилось шестнадцать, и я перестала улыбаться, 39 градусов, жар вернулся ни с того ни с сего. Он вернулся, примерно когда я повстречала Джастину. но скажите, что она во всем виновата, – и вы ошибетесь».

В шестнадцать лет боль и ужас, страх и страсть повседневности остры и порой смертельны. Шестнадцать лет, лубочный канадский городок, относительное благополучие, подростковые метания. Одно страшное событие – и ты необратимо слетаешь с катушек. Каждый твой поступок – роковой. Каждое твое слово будет использовано против тебя. Пусть об этом знают подростки и помнят взрослые. Первый роман канадской писательницы Ребекки Годфри – впервые на русском языке.

## Сейчас


Вините Семейство Кайфа. Вините Вьетнамскую войну. Вините что угодно. Но не вините Джастину. Она была всего лишь слабой, запуганной девочкой; потерянной, неистовой девочкой. Она много чем была. Была.

Или никого не вините. Зовите это неизбежностью, зовите обреченным жребием любви. Зовите кармой, обломом, танцем с волками. Живите, любите, зовите это жизнью. Зовите это Лед Зеппелином. Да, да. Мне правда, правда наплевать.


Я родилась с лихорадкой, но она утихла вроде на шестнадцать лет. В старших классах я была паинькой, я была хорошенькой, я улыбалась, я вписывалась. И вот мне исполнилось шестнадцать, и я перестала улыбаться, лихорадка вернулась, но кожа моя оставалась прохладной, ничуть не выдавая внутреннего жара. 39 градусов, жар вернулся ни с того ни с сего. Он вернулся, примерно когда я повстречала Джастину, но скажите, что она во всем виновата – и вы ошибетесь.

Выхожу на кухню потолковать с полицейским. Его раздражает моя неулыбчивость. Я в этом уверена. Все девочки-подростки на этом захолустном островке зачесывают волосы, как Фара Фосетт,[1] их нежно-голубые глаза просто созданы, чтобы радовать взоры окружающих. А тут я в своем драном платье, да и смотрю оскорбительно. Я не шокирую копа, но я далека от идеала. Он что-то записывает в блокнот.

Юная Девица. Тревожная и взведенная. Мерзко выкрашенные волосы.


Усатый полицейский лет тридцати, глаза тусклые, не расспрашивает меня о Джастине. Он спрашивает, когда вернется моя мама.

– Это релевантно?

– Релевантно? Какое умное слово для маленькой девочки.

Внезапно меня замутило. Слегка пошатывает. Я осознаю все то, для чего у меня нет слов. Мир для копа – блокнот с датами, именами, удостоверениями и номерными знаками на машинах. Ему наверняка нужна фонограмма для рапорта, водопад образов: просто ее ноги, ее ноги отталкиваются от земли, разрез юбки рвется на бегу, ее ноги, худые, как куриные косточки. Еще какие-то заметки в блокноте; я себе представляю:

Родитель-одиночка. Отец – глава семьи. Чокнутый твердолобый хиппи.


Приколитесь – полицейский оценивающе меня разглядывает. Я-то думала, что буду ему противна. Могла бы и сообразить. Только потому, что я нежна и мне шестнадцать, у них на лице эта болезненная нерешительность. Спиды накрывают, не расслабишься, не обленишься, не возбудишься, не покайфуешь. Я неистова и грустна, неутомима, осознаю все, что мне предстоит сделать. Все, что мне предстоит сделать.

– Пощупайте мне лоб, – говорю я. Он колеблется, но щупает.

– Ты горишь.

– Ага. Я, кажется, простудилась.

– Может, тебе стоит прилечь у себя, мы можем поговорить там.

– Меня очень тревожит все то, что произошло.

– Я в этом не сомневаюсь, – говорит он. – Тревожит. Какое подходящее слово.

Он встает. Приближается ко мне.

– У меня жар. Вы бы держались подальше. Я иду в спальню и слышу, как он удаляется мимо горшков с марихуаной, которые загромождают отцовские полки.


Он вышел из дома и решил передернуть затвор, клянусь. Передернуть затвор на переднем сидении патрульной машины. Я же в своей спальне, а он меня там и представляет. В кукольном мирке косметики и приклеенных над розовыми подушками фотографий красавцев-кумиров. На самом деле только книжки и юбки Джастины разбросаны по полу между голыми белыми стенами.

Я пытаюсь заснуть, но это не так-то легко на спидах. Я так понимаю, полицейский и не уезжал, потому что вот он, стучится в дверь. Я прошу его уйти; говорю, что у меня жар и я не могу с ним беседовать. Черт. Он настаивает, но разговаривать я все равно не стану. От мысли о том, что он ломится в спальню молодой девицы, мне смешно. Ему-то кажется, там все мягко и розово. Знал бы он.

### В лесу с отморозками

Мне кажется, все безобразие началось, когда я была в лесу. Я обожала лес. Прямо за школой, он был словно замысловатое существо – надвигался на тебя, воздев к небу руки; тысячи беспощадных, костлявых пальцев. Сосны и ели переплелись с кустами черной смородины и высохшими дубами. Утром, перед уроками, я направлялась туда с моим идиотским швейцарским армейским ножом. Рубя и кромсая дорогу к полянке. А в обед я приводила туда отморозков.

Я не выдумываю: все отмороженные мальчики звались односложно: Брайс, Брюс, Дин и Дейл. Они были всего лишь слегка неуправляемы, но мнили себя истинными бунтарями. Хвастались пакетиками с грибами и марихуаной.

Май: лес вымок от дождя; по пути нас исхлестали ветки. Я их отодвинула и придержала, чтобы отморозки могли войти. Мы сели на землю, где посуше, спрятались от бетонной коробки школы. Горы скрылись из виду. Голубое небо побелело.

Опять пошел дождь, обыкновенный слабенький майский дождик. Я опустилась на землю, села, прислонившись головой к широкому мшистому камню. Воздух пахнул просто чудесно – он пахнул гнилью, дождем и Рождеством.

Брайс подъехал на своем пикапе и открыл дверь. Полдень: по радио программа «Час Силы». Отморозки обожали «Час Силы». Рай. Для них. Они знали наизусть каждое слово. Они подпевали, делая вид, что у них в руках гитары. Они пели мне «Лимонную песню».

Обними меня, детка, крепко, пусть сок по ногам течет.

Мой отец говорил, что его поколение во многом напортачило, но во всяком случае они придумали рок-н-ролл.

Да ради бога. Но для отморозков это очень важно. На моей полянке они вскидывали сжатые кулаки, распевая «Лимонную песню». Выглядели они очень потешно.

Что смешного?

Да она просто обкурилась, сказал Дин, хотя все они прекрасно знали, что я никогда не курила траву. Не выношу этого смешливого, заторможенного и туповатого состояния.

Нет, я не обкурена. Я…

Смеюсь над вами, – вот что мне хотелось сказать. Дин Блэк накрыл рукой мое колено. Одобрительно по нему похлопал.

– Ну в чем дело, Снежная Королева?

В школе все меня зовут Снежной Королевой. Непременно кто-нибудь напомнит, что надо улыбаться и быть проще.

Я чувствовала, как мох запутывается в волосах. Мне хотелось вернуться в школу с грязью под ногтями, с потекшей тушью, в короне из прутьев и мха. Мне хотелось, чтобы Дин Блэк выбрал темные блестящие смородины из моих рыжих волос.

Дин Блэк, стукнутый, красавчик; тот, кого я должна любить. С шелковистыми волосами до плеч. Хочет стать рок-звездой, но вполне удовлетворится посадкой деревьев. После выдачи диплома школы Маунт-Марк, также известной как Маунт-Нарк, он поедет на озеро Слепень. Там лесозаготовочные компании спилили все деревья, облили все вокруг напалмом, а потом выжгли и выкорчевали пни. В обугленную землю Дин и ему подобные будут высаживать побеги. Им заплатят по 10 центов за побег. Он видел, как я рубила ветки своим ножом. Он считает, я должна поехать с ним. Когда он рассуждает о деревьях, на лице его гуляет кривоватая, но чистая улыбка сорванца. Он хочет делить со мной палатку, но я с трудом вижу его в кремированном лесу. Я даже не могу вообразить его без машины. Я способна воспринимать его только таким, каков он есть. Юношей, который едет в винный магазин и бесстрашно туда заходит. Убегает в машину с бутылкой в руке и, вскинув кулаки, ревет «Мы – чемпионы». Он прикрывает окно, засовывает руки мне под футболку и прихлебывает «Южный комфорт». Руки под моей рубахой, добродушный вздох. На самом деле он ведь неплохой парень. Особенно, когда он сам по себе. Я привожу его в бухту Арбутус. Мы валяемся в расщелине, камни сырые после отлива. Цепляемся друг за друга, словно мы еще в темной воде, барахтаемся, ослепшие, – это действует ему на нервы. Я совсем не хочу, чтобы он отодвигался и тянулся за своим вожделенным пластиковым пакетиком. Я его поддразниваю. Предлагаю выбросить наркотики в воду, а я за это майку сниму. Тяжкий выбор для отморозка. Не заставляй меня выбирать, просит он – а потом сдается.

Мне казалось, в этом что-то есть.

Валяясь с ним в бухточке, я забывала о посадке елок и жизни на острове, под недремлющим оком океана, всегда и везде.

В лесу Дин меняется. Я не могу рассказать ему о том, как ненавистна мне его музыка, насколько постылы ленивые дни, бренчащие гитары и заторможенный, обкуренный смех. Мне это знакомо с детства, но для Дина еще свежо и ново, подлинный риск. Мама пришила ему эмблему «Лед Зеппелин» к куртке – золотистыми нитками через всю спину. Его отец – управляющий «Канадской шины», что делает Дина самым богатым парнем в школе. Ну разве что после Айви Мерсер, но с ней никто не общается. Она смотрит высокомерно, отсиживается в библиотеке. Может, когда-нибудь я еще раз вяло попробую подружиться с Айви, но сегодня я в лесу с отморозками.

А вот потом мимо нас прошла Маргарет Хейл.

Как обычно, на ней были облегающие джинсы, волосы лежали идеальными кудрями. Светлые локоны обрамляли лицо; она курноса и слегка прихрамывает. Ее кличка – Маргарет-Норка. Мне она вполне симпатична, а вот ей нечего мне сказать. Она прошла по кромке леса, старательно избегая поляны. По-моему, она направлялась прямиком в тупик. Отморозки припарковались за лесом, чтоб не общаться со школьными бугаями на настоящей автостоянке.

Маргарет шла, как слепнущий старик, неуверенно переставляя ноги.

Дин свистнул, положив руку мне на колено – молчи!

Эй, шланг, сказал он.

Эй, садовый шланг, сказал Брюс. Дейл повращал рукой у лобка, будто змею удерживал.

Маргарет продолжала идти, но я видела, что она сникла. Сникла и съежилась. Господи, помоги ей вздохнуть, почти сорвалось у меня с языка. Эта девица – серьезная наркоманка. Ее кожаная сумка почти доверху была забита шариками гашиша в серебряной фольге, перемешанными с ворованной косметикой. Однажды она меняла при мне тампон, одновременно прихлебывая отцовский джин. Но сейчас я поняла, что она не так крута. Могла бы держаться и пожестче. Лицо у нее было такое пришибленное и страдающее, когда она прохромала мимо.

Что там со шлангом? спросила я. Маргарет села в машину, и я не различала ее лица. Лобовое стекло покрылось каплями дождя.

Они ответили мне лишь потому, что мой вопрос застал их врасплох.

Ах, как мне повезло сидеть в околдованном лесу, прогуливая математику. В деталях выслушивая, как они провели вечер пятницы, засовывая шланги в Маргарет. Один за другим. Дин, Дейл, Брайс, Брюс. Один за другим. Они промыли ее, промыли начисто. Она была чистая, чувак, она текла. И ей так понравилось, утверждали они, ей понравилось, как мы ее вымыли.

Пока Брайс говорил, Дин отодрал ветку голыми руками. По-моему, Брайс вовсе не гордился. Он обсуждал происшествие с садовым шлангом, словно это была игра или веселая забава на переменке. Я пялилась на Дина и совершенно не понимала, что делать, потому что не знала, потому что не знала – может, это норма? Может, идиоты-отморозки так делали, потому что в «Молоте Богов» написано, что Роберт Плант делал то же самое с фанатками? Я поднялась. Я не чувствовала жара, лишь тепло, словно тысячи кулаков молотили по упругой коже. Ты находишь подводное течение, а толку? Что с ним делать? Я не имела ни малейшего понятия.

Так закончился мой романчик с Дином Блэком. Я вернулась в школу и проторчала остаток математики в кабинке туалета, разглядывая свои вены и читая мерзкие стихи на стенах. Если любишь – отпусти. Если вернется – твое навсегда. Кто-то неразборчиво нацарапал свою версию поверх последних слов, теперь откровение читалось так: Если любишь – отпусти. Если вернется – ЗАСТРЕЛИ.


Маргарет Хейл зашла в женский туалет. Я узнала ее белые лодочки; она всегда носила их с белыми носочками. Через щель под дверью кабинки я наблюдала, как ее руки яростно стирали грязь с белых лодочек. Я слышала, как лилась вода, и ее голос повторял «блинблинблин», и она еще раз прошлась по туфлям бумажным полотенцем, оттирая заляпанные каблуки. Казалось, если я выйду, она разревется, и мне придется ее успокаивать. Человек, выросший без матери, боится моментов, когда нужно обнимать, утешать и знать все эти материнские приемы. Мне очень не хотелось ее утешать.

Но она не ревела. Она уставилась в зеркало и мазалась блеском для губ.

Мне очень жаль, что так получилось, сказала я.

Она вздрогнула от неожиданности. Она попятилась от меня. Потеребила чего-то в сумке.

Жаль чего? тихо спросила она, почти затаив дыхание.

Жаль, что так вышло со шлангом.

Она все пялилась в зеркало. Теперь она замазывала веснушки крем-пудрой.

Это всего лишь секс, сказала она. Им хотелось – я позволила. Она пожала плечами.

Я не улыбнулась в ответ на ее улыбку. Она опять пожала плечами. Забудь об этом, как бы говорила она, забудь, вычеркни, сотри. Я подумала – хорошо, растворись в тумане.

Я вообще правильно поступила? Я, честное слово, понятия не имела, что делать. Вернувшись из школы, я прямиком пошла в дикий сад за нашим домом, искала Симуса, но его не было. В глубине сада у нас растет старая яблоня. На ветку Симус взгромоздил мой старый трехколесный велосипед – памятник приключениям ползунка.

Мне бы так хотелось, чтобы Эверли оказалась здесь. Я так давно ее не вспоминала. Эй, мам, должна девушка расстраиваться, если юноша сует в нее шланг, а на следующий день над этим смеется? Вряд ли она знала. Может, ей такое тоже по душе? В конце концов, она же бросила меня и Симуса ради главы Семейства Кайфа.

Когда Симус вернулся вечером, я не вышла из спальни. Так и разглядывала фотографии манекенщиц, выдранные из журналов. Такие гламурные славные девочки. Я слышала, как Симус возится на кухне. Может, он скручивает косяк, склеивая края белой бумаги кончиком языка, похожим на розочку.

Ты там в порядке, голубушка? прокричал он. Должна отметить – он никогда не просил меня улыбаться; никогда не заходил ко мне в комнату.

Я вышла и молча уселась за стол. Он походил на маленького лысого Будду в голубом комбинезоне. Ревень выкипал, пачкая плиту – я ее только что выдраила. Он заговорил о Деревьях. Я совсем не вслушивалась. Я уже слышала эту речь. Деревья Эдема. Райские Деревья. Скоро будет лето, он поедет в Тофино. Своими руками он выстроит дом в лесу. Он надеется, я поеду с ним и выучусь плотничать. Я боялась признаться ему, что плотническое дело мне совершенно безразлично.

Я никогда ему не скажу.

Он был для меня всем и так много для меня сделал. У него золотое сердце. Кто его упрекнет? Мы, наверное, были близки, но, оказалось, недостаточно, и я не могла сказать: что делать, когда в твоей школе девочкам засовывают садовые шланги и девочки улыбаются так, будто не нуждаются в утешении?

Мы с Симусом ели суп из ревеня перед телевизором. Нашим телевизором. У нас был сосед, который все время нам что-то отдавал. Тостеры и фены, радиолу и вот – телевизор. Похоже, он считал, что нам пора жить в век электроники.

По телевизору улыбался Рональд Рейган в ковбойской шляпе. Сияющий, как начищенный самовар, ковбой. Я тебя достану, сказал Симус. Он подошел к экрану. Я достану тебя, – и постучал по стеклу.

Пап.

Он уже обкурился. Мне кажется, он ничего не заметил.

А Роналд Рейган все улыбался.

Эта история со шлангом дергала меня не на шутку. Я понятия не имею, почему. Я не хотела возвращаться в школу. Хотела оказаться там, где нет ни одного моего ровесника. Ни отморозков, ни элиты, ни спортсменов, ни ботанов, ни отличников, ни середнячков – никого из этих глупых каст. Как раз в тот момент я подумала о жаре. У меня с детства не было высокой температуры, но я почти ощущала, как горит мое тело.

Мне подумалось, что хорошо бы получить освобождение от медсестры и просто не появляться там несколько дней, пока не успокоюсь и опять не смогу улыбаться. Может быть, я начну курить траву, угомонюсь и расслаблюсь. Мы с наркоманами иногда выкуривали бы здоровенный косяк. Мы бы курили его долго, пока дым не заберется глубоко в горло, и смеялись бы, смеялись, смеялись. Я стала бы одной из наркоманов и укурилась бы в хлам. Сара, ты такая лапочка, сказали бы они. Ты была Снежной Королевой, а сейчас ты такая милая и добрая.

Но я не умею притворяться. У меня такое лицо. Называйте его невинным, хотя очевидно, что это не так. Такое лицо. Ну знаете. Из тех, которые не дают лгать.

Симус выключил телевизор и завозился со свертком. Пакет был обернут в серую упаковочную бумагу, отцовское имя от руки обведено сердечками. Думаете, сверток от юной влюбленной девицы? Он от Сильвии, отцовской подружки. Она, когда нас навещает, порхает вокруг, вся из себя такая мятная и конфетная. Она сделала мне сережки. Хрустальные треугольнички несут тебе любовь солнца, говорила Сильвия. Я ее терпеть не могла.

Где твой нож? спросил меня Симус. Он сражался с бечевочными узлами Сильвии.

У него был свой нож, но он все равно предпочитал пользоваться моим.

У него был какой-то странный роман с моим ножом. Нож был подарком к моему четырнадцатилетию. Симусу казалось, что нож мне очень нравится, и, пожалуй, он таки нравился, но лишь тогда. Я возликовала при виде коробочки. Наконец-то, думала я, он дарит мне что-то из магазина. Он дарит мне что-то девичье: Барби, шкатулку с танцующей балериной, сердечко на цепочке. Подарок, не пахнущий грязью и натруженными руками. Может быть, мне и понравился нож; во всяком случае он был новый и сверкающий.

Я не чувствовала холодного прикосновения моего ножа. Я ответила, что ножа у меня нет.

Он явно занервничал. Тебе нужен этот нож, сказал он, нож тебе еще пригодится.

Ага, я завтра его раздобуду, ответила я. Нож остался на полянке с отморозками, и я ни за что не собиралась туда возвращаться.

Хорошо, сказал он и взлохматил мне волосы. И пошел в подвал за собственным ножом.

Я проверила под рубашкой на всякий случай. Хотя в этот самый случай не верила. Я носила нож в лифчике с того момента, как у меня появился лифчик. Сейчас там ощущалась белая ткань, моя кожа, грудь – и все. Да к черту нож.

Вот ведь как забавно – таскаешь что-то на себе постоянно, а потом выясняется, что оно тебе абсолютно ни к чему.

Он будет валяться в сырой грязи, ненайденный и бесполезный, рядом с поломанными ветками и намокшими перьями. Он заржавеет на этой поляне, вход туда замуруют разрастающиеся ветки, потому что кто еще станет их срезать?

### Все испортить

«Мин» – это маленькая бакалейная лавочка в Чайнатауне с закусочной в углу. Я села рядом с длинной, черной неоновой вывеской, на которой все время менялись выигрышные номера лото. Небо серело в пухлых облаках, но в окне все было красное. Краснота, драконы лижут бирюзовое солнце на расплывающемся старом здании через дорогу, красные языки превращаются в языки пламени. Краснота неоновых вывесок, высвечивающих «Гонь-Дун», краснота мусорных бачков, и даже телефонная будка выглядела красным храмом. Потаскушечья краснота лака, украшающего ногти девушки, чьи руки наводят на мысли о кровавых апельсинах и красном сигнале светофора.

На самом деле я просто отсиживалась у Мина. Будь у меня друзья, мы бы отпраздновали мой отважный поступок. Прогуливание школы. Но друзей я потеряла, да и убедить себя в собственной отваге тоже не могла. В ситуации со шлангом я повела себя совсем неизящно. Потому я и отсиживалась за угловой стойкой – я и два безработных дровосека. Дровосеков сложно с кем-нибудь спутать. Они курят «Экспорт А» и носят шерстяные куртки весной. Эти единственные, кроме меня, посетители «Мина» были без работы и сетовали на судьбу. Они обсуждали поездку в Коуичан на вырубку; они припоминали имя жены Дэнниса. Жена Дэнниса знает прораба, но как же ее зовут? Крепкие ребята, эти дровосеки. Сидя рядом с ними, я ощущала себя в полной безопасности и одновременно очень по-идиотски. В «Мине» не бывало ни подростков, ни туристов. Я могла бы отсиживаться тут целую вечность. Городок настолько мал, что постоянно натыкаешься на знакомых. Но не у Мина. Дровосеки рядом со мной заговорили о собачьем корме.


Я задумалась, как привести все в порядок. Привести все в порядок быстро. Может, переехать в Нью-Йорк, стать манекенщицей, начать захватывающую жизнь. Жизнь эта казалась нелепой, но девицы в журналах так и жили. И один мужчина даже подошел ко мне, будто я его приглашала. Он подошел ко мне, такой абсолютно в себе уверенный. Выглядел, как идиот, но сказал, что ищет таланты. Тебе сколько лет? Это твой натуральный цвет волос? Тебе никогда не говорили, что ты могла бы стать манекенщицей? Я хотела послать его подальше, но он, наверное, думал, что ведет себя в высшей степени вежливо. У меня до сих пор где-то валяется его склизкая визитка; может, стоит ему позвонить?


Я достала блокнот, приказала себе составить список всего, чего я хочу достичь до своего семнадцатилетия. Но едва я задумалась, как привести все в порядок, мне просто безумно захотелось все испортить.


В «Мине» меня никто не обслуживал. Я не знала, в чем дело. На кухне я заметила человечка, голова будто забинтована в пар. Наши взгляды пересеклись, он мне кивнул, но остался в своей дымке. Дровосеки обслуживали себя сами – просто брали кофейник со стойки. Мне хотелось лимонада. У меня пересохло в горле и жутко пробило на сахар. В последнее время на меня либо обращали чересчур много внимания, либо полностью игнорировали. Либо одна, либо другая крайность, и никакой золотой середины. Интересно, знают ли дровосеки моего отца. Я боялась, что они начнут подшучивать над ним. Чертов полоумный хиппи обозвал меня убийцей просто потому, что я спиливаю деревья. Терпеть не могу, когда люди посмеиваются над моим отцом. Но по большому счету мне было наплевать.

Пустые страницы блокнота уставились на меня, будто я какая-то предательница. Что ты собираешься делать? Ну же! Давай же, продемонстрируй мотивацию, какие-то амбиции, какой-нибудь гениальный план.

Я сидела и пялилась на улицу. Делала вид, что я очень необычна. Для этого мне приходилось закрывать глаза на кое-какие истины.

Весь наш Чайнатаун состоит из одной улицы. И, может быть, эта улица прекрасна в порочном хвастовстве неона и убийственном красном цвете, но я же видела фото в журналах. Нью-Йорк или Торонто: их Чайнатауны извивались и меняли направление, они набиты толпами людей, что спешат по своим захватывающим делам и пробивают себе дорогу через спутанный лабиринт, в который сложились улиц двести.

Какие-то типы в глубине «Мина» рассматривали порножурналы. Собственно, так я и узнала о Мине. Какие-то потные мужики в автобусе обсуждали свой предстоящий поход к Миню, чтобы полистать порнуху, потому что туда вряд ли забредет милая женушка или нянюшка их детей.

Один мужик пожаловался, что однажды покупал «Хастлер» в «Книжном мире», а его дочь как раз зашла, чтобы купить «Семнадцать». Да ты лучше поди к Мину, посоветовал его собеседник. Ну знаешь, магазин, который китайцы держат. Там всегда пусто, и у них куча порнухи. Туда почти никто не заходит, разве иногда забежит грязный китаеза какой-нибудь.

Однажды, лет в пятнадцать, я туда забрела. Я увидела какие-то комиксы, пару доисторических «Шатленов» и кучи, кучи порнографии. Я только быстро огляделась, а потом купила бенгальские огни своему бывшему парню Дину Блэку. А сейчас я повернулась и стала смотреть. Я видела, как три мужика, старательно пытаясь не задеть друг друга, наклонялись, тянулись, открывали и пялились.

Мне было интересно, что они думали обо мне, высокой девице со спутанными волосами и блокнотом, где вызывающе отсутствуют цели. Вы бы видели, как я тогда одевалась. Весьма непривлекательно. На мне был мешковатый комбинезон и отцовская фланелевая рубаха, завязанная на талии, чтобы скрыть выпирающий валик утепленных подштанников. Слишком закутанная. Отцовская рубашка была мне защитой от критиков в коридорах, этих быкообразных козлов из команды регби, которые сидят в фойе и оценивают проходящих мимо девиц. Когда у меня появятся деньги и я уеду из Виктории, начну одеваться, как манекенщицы из журналов. Журналы уже все уши прожужжали о Твоем Истинном Стиле, и мне казалось, что, даже если у меня и был какой-то истинный стиль, он проявится, когда я буду уже Там. Знаете, о чем я подумала, когда смотрела на мужиков, рассматривающих порнуху в углу? Меня поразила ужасная мысль – ведь Эверли, моя мать, могла бы оказаться на страницах этих грязных журналов. Такое ведь возможно, но думать об этом мне совершенно не хотелось, поэтому я опять уткнулась в мой ухмыляющийся блокнот. Тихий океан омывает мой остров, океан холодный и бесконечный, отрезает меня от остального мира, и я никогда его не пересекала. Океан похож на дуэнью, чье постоянное присутствие напоминает, что мне никуда не уйти. Пустые страницы блокнота действовали на меня так же, как океан. Конечно же, ты никуда не убежишь.

Мое присутствие у угловой стойки не смущало мужиков; мне казалось, они меня просто не замечали.

Внутрь зашла тощая девочка. Она резко распахнула дверь, и гроздь серебряных колокольчиков врезалась в стекло. Очень хрупкая девочка, на вид слегка нездоровая, но сама она об этом явно не подозревала. Она шла так, словно была звездой определенных кругов, и не имело значения, что думают другие. Она шла ровно и быстро.

Дровосеки усмехнулись. Это еще что за чертовщина?

Похоже, маскарад в этом году начался раньше?

Ха, будь я ее отцом, я бы уже шлепал ее, разложив на колене.

Она шла к мужикам с их журналами, и я видела, что разрез на ее облегающей юбке порван. Она встала прямо за мужиками. Я не видела ее лица и не могла сказать, сколько ей лет. Может, не больше двенадцати. Она выбрала маленькую пухлую книжечку комиксов. Мне показалось, что стоять вот так – верх идиотизма. Они ведь могут подумать, что ты такая же, как девицы в журналах; как та, что на обложке – с разведенными ногами и тупой подписью: Жюли ловит бабочек. Они ведь могут до тебя дотронуться!

У нее был грубый и приятный голос. Она толкнула локтем одного мужика и показала ему свои комиксы. Тебе нравится Бетти? спросила она.

Мужик ее проигнорировал, а она стояла рядом, пожалуй, даже слишком близко. Через несколько секунд он уже был у стойки, судорожно сжимая «Шатлен». Никого не было за кассой, и он просто швырнул какие-то банкноты на прилавок.

Я не могла отвести от нее глаз. Узкобедрая, непоседливая, она подошла туда, где сидела я.

Подошла к стойке и засунула в карман деньги, которые оставил мужик.

Мин!

Небольшой человечек вышел из кухни. Лицо влажное и старое, но он улыбнулся, увидев девочку.

Я убрала блокнот.

Давай-ка ты останешься здесь, сказал он. Держись подальше от улицы Йейтс. Полицейский мне сказал. Запретная Зона кончается здесь.

А, ну да, ответила она, Запретная Зона.

Тебя в этом городе все терпеть не могут, сказал он. Я слышал.

Спасибо, ответила она. На шее у нее болталась зубная щетка. На тоненькой розовой цепочке. Девочка сунула щетку в рот, будто грязные щетинки – леденец.

Посмотри-ка на свою юбку, сказал он. Шить ты не умеешь.

Да какая разница, ответила она.

Есть хочешь? ласково спросил он. Оставайся тут. Оставайся у Мина.

Он выдал ей молочный коктейль. Она не сняла бумажку с соломинки, а просто начала втягивать в себя пенку, скрестила ноги и взглянула на меня. Мне было видно, как секутся у нее волосы, отвратительно перекрашенные из светлого в черный. Она отбрасывала драные прядки со лба, словно хотела продемонстрировать пухлые губы и яркие голубые глаза.

Она улыбнулась мне, и я отвернулась, будто меня застигли врасплох.

Еще один мужик отошел от журналов к стойке. Он нес журнал под названием «Тюремные искушения». Моя мать могла быть в «Тюремных искушениях». Ее уже арестовывали. У нее был привод. Ничего крутого она не сделала, банков не грабила. Просто сидела в центре на какой-то площади и отказывалась уходить.

Тощая девочка прикрыла деньги мужика рукой. Мин, наверное, просто ослеп; он глядел на нее с нежной усмешкой.

Она пропела его имя: Мин, Мин, о Мин. Ты ведь придешь послушать, когда у меня появится музыкальная группа, Мин? Я спою тебе. Мин, Мин, о Мин.

Неа. Никаких песен для Мин.

Да ладно, сказала она, всем нужна песня.

Не Мину, сказал он. Мину песен не нужно.

Ей явно стало скучно. Она заплатила за сигареты украденными деньгами.

Она вышла, напевая, Мин, Мин, о Мин.

Песен не нужно, сказал он.

Как ее зовут? спросила я.

Он оглядел меня с сомнением. Джастина, буркнул он и ушел на кухню.

Грязный пар стелился туманом.


Я пошла за ней. Зачем – ума не приложу. Ну а что еще делать? Туман перешел в дождь, и ее рваная юбка стала мокрой и прозрачной. Я видела очертания ее ног и лопатки. Мы ушли с красной улицы и шагали мимо тусклых серых двухэтажек с плоскими крышами. Вдалеке виднелся залив, окруженный карликовыми горами и мачтами. По сравнению с ними двухэтажки казались совсем жалкими, вульгарными и обреченными. Вывеска в окне мебельного магазина гласила: ПОЗДРАВЛЯЕМ! МЫ ЗАКРЫВАЕМСЯ! БЛАГОДАРИМ ЗА ПОДДЕРЖКУ!


Улица Йейтс была очень людной; здесь подбирали и выпускали народ все автобусы. Джастина завернула на улицу Йейтс и замедлила шаг возле сгоревшего магазина. В асфальте образовался огромный кратер. Выглядело это ужасающе.

Если честно, мне совершенно нечего было делать на улице Йейтс. Отсюда не ходили автобусы ко мне домой. Я не жила ни в Дубовом заливе, ни в Королевском заливе, ни в заливах Кадборо или Кордова – в тихих и зеленых районах. Но я все равно присела на скамейку, будто ждала автобуса.

Я видела, как она вошла в темный переулок. Тогда я еще не знала о Запретной Зоне.

Я думала, это просто переулок, и она просто по нему побежала. Очень непривычно было наблюдать, как кто-то бежит в центре города. Я увидела, как еще больше надорвался разрез юбки, мелькнули каблуки – и все, она исчезла. И переулок был пуст, и я видела только дождь и дыру в асфальте.

Куда бы она ни бежала – явно не в распадающуюся семью к отцу-наркоману и не к отморозкам на поляне. Наблюдая, как она бежит, я думала – выход рядом. Не обязательно восходить звездой журналов с острова за горизонт; не обязательно протискиваться через замысловатые, битком набитые и запутанные лабиринты. Можно просто рвануть напрямую, оставив за собой дыру в недоумевающем небе.

Вот тогда-то меня и обдало жаром, обжигающей, головокружительной волной лихорадки. Никто ничего не заметил. Да и кто мог знать, что ко мне вернулось мое необычное расстройство, причуда странного моего организма. Кожа моя не покраснела, и в обморок я не упала. Сколько себя помню, я переживала, что отца убьет пьяный лесоруб, и вот в этот самый момент я поняла, что могу умереть первой. Умереть на улице Йейтс в окружении старушек. Дорогуша, залепечут они, заинька, что с тобой? Они вызовут врача и оттащат меня на тротуар. Появится Симус и заорет, как он не желает, чтобы меня лечили алхимики с их синтезированными таблетками.

Поэтому я отогнала от себя лихорадку. В полуобморочном от идиотского жара состоянии я представляла себе Аляску; тени переплетающихся деревьев.

По дороге домой я надеялась, что лихорадка – мое раскаяние, мой страх или трусость. У Мина, на улице, везде, в любую секунду я могла заговорить с тощей девочкой. А я держалась в стороне и наблюдала, как пиявка, что выискивает очередную жертву. Но это был не столько страх, сколько уверенность. Мне казалось, я знала, что она обо мне подумает. Я ей сильно не понравлюсь: я хорошенькая, закутанная в одежки, бедная, без друзей, практически немая, бездеятельная и без планов на будущее. В школе меня окрестили Снежной Королевой, я не смогла помочь Маргарет после того, как Дин Блэк и бригада отморозков засунули в нее шланги. Проходя мимо славных старушек в сторону голубого моста, который вел к моему дому, я знала, насколько буду ей отвратительна. Как она меня возненавидит. Просто возненавидит.

### Переспи

Последний квартал улицы Йейтс мог бы стать декорацией к вестерну. Старые кирпичные здания сохранились со времен золотой лихорадки в Виктории. Высокие ложные фасады, тяжелые каменные арки. «Королевский Отель» – это старый ковбойский салун, в котором теперь в хлам напиваются дровосеки.

Мне бы пройти, даже, пожалуй, пробежать мимо запущенного отеля. Мне бы промчаться мимо пакостного кафе, круглосуточного притона под названием «День и Ночь».

Клянусь, когда я завернула в кафе, я только хотела ополоснуть лицо холодной водой.

Меня облило зловещим мертвенно-бледным светом. Боже, не дай мне потерять сознание, тихо взмолилась я. Перед тем, как повернуть куда-нибудь, я оглядывалась, потому что видела нечетко. Казалось, я лежу на спине, и сноп прожектора высвечивает ломти происходящего надо мной. Вспышка – нарисованный ковбой. Вспышка – вывеска «Предлагаем наш ВЫДАЮЩИЙСЯ техасский бифштекс». Вспышка – официантка в белых ортопедических туфлях.

Пахло прогорклым жиром, мясом и моющими средствами.

Впоследствии я узнала: считалось, что в этом кафе тусуются малолетние проститутки. Никто не называл его «День и Ночь», и, как я узнала позднее, в народе оно звалось «Переспи, Подерись и Вали Прочь».


Двое мужчин сидели в бордовой кабинке. Один – Браун Стюарт, человек в модельном бизнесе. В беспощадном свете он выглядел еще омерзительнее, чем на солнце. Кожа в оспинах, воспаленная и какая-то изрытая. Он был в белом костюме-тройке, но даже пиджак и жилетка не добавляли ему класса.

Его друг Стэнли был маленьким и плотным, с такими странными отвислыми губами. Я знаю, это звучит грубовато, но серьезно, его губы могли бы встать и погулять вразвалочку сами по себе. Он был в бейсбольной кепке, на которой значилось «Дальнобойщики делают ЭТО по пути».

Та еще парочка, эти двое. Сидели и хихикали, листая журнал. Когда я проходила мимо, Браун меня окликнул.

Рыжая, крикнул он. Эй, Рыжая. Рыжая, рыжая, рыжая.

Мертвенный свет жег мне лицо, стены дрожали, и мне казалось, что меня вот-вот вырвет.

Я прошаркала к их кабинке, потому что не знала, как от них отвязаться. Правда, держалась я на расстоянии, не хотелось стоять совсем уж близко. Взрослые мужчины меня настораживают. Они ведут себя так, будто что-то о тебе знают. Особенно вот эти двое.

Стэнли, представил Браун, ткнув пальцем в невыразительное ничтожество. Он собирается уходить. Стэнли, это Сара. Она что-то с чем-то, да? Я на днях пытался ее завербовать.

Удивительно, что агент вспомнил, как меня зовут.

Простите, сказала я, мне чего-то нездоровится. Я просто хотела глотнуть воды. Выглядишь ты в полном порядке. Я не в порядке. Я…

Помираю, чуть не сорвалось у меня с языка. Но вместо этого я истуканом застыла возле их стола.

Подобно двум мясникам, эта пара пялилась на меня. Я чувствовала, как по спине течет пот. Пол был покрыт следами – узором мазков, напоминавших рисунки пещерных людей. Некоторое время я разглядывала грязные мазки, потом переключилась на растрескавшиеся обои, а затем – на подтекающий потолок и просочившуюся внутрь струю дождя.

Пара продолжала пристально меня разглядывать. Никогда в жизни я не чувствовала себя безобразнее.

По радио играли кантри-песню. Может, ее исполнял Джон Уэйн,[2] а может, еще кто, такой же затасканный, из пятидесятых.

Из-под занавесившей глаза челки я промямлила: А я вас как раз вспоминала.

Спросите зачем – не знаю.

И что ты при этом думала? спросил Браун.

Я хочу выбраться с этого острова. Я надеялась, вы можете чего-нибудь присоветовать.

Умница, сказал он.

Просто умница, повторил за ним Стэнли. Они оба расплылись в скользких улыбках, и я заметила розовый язык Стэнли. Он облизнул нижнюю губу, словно ящерица.

Сара, присядь, выпей кофе.

Они даже не поинтересовались, почему я не в школе.

Если хочешь что-то сделать в жизни, то вот он, твой шанс – этот ценный человек. Браун находит девочек, сказал Стэнли.

Где? глуповато и застенчиво поинтересовалась я.

Ну, я их нахожу в магазинах и на стадионах, ответил Браун и подмигнул Стэнли. Ох и тяжкая это работа.

Мне эта работа показалась странноватой. Мотания туда-сюда в поисках малолетних девиц, по идее, наверняка противозаконны.

Что бы то ни было, работа модели меня мало интересовала. Они думали, во мне есть все, чтобы стать лощеной журнальной дивой, только потому что я молодая серая мышь. Может быть, вчера я на это еще надеялась, но вчера было вечность назад. Сегодня мне хотелось перепортить все к чертям собачьим, вот чего мне очень хотелось сегодня.

Да она просто сноб, потому и садиться не хочет, сказал Браун.

Высокомерная красавица, но да, все равно сноб, вторил ему Стэнли.

Они хрюкнули, и Браун бросил на меня взгляд, означающий: Да мы все про тебя знаем.

Я не сноб.

Меня так и подмывало сказать: «Это просто вы – мерзкие пауки».

Не сноб, говоришь? Тогда почему не присядешь? На пару минут. Ну давай же.

Ну хорош, мы не кусаемся, сказал Стэнли.

Если я сейчас не уйду, я умру. Жар мой слегка поутих, но голова еще кружилась и я была в холодном поту – так, наверное, чувствуют себя люди с похмелья или поспав на солнце. Неужели они не замечают? Жар невидим. Как жаль, что я не родилась с проказой.


Странная вещь уговоры. Принуждение, убеждение – называйте как хотите. Они настаивали, что мне необходимо, ну просто необходимо зайти с ними в стильную, хорошо освещенную студию по соседству. Там Стэнли, профессиональный фотограф-виртуоз, сделает пару фотографий. Только и всего. Вот так они тебя и уламывают. Заставляют думать, что, если ты не пойдешь, ты просто сноб. Ты думаешь, что выше нас? Да ладно! Ну почему бы Стэнли тебя не поснимать? Его фотографии, между прочим, печатали в «Шатлен» и «Флэр». Он крут. Давай же! Можешь маму позвать, если хочешь. Мы отошлем твои снимки в «Элит». Смотри, ты бы могла уже через неделю оказаться в Нью-Йорке.

– А что я должна делать?

– Улыбайся. Просто улыбайся. Им кажется, это так просто.

А я не могу улыбаться. Спросите меня почему, и я отвечу. В мою знакомую девицу недавно засовывали шланг, и делали это мои друзья, мои единственные друзья.

Просто улыбайся, сказал Браун.

Улыбнись, покажи нам! вторил ему Стэнли.

Я попыталась, но губы мои запротестовали. Они дернулись и скривились в хмурую гримасу.

Я знала, что они рассмеются, поэтому вздернула подбородок и всмотрелась вглубь ресторана. Солнце отсвечивало через жалюзи – девочку, попавшую в поле зрения, окружало золотистое сияние. У нее были светлые локоны и курносый нос.

Да это же Маргарет! Если бы эти типы не пялились на меня, клянусь, я бы заорала.

### Фланель Любви #5

Маргарет взасос целовала американского морячка. Когда она перестала, я поняла, что это все-таки не она, и чуть не разревелась. Не спрашивайте почему. Маргарет всегда сильно красилась, а эта девица была погребена под слоем косметики еще толще. В голубых тенях и ярких румянах она казалась диковатой, и беспутной, и немного пьяной.

А ну-ка дайте мне гамбургер! проскрежетала она и упала на руки матросу. Потом пнула его в плечо, и он дал ей прикурить.

Это моя подруга, сказала я Брауну, я хочу подойти поздороваться.

Стэнли ответил: Она тебе не подруга.

Подруга. Мы учимся в одной школе. Вы, может, и с ней поработаете?

С ней? Да ты издеваешься, протянул Браун.

Но я не издевалась. Если бы я увидела такую задорную и боевую девицу на страницах журнала, мне бы не хотелось его закрыть. Займитесь своей чертовой работой, думала я, покажите ее на страницах всех известных модных журналов.

Браун выглядел не на шутку оскорбленным. Кстати, вот вам еще одна причина, по которой я предпочитала молчать – я постоянно умудрялась оскорбить собеседника.

Он вздохнул. Я выпила его воду, которую он даже не пригубил. После этого, будто я долгие годы бродила по пустыне, я потянулась, схватила стакан Стэнли и осушила. Украденный кубик льда был так хорош, лучше конфет. Здорово было бы заказать сто кубиков льда и вывалить их на мой иссохшийся язык.

Почему, бога ради, ты думаешь, что нам стоит с ней работать? спросил Браун.

Она симпатичнее меня.

Возможно, но в отличие от тебя, она лишилась должной невинности.

В отличие от тебя, она лишилась должной невинности.

Издержки выбора профессии. Стэнли засмеялся так, словно только что отпустил сальную шуточку.

Это что значит? спросила я.

Это значит, сказал Браун и наклонился, будто хотел проткнуть меня своим носом, это значит, что она проститутка.

Как только он это произнес, мне невыносимо захотелось продырявить его штопором. Но вот армейского ножа у меня больше не было. Если бы я не потеряла его, клянусь, я исколола бы этого красавца. Он ужасно грубую вещь сказал.

Это неправда, сказала я.

Христа ради, посмотри на ее пальто, сказал Стэнли.

А что не так с ее пальто? Белое, меховое, вполне изысканное, на мой вкус.

Я однажды видела фильм с проституткой. У нее была грубая кожа и на вид лет тридцать, кружевное белье, и она постоянно развлекала мужиков в лимузинах.

Она моя ровесница, громко сказала я.

Угомонись, хором ответили они. Угомонись. Угомонись. Угомонись.

Ну а с какой радости?

Только потому, что девица прогуливает школу и стильно одевается, они сразу постановили, что она проститутка, и не дают мне с ней подружиться.

Мне кажется, она знает Джастину. Они, наверное, вместе бегали по переулкам, получая больше удовольствия за пять секунд, чем эти двое за всю жизнь. Мне стало их очень жаль. Честное слово, стало.

Сара очень наивна, сказал Браун.

Сара так наивна, что это даже мило, сказал Стэнли.

Я попятилась, держа в руке стакан, будто пачку ворованных денег.

Да ладно тебе, сказал Браун и схватил меня за руку, затягивая обратно. Но я выкрутилась и все-таки ушла не попрощавшись. Задавитесь. Они мне отвратительны.

Я шла прямо к ней, старательно пытаясь скрыть страх. Я собиралась с ней подружиться. Нет, я не собиралась упустить шанс на этот раз. Но когда я до нее добралась, моряк уже поглаживал ее лицо.

Я слышала, как он приговаривал: Китаянка. Китаянка, не коси. Не коси.

Я развернулась в сторону туалета, размышляя о том, что за все мои шестнадцать ни один мужчина не дотрагивался до меня так ласково.


В туалете я обрызгала лицо холодной водой. Оно все еще обманывало, это мое лицо. Наивное, сказали эти идиоты, хотя я очевидно не такая.

Я только присела на кафельный пол, как Китаянка ворвалась внутрь, точно бык, выпущенный из загона.

Привет, подруга, сказала она, будто мы всю жизнь были знакомы, клевые штаны!

Из бежевой кожаной сумки она выудила бутылку «Фланели Любви #5» так, будто это были не розовые девичьи духи, а хрупкая фаната.

Подруга, повторила она и вытерла нос, мой приятель считает, что ты миленькая.

Матрос?

Ага, мерзкая горилла.

Мы так называли американских моряков: они приводили свои суда в наш залив и важно шлялись по городу, будто мы просили их о защите.

Как его зовут?

Зовут? Понятия не имею. Джо Пыхтун, Джон Хвастун? Хрен его знает.

Вроде приличный парень, сказала я. На самом деле приличным он не выглядел, но мне хотелось поддержать разговор. Она была как пик возбуждения на шумной вечеринке, как момент, сразу после которого прибывают полицейские и разгоняют всех по домам. Мне всегда нравились девицы, которые могли выйти из себя в любую секунду. В их присутствии у меня наконец-то появлялось желание чему-то научиться.

Ему кажется, что ты похожа на «Энн из Зеленых Крыш».[3] Веснушки, рыжие волосы. Мужикам это дерьмо, похоже, нравится.

Я легла и вжалась щекой в холодный пол. Плесень в трещинах зеленела, точно водоросли на дне моря.

Она присела рядом, зажав розовую бутылку между ногами. Мне хотелось пощупать ее пальто, потому что оно выглядело таким мягким и удобным, а все остальное вокруг: кафель, зеркала, утянутый стакан – таким недружелюбным и холодным.

Она налила «Фланели Любви #5» на руки и накапала немножко между грудями. Под меховым пальто у нее не было абсолютно ничего, даже лифчика.

Блин, подруга, мужикам эта гадость так нравится, сказала она.

Мне ужасно хотелось, чтоб она прекратила повторять «подруга».

Тебе надо пойти на вечеринку со мной и Джоном. Мы пойдем развлекаться в треклятый «Королевский Отель».

Я почувствовала тепло, но это была не лихорадка.

Ну подруга, ну давай, заныла она, но не так, как уговаривали Стэнли и Браун – ожидая того, что я никогда не сделаю. Ее уговоры были почти обещанием. Я обещаю, тебе понравится.

Ну а чего тебе еще делать? Тусоваться с Брауном? спросила она и сплюнула на кафель.

Ты знаешь Брауна?

Конечно, я его знаю. Лично я думаю, что он театр одного дрочащего актера. Но меня ведь никто не спрашивает, правда? Всех школьниц-желающих-быть-манекенщицами в «студию» он заманивает исправно. Может быть, они и появятся в «Семнадцати», я не знаю. Но мне все равно, потому что плевала я с высокой колокольни на этих девочек и их глянцевые журналы.

Ты знаешь Джастину? безразлично спросила я, делая вид, что мне все равно. Но сердце забилось, словно тыкало меня изнутри, когда я произнесла ее имя.

Конечно. Кто ж не знает Джастину? Подруга, эта девка просто ненормальная. Ты не слышала, как она – черт, я умираю от жажды.

Она поднесла бутылку «Фланели Любви #5» к губам.

Возьми меня на «слабо» с этой бутылкой? Давай, ну давай, возьми.

А это разве не ядовито?

Это же духи! Смотри, если я выпью всю бутылку, пойдешь со мной в «Королевский Отель»?

Не дождавшись моего ответа, она поднесла бутылку приторных духов к губам. Глотнула, потом еще и еще.

Моряк постучался в дверь. Китаянка! проорал он.

Китаянка! передразнила она избалованным и капризным голосом. Мне вспомнилось, как он дотрагивался до ее лица.

Тебя действительно зовут Китаянка?

Ага, пять раз. Иногда меня зовут Балинезийка. Иногда Таитянка. Мужикам такое нравится. Китаянка обычно проходит на ура. Мне нравится. Очень экзотично.

Мне хотелось задержать ее в туалете, чтобы выяснить, чего натворила Джастина, но моряк постучался опять. Не просто постучался, а очень сильно двинул кулаком по двери.

Ну давай, сказала она. Теперь она стояла надо мной, ее пальцы болтались, словно веревки. Я позволила ей меня поднять, позволила оторвать от пола.

Мой отец скоро будет дома, станет крутиться на кухне в комбинезоне. У меня не было комендантского часа, но я всегда вовремя приходила после школы. Я проверяла, отнес ли он в банк дневной заработок. Я подводила балансы и сверяла счета, потому что в последнее время он стал очень рассеян. Потом он орал на новости, пока я делала домашнюю работу на кровати, потому что мне лучше думалось лежа, под теплым ветерком из окна, пахнущим сиренью и ивой.

Я всегда приходила домой после школы, потому что я не хотела волновать отца.

Может быть, позже, сказала я.

Она плюнула на зеркало, и стекающий плевок превратил ее отражение в портрет девочки со слезой на щеке.

Мне кажется, у меня небольшой жар, сказала я. Вы где будете позже? Я найду вас, честное слово.

Я не знаю в каком гадюшнике окажусь. Я на работе, подруга.

А где ты работаешь?

Она вздохнула. Казалось, она в секунду потеряла ко мне интерес. Она наградила меня Взглядом. Взгляд означал: Топай Назад в Свою Школу. Ты Еще Соплячка.

Я буду в Королевском Отеле. Драная двухтысячная комната. Комната, черт подери, восемь миллионов семьдесят три!

Она вышла. Я слышала, как матрос сказал: Вот и лапочка, и я слышала ее смех – мягкий, отчаянный смех, так непохожий на тот, которым она смеялась мне.

### Грязь, мой любовник

Я перекатилась на живот и засунула руку под футболку – проверить, горяча ли еще моя кожа. Отцовский сад был в полнейшем беспорядке: никакой лужайки, только лоскутки травы и сорняков под дикорастущими деревьями. Но все равно, когда я вернулась домой из «Дня и Ночи», я пошла в сад, потому что поняла, что сейчас нет для меня места лучше.

Раньше мое тело никогда не бывало таким горячим.

Я засунула руку между ног, желая протолкнуть ощущение дальше, засунуть его в самую глубину, быстрее и глубже, глубже и быстрее, пока не забудусь в нем. Земля подо мной была твердой, тверже любого мальчика. Мои бедра приподнялись; я услышала свой тихий и протяжный вздох.

В саду кто-то еще был, я услышала шаги за кустами роз.

Я разглядела его; мое лицо еще вжималось в грязь. Отец. Он стоял в нескольких футах с серебряными ножницами в руках. Он не закончил срезать цветы, а просто развернулся и пошел по утоптанной дорожке к дому. Я знала, что он наблюдал за мной, потому что в его глазах я разглядела вину и ужас.

Смахивая грязь с лица, я перевернулась на спину. Я смотрела на небо, которое превращалось из серого в черное, потом на нем появились первые звезды. Ветер коснулся моих волос и прошелестел в деревьях.

Я хотела попасть в свою комнату, но не решалась зайти в дом. Как я взгляну ему в глаза? Мой бедный отец, наверное, всего лишь вышел срезать цветы. Потому что он всегда делал это для меня. Когда я возвращалась из школы, ваза с цветами ждала меня на растрескавшемся белом подоконнике.


В тот вечер в моей комнате не было роз. Я кинула блокнот на пол, и страницы затрепетали веером. Написанные у Мина слова казались еще большей насмешкой после чудовищного разговора с Брауном. Стань манекенщицей. Беги из этого города. Будь у меня нож, я бы смогла вырезать эти слова. Вместо этого я выдрала страницу и разорвала ее в клочки.

На столе лежал «Лорд Джим».[4] Мне полагалось написать годовое сочинение по английскому. Показать, как роман раскрывает темы: (а) человек и природа или (б) человек и люди. Я решила притвориться старательной ученицей, на случай, если папа зайдет в комнату. Однако я совершенно не ощущала себя старательной. «Лорд Джим» – да наплевать. Я провела целый год в героических приключениях Беовульфа, Гамлета и Роберта Планта. Ландскнехты и вероотступники – я была сыта по горло их триумфом над препятствиями. Я запустила «Лордом Джимом» в стенку.

Когда я вышла на кухню, отец на меня даже не взглянул.

На ужин суп, как неожиданно. Симус был поваром в Парсифале, ресторане здоровой пищи, где подавали семнадцать видов супов. Божественная Капуста и Жеруха – что-то типа того. Ресторан постоянно был набит тощими студентами и обкуренными голландками из общежития. По четвергам бедняки ели бесплатно.

В тот вечер в супе что-то подгорело, в зелени плавали черные хлопья.

Фарфоровая супница была в изящных розочках. Все в нашем доме было старым и обшарпанным, все, кроме посуды. Мать Эверли подарила ее моим родителям на свадьбу.

Ходят легенды, что после свадьбы моя мама попыталась расколотить все свое приданое. Молодожены закинулись кислотой в гостиничном номере. Отец пытался остановить маму, но она была сильно не в себе. Думала, что чашки – это такие птицы, пытаются летать по комнате.

Она метала фарфор в стены, разукрашенные розовыми сердечками.

Осколки были просто прекрасны, утверждала она, белые черепки – будто лебеди.

Я никогда не видела моей бабушки, даже ее фотографий не видела. Может, она лысая и с подагрой, дряхлая маразматичка в своем особняке в Мичигане. Мой дед изобрел какой-то оптический механизм и после смерти оставил целое состояние своей жене и единственной дочери Эверли. Эверли была невероятно щедра. Она отдала все свои деньги Семейству Кайфа.

Если я стану манекенщицей, узнает ли бабушка мое лицо в журналах? Отец сказал, что я все больше похожа на Эверли, и эта схожесть его порой пугает. Когда они познакомились, ей было шестнадцать.

Первая любовь – самая тяжкая, говорил отец со слезами на глазах.

Первая любовь самая… Господи, я не выдерживала, когда он так слабел. Из-за этого я перестала расспрашивать о матери. Только его потерянное лицо при малейшем воспоминании заставляло меня радоваться, что я никогда не влюблялась и мне это не грозит в окружении идиотов типа Дина Блэка.

Как прошел день? всегда спрашивал меня отец после школы. Всегда, но не сегодня. Оно, пожалуй, и к лучшему. Что бы я ему ответила?

Папа, сегодня я прогуливала и познакомилась с мужиком, который сказал, что я могу стать манекенщицей и заработать много денег. Его мерзопакостный друг умолял меня пойти в его студию посниматься. Пристрелка, вот как это называется, а ты – вроде жестяной утки в тире. Эти мужики пообещали, что помогут мне переехать в Нью-Йорк и попасть на страницы «Семнадцати». Папа сильно бы расстроился, узнай он, что мне этого очень захотелось, пусть на мгновение. Он хотел, чтобы я воспринимала красоту как зло. Тщеславие увлекло твою мать в темные лабиринты. Он съеживался всякий раз, когда заставал меня за чтением модных журналов.

Почему бы тебе не почитать книжку? постоянно спрашивал он. Сходить на пляж? Солнце, эти журналы погубят твою душу.

Пап, сегодня я познакомилась с клевой девицей по имени Китаянка. Она пила духи и лила розовую жидкость прямо на голую грудь. Она хотела затянуть меня на вечеринку в «Королевский Отель». Эй, пап, ты бывал на вечеринках в «Королевском Отеле»?

Папочка, как работа? спросила я беспечно и радостно.

Он не ответил, встал и выплеснул остатки супа. Я знала, почему ему не хочется на меня смотреть. И кто его упрекнет? Его преследовал вид моих лодыжек в воздухе, мои закрытые глаза, мои приоткрытые губы и глубокий вздох.

Мне нужно было сотворить что-нибудь необычное, чтобы изгнать эту картину у него из головы. Но я ничего не могла придумать. Я пялилась на розу, вспоминая, как рвался разрез на юбке Джастины, когда она бежала.

В конце концов отец заговорил.

Ты когда-нибудь контактировала с кем-нибудь из тех девочек из Орегона, ну из этого, из Семейства?

С чего бы мне с ними контактировать? Я не видела их с восьми лет. Мы тогда сбежали от Семейства Кайфа в три утра, покинув коммуну без единого «прощай». Кайф – это одно, сказал отец, хаос – совершенно другое.

Мы сбежали в микроавтобусе Вождя, поменяли номерные знаки в Портленде и в темноте ехали в сторону Канады.

Несмотря на то, что Вьетнам уже давно закончился, отец все еще прятался от ФБР. После того как мы пересекли границу, он заставил меня поклясться, что я никогда, никогда не стану связываться ни с кем из Семейства Кайфа. Он сказал: Твоя мать – предательница, они все предатели. Не доверяй никому, даже тем, кто когда-то был твоей семьей.

Даже если бы он меня не предупредил, мне бы и в голову не пришло контактировать с дочерьми. Они звали моего отца Папочкой. Он был единственным мужчиной, который уделял им внимание. Их настоящие отцы лениво валялись с моей любвеобильной матушкой в кровати Вождя или шлялись обнаженными у воды, ища Кайфа в Тихом океане.

Симусу эта омерзительная жизнь претила. Он пек девочкам блины. Папочка, орали они и вцеплялись в его джинсы и фланелевую рубаху. Иногда я задумывалась, что с ними стало, но в основном совершенно не хотела знать.

С какой стати мне контактировать с этими уродами? Ты же сам мне запретил.

Мне просто подумалось, если бы мне пришлось уехать, тебе бы не помешали какие-нибудь друзья.

А у меня есть друзья, ответила я, встала и начала мыть тарелки. Мытье посуды было моей обязанностью. Я содержала дом в чистоте, оплачивала счета и стирала. Мне нравилась безопасная предсказуемость банковских балансов и резкий запах отбеливателя.

Помните, я вам говорила, что родилась с жаром? И что он возвратился, приблизительно когда я впервые увидела Джастину? Это не совсем правда. Был еще один раз, но он к делу отношения не имеет. Впрочем, если я расскажу, вы поверите, что мой отец не такой уж и сумасшедший.

В ту ночь, когда мы бросили маму, я начала гореть, незадолго до границы. Мое тело покрылось испариной – отец вспоминал потом, что лоб у меня был горячим как угли. Вокруг никаких больниц, только дороги и леса, отец был почти уверен, что я могу умереть до того, как мы доберемся до Канады.

В Тофино было темно, хоть глаз выколи, и почти сплошной лес, но каким-то образом он разыскал спуск к океану и окунул меня в холодную воду. Мы улеглись спать без палатки, под сенью деревьев, и поутру жар отпустил полностью. Отец рассказывал, что я смеялась и бегала по пляжу, радовалась замкам из песка, и водорослям, и ракушкам, я была счастливее, чем за всю жизнь в Орегоне. Вот почему он чувствовал, что в долгу у лес: он был уверен, что деревья спасли мне жизнь. И я позволяла ему думать так: это снимало с него часть вины за то, что он разлучил меня с Эверли.

Сейчас отец поигрывал шлейками комбинезона; я никогда еще не видела его таким напряженным и беспокойным.

Я взглянула на его темно-карие глаза, щетину на щеках. У отца очень искренняя улыбка, люди в момент ему начинают доверять.

Он достал свои папиросные бумажки.

Ну вот. О боже.

Слушай, Сара. Ты такая… ну просто… знаешь… я…

Он ведь еще даже не обкурен.

Отцовская проблема в том, что он слишком остро чувствует. Чувства тебя выматывают – тебя можно обидеть, тебе можно сделать больно, ты обкуриваешься, чтобы облегчить стресс и утихомирить боль.

Наплюй, хотелось мне сказать, пожми плечами. Не обожай свою дочку так сильно. Не позволяй пейзажам волновать тебя.

Я подошла и села рядом с ним. Когда-то он заплетал мне косы, потом перестал, и я надеялась, что, может, и сейчас заплетет. Может, он перестал потому, что мне исполнилось шестнадцать; может, потому, что я слишком сильно похожа на Эверли. Он отодвинулся.

Посидел, разглядывая марихуану, лизнул шов самокрутки. Бумажки вывалились из его дрожащих рук.

Он засуетился, заговорил о доме, который построит в лесу своими руками – солнечные батареи, никакого электричества. Он спросил, когда заканчивается школа.

Двенадцать дней. Не могу дождаться. Я ненавижу…

Слушай, золото, ты… я… мне надо в Иден. Сейчас. Ты можешь приехать, когда закончишь. Я думаю, так будет лучше.

Я могу поехать с тобой прямо сейчас, сказала я, хотя совершенно не хотела в лес.

Мне попадет, если я заберу тебя из школы прямо сейчас.

Да всем наплевать. Они даже не знают, что я существую.

Ну, эта любопытная социальная работница знает. Если растишь дочь в одиночку, поверь мне, они всегда за тобой следят.

Он много и сбивчиво говорил о том, как Деревья в Идене зовут его, ждут его.

Сильвия будет тебя навещать. Она может даже здесь ночевать, если захочешь, сказал он.

Ни за что. Я не буду жить с Сильвией ни за какие коврижки, ответила я.

Мне кажется… ну, я не… сама знаешь. Она может… я не могу… с тобой… ты уже в том возрасте, когда женщине…

Я не желаю жить с этой ебаной Сильвией!

Я никогда раньше не ругалась при отце. Он заплакал, за ним и я заревела. И никуда не спрячешься.

Я просто попросил ее. Она не будет здесь жить. Она будет иногда заходить и проверять, как у тебя дела. Она любит тебя, Сара.

Она любит всех и вся. Она любит каждый сраный клочок травы.

Ради бога, прекрати ругаться. То, что с тобой происходит – невыносимо.

Со мной ничего не происходит!

Ты раньше… Он не договорил, но я знала, что он хотел сказать.

Я подошла к раковине и умылась. Когда я обернулась к отцу, он сказал: Иди сюда. Давай я заплету тебе косы.

Нет, он сказал совсем другое.

Он сказал: Все, я уезжаю.


Его кожа была влажной, и я не понимала, чьи слезы капали на мое лицо. Я зарылась лицом в жесткую материю его комбинезона, я вцепилась в его хрупкое тело обеими руками. Он попытался высвободиться, но я не отпускала.

Заяц, сказал он, когда-то ты была такой же, как я.

Он имел в виду следующее: Ты была такой же, как я, а теперь валяешься в саду, разбросав ноги, и томно вздыхаешь, и ты больше похожа на свою мать, на эту сердцеразбивающуюненасытнуюпредательницу, Эверли.


Я провожала его взглядом, смотрела в занавешенное паром окно.

Я помахала, он не заметил. Забрался на водительское сидение нашего старенького заляпанного грузовичка.

Вы, наверное, думаете, что это мой отец виноват во всех бедах, которые свалились на меня? Как хотите, а я никогда не обвиню его в том, что со мной приключилось.

Во всяком случае, моего отца волновало кое-что помимо «напиться» или «купить "понтиак"», что составляло круг интересов большинства жителей Виктории. И кроме того, девицы моего возраста прекрасно справлялись. В Африке разве не возглавляли они племена? Не становились популярными манекенщицами в Нью-Йорке? Не становились управляющими «Макдоналдса» в Виктории? Как бы то ни было, они справлялись на отлично.

Я подумала, что, может, надо устроить шумную вечеринку, как делали все ученики Маунт-Нарк, когда родители уезжали в отпуск.

А может, я приглашу сюда Китаянку и Маргарет, и они останутся ночевать. Маргарет шепотом расскажет об отморозках. Китаянка поорет о моряках. А потом я расскажу о своем садовом любовнике. О моем любовнике – грязи.

Только вот одна неувязочка – на данный момент мне не очень хотелось еще хоть раз в жизни встречаться с Китаянкой или Маргарет.

Я села на пол и с силой сжала голову коленями. Вот и осталась я безотцовщиной в этом тихом и неподвижном доме.

Тут глухо забурчал холодильник.

### Туз пик

Один голос в моей голове говорил: Мне шестнадцать, я с этим не справлюсь, а другой орал: Давай на фиг развлекаться!

Второй голос был Китаянкин.

Я пришла к ней через десять минут после отъезда отца. Ранним вечером мы валялись на одиночной кровати и слушали «Моторхед»[5] в номере на втором этаже, где она иногда останавливалась в «Королевском Отеле». Мы обе лежали на животе, у окна, откуда был виден переулок. Я была безмолвна и озабочена, а Китаянка буйствовала.

После того, как ушел матрос, она выкрасилась в блондинку. Энергично крутя головой, она хлестала себя по щекам белым вихрем волос. Одета она была черт знает во что – обтягивающая майка, обтягивающие спортивные шорты и белые толстые носки, натянутые до самых ободранных коленок. Потягивая «Бакарди», она прибавила звук. Сиплый и низкий, способный перепеть оглушительный барабанный бой, голос Лемми ревел из маленького черного магнитофона.

Мне так нравится, малютка. Жить всегда – довольно жутко.

Металл никогда не был моей музыкой. Ну, он чуть лучше «Лед Зеппелина», но все равно ассоциируется с мотоциклами и мускулистыми быками в коже, которые приезжали в коммуну и избивали моего отца.

Но Китаянка обожала «Туз пик».

Эта песня казалась невероятно уместной в гостиничном номере с разбитыми бутылками из-под «Бакарди», занавесками из черного кружева и одноглазым плюшевым медвежонком. Она встала на кровать и повращала бедрами.

Если ты ищешь азарта и риска, я укажу тебе, где их найти, – они близко…

Идея выйти и разыскать Джастину промелькнула в моей голове, но я отогнала ее, потому что сейчас я здесь.

Здесь и сейчас, в «Королевском Отеле», я дала клятву. Обещай, что ты это сделаешь. Да, я Это Сделаю. Сделаю, сделаю.

За окном пошел ночной дождь, он покрыл небо россыпью брильянтов и нарисовал на нем дорожку надежды. Китаянка и я, мы были почти готовы Сделать Это. Я положила голову на руки и вгляделась в бледный рожок луны.

Прекрати витать в облаках, сказала Китаянка. Стоя надо мной, она задрала руки, точно рок-звезда на сцене, над толпой возбужденных фанатов, размахивающих зажигалками. Прекрати витать в облаках, повторила Китаянка.

Давай на фиг развлекаться!


Мы нюхали кокаин на обложке «Спроси Алису».[6] Китаянка сказала, что Алиса – это ее настоящее имя, но Алиса здесь больше не живет. Так что не спрашивайте Алису, сказала она и запустила книжкой в стену.

Я слыхала, ее отец выдумал всю книгу от начала до конца, сказала я. Это даже не дневник.

Меня это не удивляет, сказала она, совершенно не удивляет. Другая книга мне нравится гораздо больше. Она правдивее. Знаешь, сказала она, утирая нос, та, которая с чаепитием, тоннелями и «съешь меня». Да, подруга, вот та мне нравится, она честнее. Мама назвала меня в честь девочки из той сказки.

С момента моего прибытия (на такси, на деньги, которые отец оставил на еду), Китаянка исповедовалась как ненормальная.

Может быть, потому, что я пришла в бежевом плаще, который раньше принадлежал Эверли. Я не смогла напялить отцовскую фланелевую рубаху, да и устала я все время походить на бесполую деревенщину. Ни кожаных штанов, ни норкового манто у меня нет, но я решила хоть попытаться выглядеть элегантно. На истертой этикетке материного плаща с клетчатой подкладкой было написано «Лондонский Туман». Я не знаю, почему Симус сохранил ее плащ. Вообще-то он пытался стереть Эверли, будто ее нарисовали мелом. Китаянка сказала, что в плаще я похожа на частного детектива.

Может быть, из-за этого она продолжала исповедоваться.

Она рассказала много вещей, которые я никогда не повторю, потому что это не ваше дело, но их было достаточно, чтобы я возненавидела окружающий мир. Мир – трахнутое место. Я его до смерти возненавидела.

Вы наверное уже догадались: все, что сказал мне о ней Браун, было правдой.

Ага, сюрприз.

Ну, для меня – да.

Когда она сказала мне, что да, этим она и занимается, я вздрогнула, будто дождь внезапно полил внутри меня.

Вся комната изменилась.

Вроде того, когда тебе проверяют зрение и подносят увеличительные стекла прямо к глазам. Что-то расплывается, что-то приобретает удивительную резкость, и ты просто не можешь видеть.

Я увидела разбитые бутылки, прорехи в простынях и нацарапанное на стене Никто не выйдет отсюда живым.

Я не подала вида, скрыла удивление. Мне не хотелось, чтобы подруга Джастины думала, будто я наивна. Забавно, что сразу после откровений она спросила, не помогу ли я ей с мужиком. Пожалуйста, сказала она, мне очень нужна твоя помощь. Я должна выбраться отсюда и уехать в Пентиктон. Я готова начать все сначала. Там живет моя мать. Я думаю, она еще жива.

Ну как я могла отказать?

Особенно потому, что она призналась: ее осенило, едва она меня увидела. Что я именно Та. Она раньше просила и других девчонок, но они все сказали «ни за что».

Даже Джастина, та девка, про которую ты спрашивала, я умоляла ее, и она сказала «нет», а она, блин, сумасшедшая. Но и она мне не стала помогать. Ну, не то чтобы она могла. Она, похоже, совсем не в себе. Ну, и я тоже.

Ты? Ты на вид абсолютно нормальная.

Мне совершенно не хотелось ей рассказывать, что внешность обманчива и что я кажусь нормальной только потому, что холодна, одинока и не подпускаю к себе людей.

Ты, подруга, чиста, как больница. Вот почему ты мне нравишься. Я люблю больницы. Я нарочно передозировалась. Я передозировалась пять раз, только чтобы попасть в чистое место.

Это было последней каплей.

И еще одна вещь в Китаянке меня доконала – книжка «Мир». Она прятала ее в ворохе грязного белья. Алисин «Мир». Страницу за страницей занимали нарисованные по памяти карты. Берег Слоновой Кости, Тунис, Непал. Страницы сырые и измятые, но рисунки рельефные и живые. Ее страны были окружены алыми океанами, в которых плавали огромные черноглазые змеи и русалки с волосами, точно языки пламени. Она сказала, что нарисовала «Мир», когда ей было двенадцать, она тогда обожала географию. Я запоминала страны целиком, сказала она, и рисовала их с закрытыми глазами. Это дар – во всяком случае, моя учительница так говорила. Если ты мне поможешь сегодня, я смогу пойти в школу рисования карт. Есть же такая школа, правда?

Ну конечно, ответила я, хотя никогда о таком не слышала.


Ну вот, я была частью Плана, безумного, как и отцовский. Нам не требовались молотки и солнечные панели. Мы полагались на Китаянкины губы, на ее ложь и в основном – на ее руки.

Руки. Она сняла лак ацетоном. Чем темнее, тем лучше, сказала она, хотя у нас будет минимум света. Мы набросили плащ моей матери на настольную лампу, так что свет в комнате превратился в еле заметное голубое сияние. Она сняла браслет с подвесками, потому что серебряное сердечко и пони сталкивались и звенели, когда она двигала рукой. Она сунула зубную щетку в носок, и я вспомнила о Джастине, размышляя, сделала бы она что-нибудь подобное, но даже тогда зная, что нет, никогда. Мне тоже не стоило, но хотелось лишиться невинности, которая совершенно ни к чему.

Мужчина сверху постучал в пол, крича по-китайски, будто из автомата палил.

Китаянка его проигнорировала и прибавила звук до максимума.

Ты что-то теряешь, ты что-то находишь, но в общем-то наплевать на все.

Я доверяла ей, несмотря на то, что она была накокаиненная. Просто поцелуй его, убедись, что он закроет глаза, сказала она.


Кокаин делает тебя неуязвимой. Конечно, подруга, я поцелую Мужика На Шесть Миллионов Долларов, хвасталась я, будто делала подобное каждый день. Дин Блэк не в счет. Он был моим парнем, он был любимчиком всех девиц. Моя бывшая подруга Тиффани Чэмберлен доставала меня, когда я начала ходить в лес с Дином. Глазам своим не верю, что она ему нравится, шептала она так, чтобы я услышала, она ведь не такая уж и хорошенькая. Она странная. Она жила у этих уродов с их свободной любовью. Ну что же, Тиффани может забирать Дина себе. Я здесь.

Я порылась в одежде Китаянки и выбрала белое воздушное платье с оборкой на левом боку, летящее и вычурное платье для дня рождения, я о таком мечтала в четырнадцать лет. Китаянка отдала мне свои кожаные коричневые ботинки со шнуровкой, трехдюймовый каблук. Ведьминские сапоги, сказала она, вот как называют эти невероятные боты.

Китаянка зачесала назад мои волосы так, что они стали обрамлять лицо диковатой рыжей гривой. Она выдала мне блеск для губ, пахнувший дымом и вишнями.

Конец игры всегда таков, и блеф подводит дураков,
Но, крошка, жить хочу я так, и остальное не тревожит.
А вечно жить никто не сможет…

Ли Мэджорс[7] должен был прийти с минуты на минуту. Так его звала Китаянка. Чувак круто упакован. Мужик На Шесть Миллионов.

Китаец сверху заорал: Выключите же музыку! Китаянка швырнула бутылку в потолок, бутылка разбилась, и осколки падали вниз искалеченным дождем.

Таких крохотных ванных комнат я никогда не видала. Я сидела на толчке, и мои ноги касались стены. Голубая плесень на кафеле; сиреневая пудра на полу.

Дрожь началась со спины и скрутила меня совершенно внезапно. Мышцы сокращались, меня продирал озноб. Колени побелели, словно кости, покрылись гусиной кожей, тело скрючилось.

Стучали зубы, сводило челюсти. Волоски на руках встали дыбом, и я дрожала так, будто сидела в холодильнике. Я гнала холод от себя, но не могла представить ничего теплого, потому что никогда не была в тропиках. Я обняла себя, гладила, точно была сама себе одеялом.

В тишине ванной я слышала свой внутренний крик: Я с этим не справлюсь. Беги, ты все испортишь! сказала я себе. Иди домой. Убирайся. Я совершенно не знала Китаянку; быть может, она толкала меня в какую-то извращенную аферу. Я бы могла пойти домой, там бы надо мной хлопотала Сильвия. Утром она принесла бы мне горячего молока и сока чертополоха, и разрешила бы прогулять школу, и я бы спала, борясь с ознобом.

Но я не могла оставить Китаянку в комнате, куда стучались мужчины, не зная, не заботясь, не спрашивая о географических картах, что она нарисовала и сохранила. Зовите ее как хотите – проститутка, шалава, блядь. Она стала моей первой подругой, и я сделаю для нее что угодно.

Я должна была Сделать Это. Лишиться должной невинности. Какой в ней толк? Она как библиотечный абонемент или пара запасных ключей, мелочь, которую теряешь и понимаешь, что никогда ею не пользовался. В последние пять минут перед приходом Ли Мэджорса, я представляла невинность маленькой безделушкой, которая падает из окна «Королевского Отела» на умытые дождем улицы.

Когда я вышла, Китаянка сидела на полу на корточках, колени прижаты к голым грудям, и курила сигарету.

Эй, закричала она с таким энтузиазмом, будто я впервые сюда зашла.

Подруга, сказала я, взбивая свою рыжую гриву еще выше, я хорошо целуюсь, подруга.

Это пригодится, улыбнулся этот маленький чертенок. А потом в дверь постучал Ли Мэджорс, и его впустила я.

### Школа рисования карт

Шестимиллионный мужик оказался двойником моего учителя мистера Клейна. Всего неделю назад мистер Клейн сказал мне, что я растрачиваю жизнь впустую, встречаясь с такими кретинами, как Дин Блэк. Представляете, что бы он обо мне сейчас подумал? Его бы от меня тошнило, но вот Эверли – она бы мною гордилась. Моя мать боготворила Патти Хёрст.[8] Она повесила фотографию Патти себе на зеркало. Наследница-бунтовщица, заложница с промытыми мозгами.

Да, Эверли мною гордилась бы.

Брат-близнец мистера Клейна нервно сидел на краешке кровати, закинув ногу на ногу. У него были рыжие, редеющие волосы, и он носил очки в тонкой оправе. Он был так же неуклюж, как мистер Клейн, как будто не верил, что его тело так выросло. Что он вообще тут делал? Китаянка бродила в белых носках, сложив пальцы в победном приветствии, и выглядела так, будто в любой момент готова упасть в обморок. Я стояла возле ванной, скрестив руки на груди, и сжигала его взглядом.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Фара Фосетт (р. 1947) – американская киноактриса, обладательница выдающейся внешности и характера почти столь же выдающейся скандальности. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Джон Уэйн (наст. имя Мэрион Майкл Моррисон, 1907–1979) – американский киноактер, снявшийся во множестве вестернов.

3

Серия детских книжек канадской писательницы Л.М. Монтгомери (1874–1942).

4

«Лорд Джим» (1900) – роман английского писателя Джозефа Конрада (Юзеф Теодор Конрад Коженёвский, 1857–1924).

5

«Моторхед» (с 1975 г.) – британская хэви-металл-группа, лидер – Лемми Килминстер.

6

«Спроси Алису» (1972) – анонимный дневник девочки-наркоманки под редакцией Беатрис Спаркс.

7

Ли Мэджорс (p. 1939) американский киноактер, в телевизионном сериале «Человек на шесть миллионов долларов» (1973) и его многочисленных продолжениях сыграл главную роль – пилота, который покалечился в результате катастрофы и был снабжен бионическими конечностями.

8

Патти Хёрст (Патриша Кэмпбелл Хёрст, р. 1954) – внучка американского издателя-миллионера Уильяма Рэндолфа Хёрста, которая в 1974 г. была похищена леворадикальной террористической организацией «Симбионская армия освобождения» и впоследствии вступила в эту организацию.