# Man and Boy, или История с продолжением

Тони Парсонс

«Man and Boy» – это трогательная история, которую Тони Парсонс рассказал нам с удивительной проникновенностью. Искренность чувств, юмор, ироничность повествования, современное отношение к затрагиваемым проблемам взаимоотношений и окружающему миру позволили этой книге известного британского журналиста стать международным бестселлером и книгой года в Великобритании. Критики сравнивают «Man and Boy» с «Дневником Бриджит Джонс». При этом справедливо считают книгу естественным дополнением нарисованной Хелен Филдинг ироничной и универсальной картины жизни современных тридцатилетних.

## I. ПОТЕХИ

Самый красивый мальчик на свете!

Мальчик! Это мальчик!

Это крошечный мальчик.

Я смотрю на это дитя, лысенькое и сморщенное, а оттого напоминающее маленького старичка, и внутри у меня все сжимается.

Кажется, что «вот это» – нет, конечно, не «это», а «он» – и есть самый красивый ребенок за всю мировую историю. Неужели «вот это» – простите, «он» – и в действительности самый красивый ребенок на всем белом свете? Или сейчас мое мнение подсказывает мне моя биологическая программа? Может быть, все родители чувствуют то же самое? Даже те, у кого рождаются обычные, ничем не примечательные дети? Правда ли, что наш ребенок так прекрасен?

Я пока что не в состоянии разобраться в этом.

Ребенок спит на руках у моей любимой женщины. Я присаживаюсь на край кровати, смотрю на них обоих и как никогда отчетливо чувствую, что мое место – именно здесь, в этой комнате, с этой женщиной и этим ребенком. И больше нигде.

После всех волнений истекших суток меня вдруг охватывает непонятное сочетание благодарности, счастья и любви, оно заполняет всю мою сущность, грозя вырваться наружу.

Я боюсь, что сейчас все испорчу. Только бы не расплакаться! Иначе вся торжественность и грандиозность этого момента будут смазаны. Но тут ребенок просыпается и пронзительно кричит, прося еды. В этот миг мы – я и моя любимая женщина – громко смеемся от неожиданности и восторга.

Это маленькое чудо. И хотя никому еще не удавалось убежать от повседневной жизни (кстати, когда мне нужно возвращаться на работу?), весь этот замечательный день наполнен самым настоящим волшебством. Правда, сами мы не говорим о волшебстве, хотя чувствуем его повсюду.

Вскоре к нам присоединяются мои родители. После неизбежных поцелуев и объятий мама пересчитывает у малыша пальчики на руках и ногах, проверяет, нет ли между ними перепонок. Но у него все в порядке, с ребенком все в полном порядке.

– Он неотразим, – говорит мама. – Мальчик просто неотразим.

Отец смотрит на ребенка, и мне кажется, что и у него внутри в этот момент что-то тает.

О моем отце можно сказать много хорошего, но его не назовешь мягким человеком. Он вовсе не сентиментален, он не останавливается на улице для того, чтобы погладить ребенка по головке и немного повозиться с ним. Отец прекрасный человек, но ему пришлось очень многое пережить, а потому он довольно суров. В общем, у него непростой характер. Правда, сегодня ледяные глыбы в его душе треснули, и я уверен, что он тоже это понимает.

У нас самый красивый ребенок на свете.

Я передаю отцу бутылку, купленную несколько месяцев назад. Это бурбон. Отец пьет только пиво и виски. Он принимает бутылку, расплываясь в улыбке. На этикетке написано «Старенький дедушка». Это он. Мой отец.

Сегодня я особенно остро ощущаю, что за этот день стал больше похож на него. Сегодня я тоже стал отцом. Все обычные этапы взросления: потеря невинности, успешная сдача экзаменов на водительские права, первое голосование – словно прошли по моей юности. Я испытал все это, в глубине души практически не изменившись, оставаясь все тем же мальчиком.

Но теперь я помог прийти в наш мир новому человеку.

Сегодня я стал тем, кем всегда был мой отец.

Сегодня я стал мужчиной.

Мне двадцать пять лет.

### 1

Вот каких жизненных ситуаций следует избегать, пока вы готовитесь достойно встретить свое тридцатилетие. Ведь в этот день вы сможете считать себя взрослым и вполне самостоятельным человеком. Итак:

> не заводите случайную связь с коллегами по работе;

> не покупайте предметы роскоши, которые вам не по карману, действуя при этом исключительно в душевном порыве;

> не допускайте того, чтобы от вас ушла жена;

> постарайтесь не потерять работу;

> позаботьтесь о том, чтобы случайно не превратиться в отца-одиночку.

Если вам скоро исполнится тридцать лет, можете делать все, что угодно, но избегайте делать то, о чем я вас предупредил.

Иначе весь день рождения пойдет насмарку.

* * *

В тридцать лет нужно думать примерно так: это мои золотые годы, я еще молод и энергичен, у меня еще все впереди. И о прочей ерунде в том же духе. Вы все еще молоды для того, чтобы не спать целую ночь, но уже достаточно повзрослели, чтобы завести себе кредитную карточку. Вся неуверенность и нищета тех времен, когда вы были сначала подростком, а потом юношей, остались позади. Скатертью им дорожка! Теперь от них выветрились даже воспоминания, а вот жизненной энергии в вас еще хоть отбавляй.

Тридцатилетие должно стать одним из лучших ваших дней рождения.

Но как лучше отпраздновать эту великую дату? С несколькими близкими друзьями-холостяками в каком-нибудь уютном баре или ресторане, где вы хорошо оттянетесь? Или у семейного очага, с любимой женой и обожающими тебя малышами?

Это хорошие способы отметить свое тридцатилетие, и, вероятно, существует масса других, не менее достойных.

Но все они, как мне кажется, позаимствованы из какого-то комедийного американского телесериала. Когда я представлял себе то, как наступает тридцатилетие, мне виделась семейная пара, целующаяся со страстью и восторженностью подростков в период гормональной бури, а на заднем плане агукает и ползает по гладкому паркету очаровательный малыш. Или же перед моим мысленным взором возникал кружок симпатичных друзей-остряков, иронически оплакивающих прежние романы, попивая кофе со сливками и хвастаясь друг перед другом роскошным трикотажем. Вот в этом-то и заключалась моя проблема. Всякий раз, когда я думал о тридцатилетии, я представлял себе чью-то чужую жизнь.

Вот каким должен быть тридцатилетний: повзрослевшим, но не разочаровавшимся. Устроенным в жизни, но не самодовольным. Житейски мудрым, но, конечно, не настолько, чтобы оставалось только броситься под поезд. Это должно стать лучшим временем вашей жизни.

Разумеется, к тридцати годам человек наконец-то уясняет себе, что ему не суждено жить вечно. Но ведь от этого веселое настоящее, так же как и кофе со сливками, становится только слаще, верно? Нельзя позволять смерти отбивать у вас желание получать удовольствие каждый божий день. Пусть долгое, постепенное соскальзывание в могилу не мешает восторгаться жизнью.

И неважно, радуешься ли ты последним годам холостой свободы или же недавно перешел к более взрослому и требующему большей отдачи образу жизни – вместе с любимым человеком. Так или иначе, трудно испортить свое тридцатилетие на все сто процентов.

Однако лично мне это удалось.

* * *

От машины пахло чьей-то чужой жизнью. А еще пахло свободой.

Он стоял в витрине демонстрационного зала: клиновидный спортивный автомобиль, даже без крыши выглядевший таким гладким, компактным и как будто даже мускулистым.

Разумеется, он был красного цвета – пламенно-красного, предназначенного восхитить настоящего мужчину.

Когда я был чуть помоложе, при виде таких шикарных штучек я лишь ухмылялся и глупо хихикал. Возможно, при виде эдакой «красной кукурузины» меня бы даже затошнило. Уж слишком бросалось в глаза ее показное воплощение мужественности. Не исключено, что произошло бы и то, и другое, и третье почти одновременно.

Теперь же меня это ничуть не смутило. Более того, казалось, что передо мной возникло именно то, чего мне не хватает в настоящий момент.

Честно говоря, я не из тех мужчин, которые хорошо разбираются в марках автомобилей. Но, если честно, то я уже давно интересовался этой машиной. Тайком разглядывая рекламные проспекты и объявления в глянцевых журналах, я все-таки запомнил название этой сверхсовременной маленькой модели. Да-да, все верно. Как говорится, мы уже где-то встречались.

Впрочем, название было не так уж и важно. Мне просто нравилось, как выглядит эта машина. И ее запах. Прежде всего запах. Пахло так, что сразу становилось ясно: произойти может все что угодно. Но что же такого особенного было в этом запахе?

Смесь ароматов кожи, резины и свежей краски вскружили мне голову. Сердце бешено заколотилось от новизны, от потрясающей новизны! Эта новизна приближала меня к другому миру – безграничному и свободному; передо мной словно открывалась дорога в прекрасное будущее. Туда, где никто никогда не слышал ни о дорожной разметке, ни о физическом угасании, ни о моем тридцатилетии.

Мне почему-то был знаком этот запах, и то, что я испытал в тот момент, тоже показалось привычным. Как ни забавно, это напоминало то ощущение, которое испытываешь, когда держишь на руках новорожденного ребенка.

Сравнение, конечно, не из лучших. Автомобиль не мог украдкой взглянуть на меня только что распахнувшимися глазами, или сжать мой палец в крохотном кулачке, или улыбнуться беззубой улыбкой. Правда, мне на мгновение показалось, что запросто мог бы.

– Живем только раз, – понимающе кивнул продавец, подходя ко мне из дальнего угла зала и по пути гулко стуча каблуками своих ботинок.

Я вежливо улыбнулся, давая понять, что обязательно подумаю на досуге над этой мудрой мыслью.

– Вы ищете что-то такое, чтобы хорошенько поразвлечься? – осведомился он. – Ведь если уж определять «Эм-Джи-Эф» одним словом, то это слово как раз и есть «развлечение».

Произнося свою заученную речь, похожую на длинный коммерческий слоган, он оценивающе разглядывал меня, пытаясь понять, стоит ли сажать меня за руль, чтобы опробовать машину в действии.

Он, конечно, был назойлив, но не слишком. Не настолько, чтобы от его навязчивости у вас начали ползать по спине мурашки. Он просто честно выполнял свою работу. И, несмотря на мой выходной костюм (а у меня такая работа, что выходной костюм не слишком отличается от повседневного), он, очевидно, решил, что я солидный мужчина с приличным достатком. Этакий преуспевающий бизнесмен, ищущий для себя подходящее средство передвижения. Молодой, свободный и не обремененный семьей. Человек, живущий без забот, как в рекламе про светлое пиво. Как жестоко он ошибся!

– Данная модель оснащена гибкой системой контроля клапанов, – продолжал он с неподдельным энтузиазмом. – Период открывания впускных клапанов можно варьировать, изменяя при этом скорость вращения каждого контура кулачка…

Что за чертовщину он несет? Может быть, это как-то связано с работой мотора?

– Девчонок притягивает, как магнит, – тут же сменил тему он, заметив, что я слегка прибалдел от его технической осведомленности. – Сам так и рвется вперед. Для холостого молодого человека не найдете ничего лучше «Эм-Джи-Эф».

Ног теперь он действительно задел меня за живое. Бог с ней, со всей этой технической чушью, нужно было просто доказать мне, что в такой машине можно потерять себя. Намекнуть, что именно в этом автомобиле можно стать другим человеком. Вот что я жаждал услышать.

В этот момент внимание продавца отвлекло что-то па улице, и я проследил за направлением его взгляда.

Он смотрел на высокую блондинку, стоявшую за толстой стеклянной стеной демонстрационного зала и державшую за руку маленького мальчика в футболке с изображением героев «Звездных войн». Они стояли в окружении многочисленных пакетов с продуктами из супермаркета. Женщина и мальчик внимательно наблюдали за нами.

Это была одна из тех женщин, на которых на улице невольно оборачиваешься. И при этом не замечаешь ни ее увесистых пакетов, ни маленького ребенка. Ее сын – а мне сразу стало ясно, что это именно ее сын – держал в руках длинную пластмассовую трубку, внутри которой что-то тускло светилось.

Если за последние двадцать лет вы хоть раз были в кино, вы сразу угадали бы, что это световой меч, традиционное оружие рыцарей-джедаев. В этот экземпляр явно не мешало бы вставить новые батарейки.

Красавица лучезарно улыбалась нам с продавцом. Мальчик нацеливал на нас свой световой меч, как будто намеревался сразить нас наповал.

– Папа! – по губам было понятно, что он выкрикнул именно это слово с той стороны витрины, разделявшей нас. Из-за толстого стекла ничего не было слышно, однако все было ясно и так.

– Моя жена и сын, – сказал я, отворачиваясь в сторону, однако успев заметить потухшие от разочарования глаза продавца. – Мне пора идти.

«Папа»… Это я. Папа.

* * *

– Ты ведь даже не интересуешься машинами, – напомнила мне жена, протискиваясь на нашем стареньком «Фольксвагене» сквозь густой вечерний транспортный поток.

– Я просто посмотрел.

– Для кризиса среднего возраста вроде бы рановато, – продолжала она. – Тридцать – это слишком рано, Гарри. Вот послушай, как все должно быть: ты выжидаешь еще лет пятнадцать, а потом сбегаешь с молоденькой секретаршей, у которой остается шанс стать твоей второй женой. А я в это время в ярости отрезаю от всех твоих пиджаков рукава. При случае могу отрезать тебе и кое-что еще.

– Мне не тридцать, Джина, – для вида хихикнул я, хотя мне было вовсе не смешно. Вечно она преувеличивает. – Мне двадцать девять.

– Всего-то один месяц остался, – засмеялась она.

– Скоро будет твой день рождения, – заявил наш сын, смеясь следом за своей мамой, хотя не имел ни малейшего представления, почему она смеется, и стукнул меня по затылку своим дурацким световым мечом.

– Пэт, не надо так делать, пожалуйста, – попросил я.

Он сидел сзади в окружении покупок на неделю, пристегнутый к детскому сиденью, и что-то без умолку бормотал себе под нос. Видимо, на этот раз он воображал себе, будто находится в кабине пилота «Миллениум Фалькона» вместе с Гаррисоном Фордом.

– Я потерял правый бортовой двигатель, – сообщал он сам себе. – Открывайте огонь, как только будете готовы.

Я обернулся посмотреть на него. Сыну исполнилось четыре года. Светло-русые волосы лезли ему на глаза, которые сверкали тем же оттенком голубого, как и у его матери. Поймав мой взгляд, он расплылся в улыбке, в которой светился чистый мальчишеский восторг.

– С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя, – радостно пропел он.

Для Пэта мой день рождения означал шанс подарить мне самодельную открытку, которую он сам нарисовал и давно прятал под кроватью (Люк Скай-уокер обезглавливает жуткого космического монстра своим верным световым мечом). Для меня же этот день значил, что все лучшее скорее всего уже позади. Я искренне считал так.

Когда еще мне доведется почувствовать то, что я почувствовал в тот момент, когда моя жена согласилась выйти за меня замуж? Когда еще я испытаю те непостижимые ощущения, которые охватили меня в момент появления на свет моего сына? Когда еще жизнь снова будет такой… как бы точнее выразиться… настоящей, что ли? Когда?

– И давно ты начал интересоваться машинами? – спросила Джина. Она так просто не могла оставить меня в покое после случая с тем автомобилем. – Спорим, что ты даже не знаешь, на каком бензине она работает.

– Перестань!

– Ну так на каком?

Черт бы ее побрал!

На зеленом, – зачем-то сказал я, выпалив то, что первым пришло мне на ум. – Если ты помнишь, Радиостанция, на которой я работал, дала мне неделю отпуска, и мы провели это время в своей маленькой квартире, валяясь в постели, смотря дневные телепрограммы, поглощая сэндвичи из «Эм-энд-Эс» и рассуждая о том, какой у нас скоро будет красивый ребенок.

Мы порешили, что со временем устроим настоящий, «взрослый» медовый месяц. Джина хотела понырять с трубкой среди экзотических рыб Окинавы. Но, к сожалению, к тому самому моменту, когда у нас появилось немного денег и немного времени, родился Пэт, и ход нашей жизни, как казалось, теперь был распланирован на будущее раз и навсегда.

Мы с Джиной обнаружили, что обручальные кольца как будто отделили нас от всего остального мира. Псе наши знакомые женатые пары были по крайней мере лет на десять старше нас, а друзья– ровесники все еще пребывали в том счастливом возрасте, когда уже не живешь с родителями, но еще не выплачиваешь кредит за квартиру. Наша маленькая семья неожиданно оказалась предоставлена самой себе.

Пока друзья ночи напролет танцевали в клубах, мы тоже не спали, потому что у малыша резались зубки. Когда они волновались по поводу того, с тем ли человеком встречаются, нас заботила другая проблема: как оплатить все счета. И все же я ни о чем не жалел. Да, мы распрощались со своей свободой. Но мы обменяли ее на нечто лучшее.

Я любил свою жену и любил нашего сына. Вместе они придавали моей жизни смысл. Я уже не мог представить себе свою жизнь без них. Я понимал и то, что являюсь счастливым человеком. Тем не менее мне никак не удавалось уйти от вопроса, который начал мучить меня в последнее время: в какой именно момент я перестал быть молодым?

– Меня просто бесит то, насколько жизнь с возрастом сжимается, что ли. – Я неопределенно пожал плечами. – Вот что я имею в виду. Ведь когда ты становишься старше, твои желания почему-то становятся скромнее. Вот, например, когда стремление приобрести подобную машину стало для меня смехотворным? Когда именно? Почему это звучит так глупо? Мне бы хотелось знать. Вот и все.

– Мы наступаем на всех фронтах! – неожиданно объявил Пэт.

– Красная спортивная машина… – проговорила Джина, словно обращалась к самой себе. – И ведь ты даже не любишь водить машину.

– Слушай, я просто посмотрел, и все! – возмутился я.

– С днем рожденья поздравляю, – продолжил песню Пэт, шлепая меня по уху световым мечом, – зла и пакостей желаю! Ты свинья и обезьяна, а похож на попугая!

– Нехорошо так говорить, – нахмурился я. Тем временем поток машин окончательно остановился, а мое ухо начало болезненно пульсировать.

Джина посмотрела на меня так, как будто старалась вспомнить, что именно во мне ей больше всего нравилось. Она была явно озадачена. Я-то помнил, что в ней мне больше всего нравилось. Длиннее ног, чем у Джины, не нашлось бы ни у одной женщины на свете. Правда, я не был уверен в том, лучшее ли это основание для любви на всю жизнь.

Или худшее.

### 2

Когда мне до чертиков надоел вид ржавого белого фургона, тащившегося впереди, я резко вырулил на встречную полосу и вжал педаль газа в пол.

Моя новая машина в одно мгновение обогнала старый фургон и победно зарычала. Ловко встраиваясь на полосу перед ним, я успел разглядеть водителя – этакая неясная смесь из гнилых зубов, татуировок и откровенной ненависти. В следующую минуту он исчез в зеркале заднего вида. Мой «Эм-Джи-Эф» означал, что я больше не буду любоваться на ржавый белые фургоны и их водителей. Все по осталось позади. Я мог смело смотреть в будущее, где меня ожидали езда с откинутым верхом и восхищенные взгляды пешеходов. Но уже на следующем красном светофоре фургон подтянулся и встал сбоку от меня.

«О боже, – подумал я, – вот оно, безумное дорожное соперничество».

– Ты, урод, – презрительно бросил водитель фургона, опуская стекло, за которым я увидел лицо, напоминающее бифштекс, разбухший в ведре с пивом, – вылезай и подтолкни.

Он умчался вперед на зеленый свет, а я продолжал сидеть на месте. Несколько секунд меня трясло от негодования. Я отчаянно пытался сообразить, что именно должен был ответить этому наглецу.

Если я и вылезу, приятель, то лишь для того, чтобы затолкать твой дерьмовый фургон в твою же татуированную задницу! И если бы я толкал свою машину, приятель, – да, лучше всего называть его именно так, фамильярно: «приятель», – то все равно перемещался бы куда быстрее, чем ты. Пивное пузо! Толстобрюхий придурок!

Я представил себе, как профессионально отбрил его, а затем легко и непринужденно рванул вперед с кривой ухмылкой. Да так, что только шины завизжали. Но на самом деле я продолжал сидеть и меня по-прежнему колотило от злости. А позади уже раздавались недовольные гудки, и водители начали орать, что уже давно горит зеленый.

Наконец я тронулся с места, рассуждая о том, что бы на моем месте сделал мой отец.

Он, разумеется, не стал бы сидеть и молчать «в тряпочку». И он, конечно же, не стал бы терять время на изобретение уничтожающего ответа, достойного Оскара Уайльда в его лучших традициях.

Мой отец просто вышел бы из «Эм-Джи-Эф» и дал в морду этому водителю фургона. Да так, чтобы у него фонарь под глазом остался. Да, скорее всего, именно так он бы и поступил. Хотя, если честно, мой отец в жизни не оказался бы за рулем модной спортивной машины. Он считал, что их делают для богатых придурков.

Моему отцу было значительно комфортнее, скажем, в том же белом фургоне.

* * *

Джина отнеслась к истории с «Эм-Джи-Эф» с невероятным пониманием. Она заставила меня вернуться и переговорить с продавцом. И это в тот момент, когда даже мне самому идея покупки спортивной машины уже начала казаться достаточно нелепой.

И ведь была куча причин, по которым покупать ее было настоящим безумием. Например, в ее крохотном багажнике умещалось меньше вещей, чем в тележке супермаркета. Нам совсем не нужны были два автомобиля. Машина с мягким откидным верхом в Лондоне являла собой объект ненависти любого прыщавого четырнадцатилетнего кретина с лезвием в носке, нарывающегося на неприятности. Но Джину все это просто не интересовало.

Она сказала, чтобы я пошел и купил эту штуковину и перестал думать, что жизнь кончена, просто оттого, что мне исполняется тридцать лет. Она еще добавила, что мое поведение трогательно, но при этом засмеялась, обняла меня и чуточку встряхнула. Она старалась добиться от меня хоть малой толики здравого смысла. Шансов на это у нее почти не было.

За те семь лег, что мы прожили вместе, мы не могли позволить себе купить достойную вторую машину. Честно говоря, мы не могли позволить себе купить даже поганенькую вторую машину. У нас и первая-то не слишком хорошая машина появилась недавно.

Но в последнее время у нас уже перестали случаться сердечные приступы каждый раз, когда приходил повторный счет. Наконец-то с работой у меня понемногу наладилось.

Я был продюсером «Шоу Марти Манна». Это веселое ток-шоу выходило в эфир каждую субботу поздно вечером. Шесть лет до того я работал продюсером «Шоу Марти Манна», шедшего на местном радио. Большая часть страны ничего и не слышала о ведущем этого шоу, настоящем психе и порядочном стервеце. Теперь мне кажется, что все это было так давно…

В течение последних двенадцати месяцев нам с Марти удалось превратить безбюджетное радиошоу в низкобюджетное телевизионное. Выяснилось, что граница между ними на удивление тонкая. Однако, перейдя эту границу, Марти Манн превратился в своего рода звезду.

Когда мы заходили с ним в ресторан, все посетители немедленно прекращали есть и разговаривать, чтобы только посмотреть на него. Девушки, которые еще недавно побрезговали бы дотронуться до него даже в хирургических перчатках, теперь считали его богом любви. Его фотографировали, даже когда он не делал ничего особенного. Для Марти наступило время большого успеха, и у него хватило порядочности прихватить меня с собой.

Критики, по крайней мере те, кому он нравился, называли Марти «взрослым ребенком», имея в виду, что он весь из себя такой открытый, искренний и обладает удивительной интуицией. Они справедливо считали, что он задает такие вопросы, о которых другие интервьюеры предпочитают даже не задумываться. И действительно, процесс внутренней цензуры который в той или иной степени присутствует у всех, в мозгу Марта, казалось, никогда и не существовал. И, что самое удивительное, на эти вопросы ему отвечали, хотя на самом деле он заслуживал, в лучшем случае, душевной пощечины.

Критики, которым Марти не нравился, тоже называли его «взрослым ребенком», подразумевая под этим, что он эгоистичен, инфантилен и довольно– таки жесток. Но на самом-то деле Марти вовсе не был таким. Иногда я наблюдал за тем, как наш Пэт часами мирно играет своими пластмассовыми игрушками – героями из «Звездных войн». Вот это было типичным поведением ребенка. У Марти никогда не хватило бы терпения па подобное. Марти не был ребенком. Он был просто недоразвитым, что ли.

Мы познакомились на маленькой радиостанции, где все сотрудники либо двигались вверх по служебной лестнице, либо вот-вот должны были вылететь с работы. Я хорошо помню это отвратительное маленькое здание, где было не продохнуть от сгущенных амбиций и табачного дыма дешевых сигарет. Большинство из той публики, что звонили нам, оказывались либо безнадежно одиноки, либо готовы обгавкать все вокруг. Но я немножко скучаю по этой работе, потому что именно там я впервые встретился с Джиной.

Все сотрудники из кожи вон лезли, чтобы добыть гостей для своих программ. За нашими гонорарами никто особо не охотился: они были такие мизерные, что невооруженным глазом их и различить-то было сложновато, поэтому в подборе гостей зачастую присутствовал элемент импровизации.

Например, когда первые японские банки начали закрываться по причине банкротства, мы добились того, что в прямом эфире эту тему прокомментирует не экономист и даже не журналист, специализирующийся на финансах, а самый настоящий профессор, преподававший японский язык в колледже через дорогу от нас.

Да, он являлся преподавателем иностранного языка, но, как и любой другой учитель языка, был безумно влюблен в страну, где говорили на этом языке. Кому же еще, как не ему, обсуждать, почему это вдруг азиатские тигры превратились в кастрированных домашних котов? Конечно, можно было найти массу более достойных кандидатур на его место, но это было лучшее, что нам удалось раздобыть. И все бы сошло, да вот только он не явился на передачу.

Как бы в знак сочувствия лопнувшему японскому пузырю профессорский аппендикс дал о себе знать с худшей стороны именно в то утро, когда ему следовало прийти на радиостанцию, а потому ему на замену вышла его лучшая ученица – Джина.

Высокая, искрящаяся своей красотой Джина. Она свободно говорила по-японски, являлась неплохим специалистом в области культуры, и у нее были ноги длиной в бесконечность. Я привел ее в студию и даже не осмелился заговорить с ней или посмотреть ей в глаза. Она была прекрасна, очаровательна и очень умна. Но самое главное – она оказалась совершенно недостижимой. Девушка из недосягаемой высшей лиги.

А потом, когда в студии загорелась красная лампочка, что-то произошло. Точнее сказать, не произошло ничего: Джину заклинило. Она перенервничала и не могла говорить.

Когда я впервые увидел ее, то подумал, что к ней не подступиться. Но как только она стала заикаться, потеть и что-то невнятно мямлить про экономический упадок, то неожиданно превратилась в обычного человека. И я понял, что у меня есть шанс. Возможно, небольшой. Примерно такой же, как у снежка в аду. И все же это был шанс.

Я прекрасно понимал, каково ей приходилось в тот момент. Красная лампочка всегда оказывала на меня подобное действие. Я чувствовал себя весьма неуютно перед микрофоном или камерой и от одной мысли об этом до сих пор обливаюсь холодным потом.

Итак, когда все кончилось и Марти прекратил ее страдания, мне было совсем несложно выразить ей свои искренние соболезнования. Она прекрасно справилась с собой, посмеялась над испорченными нервами и даже побожилась, что на этом ее карьера в радиовешании закончена раз и навсегда.

Мое сердце сжалось.

Я подумал: «Но в таком случае как же я увижу тебя снова?»

Что меня больше всего подкупало в Джине, так это то, что она почти не обращала внимания на свою внешность. Она знала, что красива, но не придавала этому большого значения. Точнее сказать, она считала, что эта деталь в ней наименее интересна окружающим. Лично я сам не из тех, на кого оглядываются на улице. А человек с невзрачной внешностью не может небрежно относиться к истинной красоте.

Как-то раз Джина пригласила меня попробовать суши в «Сого», большом японском универмаге на Пиккадилли-Серкус, где весь обслуживающий персонал был ей знаком. Она непринужденно разговаривала с ними по-японски, а они дружно называли ее «Джина-сан».

– Джина-сан? – заинтересовался я.

– Это трудно перевести дословно, – улыбнулась она. – Что-то вроде «уважаемая, Достопочтенная Джина».

Уважаемая, достопочтенная Джина. Она влюбилась в японскую культуру, еще когда была маленькой девочкой. Она даже провела в Японии целый год в промежутке между шестым классом и колледжем: преподавала английский в Киото («Самый счастливый год в моей жизни» – комментировала она этот промежуток времени) и планировала вернуться туда. Ей предложили работу в американском банке в Токио. Ничто не могло остановить ее. И я только мысленно молился о том, чтобы это удалось мне.

Мучительно напрягая мозг, силясь вспомнить все то немногое, что я знал о Японии, я упомянул Юкио Мисиму. Она сразу же забраковала этого романиста, обозвав его банальным и слащавым («Понимаешь, Япония – это же не только сырая рыба и ритуальное самоубийство»), и добавила, что, если я действительно хочу понять эту страну, мне нужно почитать Кавабату. Она даже предложила мне несколько книг. Я понял, что это и есть мой шанс, а потому в тот же миг ухватился за него.

Мы встретились в баре, и она принесла роман «Снежная страна». Я прочел его сразу, как только вернулся домой. На горном курорте пресыщенный плейбой влюбляется в обреченную гейшу. Да, это было действительно неплохо. Читая роман, я представлял себе глаза Джины, ее ноги, ее лицо, озарявшееся непостижимым внутренним светом всякий раз, когда она смеялась.

Она готовила ужин у себя в квартире. Мне приходилось снимать ботинки у самого входа. Мы долго обсуждали японскую культуру – точнее, Джина говорила, а я слупит и пытался есть палочками, роняя кусочки куриного филе на ковер. Потом неожиданно наступало время вызывать для меня такси или чистить зубы нам обоим. После этого мы занимались любовью на полу, вернее, на матрасе. Ради нее я был готов разбомбить Пёрл-Харбор.

Я хотел, чтобы она оставалась со мной навсегда, поэтому обещал ей все на свете: счастье, любовь до конца жизни и, конечно же, семью. Я знал, что семья – это как раз то, что придется ей по душе: ее собственный папочка бросил ее и мать, когда Джине было всего четыре года, и она выросла в тоске по настоящей семейной жизни. И все-таки она горько плакала, когда сообщала в банк, что не поедет в Токио.

Вместо того чтобы жить в Японии, она стала работать внештатным переводчиком в японских компаниях в Сити. Но многие из них теперь разорились или закрывались перед отправкой домой. Ее карьера оказалась вовсе не такой, о которой она мечтала. Я знал, что она пожертвовала очень многим ради того, чтобы быть со мной. Если бы я не был так безумно счастлив, я бы, наверное, чувствовал себя виноватым. С тех пор как мы поженились и родился Пэт, Джина сидела дома. Она сказала, что не прочь расстаться с работой ради меня и Пэта – «моих мальчиков», как она нас всегда называла.

Я подозревал, что решение стать домохозяйкой ради настоящей семейной жизни далось ей непросто. Но она всегда старалась обставить все так, что это казалось естественном и само собой разумеющимся.

– Не желаю, чтобы моего сына воспитывали посторонние, – заявила она. – Чтобы какая-нибудь толстенная девица из Баварии на целый день усаживала его перед видиком, пока я пребываю на работе.

– Вот именно! – поддержал ее я.

– И не хочу, чтобы он питался замороженными продуктами, наспех разогретыми в микроволновке. Не хочу приходить домой без сил и падать от усталости, вместо того чтобы играть с ним. Не хочу, чтобы он рос без меня. Не хочу, чтобы его детство было похоже на мое. Я хочу, чтобы у него была настоящая семья.

– Согласен, – кивнул я, понимая, что для нее это была больная тема. Еще немного – и она могла бы начать орать во всю глотку, высказывая свое мнение по поводу воспитания собственного ребенка.

– А что тут плохого, если женщина сидит дома с малышом? Все эти амбиции – просто безнадежно устаревшие восьмидесятые годы. Невозможно успеть переделать все на свете. Мы ведь не умрем, если у нас будет поменьше денег, да? И ты все равно сможешь покупать мне суши раз в неделю, правда?

Я сказал, что буду покупать ей столько сырой рыбы, что у нее вырастут жабры. И она осталась сидеть дома с нашим сыном.

А когда я возвращался с работы вечером, то кричал: «Привет, родная! Я уже дома», – как будто мы были героями какой-то американской телевизионной комедии пятидесятых годов, где Дик Ван Дайк приносил домой бекон, а Мэри Тайлер Мур мастерила из него неподражаемые сэндвичи.

Не знаю, почему я пытался подшучивать над этим. Может быть, потому, что в глубине души все же чувствовал, что Джина только притворяется домохозяйкой, а я прикидываюсь тем, кем всегда был мой собственный папа и пытаюсь разыгрывать роль отца семейства.

### 3

Марти вырос, обедая под постоянно включенный телевизор. Телевизор был его нянькой, его лучшим другом и учителем. Он до сих пор мог наизусть воспроизвести программы телепередач времен своего детства. Он мог насвистеть мотив из сериала «Даллас». Он пародировал Далека лучше чем кто бы то ни было из моих знакомых. Конкурс «Мисс Вселенная» научил его всему, что он знал о птицах и пчелах, то есть на удивление немногому.

Хоть я совсем не походил на него, Марти сразу же привязался ко мне, потому что у меня было примерно такое же детство. Со стороны это может показаться не особенно прочным основанием для настоящей дружбы, но вы очень удивитесь, когда узнаете, как мало телевизионщиков могут похвастаться таким же прошлым. Большинство из них выросли среди книг.

Когда мы впервые встретились на маленькой радиостанции, нас обоих шутки ради называли «многосторонними личностями». Главными талантами Марти было умение бегать за бутербродами, сортировать почту и заваривать чай. Но уже и тогда все замечали этого молодого человека с глазами навыкате и самодовольной ухмылкой на губах. И все из-за его нескончаемой энергии, которую он буквально излучал. Хотя при этом, помнится, никто и не думал принимать его всерьез.

Я занимал более высокий пост, чем Марти. Я писал статьи, был продюсером различных шоу и даже порой очень быстро и нервно читал последние новости. Как я уже говорил, мне всегда было не по себе, когда я выступал в прямом эфире, в этом отношении я, можно сказать, недалеко ушел от Джины. Загоралась красная лампочка, и вместо того чтобы включаться, я вырубался сам. Однако очень скоро выяснилось, что прямой эфир – это именно то, ради чего Марти родился на свет.

Когда ведущий ночной передачи в прямом эфире, куда звонили только законченные психи (мы называли это шоу «ночной сменой для придурков»), перешел от нас на кабельное телевидение, я уговорил начальство радиостанции попробовать Марти. Отчасти потому, что я надеялся, что он с этим справится. Но главным образом из-за того, что у меня кожа покрывалась мурашками при одной мысли о том, что это придется делать мне самому.

И вот что поразительно: ему удавалось творить чудеса из самого непригодного материала, какой только можно себе представить. Пять вечеров в неделю Март и принимал звонки от людей, собиравшихся вешаться, от теоретиков всевозможных заговоров, от контактеров с инопланетянами и разнообразных душевнобольных и превращал все это в приличную передачу.

Хорошей передачей это становилось благодаря тому, что Марти разговаривал так, будто общение с обитателями страны психов доставляло ему неземное удовольствие.

У нас постепенно образовался клуб почитателей, и вскоре после этого стали поступать предло жения сделать ток-шоу на телевидении. Нас приглашали на встречи, кормили вкусными обедами, нам льстили и сулили золотые горы. И очень скоро мы забросили свой успешный проект. Вот вам тот редкий случай, когда крысы бегут с благополучно плывущего корабля.

Но на телевидении все оказалось по-другому. Здесь нельзя было просто пустить в студию гостей «с улицы», как это происходило на радио. Тут стало недостаточно чудаковатых дамочек, забеременевших от развратных инопланетян.

Прошел год, а Марти продолжал биться со своим собственным шоу и у него все еще оставался такой вид, словно он находится именно на том месте, о котором мечтал всю жизнь. Однако напряжение начинало сказываться и с каждой неделей он сидел в гримерной чуть дольше, чтобы замазать свои морщины. В его белокурых волосах появилась проседь, и не только потому, что семь дней в неделю ему приходилось разыскивать гостей для передачи. Когда мы работали на радио, Марти нечего было терять. Теперь же ситуация изменилась.

Когда я приехал в студию, он сидел в кресле в гримерной и проводил мозговую атаку насчет будущих гостей с группой юных ассистенток, жадно ловивших каждое его слово. В это же время гримерша пыталась придать его коже оттенок, хоть чуточку напоминавший человеческий. Марти с подозрением отхлебнул воды из поставленного перед ним стакана.

– Это что, «Эвиан»?

– Вы хотели газированную воду? – осведомилась миловидная девушка в камуфляжных штанах и армейских ботинках.

– Я хотел «Эвиан».

Она, как мне показалось, вздохнула с облегчением.

– Так это и есть «Эвиан».

– А, по-моему, нет.

– Ну ладно, это «Бадуа».

Марти бросил на нее взгляд, ломающий бревна.

– Но в торговом автомате не было «Эвиана», – попыталась защититься ассистентка.

– Поищи в зеленой комнате, – посоветовал он со вздохом.

В гримерной раздался одобрительный гул. «Эвиан» для Марти, разумеется, найдется в зеленой комнате – загончике, где ждали своего выхода в студию гости программы. Храбрости у девушки в камуфляжных штанах явно поубавилось, но, все еще бодро улыбаясь, она отправилась на поиски требуемой воды.

– Я думаю, нам нужно устроить классическую встречу с какой-нибудь легендой Голливуда, – сказал Марти. – Я думаю, нужно, чтобы на экране появился Майкл Паркинсон со своим знаменитым пюпитром с зажимом для бумаг. Я думаю о Тинселе Тауне. Я думаю, следует пригласить кого-нибудь из претендентов на «Оскар». Я думаю… Джек Николсон подойдет?

– Джека сейчас нет в городе, – высказалась редактор по гостям, маленькая нервная девушка, которая недолго должна была продержаться на этой работе. Ногти она уже сгрызла до основания.

– Леонардо Ди Каприо?

– Его невозможно достать.

– Клинт Иствуд?

– Я оставила приглашение у него в офисе. Но вряд ли.

– Роберт Митчем? Джеймс Стюарт?

– Они, к сожалению, уже покойники.

Марти бросил на нее злобный взгляд:

– Никогда больше так не говори! Они просто на данный момент не могут принять участия в программе.

Он глянул на меня в зеркало – его глаза, как две бусинки, поблескивали из-под слоя оранжевого грима.

– Почему мы не можем добыть ни одной гребаной экранной звезды, Гарри?

– Потому что ни у одного из тех, кого ты упомянул, нет сейчас готового продукта, – сказал я то, что повторял ему каждую неделю. – А как только он у них появится, нам придется сражаться из-за него со всеми остальными ток-шоу.

– Вы смотрели сегодняшние вечерние новости? – спросила гримерша мечтательно, таким тоном, какой могут себе позволить только гримерши, абсолютно не замечая нервного срыва у окружающих. – Было так интересно! Показывали митингующих в аэропорту. Ну, тех самых, которые приковывают себя к деревьям. Они еще протестуют против нового терминала…

– И что с того? – фыркнул Марти. – Ты не знаешь, как еще поддержать разговор?

– Мне нравится их лидер, – ответила девушка. – Клифф, если не ошибаюсь. У него еще такие косички на голове. Он просто супер!

Все женщины в комнате шумно выразили свое одобрение. Я сам видел этого Клиффа на дереве – тощего, с претензией на оригинальность, в том числе и косичками, – но мне и в голову не могло прийти, что он имеет успех у женщин.

– Вот кого вам надо пригласить на шоу, – торжествующе сказала гримерша, припудривая Марти пуховкой. – Он намного интереснее, чем какая-нибудь старая суперзвезда с пересаженными волосами и очередной дежурной пошлостью наготове.

– Клифф – это неплохая идея, – сказал я. – Но я не знаю, как его достать. Хотя это должно быть не так сложно, как с Клингом Иствудом.

– У меня есть номер его мобильника, – раз– дат и робкий женский голос из глубины гримерной. Если, конечно, это вам поможет.

Мы все обернулись.

Это была худенькая рыжеволосая девушка, возможно, ирландка, такая бледная, что, казалось, никогда не видела солнца. Ей было лет двадцать с небольшим (можно было предположить, что она недавно окончила университет), но на ее лице красовались веснушки, как у девочки-подростка. Я никогда раньше ее не видел.

– Сибхан Кемп, – покраснев, представилась она, ни к кому конкретно не обращаясь. – Я новый помощник продюсера. Ну, так что, позвоним Клиффу?

Марти взглянул на меня. Я понял, что ему понравилась идея. Мне тоже. Потому что, как и все телевизионщики, мы больше всего на свете ценили подлинность везде и во всем. Разумеется, если не считать высокооктановой знаменитости. Ее мы ценили превыше всего.

Нам до смерти надоели молодые звезды, проталкивающие свои говенные фильмы. Мы истосковались по настоящим людям с настоящей жизнью и настоящими сюжетами: заметьте, сюжетами, а не анекдотами. Они давали нам прекрасный телепродукт по удивительно низкой цене. Мы же взамен предлагали им психотерапию – возможность свалить все свои проблемы на миллион телезрительских ковров.

Разумеется, если бы Джек Николсон вдруг позвонил и попросил разрешения появиться на нашей передаче, мы бы немедленно вызвали охранника, чтобы выпроводить всех настоящих людей из здания. Но Джек почему-то не звонил. Видимо, в наши дни слишком мало осталось знаменитостей, которых можно просто так взять и выцепить.

Итак, мы благоговели перед настоящими людьми, страстно стремящимися к чему-либо, настоящими людьми, которые заняты не только своей карьерой. А человек, приковавший себя к дереву и отбивающийся от полицейских собак, пытающихся тяпнуть его за яйца, – так где же еще найдешь кого-нибудь более настоящего?

– Откуда ты его знаешь? – поинтересовался я.

– Я раньше с ним встречалась, – ответила она.

Мы с Марти переглянулись. На нас это произвело впечатление. Значит, эта Сибхан – тоже настоящий человек.

– Из этого ничего толком не получилось, – продолжила она. – Довольно тяжело, когда твой парень столько времени проводит на дереве. Но мы остались друзьями, и я восхищаюсь им: он действительно верит в то, что делает. Он считает, что система жизнеобеспечения планеты и так на пределе, а политики только и делают, что распространяются на экологические темы. Он думает, что человек должен оставлять на земле лишь следы своих ног, а получать от земли только впечатления и воспоминания.

Блестяще, черт бы его подрал, – сказал Марти. – Кто его агент?

* * *

Я сидел наверху, на галерее, и пялился на дюжину экранов, показывавших в пяти различных ракурсах, как Марти берет интервью у человека, хвалившегося, будто может надуть презерватив, натянутый на его голову, – ему это действительно неплохо удавалось, – и вдруг почувствовал, что кто– то подошел сзади.

Это была Сибхан, она улыбалась, как ребенок, который в первый свой день в новой школе неожиданно понял, что все у него будет в порядке.

В темноте галереи ее лицо освещали укрепленные на стене мониторы. Это самые обыкновенные телевизоры, но мы называем их мониторами. Благодаря им у режиссера есть возможность выбрать нужный ракурс для передачи. Они показывают не только то, что выходит в эфир, но и то, что могло бы выйти. Сибхан улыбалась. У нее была очаровательная улыбка.

– Я думал, что этот Клифф не дает интервью, – начал я. – Тем более после того, как его высмеяли в воскресной газете. Они написали, что он делает все это только ради славы и популярности среди девчонок-хиппи. – Тут я вспомнил, что Сибхан с ним встречалась, и поспешил добавить: – Извини, я не хотел тебя обидеть.

– А я и не обиделась, – ответила она. – Все правильно, но на этот раз он, возможно, согласится.

– Почему? Из-за тебя?

– Нет, – рассмеялась она, – потому что ему нравится Марти. Он считает, что Марти не принадлежит к телевизионному истеблишменту.

Я поглядел, как Марти на мониторе чуть не подавился от хохота, когда презерватив взорвался у парня на голове. Уж если кто и принадлежит к истеблишменту, так это именно Марти. И если бы ему так сказали, он счел бы это комплиментом.

– И главное, – сказала Сибхан, – потому что мы выходим в прямом эфире.

Действительно, мы были чуть ли не последним живым шоу на телевидении. Большинство передач шло «как бы в прямом эфире», они подделывали возбуждение живого телевидения, подстраховываясь записью. Гнусная ложь, фальшивка!

Но «Шоу Марти Манна» не было фальшивкой. Если вы смотрите на парня с презервативом на голове, то можете быть уверены, что презерватив надувают именно в этот момент.

– Борцы за экологию считают, – продолжала Сибхан, – что единственное место в средствах массовой информации, где ист цензуры, – это прямой эфир на телевидении. Можно задать один вопрос?

– Валяй.

– Это твоя «Эм-Джи-Эф» на стоянке? Такая красная.

«Ну вот, начинается, – подумал я. – Сейчас она прочтет лекцию о том, как машины портят воздух и пробивают дырки в озоновом слое». Порой современная молодежь приводит меня в отчаяние. Они, кажется, ни о чем больше не думают, кроме как о будущем планеты.

– Да, моя, – насторожился я.

Классная машина.

* * *

Когда я вернулся домой, они уже спали. Я почистил зубы и разделся в темноте, слушая, как моя жена ровно и тихо дышит во сне.

Этот звук всегда пробуждал во мне невыразимую нежность. Только во сне Джина казалась уязвимой, и я мог обманывать себя, что она нуждается в моей защите. Она встрепенулась, когда я забрался в кровать и обнял ее.

– Хорошее сегодня было шоу, – пробормотала она.

Она была теплой и сонной, и я любил ее такой. Она лежала ко мне спиной – она всегда так спала-и теперь вздохнула, когда я прижался к ней, поцеловал в шею и провел рукой по ее длиннющей ноге. Именно эти ноги шокировали меня, когда я впервые увидел ее. Впрочем, они и до сих пор действовали на меня так же.

– Джина… Моя Джина.

– Гарри, – тихо отозвалась она, – ты ведь не хочешь, правда? – Она нежно потрепала меня рукой. – Хотя, возможно, и хочешь.

– Ты такая чудесная…

– А ты все еще довольно резвый, – рассмеялась она, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня своими все еще полузакрытыми сонными глазами. – Я имею в виду для мужчины твоего-то возраста.

Джина села на кровати, стянула через голову футболку и швырнула ее на пол. Потом провела р/– кой по волосам и улыбнулась мне. Ее прекрасное стройное тело освещал свет фонаря, просачивавшийся сквозь шторы. В нашей комнате никогда не было по-настоящему темно.

– Ты все еще меня хочешь? – спросила она. – Даже спустя столько лет?

Я, наверное, кивнул. Наши губы вот-вот должны были встретиться, но в этот момент заплакал Пэт. Мы переглянулись. Джина улыбнулась. Я – нет.

– Пойду принесу его, – сказала она, а я шлепнулся обратно на подушку.

Она вернулась в спальню с Пэтом на руках. Он тяжело дышал и в слезах пытался пересказать свой кошмар, что-то про гигантских монстров, – а Джина успокаивала его, укладывая в кровать между нами. Как обычно, едва попав в нашу теплую постель, он тут же успокоился.

– Повернитесь на бочок и спите рядышком так, как спят две ложечки в буфете, – ласково приказала нам Джина.

Мы с Пэтом послушно перевернулись на бок, его теплые маленькие ножки в байковой пижаме уткнулись в мою спину. Я слышал, как он шмыгал носом, но теперь все было в порядке. Джина обхватила нас обоих длинной топкой рукой и прильнула к Пэту.

– А теперь спать, – прошептала она. – Все будет хорошо.

Я закрыл глаза, мальчик лежал между нами, и, засыпая, я спрашивал себя, кому Джипа это говорила: мне, Пэту или нам обоим сразу.

– Нет никаких монстров, – авторитетно подытожила она, и мы послушно заснули в ее объятиях.

### 4

Нельзя сказать, что тридцатилетие Джины прошло совершенно безболезненно.

Отец позвонил, чтобы поздравить ее с днем рождения, уже под вечер, и потому всю первую половину дня она провела в раздумьях, позвонит ли этот никудышный старый мерзавец или нет.

Двадцать пять лет назад, незадолго до того, как Джина пошла в школу, Гленн (ее папаша все время настаивал, чтобы все называли его именно так, особенно его собственные дети) бросил семью, мечтая о карьере рок-музыканта. И хотя он уже пару веков простоял за прилавком магазина музыкальных инструментов на Денмарк-стрит и его мечты о славе поизносились, а хипповские патлы поредели, Гленн все еще считал, что он вольный дух, который вправе забывать или вспоминать о днях рождения в зависимости от того, когда ему это захочется.

В музыкальном отношении Гленну так ничего толком и не удалось. Была одна группа со скромным контрактом на запись и один хитовый сингл. Возможно, вы заметили его, когда он играл на бас-гитаре в передаче «Лучшие из лучших».

В молодости он был очень красив (Гленн, а не Тед Хит): фигура как у Роберта Планта, белокурые волосы викинга и привлекательный оголенный торс. Но у меня всегда было ощущение, что настоящее призвание Гленна – создавать семьи и тут же разбивать их вдребезги.

Мать Джины была всего лишь первой в длинном ряду покинутых им жен. Они были разбросаны по всей стране: женщины, подобные ее матери, которую в шестидесятые и семидесятые годы считали такой красавицей, что ее улыбающееся лицо порой появлялось в глянцевых журналах, и дети, подобные Джине, выросшие без отца в те времена, когда это еще считалось трагедией.

возбуждение живого телевидения, подстраховываясь записью. Гнусная ложь, фальшивка!

Но «Шоу Марти Манна» не было фальшивкой. Если вы смотрите на парня с презервативом на голове, то можете быть уверены, что презерватив надувают именно в этот момент.

– Борцы за экологию считают, – продолжала Сибхан, – что единственное место в средствах массовой информации, где ист цензуры, – это прямой эфир на телевидении. Можно задать один вопрос?

– Валяй.

– Это твоя «Эм-Джи-Эф» на стоянке? Такая красная.

«Ну вот, начинается, – подумал я. – Сейчас она прочтет лекцию о том, как машины портят воздух и пробивают дырки в озоновом слое». Порой современная молодежь приводит меня в отчаяние. Они, кажется, ни о чем больше не думают, кроме как о будущем планеты.

– Да, моя, – насторожился я.

Классная машина.

* * *

Когда я вернулся домой, они уже спали. Я почистил зубы и разделся в темноте, слушая, как моя жена ровно и тихо дышит во сне.

Этот звук всегда пробуждал во мне невыразимую нежность. Только во сне Джина казалась уязвимой, и я мог обманывать себя, что она нуждается в моей защите. Она встрепенулась, когда я забрался в кровать и обнял ее.

– Хорошее сегодня было шоу, – пробормотала она.

Она была теплой и сонной, и я любил ее такой. Она лежала ко мне спиной – она всегда так спала – и теперь вздохнула, когда я прижался к ней, поцеловал в шею и провел рукой по ее длиннющей ноге. Именно эти ноги шокировали меня, когда я впервые увидел ее. Впрочем, они и до сих пор действовали на меня так же.

– Джина… Моя Джина.

– Гарри, – тихо отозвалась она, – ты ведь не хочешь, правда? – Она нежно потрепала меня рукой. – Хотя, возможно, и хочешь.

– Ты такая чудесная…

– А ты все еще довольно резвый, – рассмеялась она, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня своими все еще полузакрытыми сонными глазами. – Я имею в виду для мужчины твоего-то возраста.

Джина села на кровати, стянула через голову футболку и швырнула ее на пол. Потом провела рукой по волосам и улыбнулась мне. Ее прекрасное стройное тело освещал свет фонаря, просачивавшийся сквозь шторы. В нашей комнате никогда не было по-настоящему темно.

– Ты все еще меня хочешь? – спросила она. – Даже спустя столько лет?

Я, наверное, кивнул. Наши губы вот-вот должны были встретиться, но в этот момент заплакал Пэт. Мы переглянулись. Джина улыбнулась. Я – нет.

Гленн вторгался в их жизнь, а затем исчезал, то забывая поздравить с днем рождения или Рождеством, то неожиданно появляясь с огромным никчемным подарком. Хотя теперь он стал продавцом средних лет, жил на окраине и ежедневно проводил несколько часов в общественном транспорте, ему до сих пор нравилось думать, что он крутой, как Джим-черт-бы-его-побрал-Моррисон, и те правила, которые действуют в отношении остальных людей, к нему почему-то неприменимы.

Но мне не стоит особо жаловаться на старика Гленна, ведь он сыграл роль купидона в наших с Джиной отношениях. Потому что главным моим достоинством она, по-видимому, считала мою семью.

Это была обычная маленькая семья с одним– единственным ребенком, мы жили в одноквартирном доме, отделанном каменной крошкой и соединенном с соседним домом общей стеной. Дом наш находился в Хоум-Кауптис, но мог бы находиться и на любой другой лондонской окраине. Вокруг нас стояли дома и жили люди, однако для того чтобы купить газету, нужно было пройти полмили. Жизнь окружала нас со всех сторон, и все же трудно было избавиться от ощущения, что настоящая жизнь течет где-то в другом месте. Таковы, кстати, все окраины Лондона.

Моя мама смотрела на улицу из-за тюлевых занавесок («Это моя улица», – важно изрекала она всякий раз, когда мы с папой начинали над ней подшучивать.) Мой папа засыпал перед телевизором («Вечно они показывают какую-то дребедень», – постоянно жаловался он.) А я гонял мяч в саду за домом, мечтая о стадионе «Уэмбли» и стараясь случайно не попасть по папиным розам.

Сколько подобных семей у нас в стране? Возможно, миллионы. Но явно меньше, чем раньше. Семьи типа нашей – практически вымирающий вид. Джине казалось, что у нас последняя полноценная семья, этакий кусочек дикой природы, который нужно лелеять и боготворить.

Я, разумеется, не находил в своей семье ничего особенного. Ну что тут такого? Мытье машины, взгляды из-за тюлевой занавески, вечера перед телевизором, каникулы в дешевых гостиницах в Девоне и Корнуолле или в доме на колесах во Фринтоне. Я завидовал экзотической семье Джины: мама – бывшая фотомодель, отец – несостоявшаяся рок-звезда, фотографии в глянцевых журналах, правда, эти снимки уже выцвели от времени.

Но Джина всегда помнила о пропущенных днях рождения, о том, что отец постоянно занят следующими женами и детьми, об обещанных, но так и не состоявшихся каникулах, и о том, что мама ложилась спать одна, старела одна, плакала одна и, в конце концов, умерла одна. Обычная скромная семья казалась Джине настоящим сокровищем.

Когда я впервые привел ее к нам домой на Рождество, моя мама подарила ей ароматное мыло в форме белых медведей, завернутое в прозрачную пленку. Принимая подарок, Джина чуть не задохнулась от восхищения. Вот тогда-то я и понял, что она моя. Она увидела этих белых медведей – и тут же попалась на крючок.

Не стоит недооценивать значения полноценной семьи. В наше время это соответствует приличному состоянию. Это все равно, что, например, иметь от природы глаза Пола Ньюмена или огроменный член. Это настоящий дар судьбы, которым наделены лишь немногие. И противостоять ему невозможно.

Однако полноценные семьи могут воспитать в детях ложное чувство безопасности. Когда я рос, я считал само собой разумеющимся, что любой брак должен быть таким же прочным, как у моих родителей, в том числе и мой собственный. Мои родители создавали видимость того, что это очень просто. На самом же деле это было совсем не так просто, как казалось со стороны.

Джина, вероятно, давно забыла бы о существовании отца, если бы ее мать была жива. Но та умерла от рака груди незадолго до того, как ее дочь вошла в двери нашей радиостанции и в мою жизнь. И вдруг Джина почувствовала, что непременно должна сохранить те жалкие обломки семьи, которые у пес остались.

Глен явился к нам на свадьбу и свернул самокрутку с марихуаной прямо на глазах у моих удивленных родителей. Потом он стал заигрывать с одной из подружек невесты. Ему вот-вот должно было стукнуть пятьдесят, но он вел себя так, как будто ему все еще девятнадцать и впереди у него целая жизнь. На нем были кожаные штаны, противно поскрипывавшие, когда он танцевал. Боже, как он танцевал!

Джина была безумно расстроена тем, что Глену не удалось сыграть роль нормального отца. Она даже не захотела посылать ему фотографии Пэта, когда тот родился. Но я проявил мужскую солидарность и настоял на том, что у человека есть право лицезреть своего единственного внука. Втайне я надеялся: стоит Гленну увидеть нашего прекрасного мальчика, и он сразу же растает. Но когда он забыл про день рождения Пэта три года подряд, я понял: теперь у меня есть собственные основания ненавидеть старого хиппаря.

– Может, он страшится сознания того, что стал дедушкой, – высказал я свое предположение.

– Да, конечно, – горько усмехнулась Джина. – И, кроме того, он эгоист и уже никогда не повзрослеет. Давай не будем об этом забывать.

В отличие от родителей Джины мои мама с папой не были ни для кого идеалом семейной пары. Никто никогда не заявлял, что их союз воплотил в себе дух эпохи. Снимков моей мамы ни разу не публиковали в глянцевых журналах, хотя ее помидоры, победившие на каком-то конкурсе овощеводов– любителей, однажды сфотографировали для местной газетенки. Но мои родители прожили вместе всю жизнь. И мы с Джиной собирались поступить точно так же.

За время, прошедшее с нашей свадьбы, наши друзья влюблялись, женились, разводились и начинали ненавидеть лютой ненавистью своих бывших партнеров. С нами такого быть не могло. Хотя нас воспитывали в разных условиях, в результате получилось так, что нам хотелось от жизни одного и того же.

Я мечтал о браке, который продлится всю жизнь, потому что именно так было у моих родителей. Джина мечтала о браке, который продлится всю жизнь, потому что у ее родителей этого никогда не было.

– Вот что в нас хорошо, – говорила она мне. – Наши мечтания совпадают.

Джина была без ума от моих родителей, и они отвечали ей взаимностью. Когда они видели, как это белокурое видение шествует по садовой дорожке вместе с их внуком, они прямо-таки расплывались от удовольствия и робко улыбались из-за своих очков и горшков с геранью.

Они не могли поверить своему везению. Им казалось, что их невесткой стала новоявленная Грэйс Келли. А Джине казалось, что свекор и свекровь – счастливые люди, вроде богачей Уолтонов.

– Я свожу Пэта к твоим родителям, – сказала она, когда я уходил на работу. – Можно, я возьму твой мобильный? На моем аккумулятор сел.

Я без промедления отдал ей свой телефон. Я ненавижу эти штуковины. Из-за них всегда такое ощущение, что ты попал в ловушку.

* * *

По галерее пробежала нервная дрожь. – Муха вернулась! – сказал режиссер. – У нас снова муха!

Вон она, на мониторе. Студийная муха.

Наша муха была громадным существом: черная, как таракан, с крыльями не меньше чем у осы, а туловище так раздуто, что без надежного шасси и не сядет. На крупном плане, когда Марти читал с телесуфлера, мы увидели, как муха лениво облетела вокруг головы нашего ведущего, а затем заложила крутой вираж и медленно ушла куда-то наверх.

Муха обитала где-то в темных верхних помещениях студии, среди хитросплетения розеток, кабелей и осветительных приборов. Она появлялась только во время передачи, и старожилы галереи поговаривали, что она просыпается от тепла юпитеров. Но мне всегда казалось, что ее привлекает та жидкость, которую выделяют железы человека, когда он выступает в прямом эфире. Наша студийная муха была весьма охоча до человеческого страха.

Если не считать авиа-шоу нашей мухи, интервью с Клиффом шло нормально. Молодой «зеленый» поначалу нервничал, почесывал щетину, дергал себя за грязные косички, путался в бессвязных предложениях и даже совершил самый страшный грех, который только возможен на телевидении: уставился прямо в камеру. Но Марти с нервными гостями умел вести себя на удивление нежно, и, поскольку он явно сочувствовал делу Клиффа, ему удалось заставить гостя расслабиться. Все пошло насмарку только уже под конец интервью.

– Я хочу поблагодарить Клиффа за то, что он сумел сегодня к нам прийти, – сказал Марти с необычайной серьезностью, незаметно отмахиваясь от назойливой студийной мухи, – и хочу поблагодарить всех его коллег, живущих на деревьях в аэропорту. Потому что битва, которую они ведут, это битва за всех нас.

Раздались аплодисменты, ведущий протянул руку гостю. Клифф ответил на рукопожатие, но почему-то сразу не выпустил ладонь Марти. Он пошарил в своей грязной хламиде с какой-то непонятной этнической бахромой и достал оттуда пару наручников. Марти с неуверенной улыбкой следил за тем, как Клифф защелкивает одно металлическое кольцо вокруг его запястья, а другое – вокруг своего.

– Свободу птицам, – тихо произнес Клифф и прокашлялся.

– Что, что это такое? – оторопел Марти.

– Свободу птицам! – заорал Клифф с возрастающей уверенностью. – Свободу птицам!

Марти покачал головой.

– У тебя есть ключ от этой штуковины, ты, вонючий кусок дерьма?

В сумерках галереи мы наблюдали за сценой, разворачивавшейся на дюжине мониторов, светящихся в темноте. Режиссер продолжал дирижировать пятью операторами. «Второй, оставайтесь на Марти… четвертый, дайте крупный план наручников…» Но у меня возникло такое ощущение, какое бывает только тогда, когда в прямом эфире случается нечто ужасное, – странная смесь легкой тошноты, паралича и почему-то восхищения. Эти чувства образуются где-то на дне желудка и мгновенно захватывают полностью все ваше существо.

И тут снова появилась муха, на несколько секунд зависла над головой Клиффа, после чего осуществила безупречную посадку ему на переносицу.

– Свободу птицам!

Марти посмотрел на свою руку, не веря, что он действительно прикован к этому грязному типу, на котором от жара юпитеров потек грим. Затем он схватил графин с водой, стоявший между ними на столике, и, как будто пытаясь прихлопнуть муху, изо всех сил ударил им Клиффа в лицо. Вода и кровь брызнули во все стороны. В кулаке Марти осталась ручка от графина.

– Трахал я в задницу этих птиц, – высказался он, – а заодно и дыру в озоновом слое!

Дежурный менеджер появился в камере с разинутым от изумления ртом, наушники болтались у него вокруг шеи.

Клифф закрыл ладонью свой разбитый нос. Кто-то в публике начал свистеть. И я понял, что мы пропали. Марти сделал именно то, чего на такой передаче, как у нас, делать было нельзя ни в коем случае. Он потерял связь с аудиторией.

В галерее разом зазвонили все телефоны, как будто хотели почтить память моей чудесной карьеры, ныне отправившейся прямым ходом в канализацию.

Студийная муха снова появилась на всех мониторах, совершила круг почета и с достоинством удалилась.

* * *

– Я такая дура, – сказала Сибхан через пару часов, сидя в опустевшей галерее. – Это все из-за меня. Не нужно было приглашать его. Я могла бы и догадаться, что он хочет использовать нас и отчебучить что-нибудь в этом духе. Он ведь всю жизнь был эгоистичным ублюдком. Ну зачем я это сделала? Хотела произвести на всех впечатление. И вот видишь, что произошло.

– Ты совсем не дура, – успокоил ее я. – Это Марти повел себя как дурак. Клифф – замечательный гость. Несмотря на то, что произошло, он и продолжает оставаться замечательным гостем.

– Что же теперь будет? – спросила она и вдруг показалась совсем молоденькой. – Что с нами сделают?

Я покачал головой и содрогнулся.

– Скоро мы об этом узнаем. – Я уже устал думать на эту тему. – Давай уйдем отсюда.

Я отослал Марти домой, тайком выведя его через запасный выход, где ждало такси, и предупредил, чтобы он ни с кем не разговаривал. Пресса растерзает его на куски – в этом можно не сомневаться. Меня больше беспокоило, что наше начальство сделает с ним. Точнее, с нами. Я знал, что им нужно «Шоу Марти Манна». Но вряд ли оно им нужно до такой степени.

– Уже так поздно, – сказала Сибхан, когда мы зашли в лифт. – Где бы мне поймать такси?

– А где ты живешь? – поинтересовался я.

Мог бы и сам догадаться, что она назовет Кэмден-Таун. Она просто должна была жить в одном из этих рабочих районов, которые колонизовали люди в костюмах. Это было не так уж и далеко от нашего домика возле Хайбери-Корнер. Мы жили на разных концах одной и той же улицы. Но дом Сибхан был на том конце Кэмден-роуд, где стремились к богемной жизни, а я жил на том конце, где мечтали об окраинах.

– Я могу тебя подбросить, – сказал я.

– Что, неужели на твоей «Эм-Джи-Эф»?

– Естественно.

– Суперски!

Мы рассмеялись, впервые за много часов, хотя я толком не мог понять почему, и спустились на лифте на подземную стоянку, где в совершенном одиночестве стоял маленький красный автомобиль. Было поздно. Почти два. Я посмотрел, как она ловко скользнула в машину и уютно устроила под приборной доской свои ноги.

– Я не собираюсь больше говорить об этом, – сказала она, – но я бы хотела поблагодарить тебя за сегодняшний вечер, за то, что ты не рассердился на меня. Спасибо.

Это было вежливое извинение за что-то такое, за что ей вовсе не нужно было извиняться. Я посмотрел на ее бледное ирландское лицо и впервые понял, как сильно она мне нравится.

– Не дури, – сказал я, быстро включив зажигание, чтобы скрыть свое смущение. – Мы ведь с тобой сражаемся по одну сторону баррикады, верно?

Была теплая летняя ночь, тот час, когда на улицах меньше всего машин. Двадцать минут спустя мы проехали мимо закрытого ставнями оптового рынка, трусливо жмущихся друг к дружке иностранных забегаловок и барахолок с гротескно-преувеличенными вывесками – гигантские ковбойские сапоги, плетеные кресла для великанов и грандиозные виниловые плиты нависали над улицей, как неудачные галлюцинации от плохого наркотика. Когда-то мы с Джиной по субботам ездили сюда за покупками. Это было так давно…

Сибхан говорила мне, куда ехать, пока мы не остановились у большого белого особняка, который давно уже разделили на квартиры.

– Ну что ж, – сказал я, – спокойной ночи.

– Спасибо за все, – повторила она.

– Пожалуйста.

– Слушай, вряд ли я сейчас смогу заснуть. После сегодняшнего-то. Может, хочешь зайти выпить?

– Если я выпью, то, наверное, не засну, – сказал я, проклиная себя за то, что разговариваю как пенсионер, которому нужно бежать домой, в свое гнездышко, где его ждут теплое какао и клеенка под простыней.

– Точно? – спросила она, и мне до смешного польстило, что в ее голосе прозвучало легкое разочарование. Кроме того, я знал, что второй раз предлагать она не станет.

«Отправляйся домой, – приказал мне внутренний голос. – Откажись с вежливой улыбкой и немедленно отправляйся домой».

И может быть, я так бы и поступил, если бы она мне чуть меньше нравилась.

Может быть, я так бы и поступил, если бы вечер выдался не такой трудный.

Может быть, я так бы и поступил, если бы мне не должно было вскоре исполниться тридцать.

Может быть, я так бы и поступил, если бы ее ноги были на пару дюймов короче.

– О'кей, – небрежно хмыкнул я. – Звучит неплохо.

Сибхан бросила на меня быстрый взгляд, и спустя мгновение мы уже целовались. Она обхватила меня руками за шею и тянула за волосы маленькими нетерпеливыми пальчиками. «Странно, – подумалось мне. – Джина никогда так не делает».

### 5

Ребенок меняется моментально. Стоит отвернуться буквально на пару секунд, а когда поворачиваешься обратно, он уже успел превратиться в кого-то другого.

Я помню, как Пэт в первый раз по-настоящему улыбнулся. Он был маленьким, толстеньким, лысеньким человечком, миниатюрным Уинстоном Черчиллем в ползунках, и хныкал, потому что у него резались зубки. Тогда Джина натерла его больные десны шоколадом, и он моментально перестал плакать, и улыбнулся нам. Широкой, открытой, беззубой улыбкой, как будто только что открыл самый интересный секрет в мире.

И я помню, как он в первый раз пошел. Он держался за ручку своей желтой пластиковой коляски и, как обычно, раскачивался из стороны в сторону, будто попал в сильный шторм, а потом внезапно отцепился от опоры. Его толстенькие ножки высовывались из памперса и яростно топали, чтобы догнать убегающие вперед голубые колеса коляски.

Он опрометью вылетел из комнаты, а Джина рассмеялась и сказала, что он похож на бизнесмена, который боится опоздать на деловое свидание.

Но я совершенно не помню, когда его игры изменились. Я не знаю, как произошел переход от игрушек младенца, только начинающего ходить, – пожарных автомобильчиков и видеокассете Почтальоном Пэтом, – к этому маниакальному увлечению «Звездными войнами». Это была одна из тех перемен, которые случились, когда я на него не смотрел.

Еще вчера он бредил говорящими животными, а сегодня у него на языке только Звезды Смерти и световые мечи.

Если бы мы ему разрешали, он бы смотрел «Звездные войны» дни и ночи напролет. Но мы ему не разрешали, точнее, Джина ему не разрешала, так что, когда телевизор был выключен, он часами играл со своей коллекцией персонажей «Звездных войн» и серых пластмассовых звездолетов или прыгал на диване, размахивая световым мечом и бормоча себе под нос фразы из сценария Джорджа Лукаса.

Казалось, еще совсем недавно Пэт ни от чего не получат такого удовольствия, как от набора игрушечных домашних животных – «зивотных», как он говорил. Он сидел в ванне, белокурый ангелок с белой пеной в волосах, и водил парады из коров, овец и лошадей вдоль бортика, мыча и блея, пока вода в ванне не становилась прохладной.

– Я купаюсь, – заявлял он, – дай моих зивотных!

Теперь эти «зивотные» лежали в углу его комнаты, а он вел бесконечную межгалактическую борьбу добра со злом.

Это было очень похоже на те игры, которые я помнил со времени своего детства. А иногда фантазии Пэта о храбрых рыцарях, злобных полководцах и пленных принцессах казались отзвуками давно минувших дней, точно он пытался воссоздать что-то драгоценное, уже навсегда утраченное.

* * *

Сибхан спала как человек, привыкший жить в одиночестве.

Она сразу же заняла середину кровати и, беспокойно ворочаясь, то и дело раскидывала свои веснушчатые конечности во все стороны. Иногда она перекатывалась на свой край и забирала с собой мою часть пухового одеяла. Я лежал, не смыкая глаз и уцепившись за кусок простыни размером с носовой платок. В комнате постепенно начинало светать.

Было еще рано чувствовать угрызения совести. Мысли о Джине и обо всех обещаниях, которые я ей давал, были задвинуты куда-то в дальний уголок моего сознания. Обещания тех дней, когда я пытался уговорить ее выйти за меня замуж, обещания, которые мы дали друг другу в день свадьбы, и все обещания всех дней нашей совместной жизни. Вся эта мутотень про якобы бессмертную любовь, про то, что мне никогда не будет нужен никто другой… Правда, в те дни я действительно свято верил во все это. И продолжал верить до сих пор, как это ни забавно. Возможно, теперь я верил в это даже сильнее.

По дороге домой я буду глядеть на себя в зеркальце и удивляться, когда это я успел стать человеком, каких сам всю жизнь ненавидел. Но пока что для этого было слишком рано. Я лежал в кровати, ночь за окном таяла, и я думал про себя: похоже, пока что все идет неплохо.

Большинство мужчин сбиваются с пути истинного просто из-за чистой случайности, и радость бессмысленного секса не стоит недооценивать. Это как раз и было бессмысленное, оппортунистическое совокупление. Вот что мне в нем больше всего понравилось.

А что мне в этом меньше всего нравилось, так это то, что я уже начинал чувствовать себя предателем.

И это было отнюдь не приятно. С новым человеком всегда слишком сильно стараешься, чтобы получить настоящее удовольствие. Такой секс схож с экзаменом на получение водительских прав. И все-таки когда я задумывался о том, что, как и когда я делал, то понимал: все прошло неплохо.

Ну и слава Богу, слава Богу, слава Богу.

Но все то время, что я был с Сибхан, одна половина меня думала, что это, возможно, та самая женщина, которую я искал всю жизнь, – бледная ирландская красавица, у который родятся симпатичные рыженькие ребятишки. А другая половина меня как будто скучала по жене.

Мне не хватало той легкой фамильярности, которая появляется, когда ты живешь с человеком много лет. Если я и собирался изменить Джине, мне хотелось сделать это с нею же самой.

И все же каждый может устать оттого, что годами регулярно выплачивает квартирную плату, время от времени вызывает сантехника и не может собрать мебель для самостоятельной сборки. От этого устаешь, потому что в результате вообще перестаешь ощущать себя мужчиной, а превращаешься скорее в какой-то автомат для ведения домашнего хозяйства.

И поэтому ты едешь домой к кому-нибудь незнакомому, кто не дает тебе укрыться твоим же куском пухового одеяла, и в результате устаешь от самого себя еще сильнее, чем когда-либо. Так, а куда подевались мои штаны?

Дневной свет просачивался в комнату, пока я одевался, и в поле зрения один за другим попадали кусочки жизни Сибхан. Это была неплохая квартира, удобная, прибранная. Как раз такая, какую мне всегда хотелось, но какой у меня никогда не было. От студенческого бардака как-то сразу перешел к семейному беспорядку.

С фотографий на меня смотрела только Сибхан в подростковом возрасте. Хохоча, она обнимала улыбающихся собак или славных старичков. Итак, ее жизнь прежде состояла из домашних любимцев и добродушных родителей.

На стенах висели какие-то японские репродукции: крестьяне, пробирающиеся сквозь дождь. Джине это наверняка понравилось бы. Полки были аккуратно заставлены книгами, свидетельствовавшими о любви к литературе, которая была экранизирована, а компакт-диски являли собой странную смесь из рока и спокойного джаза: «Оазис» и «Ю-ту» по соседству со Станом Гетцем, Четом Бейкером и Майлзом в его спокойных проявлениях.

После того, как я узнал, что она читает и что слушает, она стала нравиться мне еще больше. Но, возможно, так получилось бы с книгами и дисками любого человека, даже если бы среди них было много никчемного хлама. Потому что, когда ты смотришь на то, что человеку нравится и что нравилось раньше, ты узнаешь о нем много такого, о чем он, вероятно, предпочел бы не распространяться.

Мне нравилось, что Сибхан, видимо, уже переросла группы, играющие в стиле «белого рока», и теперь ищет что-то более спокойное и интеллектуальное (невозможно было вообразить, что она начинала с Чета Бейкера и Майлза Дэвиса, а затем переключилась на «Ю-ту» и «Оазис»), Это показывало, что она все еще молода и любопытна и пока еще не знает, что ей нужно от жизни. Она все еще изобретает свою жизнь, импровизирует, а не старается воссоздать ее.

Это была типичная квартира молодой одинокой женщины, девушки, которая любит и умеет доставить себе удовольствие. Несмотря на журналы и одежду, разбросанные вокруг, здесь не было и следа того бедлама, которые царствуют в доме, где есть ребенок. Нет, тут не было и в помине того уютного беспорядка, к которому я так привык. Можно было добраться до двери и ни разу не наступить на фигурку Хана Соло.

Но мне как-то не хватало этого беспорядка и кутерьмы моего дома, и я уже начинал скучать по тому, что раньше был человеком, умевшим держать слово.

* * *

Когда я вернулся домой, Джина плакала. Я уселся на кровати, боясь до нее дотронуться.

– После вчерашнего шоу началось безумие, – оправдывался я. – Мне пришлось остаться на студии.

– Я понимаю, – сказала она. – Я не из-за этого.

– Тогда из-за чего?

– Из-за твоей мамы, Гарри.

– А что с ней?

– Она так хорошо обращается с Пэтом, – всхлипнула Джина, – ей это так легко удается!

Я никогда не смогу стать такой же, как она: такой терпеливой, такой доброй. Я сказала ей, что иногда мне кажется, будто я схожу с ума – весь день дома, и не с кем поговорить, кроме малыша. А когда он в детском саду, мне еще хуже. – Джина взглянула на меня, и ее глаза до краев наполнились слезами. – Я думаю, она даже не поняла, что я пытаюсь ей объяснить.

Ну, слава богу, что хоть так. А то мне уж на мгновение показалось, что Джина обо всем догадалась.

– Ты самая лучшая мама в мире, – сказал я, обнимая ее. И я действительно так думал.

– Нет, – ответила она. – Это ты хочешь, чтобы я была хорошей мамой. И я сама хочу, правда. Но только хотеть недостаточно.

Она еще немного поплакала, хотя в ее всхлипываниях уже не было такого безумного отчаяния. Иногда подобное с ней случалось, и я не понимал, из-за чего. М не всегда казалось, что она плачет из– за каких-то пустяков. «Не такая хорошая мама» – что это еще за ерунда? Джина – прекрасная мать. И если ей немного одиноко днем, она всегда может позвонить мне на работу. Секретарша обязательно примет ее сообщение. Кроме того, на моем мобильном стоит автоответчик. Как она может чувствовать себя одинокой? Я просто не понимал этого.

Я обнимал ее, пока слезы не высохли, а потом спустился вниз приготовить кофе. На автоответчике был оставлен миллион сообщений. Мир сошел с ума из-за Марти. Но меня в ту минуту это не слишком сильно волновало.

Где-то я слышал, что проблемы на работе похожи на крушение самолета: с места аварии можно уйти. Это совсем не то, что семейная жизнь, где ты уже не можешь спрятаться от своих проблем, как бы далеко ни убежал.

### 6

Каждый отец – герой для своего сына. По крайней мере до тех пор, пока сыновья еще не выросли.

Пэт, например, считает, что я всемогущ. Он думает, что я могу заставить мир прогнуться в нужную мне сторону – прямо как Хан Соло или Индиана Джонс. Но уже близок тот день, когда Пэг разберется, что между Гаррисоном Фордом и его папочкой все же существует небольшая разница. И когда он поймет, что у меня нет ни кожаного кнута, ни светового меча, он уже не станет смотреть на меня так, как раньше.

Но пока сыновья не выросли, они считают своих отцов героями. У меня все было немного иначе, потому что мой отец действительно был героем. У него была медаль и все прочее, чтобы доказать это.

Если бы вы увидели, как он копается у себя в саду или возится с машиной, вы бы подумали, что это просто еще один очередной папаша с окраины. Но в ящике стола в гостиной небольшого домика, где я вырос, лежала медаль «За отличную службу», которую он получил в годы войны. Все детство я играя в то, что я герой. А мой папа действительно являлся им.

Медаль «За отличную службу» – значительная награда. Почетнее только «Крест ордена Виктории», а его, как правило, дают посмертно. Если бы вы встретили моего отца в пивной или на улице, вы бы решили, что знаете об этом человеке все, просто поглядев на его старомодный джемпер, лысеющую голову, семейную машину с закрытым кузовом и газету, которую он читает. Вы бы решили, что знаете его. И глубоко ошиблись бы.

* * *

Я поднял трубку телефона. На сообщения с телестанции и из газет можно было пока что не реагировать. По родителям я обязан был позвонить.

Трубку снял отец. Это показалось мне странным. Он терпеть не мог телефона. Он брал трубку, только когда рядом с телефоном никого не было или если он как раз в этот момент проходил мимо него по дороге из «Мира садовода» в свой сад.

– Папа? Это я.

– Сейчас я позову мать.

По телефону он разговаривал формально и грубо, как будто так и не привык им пользоваться. Как будто мы с ним никогда не встречались. Как будто я торговый представитель какой-то паршивой компании и пытаюсь втюхать ему что-то такое, что ему совершенно не нужно.

– Папа? Ты смотрел вчерашнее шоу?

Я знал, что смотрел. Они всегда смотрели мое шоу.

Последовала пауза.

– Да уж, выступление получилось, я тебе скажу… – вздохнул отец.

Я знал, что ему все это должно было страшно не понравиться: ругань, драка, политика. Он и раньше возмущался обилием рекламы. Но мне хотелось, чтобы он сказал мне, что все это неважно. Что я прощен.

– Это прямой эфир, папа, – сказал я с принужденным смешком. – Нельзя предсказать, что может произойти.

Старик фыркнул:

– Такие скандалы мне не в масть.

Где-то в девяностые годы отец вдруг начал употреблять жаргон шестидесятых.

Его речь была сдобрена всяческими «ни в жисть» и «не в масть». Пройдет еще лет тридцать, и он будет приходить за пенсией, ковыляя в стареньких «прикидах» и при этом заявляя, что его постоянно то «плющит», то «колбасит». Но к тому моменту никто уже не сможет понять, о чем это он.

– В любом случае, – сказал я, – беспокоиться не о чем. Все под контролем.

– Беспокоиться? Я не беспокоюсь, – ответил он.

В трубке воцарилась звенящая тишина. Я не знал, что ему сказать. Я не знал, как перекинуть мостик через пропасть между нашими разными мирами. Я не знал, что еще сказать ему.

– Сейчас я позову мать…

Пока он отправлялся за матерью, в комнату вошел Пэт. Он был в пижаме, его светлые волосы торчали во все стороны, глаза, обычно сверкающие, как алмазы от «Тиффани», опухли со сна. Я протянул к нему руки, внезапно с острой болью ощутив, как сильно я люблю его. Сын прошел мимо меня и направился прямиком к видеомагнитофону.

– Пэт, милый, подойди сюда!

Он неохотно приблизился ко мне, сжимая кассету «Возвращение джедая». Я посадил его к себе на колени. От него шел тот удивительный сладкий запах, которым пахнут только что проснувшиеся дети. Он широко зевнул, и я поцеловал его в щеку. Его кожа была такая новенькая, такая нежная. Самая мягкая в мире.

Мне до сих пор казалось, что это самый красивый ребенок на свете – белокурый ангелочек, соскользнувший с облака по дороге в небесный магазин видеокассет.

Действительно ли он настолько симпатичный? Или это внушает моя родительская любовь? Может, любой ребенок кажется своему родителю таким красивым? Я по-прежнему не знаю.

– Ну, как, хорошо было у бабушки с дедушкой? – спросил я.

Пэт несколько секунд поразмышлял над этим вопросом.

– У них нет хороших фильмов, – высказался он.

– А какие у них есть фильмы?

– Глупые. Только такие… с картинками.

– Ты имеешь в виду мультики?

– Да. Только картинки. Для малышей.

Я возмутился:

– Пэт, они не для малышей. Тебе что, не нравится Дамбо, слоненок с большими ушами? Бедный маленький слоненок, над которым все смеются?

– Дамбо – дурак.

– Дамбо классный! Что в нем плохого? Господи, да я сам вырос вместе с Дамбо!

Я собирался прочесть ему лекцию о гении Уолта Диснея, величии мультипликационного искусства и волшебстве детства, но тут к телефону подошла моя мама.

– Гарри? Мы так беспокоились! Что теперь будет? Ты потеряешь работу?

– Нет, мама, я не потеряю работу. То, что произошло вчера вечером, – это как раз мы и называем хорошим телевидением.

– Точно, милый? Мне казалось, ты говорил, что хорошее телевидение – это когда гость нападает на ведущего. Я не знала, что в обратную сторону это правило тоже срабатывает.

– Все будет хорошо, – успокоил ее я, хотя в чем-то она была права. Во всех потасовках на ток– шоу, которые я мог вспомнить, дубасили ведущего. Но не наоборот. – Со мной скоро подпишут новый контракт. Не беспокойся, мама, пока что нам не придется отправлять Пэта в трубочисты.

– А что случилось с Джиной? Она кажется такой… Ну, не знаю… расстроенной, что ли.

– У Джины все в порядке, – уверенно произнес я. – С чего бы это Джине быть расстроенной?

После того как я повесил трубку, Пэт кинулся к видеомагнитофону и засунул внутрь кассету «Возвращение джедая». Фильм начался с того места, на котором остановился в прошлый раз: Принцесса Лея, одетая как рабыня, сидела у ног Джаббы Хатта. С отвисших губ отвратительного Джаббы, любовавшегося своей сексапильной наложницей, капала слюна. Мой четырехлетний сын бесстрастно взирал на эту сцену. Я полагаю, ему не мог пойти на пользу такой сюжет?

– Давай поиграем, – предложил я.

Он просиял.

– Давай!

– Во что ты хочешь играть?

– В звездные войны.

Улыбаясь до ушей, он приволок из своей комнаты ящик с игрушками и высыпал на ковер все то, благодаря чему Джордж Лукас стал знаменит. Я сидел на полу рядом с сыном, пока он осторожно водил Хана, Люка, Чуй и двух дроидов вокруг серого пластмассового «Миллениум Фалькона».

– Принцессу Лею ухватили в плен на Звезде Смерти, – сказал Пэт.

– Захватили в плен, – поправил я. – Она захвачена в плен.

– Находится в плене, – настаивал он. – Мы должны спасти се, пап.

– Хорошо.

Я немножко поиграл со своим сыном, ведь обычно я уделял этому слишком мало времени, но уже спустя минут пять или десять понял, что надо ехать на работу. День обещал быть долгим и сложным.

Пэт расстроился, что папа прервал игру, но снова приободрился, когда я включил ему Принцессу Лею в виде рабыни. Ему очень нравилась эта сцена.

* * *

О нас писали во всех газетах.

Солидные издания расценили инцидент с Клиффом как симптом окончательного упадка нашей телестанции, охотящейся за дешевыми сенсациями в мире, перегруженном ненужными визуальными впечатлениями, где ни на что надолго не хватает внимания. Бульварные газетенки встали на уши по поводу крови и ругани в прямом эфире.

Все они жаждали головы Марти Манна. Я собирался позвонить ему из машины, но вспомнил, что отдал Джине свой мобильный.

Компания Марти – «Мэд Манн Продакшнз» – занимала целый этаж в здании на Ноттинг-Хилл-Гейт: огромное открытое пространство, где продуманно-небрежные молодые люди лет двадцати с небольшим работали над «Шоу Марти Манна» или месяцами планировали грядущие проекты «Мэд Манна». В настоящий момент компания работала над игровым шоу для эрудитов, альтернативной программой путешествий – циклом передач о нырянии с аквалангом, благодаря которому Марти смог бы провести шесть месяцев на Мальдивах, и кучей других проектов, которые с огромной долей вероятности никогда не воплотились бы в жизнь.

Мы называли это развитием. Люди со стороны сказали бы, что это самая настоящая лажа.

Только у нас с Марти были в «Безумном Манне» отдельные рабочие кабинеты. Они больше напоминали уютные персональные гнездышки, набитые кассетами, режиссерскими сценариями и видеомагнитофонами. Сибхан ждала меня в моем кабинете.

Раньше она никогда не заходила ко мне. Мы покраснели, увидев друг друга. Почему так легко разговаривать с женщиной до того, как ляжешь с ней в постель, а потом это вдруг становится так сложно?

– Надо было разбудить меня перед уходом, – сказала она.

– Я собирался, – сказал я, – но ты выглядела так…

– Безмятежно?

– Измотанно.

Сибхан рассмеялась:

– Да, у нас была тяжелая ночка. Единственное, что в ней было хорошего, это ты.

– Послушай, Сибхан…

– Все нормально, Гарри, я понимаю. Я больше тебя не увижу, правильно? Я имею в виду, как этой ночью. Не нужно притворяться. Не нужно говорить ничего лишнего. Я знаю, что ты женат.

– Ты классная девушка, Сибхан. Правда.

И я действительно сказал то, что думал.

– Но ты любишь свою жену. Я знаю, знаю. Не беспокойся. Я предпочитаю услышать это сейчас, а не шесть месяцев спустя. Лучше выяснить все до конца еще до того как ты начнешь мне действительно нравиться. По крайней мере, ты не такой, как многие из них. Они говорят мне, что жены их не понимают, что они, скорее всего, разойдутся. Они месяцами украдкой выбираются из дому, чтобы позвонить мне. Но ты не такой, ты не вонючий лицемер.

Это я-то не лицемер? Я провел прошлую ночь с коллегой, а эту собираюсь провести с женой. По– моему, лицемер – это как раз подходящее слово для таких, как я, разве нет?

– Ты не такой как все, Гарри. Вот что мне в тебе нравится. Вокруг не так уж много таких, как ты. Я знаю, поверь мне… Последний, с кем я имела дело… Господи! Я действительно верила, что он собирается уйти от жены и что мы поженимся. Надо же быть такой дурочкой!

– Ты не дурочка, – сказал я, положив руки ей на плечи.

Мы крепко обнялись, с настоящим чувством. Теперь, когда мы собирались разбежаться, разговаривать стало легко и даже приятно.

Потом она начала рассказывать, как трудно найти хорошего человека, а я думал про себя: слава Богу, какое облегчение, мы не будем изображать «роковую привязанность».

Я понимал, что легко отделался. Сибхан отпускала меня и не собиралась поливать мою «Эм-Джи-Эф» кислотой или запихивать нашего кролика в горшок. Правда, у пас не было кролика. Но, испытав облегчение, я с удивлением понял, что слегка задет. Неужели со мной так просто распрощаться?

– Со мной всегда вот так, – рассмеялась Сибхан, хотя в ее глазах уже блестели слезы. – Я постоянно выбираю тех, кого уже выбрали. Твоей жене повезло. Извини, что повторяюсь. Я уже сказала об этом в своем сообщении.

– В каком сообщении?

– У тебя на мобильнике.

– У меня на мобильнике?

– Я переслала тебе сообщение на мобильник, – пояснила Сибхан, вытирая глаза тыльной стороной ладони. – Ты что же, не получил его?

### 7

Когда я пришел домой, Джина собирала вещи. Она набивала чемодан и дорожную сумку, бледная, с сухими глазами, торопясь изо всех сил, забирая только то, без чего никак нельзя обойтись. Как будто она больше не могла здесь оставаться.

– Джина!

Она обернулась и посмотрела на меня так, словно видела впервые в жизни. Казалось, у нее голова кружится от презрения, огорчения и злости. Злость была заметнее всего. Я не на шутку перепугался. Она никогда раньше так на меня не смотрела.

Джина снова отвернулась, выискивая что-то на столике со своей стороны кровати. Пепельницу. Нет, пепельниц у нас не было. Она швырнула в меня моим же мобильником.

С меткостью у нее всегда было плохо. Пару раз у нас случались ссоры, когда она кидала в меня какими-то предметами, но сейчас расстояние оказалось слишком маленьким, трудно было промахнуться, и телефон с силой ударил меня в грудь. Я поднял его с пола, и ребро чуть выше сердца начало пульсировать от боли.

– Я тебе этого никогда не прощу, – сказала она. – Никогда. – Она кивнула в сторону телефона. – Выслушай сообщение, которое тебе оставили.

Я нажал на кнопку с маленьким конвертиком. Потрескивая, раздался голос Сибхан, искаженный, сонный и совершенно неуместный в нашей с Джиной спальне.

«Это всегда плохой знак, когда от тебя уходят до того, как ты проснешься… но, пожалуйста, не расстраивайся из-за этой ночи… потому что я не расстраиваюсь… твоей жене повезло… я с нетерпением жду, когда мы будем работать вместе… Пока, Гарри».

– Ты спал с этой девушкой? – спросила Джина и помотала головой. – Да что это я? До чего я дошла, что спрашиваю об этом? Наверное, потому, что мне очень хочется услышать, что это неправда. Но даже если ты скажешь мне, что не спал, я знаю, что ты соврешь.

Я попытался обхватить ее. Не обнять, а именно ухватиться за нее. Попытался успокоить, чтобы она не ушла. Чтобы она меня не бросила. Но она с раздражением вырвалась, чуть ли не зарычав от злости.

– Какая-нибудь маленькая шлюха из офиса? – фыркнула Джина, продолжая кидать вещи в чемодан. Она даже не смотрела на то, что упаковывала. Моя жена явно не считала, что ей повезло. – Потаскушка, которая надеется, что ты всегда будешь готов, так сказать, доставить ей удовольствие.

– На самом деле она очень славная девушка. Тебе бы она понравилась.

Ничего глупее сказать было нельзя. Я понял это в тот самый момент, когда слова вылетели из моего дурацкого рта, но было уже поздно. Джина прошла через комнату и отвесила мне звонкую пощечину. Я увидел, как она содрогнулась от боли, а в глазах ее заблестели слезы. Она не знала, как нужно бить человека. Она раньше никогда не давала пощечин.

– Ты думаешь, в этом была романтика, или страсть, или еще какая-нибудь ерунда в том же духе, – сказала Джина. – Но на самом деле это не так. Это просто грязно, омерзительно и очень печально. Да-да, именно так. Ты в нее влюбился?

– Что?

– Ты влюблен в эту девушку?

– Все было совсем не так.

– Если ей очень нравится моя жизнь, пусть встает на мое место. Пускай забирает все. Включая тебя. Особенно тебя, Гарри.

Джина, пожалуйста, успокойся. Это была ошибка. Ужасная ошибка! – Я с трудом подыскивал слова. – Это абсолютно ничего не значило… – продолжал оправдываться я.

Она засмеялась и расплакалась одновременно:

– Неужели ты не понимаешь, что от этого все становится только хуже? Неужели ты вообще ничего не соображаешь?

Тут она начала рыдать по-настоящему: ее плечи сгорбились и дрожали, она даже не пыталась вытереть слезы, которые рождались, как мне тогда показалось, в самой глубине ее сердца. Я хотел обнять ее, но не решился даже прикоснуться к ней в такой момент.

– Ты совсем как мой отец, – сказала она, и я понял, что это самое страшное, что она могла сказать обо мне. – Такой же, как он.

– Пожалуйста, Джина, – невнятно бормотал я. – Пожалуйста…

Она покачала головой, как будто больше не понимала меня, как будто я нес совершенную ахинею.

– Что, Гарри? Что? Ты как попугай, черт возьми! Что – пожалуйста?

– Пожалуйста, – повторил я в самом деле как попугай, – пожалуйста, не переставай любить меня.

– Ты должен был заранее понимать… – сказала она, захлопывая чемодан, хотя большинство ее вещей остались на кровати. Вторая сумка была уже полна. Джина двинулась к выходу. Еще секунда – и она покинет меня. – Ты должен был заранее понимать, что я никогда не смогу этого простить, – с горечью произнесла она. – Я не могу любить человека, который любит не только одну меня. И если ты этого не понимал, Гарри, значит, ты вообще меня не знаешь.

Я где-то прочитал, что в отношениях между людьми тот, кто наименее заинтересован, обладает всей властью.

Теперь у Джины была вся власть. Потому что ей сейчас было наплевать на меня.

Я пошел за ней, она вытащила чемодан и сумку в гостиную, затем подошла к комнате Пэта. Тот аккуратно упаковывал фигурки из «Звездных войн» в рюкзачок с Почтальоном Пэтом. Он улыбнулся нам.

– Смотри, что я делаю, – сказал он.

– Ты готов, Пэт? – спросила Джина.

– Почти.

– Тогда пошли, – велела она, вытирая слезы рукавом.

– О'кей, – ответил Пэт. – Знаешь что? – Теперь он смотрел па меня, и его прекрасное лицо озаряла улыбка: – Мы уезжаем на каникулы.

Я дал им дойти до двери, пока осознал, что не вынесу разлуки с ними. Я просто не мог этого вынести. Я резко схватился за ручку ее сумки.

– Куда вы едете? Просто скажи мне, куда вы уезжаете.

Она рванула сумку, но я не отпустил ее. Тогда она оставила сумку у меня в руках, открыла дверь и решительно перешагнула через порог.

Я пошел за ними на улицу, держа в руках ее сумку, и смотрел, как она пристегивает Пэта к детскому сиденью. Он, видимо, почувствовал что-то неладное. Он больше не улыбался. Я вдруг понял, что он – мой последний шанс.

– А что же Пэт? – сказал я. – Ты о нем не хочешь подумать?

– А ты подумал? – сказала она. – Ты о нем подумал, Гарри?

Джина с трудом засунула чемодан в багажник, даже не удосужившись забрать у меня вторую сумку. Она оставила ее у меня.

– Где вы будете?

– Прощай, Гарри.

И она покинула меня. Лицо Пэта, устроившегося на заднем сиденье, было маленьким и встревоженным. Джина смотрела прямо перед собой, ее глаза светились безжалостным светом. Она была на себя не похожа, казалась совершенно другим человеком. Человеком, которого я не знал. Еще мгновение, и она включила зажигание.

Я смотрел им вслед, пока машина не завернула за угол нашей улицы, и только тогда заметил, что занавески вокруг подергиваются от любопытства. Соседи наблюдали за нами. С тяжелым чувством я понял, как наша репутация в эти минуты претерпела немалые изменения в их глазах.

Я понес сумку Джины обратно в дом. В этот момент зазвонил телефон. Это был Марти.

Представляешь, что эти сволочи пишут обо мне в газетах? Ты только послушай: «Безумный Манн, пошел вон с нашего телевидения». Или вот еще: «Манн – человек немногословный, но все слова весьма непристойные». Какого хрена они имеют в виду? Эти люди хотят отобрать у меня работу, Гарри. Моя мама ужасно огорчилась. Что мы теперь будем делать?

– Марти, – сказал я, – Джина ушла от меня.

– Ушла от тебя? Ты имеешь в виду, она тебя бросила?

– Да.

– А как же ребенок?

– Пэта она забрала с собой.

– У нее кто-то появился?

– Нет, вовсе нет. Это все из-за меня. Я совершил большую глупость…

Марти громко захихикал прямо мне в ухо:

– Гарри, ты грязный пес. Это кто-нибудь, кого я знаю?

– Я боюсь, Марти. Я боюсь, что она ушла навсегда.

– Не волнуйся. Максимум, что она сможет забрать, это половину твоего добра.

В этом он ошибался. Джина забрала с собой все, что у меня было. Она забрала все без остатка.

### 8

Барри Твист работал вместе с нами на телевидении. В этом году я однажды обедал у него дома, а он в свою очередь как-то приходил ко мне на ужин. Но наш телевизионный мир устроен так, что нас по большому счету нельзя было назвать друзьями. Я не мог рассказать ему о Джине. Как и многим другим. Почти всем остальным, если быть совсем уж точным.

Барри был первым из телевизионщиков, кто пригласил нас с Марти на ланч, когда мы еще работали на радио. Он посчитал, что наше шоу будет хорошо смотреться на телевидении, и он более чем кто-либо ощущал свою ответственность за то, что в результате мы там оказались. Барри постоянно улыбался во время того первого ланча, улыбался так, словно для него большая честь оказаться на той же самой планете, что и мы с Марти. Но теперь он не улыбался совсем.

– Вы больше не ребятишки, которые выпендриваются на радио, – сразу же заявил он. – Здесь играют по правилам больших мальчиков.

Его речь кишмя кишела всяческими «правилами больших мальчиков», как будто работать на телевидении было все равно что руководить секретными операциями спецназа где-нибудь в горячих точках планеты…

– Мы получили девятьсот телефонных звонков с жалобами на «гребаный язык».

Я не собирался кататься перед ним по земле и умирать в муках только из-за того, что Барри Твист был нашим выпускающим редактором.

– Спонтанное телевидение, Барри, именно за это ты ему платишь. На шоу такого типа, как у нас, новостью становится не то, что говорит гость, а то, что он делает.

– Мы платим ему не за увечье гостей, – отметил Барри и с кислой улыбочкой указал на стопку газет у себя на столе. Я принес несколько экземпляров.

– Первые полосы в «Миррор» и «Сан», – начал я, – две колонки на первой странице в «Телеграф»… Роскошная цветная фотография Марти на третьей странице «Тайме»…

– Это не те новости, которые нам нужны, – бушевал Барри, – и ты это прекрасно понимаешь. Я повторяю, это тебе не разговорное радио. И ваши слушатели уже не двое-трое психопатов со своими кошками и их проблемами. И мы не какая-нибудь мелкомасштабная спутниковая программа, которая откапывает зрителей буквально из-под земли. Есть рекламодатели, есть начальство по телевещанию, есть ассоциации зрителей, есть, наконец, вышестоящие инстанции. И, помяни мое слово, Гарри, нас за все происшедшее по головке не погладят.

Я положил газеты обратно к нему на стол, заметив, что мои пальцы почернели от типографской краски. Настолько невозмутимо, насколько мог, я вытер руки одну об другую. Но краска не оттиралась.

– Послушай, Барри, дай-ка я тебе расскажу, что будет дальше. Марти станут обзывать самыми страшными именами, а на следующей неделе у нас подскочат рейтинги, да так, что станут самыми высокими за всю историю. Вот что будет дальше. Это последнее шоу еще не один год будут вспоминать.

Барри Твист покачал головой:

– Это было уже чересчур. Дело теперь даже не только в Марти. Начальство тоже склоняют на чем свет стоит во всех газетах, и ему это ой как не нравится. За прошедшие двенадцать месяцев в «Шоу Марти Манна» принимали участие пьяные гости, гости, употреблявшие нецензурную лексику, а также гости, пытавшиеся раздеться на глазах у всех присутствующих. Но теперь гостя избили. Это должно прекратиться. Мы не можем допустить, чтобы человек с явно неустойчивой психикой выступал в прямом эфире на национальном телевидении.

– Что же ты предлагаешь?

– Я хочу, чтобы шоу больше не шло в прямом эфире. Записывайте передачу в день выхода в эфир. Тогда, если Марти еще на кого-нибудь нападет или решит задавить его до смерти своим «эго», мы сможем это вырезать.

– «Как бы в прямом эфире»? Ты хочешь, чтобы мы выходили «как бы в прямом эфире»? Марти в жизни на это не согласится.

– Заставь его согласиться, Гарри. Ты его продюсер, так займись своими прямыми обязанностями. Кажется, скоро с тобой будет подписан новый контракт?

Я знал, что они не могут пожертвовать Марти. Он был уж слишком большой величиной. Я понял, что речь идет не о Марти.

Речь шла обо мне.

* * *

Несмотря на все свои игры в смерть и уничтожение, Пэт был любвеобильным ребенком. Он постоянно обнимался и целовался даже с совершенно незнакомыми людьми. Однажды я видел, как он обнимал старого чудака, метущего улицу, а в нашем вшивом современном мире это совершенно недопустимо. И неблагоразумно.

Но Пэт не знал об этом: для него это не имело значения. Ему было четыре года, и его переполняла любовь. Когда он увидел меня на пороге дома своего второго деда, он буквально обалдел, обхватил ладонями мое лицо и поцеловал прямо в губы.

– Папа! Ты останешься с нами? Ты будешь жить с нами па этих… на этих каникулах у дедушки Гленна?

Я нашел их на следующий день после того как они уехали. Это оказалось нетрудно. Я позвонил нескольким друзьям и подругам Джины по колледжу, тем, кто пришел на ее тридцатилетие, но она уже давным-давно не общалась с ними. Она позволила им постепенно исчезнуть из своей жизни, обманывая самоё себя тем, что сможет получить буквально все от меня и Пэта. Вот что плохо в таких тесных отношениях, как у нас: когда эти отношения рушатся, ты остаешься практически в полном одиночестве.

Я достаточно быстро догадался, что Джина была в таком отчаянии, что поехала к отцу, который в настоящий момент как раз находился в промежутке между браками.

Гленн жил в маленькой квартирке, между гольф– клубами и зелеными зонами, в районе, который ему, когда он сюда въезжал, должно быть, напомнил Вуд– сток. Но вместо того чтобы играть с Диланом и его группой, Гленн ежедневно садился на электричку, дабы добраться до своего музыкального магазина на Денмарк-стрит. Когда я постучал в дверь, хозяин был дома и встретил меня приветливо:

– Гарри, как дела, старик? Поверь, мне очень жаль, что у тебя проблемы.

Гленну было немного за пятьдесят, и то, что осталось от его волос, было аккуратно уложено в подобие викинговской прически, модной во времена его юности. Он все еще был худ, как змея, и носил вещи, которые подошли бы администратору гастролирующей труппы Джимми Хендрикса. И он до сих пор был красив. Так, как может быть красив только увядающий старый повеса. Должно быть, он выглядел довольно эффектно, когда в 1975-м слонялся по Кингз-роуд.

Несмотря на все свои недостатки: пропущенные дни рождения, забытые, обещания, то, что он бросал жен и детей каждые несколько лет, – Гленн в душе был неплохим человеком. От него исходило некое дружелюбное очарование, следы которого можно было заметить в Джине. Роковым для Гленна стало то, что он заботился только о собственном удовольствии и никогда не заглядывал вперед. Но все раны, нанесенные окружающим, Гленн нанес не намеренно. Он не был жесток, если только слабость не считается разновидностью жестокости.

– Ищешь Джину? – спросил он, обняв меня одной рукой. – Заходи, она здесь.

В скромной квартире Гленна в динамиках громыхала современная музыка. Он был не из тех зануд, помешанных на классическом роке, у которых сохранились копии уникальных пластинок, а граммофон навеки заело на дисках их юности. Гленн был настолько предан своему делу, что старался следить и за крупными современными группами. Я не понимал, как ему это удается.

Джина вышла из маленькой комнаты для гостей, серьезная и бледная. Очень бледная. Мне захотелось поцеловать ее. Но я не стал этого делать.

– Здравствуй, Гарри.

– Мы можем поговорить?

– Конечно. Рядом есть парк.

Мы взяли с собой Пэта. Гленн предупредил, что парк довольно далеко, за чередой печальных тусклых магазинчиков и бесконечно длинных улиц с шикарными домами. Тогда я предложил поехать на «Эм-Джи-Эф». Пэт чуть не завизжал от восторга. Я надеялся, что на Джину это тоже произведет впечатление, хотя она и не была четырехлетним мальчиком. С того момента, как я увидел эту машину, я знал, что рядом со мной должен сидеть кто-то особенный. Теперь я с потрясающей ясностью осознал, что этим кем-то особенным всегда была Джина. Но она молчала до тех пор, пока мы не приехали в парк.

Зря ты беспокоишься о том, чтобы наверстать упущенное в юности, – сказала она, перенося свои длинные ноги через порог моей новой машины, – она у тебя никогда не прекращалась.

Пэт бежал впереди, размахивая своим световым мечом и подвывая от радости. Доскакав до детской площадки, он молча остановился и стал робко наблюдать за двумя мальчиками постарше, карабкавшимися куда-то вверх по лесенке. Он всегда с обожанием взирал на старших мальчиков. Мы с Джиной наблюдали за ним.

– Я страшно скучаю по тебе, – начал я. – Пожалуйста, возвращайся домой.

– Нет, – ответила она.

– Это же не был какой-нибудь безумный страстный роман. Это была всего одна ночь.

– Одной ночью не обойдется. Если ты смог поступить так однажды, ты сможешь сделать это снова. Снова, снова и снова. В следующий раз будет еще легче. Я все это проходила, Гарри. Я видела, как это получалось у Гленна.

– Господи, боже мой! Я же совершенно не похож на твоего отца. Я даже серьгу не ношу.

– Я должна была понять это раньше, – вздохнула она. – Романтики хуже всего. Эти влюбленные юноши с обязательными цветочками и сувенирными сердечками. Те, кто обещает никогда не смотреть на других женщин. Они хуже всего. Потому что им всегда нужна новая доза. Так сказать, регулярные инъекции романтики.

Мне не нравилось, что она говорит обо мне так, будто я неотличим от всех остальных мужчин в мире: будто я всего лишь один из отвратительного стада развратников и прелюбодеев, будто я всего лишь еще один скучный чиновник, пойманный на том, что трахался на стороне. Мне же до сих пор хотелось быть единственным.

– Я жалею о том, что я сделал тебе больно, Джина. Я всегда буду жалеть об этом. Никогда в жизни я не хотел причинить тебе боль.

– Медовый месяц не может продолжаться вечно, ты же понимаешь.

– Понимаю, понимаю, – сказал я, но в глубине души подумал: а почему нет? Почему нет?

– Мы прожили вместе столько лет. У нас есть ребенок. Вся эта чепуха с Ромео и Джульеттой не может вернуться.

– Я все понимаю, – сказал я, и большая часть меня действительно была с этим согласна. Но крохотный кусочек меня так и порывался спросить: так что же, неужели со мной покончено?

Джина была права: я хотел, чтобы у нас все было так, как в самом начале. Я хотел, чтобы так было вечно. И знаете почему? Потому что тогда мы были счастливы.

Ты думаешь, жить с тобой было легко? – спросила она, неожиданно заводясь. – Ты думаешь, это легко – слушать, как ты ноешь, что вышел из подросткового возраста, пытаться оторвать Пэта от видика со «Звездными войнами» хотя бы на пять минут, а потом убирать весь дом? А от тебя никакой помощи. Ты, как и все мужчины на свете, думаешь, что, если ты справляешься со своей работой, ничего больше делать не надо. Ее слова озадачили меня.

– Ну тогда странно, что ты не ушла от меня давным-давно.

– Ты не давал мне повода. До сих пор. Мне всего тридцать, Гарри, а я чувствую себя старухой. Ты обманул меня, – сказала она, – ты обманом заставил меня полюбить тебя.

– Просто давай вернемся домой. Ты, я и Пэт. Я хочу, чтобы все было так, как раньше.

– Так, как раньше, быть уже не может! Ты все изменил. Я доверяла тебе, а ты обманул мое доверие. Теперь я чувствую себя полной кретинкой из-за того, что когда-то доверяла тебе.

– Люди не расходятся из-за одной-единственной случайной связи, Джина. Взрослые так не поступают. Нельзя бросить все из-за такого пустяка. Я понимаю, что тебе очень больно. Я знаю, что поступил неправильно. Но как получилось, что из чудо-мужчины я в одно мгновение превратился в кусок дерьма?

– Ты не кусок дерьма, Гарри. – Она помотала головой, стараясь не заплакать. – Ты обыкновенный мужчина. Теперь я вижу это. Ты ничем не отличаешься от остальных. Неужели ты этого не понимаешь? Я столько поставила на то, что ты особенный! Я от многого отказалась ради тебя, Гарри!

Я знаю, что ты от многого отказалась. Ты собиралась уехать за границу. Ты собиралась влиться в другую культуру. Это было бы невероятно здорово. А потом ты осталась из-за меня. Я все это знаю. Поэтому я и хочу, чтобы наш брак сохранился. Поэтому я и хочу попробовать еще раз.

– Я много думала, – сказала Джина, – и поняла, что женщина, которая сидит дома с ребенком, никому не интересна. Даже своему мужу. Особенно своему мужу. Я такая зануда, что ему приходится спать с кем-то на стороне.

– Это неправда.

– Сидеть с ребенком – это должно быть самой уважаемой профессией в мире. Это должно быть значительно важнее, чем любая работа в офисе. Но это не так. Ты знаешь, сколько народу на твоих дурацких телевизионных вечеринках, – обедах и ужинах заставляли меня чувствовать себя полным ничтожеством? «А вы чем занимаетесь?» – «Я? Да ничем я не занимаюсь. Просто сижу дома с ребенком». И они глядят прямо сквозь тебя – и женщины, и мужчины. На самом деле женщины даже хуже: как будто ты недотепа или даже слабоумная. А я в два раза умнее половины из тех, с кем ты работаешь, Гарри. В два раза умнее!

– Я это знаю, – вздохнул я. – Послушай, Джина, я сделаю все что угодно. Что ты хочешь?

– Я хочу вернуть свою жизнь обратно, – сказала она. – Вот и все, Гарри. Я хочу вернуть свою жизнь.

В ее устах это прозвучало как «прощай».

### 9

Все получилось совсем не так, как планировал мой отец. С его домом. И со мной тоже.

Когда мои родители купили тот дом, где я вырос, вокруг была сельская местность. Но в течение тридцати лет город постепенно разрастался и подползал все ближе и ближе к этому месту. Поля, по которым я бродил с пневматической винтовкой, теперь покрылись уродливыми новыми строениями. На старой Хай-стрит стало не продохнуть от агентств по недвижимости и адвокатских контор. Мои родители думали, что местность вокруг их дома всегда будет живописной и привлекательной, но с того момента, как мы туда вселились, ее начали жадно заглатывать окраины города.

Моя мама не слишком противилась изменениям. Она была городской девушкой, и я помню, как, когда я был маленьким, она жаловалась на то, что в нашем городке не хватает магазинов и кинотеатров. Но я искренне сочувствовал папе.

Ему не нравилась армия пригородных жителей, работавших в городе. Они заполоняли станцию по будням и поля для гольфа по выходным. Ему не нравились компании напыщенных юнцов, слонявшиеся вокруг участков с таким видом, как будто они гуляют по Лос-Анджелесу. Он не ожидал, что в столь почтенном возрасте окажется в такой близости от людских толп и криминально настроенных элементов.

И потом был еще я.

Родители вышли к дверям в надежде увидеть всех нас троих: мы собирались к ним на обед. Но увидели только одного своего сына. Сбитые с толку, они смотрели, как я проезжаю мимо ворот и ищу, где бы припарковаться. Они не понимали, что происходит.

Когда я был маленьким, вдоль этой улицы машины не стояли. Одного гаража для семьи было более чем достаточно. Теперь ты мог заработать грыжу, разыскивая, где поставить машину. Все сильно изменилось.

Я поцеловал маму и пожал руку отцу. Они не знали, что случилось. Еды было слишком много, ведь они ждали и Джину, и Пэта. Родители думали, что это будет встреча двух счастливых семейств. Вместо этого они получили одного меня.

– Мама, папа, я должен вам кое-что рассказать.

Звучали старые песни. Из стереомагнитофона доносился концерт Тони Беннета в «Карнеги-Холла», хотя это мог с тем же успехом быть Синатра, или Дин Мартин, или Сэмми Дэвис-младший. В доме моих родителей никогда не умолкали старые песни.

Они уселись в свои любимые кресла и выжидающе уставились на меня. Как двое ребятишек. Клянусь Богом, они думали, что я объявлю о скором прибавлении в моем семействе. А я стоял и чувствовал себя так, как я себя частенько чувствовал перед своими родителями: больше похожим на персонажа дешевой мыльной оперы, чем на сына.

– В общем, такое впечатление, что Джина меня бросила, – выдохнул я.

Я произнес это совершенно неподобающим тоном – небрежным, беззаботным. Каким-то несерьезным. Но не мог же я упасть на четвереньки и залить слезами их пушистый ковер. Потому что после вчерашней поездки в парк и второй бессонной ночи на слишком большой для одного меня кровати я наконец начал сознавать что она может не вернуться. Но я уже вырос из того возраста, когда приносишь родителям дурные вести. А они были слишком стары, чтобы эти новости выслушивать.

Несколько долгих секунд прошли в полной тишине.

– Что? – переспросил отец. – Как это – бросила?

– Где ребенок? – спросила мать. Она-то моментально все поняла.

– Пэт у Джины. Дома у ее отца.

– У этого ненормального панка? Бедняжка.

– Что значит – она тебя бросила? – не отступал старик.

– Она от меня ушла насовсем, папа.

– Я ничего не понимаю.

Он действительно не понимал. Он любил ее и любил нас, а теперь все кончилось.

– Она свалила, – продолжал объяснять я. – Смоталась. Отчалила.

– Следи за своим языком, – сказала мама. Она прижала пальцы к губам, как будто молилась. – Ох, Гарри. Мне так жаль!

Она подошла ко мне, и я вздрогнул. Все было бы нормально, если бы родители не были так добры ко мне. Я бы пережил, если бы они не стали обнимать меня и говорить, как они меня понимают. Но если они начнут жалеть меня, я этого не вынесу. К счастью, старик спас меня. Старый добрый папуля.

– Ушла? – переспросил он сердито. – Ты разводишься, ты это хочешь сказать?

Я об этом еще не думал. Разводиться? Как это бывает? С чего начинать?

– Видимо, да. Ведь так все и делают, правда? Когда расходятся.

Он встал, его лицо вдруг побледнело. Глаза увлажнились. Он снял очки и начал зачем-то основательно протирать их.

– Ты разрушил мою жизнь, – неожиданно выдал он.

– Что?!

Я не желал верить своим ушам. Мой брак разваливается, а жертвой, видите ли, оказывается он? Как это может быть? Мне, конечно, очень жаль, что его драгоценная невестка ушла из его жизни. Мне жаль, что его внук увидел, как родители порвали друг с другом. И больше всего мне жаль, что его сын оказался всего-навсего еще одним тупым ничтожеством, уныло ковыляющим в сторону гражданского суда. И все же я не собираюсь отдавать ему главную роль в нашей маленькой трагедии!

– Как это мне удалось разрушить твою жизнь, папа? Если кто-нибудь и пострадал, то это Пэт, а не ты.

– Ты разрушил мою жизнь, – упрямо повторил он.

Мое лицо горело от стыда и возмущения. С чего бы ему так огорчаться? Его-то жена никогда его не бросала.

– Твоя жизнь уже прошла, – сердито пробурчал я.

Мы взглянули друг на друга почти с ненавистью, и он тут же вышел из комнаты. Мне было слышно, как отец шаркая бродит наверху. Я уже пожалел о том, что ляпнул ему так необдуманно. Но он сам не оставил мне выбора.

– Он ничего такого не имел в виду, – встала на защиту отца мама. – Он очень расстроен.

– Я тоже, – кивнул я. – Со мной никогда раньше ничего такого плохого не происходило, мама. Все было легко. До сих пор со мной ничего плохого не происходило.

– Не слушай отца. Он просто хочет, чтобы у Пэта было то же, что и у тебя. Двое родителей, надежный и стабильный дом, чтобы строить свою жизнь. И все такое.

– Но у него никогда уже этого не будет, мама, если Джина действительно ушла. Мне жаль, но так уже никогда не будет.

В конце концов отец спустился обратно, и пока он с трудом глотал обед, я попытался вкратце описать родителям ситуацию: в семье были проблемы, в последнее время все шло не так уж гладко, но мы все еще были друг другу небезразличны. Надежда оставалась.

Я не стал рассказывать, что переспал с коллегой и что, по словам Джины, вышвырнул ее жизнь на помойку. От такого они могли подавиться бараньими отбивными.

Когда я уходил, мама крепко обняла меня и уверила напоследок в том, что все устроится. И папа тоже сделал все, что мог: он обнял меня одной рукой и сказал, чтобы я звонил, если понадобится их помощь.

Я не осмелился взглянуть на него. Вот что плохо: когда ты думаешь, что твой отец – герой. Он не произнесет ни слова, но ты почувствуешь себя так, как будто тебе опять восемь лет и ты только что проиграл свою первую драку.

* * *

– Наш следующий гость не нуждается в представлении, – повторил Марти в третий раз подряд. – Черт… черт… что стряслось с этим гребаным телесуфлером?

Телесуфлер был в порядке, и он это прекрасно знал.

Наверху, на галерее, режиссер пробормотал в радиотелефон какие-то успокаивающие слова: мол, когда Марти будет готов, пусть начнет все заново. Но Марти сорвал с себя микрофон и ушел.

Когда мы выходили в прямом эфире, Марти всегда бесстрашно обращался с телесуфлером. Если он вдруг ошибался, произнося слова, бежавшие у него перед глазами, то просто ухмылялся и продолжал читать дальше. Потому что знал, что у него нет выбора.

С записью все стало по-другому. Когда тебя записывают на пленку, ты всегда можешь остановиться и начать сначала. Конечно, это многое облегчает. Но, с другой стороны, это может парализовать тебя. Это может сказаться на твоем дыхании. От напряжения можно вспотеть. А если камера покажет, что ты вспотел, считай, что тебе конец.

Я догнал его уже в зеленой комнате, где он открывал пиво. Это напугало меня сильнее, чем вспышка раздражения на съемочной площадке. Марти был истериком и совсем не умел пить. Если он высосет парочку бутылок пива, его нервы станут настолько крепкими, что он уже не сможет двигаться.

– Запись шоу просто идет в другом ритме, – пояснил я. – Когда ты в прямом эфире, уровень энергии так высок, что ты пулей проносишься от начала к концу. А когда тебя записывают, нужно научиться контролировать адреналин. Но у тебя все получится, могу поспорить.

– А что ты, мать твою, об этом знаешь? – фыркнул он. – На скольких шоу ты сам лично выкобенивался перед камерой?

– Пойми, оттого, что ты будешь орать на девушку с телесуфлером, легче все равно не станет.

– Она слишком быстро двигает текст, – попытался оправдаться Марти.

– Да, чтобы не отстать от тебя, – понимающе кивнул я. – Если ты будешь говорить медленнее, то и она будет медленнее его двигать. Марти, это та же самая девушка, которая проработала у нас весь год.

– Ты даже не попытался сохранить шоу в прямом эфире, – буркнул он.

– После того как ты вмазал тому Тарзану, этого было не избежать. Станция не может допустить, чтобы подобное повторилось. Поэтому теперь мы работаем «как бы в прямом эфире».

– «Как бы в прямом эфире», мать твою! Этим все сказано. На чьей ты стороне, Гарри?

Не успел я ответить, как в дверях показалась голова Сибхан.

– Я нашла замену для телесуфлерши, – сказала она. – Попробуем еще раз?

* * *

– Мы смотрим телевизор, – ввел меня в курс дела Пэт, когда я приехал к Гленну.

Я поднял сына и поцеловал. Он обвил меня руками и ногами, как маленькая обезьянка.

– Вы смотрите его с мамой?

– Пет.

– С дедушкой Гленном?

– Нет. С Салли и Стивом.

В маленькой гостиной двое подростков – мальчик и девочка – обвивались друг вокруг друга на диване. Одеты они были так, что им не хватало только разве что сноуборда.

Девочка – тощая, вялая, с пустым взглядом – безразлично посмотрела на меня, когда я вошел в комнату. Мальчик – толстый, прыщавый, с еще более отсутствующим взглядом – постукивал пультом дистанционного управления по своим нижним зубам и не спускал глаз с видака, где красовался злой мужик, обнаженный до пояса. Этот певец выглядел как на допросе в полиции. Гленн наверняка узнал бы его. У Гленна, скорее всего, были все записи его концертов. Слушая его, я задавался вопросом: или это музыка превратилась в полное дерьмо, или я сильно постарел? А может, и то и другое сразу?

– Привет, – поздоровалась со мной девочка.

– Привет. Я Гарри, папа Пэта. А Джина здесь?

– Не-а, поехала в аэропорт.

– В аэропорт?

– Нуда, она должна была… ну это, как его? Отбыть на самолете.

Я поставил Пэта на пол. Он устроился среди игрушечных персонажей «Звездных войн», разбросанных по полу, восхищенно поглядывая на прыщавых юнцов. Пэту очень нравились старшие дети. Даже такие тупые и уродливые.

– Куда она улетела?

Салли наморщила лоб, пытаясь вспомнить.

– В Китай. Кажется.

– В Китай? Точно? А может, в Японию? Это очень важно.

– Ну да, может, в Японию.

– Между Китаем и Японией огромная разница, – заметил я.

Стив впервые взглянул на меня.

– Для меня нет, – честно признался он.

Девочка рассмеялась. Пэт тоже. Он был еще совсем маленьким. Он не знал, над чем смеется. Я увидел, что лицо у него перепачкано. Если его не заставлять следить за собой, он довольно-таки наплевательски относится к личной гигиене.

С самодовольной ухмылкой Стив продолжал постукивать пультом по зубам. Я бы с большим удовольствием запихнул этот пульт ему в самую глотку.

– Ты не в курсе, надолго она уехала?

Салли буркнула в ответ что-то неразборчивое, что должно было означать «нет», и рассеянно сжала мясистую ногу Стива.

– Гленна тоже нет? – спросил я.

– Не-а, папа на работе, – ответила Салли.

Ах, вот оно что… Это одна из брошенных дочерей Гленна, от следующего или через один брака после Джининой матери.

– Ты здесь гостишь? – спросил я.

– Я тут поживу недельку-другую, – подтвердила она. – Мама меня достала. Она все время ноет из-за моих друзей, моих прикидов, во сколько я должна приходить домой, во сколько я не прихожу домой.

– Что, правда?

– Ты ведешь себя, как в гостинице! – пронзительно вскрикнула Салли. – Тебе еще рано курить эту дрянь! Бла-бла-бла… – Она вздохнула, и в этом вздохе чувствовалась та усталость от жизни, какая бывает только у очень молодых людей. – И так всегда. Как будто она сама, лицемерная старая стерва, не делала все то же самое сто лет назад.

– Стерва, – авторитетно подтвердил Стив.

– Стерва, – невинно улыбнулся Пэт, сжимая в каждом кулачке по фигурке из «Звездных войн». Стив и Салли расхохотались.

Вот как оно бывает, подумал я. Вы расходитесь, и ваш ребенок становится как бы обломком кораблекрушения, плавающим без руля по морям дневных телепрограмм – в мире, где все уклоняются от своих обязанностей. Добро пожаловать в омерзительный современный мир, где родитель, с которым ты живешь, превращается в презренную тварь, а родитель, с которым ты не живешь, чувствует себя виноватым и предоставляет тебе убежище, когда дома все слишком накаляется.

Вот как бывает. Но только не с моим мальчиком.

Не с моим Пэтом.

– Возьми свои игрушки и пальто, – сказал я ему.

Его грязное личико озарилось.

– Мы едем в парк?

– Милый, – улыбнулся я, – мы едем домой.

### 10

Похоже, мы все-таки победили и на этот раз. А это дело нужно было как-то отметить.

Барри Твист предложил задерживать выпуск шоу на пятнадцать минут. Таким образом, мы по-прежнему выходили в прямом эфире, но с небольшим запасом времени перед трансляцией на случай, если гость или ведущий неожиданно спятят.

Телестанция ликовала, потому что это значило, что теперь есть возможность вырезать все то, от чего у рекламодателей могла внезапно начаться «медвежья» болезнь, а Марти радовался, потому что это значило, что у него больше не будет паралича от телесуфлера.

Поэтому Марти пригласил меня на ланч в свой любимый ресторан – модное, по-спартански обставленное подвальное помещение, где откормленные гурманы с телевидения накладывали настоящую итальянскую крестьянскую еду на свои солидные счета.

Как и большинство ресторанов, которые мы посещали, из-за голых половиц и белых стен он больше напоминал спортивные залы. Возможно, с тайной целью внушить нам, что мы проводим время с пользой. Когда мы приехали, в два с небольшим – а я опоздал из-за того, что отвозил Пэта к родителям, ведь с тех пор, как Джина уехала, некому было забирать его из детского садика, – народу там собралось уже предостаточно. Правда, за столом администратора почему-то никого не оказалось.

К нам подошла официантка. Похоже, день у нее выдался неудачный. Она была взвинчена и раздражена, и на ее белом фартучке виднелось красное пятно от вина. Она зачем-то постоянно теребила свои волосы, черные и блестящие, старомодно подстриженные колоколом, как у женщин в романах Ф. Скотта Фицджеральда или у девушек из Гонконга пятидесятых годов. «Колокольный звон» – кажется, это так еще называется. Челка ее время от времени взлетала вверх, потому что официантка выдвигала нижнюю губу и с силой выдыхала воздух, словно проветривая волосы.

– Что желаете? – поинтересовалась она.

– Мы заказывали столик, – сказал Марти.

– Одну минуточку. – Она взяла в руки блокнот, где велась предварительная запись. – Ваше имя и фамилия?

– Марти Манн, – произнес мой приятель с особым небольшим придыханием, означавшим, что теперь она должна узнать его и лишиться чувств от приятного волнения. Но для нее Марти не значил ровным счетом ничего. Она оказалась американкой.

– Извините, – сказала она, бегло просматривая записи, – но вас нет в списке, сэр.

И она улыбнулась. Улыбка у нее получилась роскошная – широкая, белозубая и открытая. Одна из тех улыбок, которые по-настоящему сверкают.

– Поверь мне, – дружелюбно продолжал Марти, – мы заказывали столик.

– Но не здесь. Здесь вас нет.

Она захлопнула блокнот и собралась уйти.

Марти преградил ей дорогу. Было видно, что она начинала нервничать. Официантка решительно выпятила нижнюю губу и поддула свою челку.

– Будьте добры, пропустите меня.

Она была высокая и худая, с ногами, как у профессиональной танцовщицы, и широко посаженными глазами. Красивая, но уже далеко не юная. Возможно, на пару лет постарше меня. Большинство из тех, кто работал в этом ресторане, похожем на спортзал, были молоденькими и явно надеялись, что впереди их ждет что-то получше. Эта официантка совершенно не походила на них.

Она взглянула на Марти и демонстративно потерла поясницу, как будто та уже давно болит.

– Ты знаешь, какой я известный человек? – осведомился Марти.

– А вы знаете, как я занята? – не моргнув глазом, ответила она.

– Возможно, нас и нет в вашем списке, – произнес Марти очень медленно, как будто он разговаривал с человеком, у которого только что вырезали часть мозга, – но один из моих знакомых по имени Пол – здешний менеджер. Надеюсь, ты знаешь Пола?

– Конечно, – спокойно кивнула она, – я знаю Пола.

– Так вот, Пол сказал, что все будет о'кей. Всегда.

– Я рада, что у вас с Полом такое взаимопонимание. Но если у меня нет свободного столика, я не могу вас за него посадить, понимаете? Мне очень жаль.

И она покинула нас.

– Черт, глупо как получается! – расстроился Марти.

Но тут Пол заметил нас и быстро пробрался через переполненный зал, чтобы поздороваться со своим прославленным посетителем.

– Мистер Манн, – обрадовался он, – как я рад вас видеть! Что-нибудь не так?

– По-видимому у вас нет свободного столика для меня.

– О, для вас у нас всегда найдется столик, мистер Манн.

На загорелом лице Пола блеснула средиземноморская улыбка. Он тоже хорошо улыбался. Но это была совсем другая улыбка, не такая, как у нее.

– Пройдите сюда, пожалуйста.

Мы переместились в середину зала, и, как всегда, завидев Марти, люди начали глазеть, шептаться и глупо улыбаться. Пол щелкнул пальцами, и из кухни принесли столик. Его быстро накрыли скатертью, поставили приборы, серебряный кубок с оливковым маслом и положили треугольные ломти крестьянского хлеба грубого помола. К нам подошла официантка. Это была та самая молодая женщина.

– Здравствуйте еще раз, – сказала она.

– Скажи-ка, – спросил Марти, – что это случилось со старым добрым стереотипом американской официантки? Которая обслуживает, лучезарно улыбаясь?

– У нее выходной, – ответила официантка. – Я принесу вам меню.

– Мне не нужно меню, – сказал Марти, – потому что я уже Знаю, чего мне хочется.

– Я все равно его принесу. Для вашего друга. У нас сегодня есть несколько интересных блюд.

– Может быть, поговорим об этом снова, когда ты наденешь свой слуховой аппарат? – спросил Марти. – Смотри на меня внимательно и читай по моим губам: мы едим здесь всегда. Нам не нужно меню.

– Оставь ее в покое, Марти, – сказал я.

– Да! – Официантка впервые взглянула на меня. – Оставьте меня в покое, Марти.

– Я буду есть макароны-спиральки с красным соусом, и он тоже, – сделал свой заказ Марти.

– Спиральки, – послушно повторила официантка и записала это в свой крохотный блокнотик. – С красным соусом. Еще что-нибудь?

– И принеси-ка нам бутылку шампанского, – добавил Марти, похлопав ее по заду. – Вот и умница.

– Убери свою вонючую лапу с моей задницы, пока я не сломала тебе руку, – ответила она. – Вот и умник.

– Хорошо, просто принеси нам выпить, – торопливо выпалил Марти, быстро убирая руку.

Официантка ушла.

– О боже, нужно было заказать еду на вынос, – вздохнул Марти, – или прийти сюда чуть пораньше.

– Извини за опоздание, – сказал я, – пробки.

– Да ладно…

– Я рад, что ты согласился на пятнадцатиминутную задержку, – улыбнулся я. – Обещаю, что шоу это ни чуточки не повредит.

– Ну, это всего лишь одно из новшеств, которые мы вводим, – ответил Марти. – Поэтому-то я и хотел с тобой поговорить.

Я ждал, наконец, заметив, что Марти нервничает. У него была система дыхательных упражнений, когда надо было скрыть, что его лихорадит, но сейчас они почему-то не помогли. И в общем-то было не похоже, чтобы мы праздновали свою маленькую победу.

– Еще я хочу, чтобы Сибхан чаще и усердней занималась поиском гостей, – продолжал Марти. – И я хочу, чтобы она каждый раз была на галерее. И я хочу, чтобы она не подпускала ко мне идиотов-начальников.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru