Сидони-Габриель Колетт
Ангел мой

Леа! Подари мне своё жемчужное ожерелье! Слышишь, Леа? Подари, пожалуйста! Ни звука в ответ, ничто не шелохнулось на большой кровати: полумрак, и в полумраке – тусклый оружейный блеск, блеск кованого железа и медной чеканки.

– Ну почему бы тебе не подарить мне его, а, Леа? Оно мне идёт не меньше, чем тебе, а может, даже больше.

Щёлкнула застёжка, кровать всколыхнулась кружевами, из них лениво высунулись прекрасные голые руки с тонкими запястьями.

– Может, хватит, Ангел? Неужели ты ещё не наигрался?

– Дай мне повеселиться… Или ты боишься, что я его стащу?

Ангел приплясывал на фоне розовых занавесок, пронизанных солнцем, и его танцующий силуэт казался совершенно чёрным, он напоминал изящного бесёнка, попавшего в самое пекло. Но вернувшись к кровати, он снова стал белоснежным, облачённый в белую шёлковую пижаму и белые замшевые тапочки.

– Вот чего я не боюсь, того не боюсь, – отвечал с кровати нежный и низкий голос. – Но нитка может не выдержать. Жемчужины слишком тяжёлые.

– Да, тяжёлые, – подтвердил Ангел с уважением. – Видно, тот, кто подарил его тебе, был человек серьёзный.

Ангел стоял перед удлинённым зеркалом, висящим на стене между двумя окнами, и разглядывал своё отражение – очень красивый и очень молодой мужчина среднего роста, чёрные волосы с отливом в синь, точно оперенье у дрозда. Он распахнул пижаму на смуглой, крепкой груди, выпуклой, как щит, и розовые искорки заиграли на его белоснежных зубах, на белке его тёмных глаз и на жемчужинах ожерелья.

– Сними ожерелье, – настаивал женский голос. – Слышишь, что я тебе говорю?

Застыв перед своим отражением, молодой человек тихонько смеялся.

– Да-да, слышу. По-моему, ты всё-таки боишься, что рано или поздно я его у тебя отберу.

– Не отберёшь. Но вздумай я подарить его тебе, ты вполне способен его принять.

Он бросился ничком на кровать.

– Разумеется! Я выше условностей, и никакие подарки не унизят моего достоинства. Уж если мужчина спокойно принимает от женщины жемчужную булавку или жемчужные запонки, то почему бы ему не принять и пятьдесят жемчужин…

– Сорок девять.

– Да-да, сорок девять, я знаю. Попробуй скажи, что мне твоё ожерелье не идёт… Попробуй скажи, что я некрасив…

Склонившись над лежащей женщиной, он вызывающе засмеялся, обнажив свои маленькие зубы и внутреннюю влажную поверхность губ.

– Нет, и пробовать не стану. И прежде всего потому, что ты всё равно мне не поверишь. Вот только почему, когда ты смеёшься, ты обязательно морщишь нос? Тебе что, морщин захотелось?

Он мгновенно перестал смеяться, лоб его сразу разгладился, подбородок опустился вниз – он проделал это ловко, точно опытная кокетка. Они враждебно смотрели друг на друга: она – приподнявшись на локте среди белья и кружев, он – сидя боком на краю кровати. «Это она-то говорит о моих будущих морщинах», – думал он. «Почему он становится некрасивым, когда смеётся, ведь на самом деле он так прекрасен?» – думала она. И закончила уже вслух:

– Когда ты смеёшься, ты выглядишь злым. Потому что смех у тебя нехороший, язвительный. Это тебе не идёт.

– Неправда! – вскричал Ангел с раздражением.

Когда он злился, брови его сходились у переносицы, обрамлённые ресницами глаза расширялись и загорались недобрым огнём, рот кривился презрительным и целомудренным изгибом. Леа улыбнулась: вот таким она его любила – сначала возмущённым, потом смирившимся, едва не сорвавшимся с привязи и всё же не способным вырваться на волю. Она положила руку ему на голову, и он нетерпеливо тряхнул головой, словно стараясь сбросить ярмо.

– Тихо… тихо, – зашептала она, словно успокаивая разгневанного зверя. – Что с тобой? Да что с тобой в конце концов?..

Он уронил голову на широкое прекрасное плечо, уткнулся в него лбом, носом, отыскивая привычное место, уже закрывая глаза и предвкушая беззаботный утренний сон, но Леа растолкала его:

– Нет, нет, Ангел, просыпайся! Ты обедаешь сегодня у нашей «гарпии», а сейчас уже без двадцати двенадцать.

– Разве? Я обедаю у матушки? И ты тоже?

Леа лениво скользнула в глубь постели.

– Нет, я сегодня выходная. Хотя я всё равно приду выпить кофе в половине третьего или чай в шесть или, в крайнем случае, выкурить сигарету без четверти восемь. Так что не волнуйся, твоя матушка по мне не соскучится. Кстати, она меня и не приглашала…

Ангел, который с недовольным видом стоял возле кровати, лукаво улыбнулся:

– Знаю, знаю почему. У нас сегодня такой благопристойный приём! К нам пожалует прекрасная Мари-Лор со своей змееподобной дочерью.

Большие голубые глаза Леа, которые бездумно оглядывали комнату, мгновенно остановились.

– Ах да! Прелестная малышка! До матери ей, конечно, далеко, но всё равно прелестная… Да сними же ты наконец это ожерелье!

– Жаль, – вздохнул Ангел, расстёгивая замочек. – Оно бы так подошло для моей корзиночки.

Леа поднялась на локте:

– Какой корзиночки?

– Свадебной, – произнёс Ангел напыщенно. – Моей свадебной корзиночки с моими драгоценностями.

Он исполнил безукоризненное антраша, головой откинул портьеру и исчез, крича:

– Ванну, Роза, и поскорее! Я обедаю у госпожи Пелу! «Ну конечно, – подумала Леа. – Лужа на полу, полдюжины мокрых полотенец да оскрёбки после бритья в унитазе. И почему только у меня нет двух ванных комнат…»

Она тут же напомнила себе, как делала уже много раз, что для строительства новой ванной ей придётся отказаться от гардеробной да ещё отрезать часть от будуара. И она решила не менять своего прежнего решения: «Как-нибудь уж потерплю до женитьбы Ангела».

Она снова вытянулась на кровати и отметила, что Ангел накануне швырнул свои носки на камин, трусы – на трюмо, а галстук повязал вокруг шеи гипсового бюста самой Леа. Она невольно улыбнулась этому чисто мужскому, греющему душу беспорядку и полуприкрыла большие спокойные глаза яркого голубого цвета с густыми каштановыми ресницами. В свои сорок девять лет Леони Вальсон, по прозвищу Леа де Луваль, благополучно завершала карьеру вполне обеспеченной куртизанки, счастливо избегнув в своей жизни лестных для женщин катаклизмов и возвышающих душу страданий. Она скрывала дату своего рождения, но охотно признавалась, снисходительно и томно поглядывая на Ангела, что в её возрасте она может позволить себе некоторые прихоти. Она любила порядок, красивое бельё, терпкие вина и изысканную кухню. Юная блондинка, не знавшая счёта победам, потом богатая дама полусвета, она не числила за собой ни одной скандальной истории и никогда не давала поводов к кривотолкам. Её друзья вспоминают, как однажды во время скачек в Отёйле в 1895 году Леа ответила секретарю «Жиль Блаза», который назвал её «милой затейницей»:

– Затейница? О! Кажется, мои любовники слишком много болтают…

Её ровесницы завидовали её железному здоровью, женщины помоложе, которых мода 1912 года наградила сутулой спиной и торчащим животом, подсмеивались над её высоким бюстом – но и у тех, и у других равную зависть вызывала её связь с Ангелом.

– О Господи! – сокрушалась Леа. – И чему только они завидуют! Да пускай забирают его себе! Я ведь не держу его на привязи и не вожу за ручку.

Тут она, пожалуй, всё же лукавила: ей льстила длившаяся уже шесть лет связь с Ангелом, которого она время от времени из свойственного ей стремления к справедливости называла своим приёмным сыном.

– Свадебная корзинка… – повторила Леа. – Ангел женится… Но это невозможно, и вообще… бесчеловечно… Отдать Ангелу молоденькую девушку – всё равно что бросить лань на растерзание собакам. Люди не знают, что такое Ангел.

Она перебирала пальцами точно чётки, брошенное им на кровати ожерелье. Теперь она часто снимала его на ночь, потому что Ангел, влюблённый в прекрасные жемчужины и не пропускавший ни одного утра, чтобы ни них не взглянуть, мог в конце концов заметить, что пополневшая шея Леа уже не отличается прежней белизной, а под кожей выступают напряжённые мускулы. Не поднимаясь, она застегнула сзади ожерелье и взяла зеркало с ночного столика.

– Я похожа на крестьянку, – не щадя себя, призналась она. – На молочницу. Нормандская молочница, которая отправилась прогуляться на картофельное поле, нацепив на себя ожерелье. Оно мне идёт как корове седло, и это ещё мягко сказано.

Она привыкла строго себя судить, и многое в её внешности перестало ей нравиться: слишком яркий, здоровый, румяный – слишком «крестьянский» – цвет лица, который ещё больше оттенял зрачки свежего голубого цвета, окружённые чуть более тёмным ободком. К своему горделивому носу Леа пока что относилась благосклонно. «Нос Марии-Антуанетты, – говорила мать Ангела, никогда, однако, не забывая добавить: – А года через два у нашей милой Леа появится подбородок Людовика XVI…» Рот с ровными без щёлок зубами, редкий смех и частая улыбка, которая очень шла к её большим, нечасто и словно бы неохотно моргавшим глазам; эту улыбку сотни раз превозносили, воспевали, фотографировали, но её глубина и простодушие не могли надоесть.

Что касается тела, то, как говорила Леа, «всем известно, что ухоженное тело сохраняется долго». Она и сейчас не стеснялась демонстрировать его, своё большое белое тело с чуть розоватым оттенком: длинные ноги, ровная спина, как у нимф, украшающих итальянские фонтаны, ягодицы с ямочками и высокая грудь, которая, как говорила Леа, «переживёт и женитьбу Ангела».

Леа встала, накинула пеньюар и сама отдёрнула занавески. Полуденное солнце проникло в эту розовую, весёлую, пожалуй, чересчур нарядную комнату с её несколько старомодной роскошью: двойные кружева на окнах, креп-фай на стенах, позолоченное дерево, электрические лампочки в розовато-белых абажурах, старинная мебель под новой шёлковой обивкой. Леа никак не хотела расставаться ни со своей уютной спальней, ни со своей кроватью – великолепным, на диво прочным металлическим сооружением, не ласкавшим глаз и не ласковым к телу.

– Нет, нет, – восклицала мать Ангела, – всё это просто прелестно! Мне очень нравится. Это целая эпоха, в этой спальне есть свой шик.

Леа улыбнулась, вспомнив «гарпию» и приподнимая обеими руками лежащие на плечах волосы. Хлопнула одна дверь, затем другая, хрупкая мебель застонала от удара мужского ботинка, Леа поспешила напудрить лицо. Ангел вернулся в рубашке и брюках, без пристежного воротничка, с белыми от талька ушами и настроенный воинственно.

– Где моя булавка? Проклятье! Неужели кто-нибудь её стащил?

– Марсель приколол её к своему галстуку, когда собирался на рынок, – серьёзным тоном сказала Леа.

Ангел был совершенно лишён чувства юмора, шутка поставила его в тупик, и он застыл, точно муравей, наткнувшийся на раскалённый уголёк.

– Как мило!.. – только и нашёлся сказать он в ответ. – Ну а где тогда мои ботинки?

– Какие?

– Замшевые. Да что же это за идиотизм, в конце концов?

Леа, сидевшая у своего туалетного столика, бросила на него преувеличенно кроткий взгляд:

– Вот именно, – елейным голоском обронила она.

– Ладно, сдаюсь. Надеюсь, ум – не главное качество, которое будут ценить во мне женщины. И всё же я хочу найти свою булавку и ботинки.

– Зачем? Булавку всё равно не носят с пиджаком, а ботинки ты уже надел.

Ангел топнул ногой:

– Да что ж это такое? Тут всем на меня наплевать. Мне это надоело!

Леа положила расчёску на стол.

– Раз так, уходи!

Ангел пожал плечами.

– Вот как ты заговорила! – сказал он грубо.

– Уходи! Иди к своей любимой матушке, дитя моё, да там и оставайся.

Ангел не выдержал взгляда Леа, опустил глаза и заговорил голосом провинившегося школьника:

– Выходит, мне и сказать ничего нельзя? Но ты, по крайней мере, одолжишь мне автомобиль? Я еду в Нёйи.

– Нет.

– И почему же, позвольте вас спросить?

– А потому, что к двум он мне понадобится самой, а сейчас Филибер должен пообедать.

– А куда ты собираешься к двум?

– Исполнять свой религиозный долг. Но я могу дать тебе три франка на такси… Глупыш, – продолжала она более мягким тоном, – возможно, к двум я приеду к твоей матушке выпить кофе. Ты доволен?

Ангел тряс головой, как барашек:

– Меня обижают, мне во всём отказывают, прячут мои вещи, меня…

– Ты когда-нибудь научишься одеваться самостоятельно?

Леа взяла из рук Ангела накладной воротничок и пристегнула его, потом повязала галстук.

– О Господи! Фиолетовый галстук… Впрочем, сойдёт для Мари-Лор и её семейства… И ты ещё хотел нацепить поверх жемчужную булавку? Фи, какая безвкусица… Почему бы тогда не надеть ещё и серьги?

Ангел закрыл глаза от удовольствия и, вновь охваченный истомой, стоял расслабившись и чуть пошатываясь.

– Нунун, дорогая… – пролепетал он.

Леа пригладила его чёрные волосы, поправила тонкий синеватый пробор, разделявший их, потёрла виски надушенным пальцем и, не удержавшись, быстро поцеловала его в губы, которые оказались так близко от неё. Ангел открыл глаза, потянулся к ней, раскрыл объятия… Но Леа отстранила его.

– Нет! Без четверти час! Скройся с моих глаз, и чтоб я тебя больше не видела!

– Никогда?

– Никогда! – засмеялась она с порывистой нежностью.

Оставшись одна, она гордо улыбнулась и тяжело вздохнула, подавляя в себе желание, потом прислушалась: шаги Ангела раздавались уже во дворе её особняка. Она проследила взглядом, как он открыл и закрыл калитку и пошёл по улице своей лёгкой походкой, вызвав бурный восторг у трёх модисточек, попавшихся ему навстречу:

– Мамочки мои, да он просто игрушечный. Так и хочется ущипнуть его!

Ангел, оставшийся совершенно равнодушным, даже не обернулся.

– Ванну, Роза! Маникюром можно пренебречь, и так уж слишком поздно. Голубой костюм, новый, голубую шляпу: ту, что на белой подкладке: и туфли с язычком… нет, постой…

Леа, скрестив ноги, потрогала свою голую лодыжку и покачала головой:

– Нет, ботинки на шнуровке, голубые, замшевые. Что-то у меня сегодня чуть-чуть распухли ноги. Наверное, от жары.

Её служанка, пожилая женщина в кружевной наколке, посмотрела на неё понимающим взглядом:

– Конечно… конечно, от жары, – повторила она покорно, пожимая плечами, словно хотела сказать: «Мы-то с вами знаем: рано или поздно всё изнашивается…»

После ухода Ангела Леа сразу оживилась, движения её стали лёгкими и уверенными. Меньше чем за час она успела принять ванну, натереться сандаловой водой, причесаться, обуться. И пока грелись щипцы для завивки, она ещё пролистала расходную книгу и, призвав камердинера Эмиля, указала ему на помутневшее зеркало. Она окинула комнату уверенным цепким взглядом и позавтракала в весёлом одиночестве, улыбаясь белому воврейскому вину и июньской клубнике, поданной прямо с зелёными хвостиками на блюде Рюбель, тоже зелёном, как мокрая лягушка. Видимо, эту столовую в своё время обставил настоящий гастроном: он неспроста выбрал для прямоугольной комнаты большие зеркала в стиле Людовика XVI и английскую мебель той же эпохи из тёмного, почти чёрного дерева, украшенного изящными виньетками: открытые буфеты, сервировочный столик на высокой ножке, небольшие ладные стулья. Солнечные блики и зелень деревьев с улицы Бюжо отражались в зеркалах и массивной серебряной посуде, а Леа, сидя за завтраком, то вдруг вглядывалась в какую-нибудь вилку, на чеканке которой скопилась красная пыльца, то, прищурив один глаз, испытующе рассматривала мебель, оценивая её блеск.

Дворецкий, стоявший позади, с тревогой наблюдал за ней.

– Марсель, – наконец сказала Леа, – воск, которым натирают мебель, уже неделю как стал липким.

– Сударыня в этом уверены-с?

– Разумеется. Прибавьте в него скипидарного масла, растопив его предварительно на водяной бане, это совсем нетрудно. Кстати, вы слишком рано подняли вино из погреба, оно согрелось. Да, как только уберёте со стола, задёрните занавески, у нас и так слишком жарко.

– Будет исполнено, сударыня. Позвольте узнать: господин Ан… господин Пелу обедает сегодня у нас?

– Вполне возможно. Обойдёмся сегодня без взбитых сливок, пусть нам приготовят только клубничное мороженое. Кофе подадите в будуар.

Она встала из-за стола – высокая, прямая; облегающая юбка не скрывала очертаний её ног – и успела прочесть в сдержанном взгляде дворецкого: «Вы прекрасны, сударыня!» – что не вызвало у неё раздражения.

«Прекрасна… – повторяла про себя Леа, поднимаясь в будуар. – Да, была когда-то. А теперь приходится идти на разные уловки: застилать постель лишь белоснежным постельным бельём, а на себя надевать бледно-розовую ночную сорочку. Прекрасна… Куда уж там… да и зачем мне это теперь…»

И тем не менее, выпив кофе и прочитав газеты в своём будуаре, обтянутом цветным шёлком, она не позволила себе расслабиться. И села в машину в полной боевой готовности.

– К госпоже Пелу, – сказала она шофёру.

Сухие аллеи Булонского леса, шелестящие молодой июньской зеленью, городская застава, Нёйи, бульвар Инкерман… «И сколько же раз я ездила этой дорогой?» – вдруг подумала Леа. Она начала было подсчитывать, но ей это быстро надоело. Выйдя из машины, она пошла по устланной гравием аллее, прислушиваясь к звукам, доносящимся из дома.

«Они на веранде», – подумала она.

Леа ещё раз попудрилась и опустила голубую вуалетку – тонкую, словно туман. Повстречавшийся слуга пригласил её пройти через дом.

– Нет, я лучше пройдусь по саду, – ответила она.

Просторный белый дом госпожи Пелу с окружавшим его огромным садом, почти парком, казался своеобразным островком в большом окраинном районе Парижа. Раньше, когда Нёйи ещё не входил в черту города, тут было поместье. О деревенском прошлом поныне напоминали и конюшни, ставшие теперь гаражами, и службы с псарней и прачечной, и гигантские размеры бильярдной, коридора и столовой.

– Да, госпоже Пелу всё это влетело в копеечку, – твердили старухи-прихлебательницы, являвшиеся что ни день, в расчёте на обед и рюмку коньяка, составить хозяйке компанию за карточным столом. И добавляли: – Но госпожа Пелу знает, куда вкладывать деньги.

Леа шла в тени акаций, между пылающих клумб рододендронов и розовых кустов; из дома до неё долетал звук голосов, в котором то и дело слышались то гнусавые раскаты госпожи Пелу, то резкий смех Ангела.

«Какой же у него неприятный смех», – подумала Леа. Она остановилась на мгновение, вслушиваясь в незнакомый женский голос, слабенький, вкрадчивый, который сразу заглушили знакомые раскаты.

«Ага, это малышка», – сказала себе Леа.

Она пошла быстрее и вскоре очутилась на пороге застеклённой веранды, откуда к ней бросилась госпожа Пелу с криком:

– А вот и наша милая подружка!

Госпожа Пелу, точнее мадемуазель Пелу, теперь превратившаяся в круглый бочонок на коротеньких ножках, с десяти до шестнадцати лет была балериной. Леа иногда пыталась найти в госпоже Пелу то, что могло бы напомнить ей прежнего маленького Амура, светловолосого и пухленького, чуть позднее – нимфу с ямочками на щёчках, но находила лишь безжалостные огромные глаза, изящный упрямый носик и, пожалуй, ещё кокетливую привычку ставить ноги в «пятую» позицию, как это делают танцовщицы из кордебалета.

Ангел, поднявшись из кресла-качалки, поцеловал руку Леа с непринуждённой грацией и тут же перечеркнул эту любезность:

– Чёрт возьми! Ты опять в вуалетке, как я их ненавижу!

– Да оставь ты Леа в покое! – вмешалась госпожа Пелу. – Это неприлично – спрашивать у женщины, почему она надела вуалетку! Но мы с тобой не станем обращать на него внимания, – ласково сказала она Леа.

Две женские фигуры поднялись на фоне светлых соломенных штор. Одна из женщин, одетая во всё лиловое, довольно холодно протянула Леа руку, пока та изучающим взглядом осматривала её с головы до ног.

– Господи, до чего же вы красивы, Мари-Лор, вы само совершенство.

Мари-Лор снизошла до улыбки. Эта моложавая рыжеволосая женщина с карими глазами была удивительно хороша собой. Кокетливым жестом она указала на девушку, стоящую рядом.

– Это моя дочь Эдме. Не узнали? – сказала она. Леа протянула девушке руку, та пожала её, но не сразу.

– Правда, Эдме, вас не узнать, дитя моё, впрочем, в вашем возрасте так быстро меняются, а я была так поражена красотой Мари-Лор… Так вы теперь на свободе?

– На свободе, на свободе, – вскричала госпожа Пелу. – Невозможно же вечно держать под замком это девятнадцатилетнее очарование, это чудо.

– Восемнадцатилетнее, – мягко поправила Мари-Лор.

– Конечно, конечно, восемнадцатилетнее. Ты помнишь, Леа, Эдме пошла к своему первому причастию как раз в тот год, когда Ангел удрал из коллежа. Да, проказник, ты удрал, и мы обе сходили с ума.

– Я всё прекрасно помню, – отвечала Леа, и они с Мари-Лор одновременно слегка кивнули головой, словно обозначив туше в фехтовальном поединке.

– Эдме надо выдать замуж, Эдме надо выдать замуж! – продолжала госпожа Пелу, которая каждое своё изречение неизменно повторяла по крайней мере дважды. – Мы все придём на свадьбу! Мы все придём на свадьбу!

Она замахала своими короткими ручками, а молодая девушка взглянула на неё с невольным страхом.

«Да, это истинная дочь Мари-Лор, – внимательно разглядывая девушку, подумала Леа. – Она таит в себе всё то, что бросается в глаза в её матери. Пышные пепельные, словно припудренные, волосы, тревожные прячущиеся глаза, молчаливый неулыбчивый рот… Как раз такой и должна была быть дочь Мари-Лор, впрочем, не думаю, чтобы мать питала к ней особо нежные чувства…»

– А ведь наши дети уже успели подружиться, гуляя по саду, – защебетала госпожа Пелу с материнской улыбкой.

Она показала на Ангела; он неподвижно стоял у стеклянной стены с сигаретой в зубах, чуть откинув голову назад, чтобы дым не попал в глаза, слегка прищурившись и скрестив ноги, и при этом казался невесомым, словно парящим в воздухе.

Леа прекрасно поняла растерянное, побеждённое выражение глаз Эдме. Она не смогла удержаться и коснулась её руки. Эдме вздрогнула всем телом, отдёрнула руку и спросила испуганно, едва слышно:

– Что случилось?

– Ничего, – ответила Леа. – Просто у меня упала перчатка.

– Нам пора, Эдме! – небрежно бросила Мари-Лор. Эдме, ни слова не говоря, покорно направилась к госпоже Пелу, которая сразу закудахтала:

– Уже? Нет, нет! Мы должны увидеться снова! Мы должны увидеться снова!

– Уже поздно, – сказала Мари-Лор. – И потом, вы же ждёте гостей. Эдме совершенно не привыкла к обществу.

– Понятно, понятно, – слащавым голосом подхватила госпожа Пелу. – Она ведь жила такой одинокой, такой замкнутой жизнью.

Мари-Лор улыбнулась, и Леа взглядом сказала ей: «По вашей милости».

– Но мы скоро навестим вас опять…

– Мы ждём вас в четверг! В четверг! Леа, может, ты тоже придёшь к нам в четверг?

– Приду, – отвечала Леа.

Ангел остановился рядом с Эдме, которая была уже в дверях, но до беседы снисходить не собирался. Однако, услышав ответ Леа, он обернулся.

– Прекрасно. Мы устроим небольшую прогулку, – предложил он.

– Правильно, правильно! Когда ещё гулять, как не в вашем возрасте, – умильно ворковала госпожа Пелу. – Эдме с Ангелом пойдут впереди, Ангел будет показывать дорогу, а уж мы с вами пристроимся сзади. Дорогу молодым! Дорогу молодым! Ангел, милый, вызови, пожалуйста, автомобиль для Мари-Лор!

И хотя на своих маленьких кругленьких ножках она с трудом ковыляла по гравию, она всё же проводила своих гостей до поворота, а потом перепоручила их Ангелу. Когда она вернулась на веранду, Леа уже сняла шляпу и закурила.

– До чего же они оба хороши, – запыхавшись, проговорила госпожа Пелу. – Не правда ли. Леа?

– Прелестны, – выдохнула Леа вместе с дымом. – Но эта Мари-Лор… просто слов нет…

Вернулся Ангел.

– А что Мари-Лор натворила? – спросил он.

– Как хороша!

– Да… Да… – подтвердила госпожа Пелу, – это правда, правда… когда-то она была очень красива.

Ангел и Леа переглянулись и засмеялись.

– Была! – повторила Леа. – Да она выглядит совсем юной. У неё нет ни одной морщинки. Подумать только, она может носить бледно-сиреневый цвет, который я так ненавижу, этот отвратительный цвет меня просто убивает.

Огромные безжалостные глаза и тонкий нос отвернулись от рюмки с водкой.

– Это она-то юная? – взвизгнула госпожа Пелу. – Простите! Простите! Мари-Лор родила Эдме в 1895 году, нет, в 94-м. Как раз тогда она смылась с каким-то учителем пения, бросив Халил-Бея, того самого, что подарил ей потрясающий розовый брильянт… Нет! Нет!.. Погоди-ка!.. Это случилось годом раньше!..

Трубные звуки, издаваемые госпожой Пелу, были на редкость громкими и фальшивыми. Леа прикрыла ухо рукой.

– Как был бы приятен сегодняшний полдень, если бы его не портил голосок моей матушки, – изрёк Ангел.

Мать, привыкшая к подобным выходкам, взглянула на него без гнева, потом с достоинством опустилась в слишком высокое для неё кресло, и её коротенькие ножки повисли в воздухе. Зажав в руке рюмку коньяка, она согревала её. Леа, покачиваясь в кресле-качалке, время от времени поглядывала на Ангела. Он же небрежно развалился в кресле, расстегнув жилет и зажав в зубах полупотухшую сигарету; выбившаяся прядь волос упала ему прямо на глаза – Леа про себя только подивилась, до чего красив этот негодник…

Они сидели вместе все трое, спокойные и, пожалуй, даже счастливые, им не надо было делать никаких усилий, чтобы понравиться или просто поддержать беседу. Они так привыкли к обществу друг друга, что молчание между ними казалось вполне естественным. Ангел мог позволить себе расслабиться, а Леа – впасть в задумчивость. Стало очень жарко, и госпожа Пелу подняла свою узкую юбку до самых колен, обнажив маленькие мускулистые икры, а Ангел со злобой сорвал с себя галстук, за что Леа осудила его, с досадой щёлкнув языком.

– О! Оставь малыша в покое, – сейчас же запротестовала госпожа Пелу, словно пробудившись ото сна. – Ведь так жарко… Хочешь, Леа, я и тебе дам кимоно?

– Нет, спасибо. Мне хорошо.

Подобная распущенность была ей неприятна. Никогда её молодой любовник не заставал её полуодетой, с расшнурованным корсажем или в тапочках среди бела дня. «Уж лучше голой, – говорила она, – чем расхристанной». Она взяла было газету, но не стала её читать. «Ох уж эта госпожа Пелу со своим сынком, – думала она, – посади их за прекрасно сервированный стол где-нибудь в деревне, и – бац! – мамаша снимает корсет, а сынок – жилет. Типичные виноделы на лоне природы». Она мстительно подняла глаза на заклеймённого ею винодела и увидела, что он спит, опустив ресницы на белоснежные щёки и закрыв рот. Верхняя губа, освещённая снизу, изогнулась прелестной линией с двумя светящимися серебристыми точечками в уголках, и Леа вынуждена была признать, что Ангел гораздо больше похож на молодого бога, чем на винодела. Не вставая с места, она осторожно вынула из пальцев Ангела горящую сигарету и затушила её в пепельнице. Рука спящего безвольно разжалась, длинные пальцы, точно поникшие лепестки, повисли в воздухе – эти пальцы с хищными ногтями, не похожие на женские, но непозволительно красивые, Леа целовала сотни раз, не чувствуя унижения, целовала, потому что ей это было приятно, потому что ей нравился их аромат.

Леа взглянула поверх газеты на госпожу Пелу: она тоже спит? Леа любила, пока мать и сын спали, пободрствовать часок одной, наслаждаясь душевным одиночеством, в тепле, в тени, защищённая от солнечных лучей.

Но госпожа Пелу не спала. Она восседала подобно Будде на подушках своего кресла, глядя прямо перед собой и самозабвенно, как младенец – молоко, потягивала коньяк.

«Почему же она не спит? – удивлялась Леа. – Сегодня воскресенье. Она прекрасно позавтракала. Теперь ждёт своих пройдох-подружек к пяти часам. Она должна спать. Раз она не спит, значит, что-то замышляет».

Они были знакомы двадцать пять лет. Между ними существовала дружба-вражда женщин свободного поведения, которых мужчины то осыпают деньгами, то оставляют без единого су Дружба-соперничество завистниц, подстерегающих друг у друга первую морщинку, первый седой волос. Дружба-товарищество женщин, не витающих в облаках и одинаково хорошо, несмотря на скупость одной и склонность к расточительству другой, знающих, как обращаться с деньгами… Такая дружба – не пустое слово. Позднее между ними установилась ещё более тесная связь – благодаря Ангелу.

Леа помнила Ангела ребёнком, прелестным мальчиком с длинными кудрями. Тогда ещё никто не звал его Ангелом, он был просто Фредом.

Ангел, которого мать то совершенно забывала, то осыпала ласками, провёл детство среди бесцветных горничных и рослых язвительных лакеев. Хотя своим рождением он, как ни странно, принёс матери богатство, возле него никогда не было ни одной мисс или фрейлейн, и он счастливо избегнул этих кровопийц.

«Шарлотта Пелу, женщина другой эпохи, – говорил не без цинизма барон де Бертельми, иссохший старик, одной ногой в могиле и всё же непобедимый. – Шарлотта Пелу, я приветствую в вашем лице единственную женщину лёгкого поведения, которая решилась вырастить своего сына как истинного сына проститутки. Женщина другой эпохи, вы ничего не читаете, вы никогда не путешествуете, и даже единственного близкого вам человека, своего сына, перепоручаете слугам. Как это возвышенно! Это совсем в стиле Абу! И даже в стиле Постава Дроза! Подумать только, ведь вы об этом даже не подозреваете!»

Ангел, таким образом, познал все радости беспутного детства. Ещё не научившись как следует говорить, он уже был посвящён во все кухонные сплетни. Он принимал участие в тайных ужинах на кухне. Случалось, мать купала его в ирисовом молоке у себя в ванной, а другой раз наскоро обтирала уголком полотенца. У него бывало несварение желудка, когда он объедался конфетами, и бывали голодные спазмы, когда его забывали покормить обедом. Шарлотта Пелу демонстрировала его на Праздниках цветов, где он умирал от скуки, кое-как одетый и весь в соплях, но утопающий во влажных розах, зато в двенадцать лет он однажды развлекался по-королевски в подпольном притоне, где одна американская дама пригоршнями швыряла ему луидоры для игры, называя при этом «маленький шедевр». Приблизительно в это же время госпожа Пелу одарила его аббатом-наставником, с которым распрощалась через полгода, «потому что, – призналась она, – пока эта чёрная сутана попадалась мне на каждом шагу, мне всё время казалось, что я приютила бедную родственницу – а что может быть тоскливее бедной родственницы, живущей в твоём доме».

В четырнадцать лет Ангел хлебнул коллежа. Коллеж ему не понравился. Ангел, не терпевший никакой неволи, дал дёру. Госпожа Пелу нашла в себе силы вновь заточить его и в ответ на плач и проклятия сына, заткнув уши, с криком: «Я не хочу это видеть! Я не хочу это видеть!» – попросту сбежала. Это был воистину крик души, потому что она даже покинула Париж в сопровождении не слишком щепетильного молодого человека и вернулась только через два года, одна. Это было её последнее любовное приключение.

Она нашла Ангела чересчур повзрослевшим, тощим, как щепка, с кругами под глазами и сквернословящим на каждом шагу. Она принялась бить себя в грудь и забрала Ангела из коллежа. Он тут же перестал чем-либо заниматься, потребовал лошадей, машин, драгоценностей, приличного месячного содержания и в тот момент, когда мать снова стала бить себя в грудь и закатывать истерики, остановил её следующими словами:

– Госпожа Пелу! Не волнуйтесь. Глубокоуважаемая матушка, одних моих усилий недостаточно, чтобы пустить вас по миру, этого не случится: вы умрёте в тепле под вашим американским пледом. Видишь ли, у меня нет никакого желания садиться за решётку. Твои деньги – мои деньги. Дай мне свободу. С друзьями я ограничусь обедами и шампанским. Что же касается прекрасных дам, то я, как ваш истинный сын, вряд ли расщедрюсь на что-либо большее, чем изящная безделушка, да и то ещё хорошенько подумаю.

На том он повернулся к ней спиной, а она, посчитав себя счастливейшей из матерей, залилась слезами умиления. Когда Ангел начал вдруг покупать автомобили, она было снова впала в панику, на что он посоветовал ей аккуратней следить за расходом бензина и продал лошадей. Обычно он сам проверял расчётные книжки обоих шофёров; считал он быстро, никогда не ошибался, и цифры, которыми он поспешно исписывал листы бумаги, были на удивление стройными, чёткими и выпуклыми, что никак не соответствовало его крупному и неторопливому почерку.

Ему исполнилось семнадцать, и он стал походить на дотошного престарелого рантье. Он был всё такой же красивый, но только очень худой, у него появилась одышка. Не раз госпожа Пелу встречала его на лестнице, ведущей в погреб, откуда он возвращался, пересчитав бутылки, которые хранились там в ящиках.

– Ты не поверишь, Леа! – говорила госпожа Пелу. – Всё так хорошо!

– Слишком хорошо, – отзывалась Леа. – И это плохо кончится. Покажи-ка мне язык, Ангел.

Он высовывал язык с непочтительной гримасой на лице и другими ужимками, которые ничуть не шокировали Леа, она была слишком близким другом семьи, что-то вроде доброй крёстной, которую Ангел называл на «ты».

– Говорят, этой ночью тебя видели в баре со старухой Лили и будто бы ты сидел у неё на коленях – это правда? – спросила как-то Леа.

– На коленях? – рассмеялся Ангел. – Да у неё давно нет никаких коленей! Они потонули в её теле.

– А правда, – продолжала Леа ещё более строгим тоном, – что она угощала тебя джином с перцем? Ты знаешь, что от таких напитков плохо пахнет изо рта?

Уязвлённый Ангел наконец всё же огрызнулся:

– Не понимаю, к чему этот допрос: ты же сама всё видела, ведь ты просидела всю ночь в задней комнате с Патроном-боксёром.

– Совершенно верно, – невозмутимо отвечала Леа. – И он, слава Богу, ничуть не похож на эдакого маленького потаскунчика. Кстати, запомни: в мужчинах привлекательны не только смазливая мордашка да масленые чёрные глазки.

В ту неделю Ангел наделал много шума, он гулял ночью на Монмартре с девицами, которые называли его «птенчиком» и «красавчиком», однако это трудно было назвать развлечением, он кашлял и жаловался на мигрени. И госпожа Пелу, которая всеми своими тревогами делилась со своей массажисткой, с корсетницей госпожой Робо, со старухой Лили и с тощим Бертельми: «Ах, для нас, матерей, жизнь сплошное мучение», – плавно перешла из состояния счастливейшей из матерей в состояние матери-мученицы.

Но вот как-то июньским вечером госпожа Пелу, Леа и Ангел вновь собрались втроём на террасе в Нёйи. В тот вечер «друзья» Ангела – младший Бостер, сын оптового торговца ликёрами, и виконт Десмон, прихлебатель, едва достигший совершеннолетия, капризный и высокомерный, – разбрелись в разные стороны, так что Ангелу ничего не оставалось, как отправиться к себе домой, к госпоже Пелу, куда по привычке заглянула и Леа.

И в тот вечер, как обычно, две эти женщины, не доверявшие друг другу, оказались вместе. Они так привыкли к этому за двадцать лет знакомства, столько унылых вечеров скоротали вместе, что теперь им ничего другого и не оставалось: к старости, как все одинокие женщины, посвятившие жизнь любви, они стали особенно недоверчивы и ленивы. Обе тревожились за Ангела, но госпожа Пелу, которая понятия не имела, что ей делать с чахнущим сыном, лишь потихоньку ненавидела подругу, сравнивая бледного, почти прозрачного Ангела с белой и румяной Леа. Она готова была пустить кровь из этой крепкой женской шеи, где уже наметились старческие морщины. Однако мысль о том, что её сына можно просто вывезти на природу, даже не приходила ей в голову.

– Ангел, зачем ты пьёшь коньяк? – ворчала Леа.

– Чтобы не обидеть матушку, а то она будет пить в одиночестве, – отвечал Ангел.

– Что ты делаешь завтра?

– Не знаю. А ты?

– Уезжаю в Нормандию.

– С кем?

– Это тебя не касается.

– С нашим славным Спелеевым?

– Опомнись! Уже два месяца как у меня с ним всё кончено. Он давно в России, твой Спелеев.

– Милый друг, что это с тобой? – вздохнула госпожа Пелу. – Ты что, забыл тот прелестный прощальный обед, который устроила нам Леа в прошлом месяце? Леа, ты так и не дала мне рецепт лангустин, которые мне так понравились.

Ангел встрепенулся, глаза его сверкнули:

– Да, да, лангустин со сметанным соусом! О-о, прямо слюнки текут…

– Вот видишь. Леа, – с упрёком сказала госпожа Пелу, – у него ведь такой плохой аппетит, а от лангустин он бы не отказался…

– Только не ссорьтесь, – распорядился Ангел. – Леа, ты уезжаешь с Патроном?

– Нет-нет, малыш, у нас с Патроном дружеские отношения. Я уезжаю одна.

– Богатая ты женщина! – бросил Ангел.

– Поедем со мной, если хочешь. Там мы будем только есть, пить и спать…

– А куда ты всё-таки едешь? – Ангел поднялся и встал прямо перед ней.

– Ты представляешь себе Онфлер? Побережье Грас? Сядь, ты же зелёного цвета. Так вот, на побережье Грас есть одно такое местечко, там ещё такие знаменитые ворота, и, проезжая их, мы с твоей матушкой всегда говорили… Помнишь, Шарлотта?..

Она обернулась к госпоже Пелу, но госпожа Пелу… исчезла. Она предпочла тактично удалиться – это настолько не вязалось с её обычным поведением, что Леа с Ангелом, переглянувшись, рассмеялись от удивления. Ангел сел рядом с Леа.

– Я устал, – сказал он.

– Ты доконаешь себя.

Он вскинулся и заявил хвастливо:

– А по-моему, я пока ещё ничего.

– Ничего… возможно, для других… но… но никак не для меня.

– Тебе не нравится мой цвет лица?

– Именно. Так ты едешь со мной? Да или нет? Обещаю тебе клубнику с грядки, свежую сметану, пироги и жареных цыплят. Для тебя это будет прекрасной диетой. И никаких женщин!

Он уронил голову на плечо Леа и закрыл глаза. – Никаких женщин… Блеск… Леа, скажи, а ты кто – мой брат? Ну что ж, я согласен, поедем. Женщины… Я только что от них… женщины… уж я на них насмотрелся.

Сонным, глубоким и нежным голосом он нашёптывал Леа эти пошлости, лаская ей ухо своим тёплым дыханием. Потом он ухватился за длинное ожерелье Леа и стал перебирать пальцами крупные жемчужины.

Без всякой задней мысли, воспринимая Ангела как ребёнка, Леа продела руку под его голову, притянула к себе и принялась баюкать.

– Как хорошо! – вздохнул Ангел. – Ты мой брат, и мне хорошо.

Она улыбнулась, словно удостоилась высокой похвалы. Ангел, казалось, заснул. Она смотрела вблизи на блестящие, точно влажные ресницы, опустившиеся на щёки, исхудавшие щёки со следами усталости, не принесшей радости. Подбородок, выбритый утром, уже отдавал синевой, а в розовом свете рот казался неестественно красным.

– Никаких женщин! – пробормотал Ангел словно во сне. – Тогда… поцелуй меня.

Изумлённая Леа застыла на месте.

– Ну, поцелуй же!

Он говорил требовательным тоном, нахмурив брови, внезапно глаза его широко раскрылись, и Леа показалось, что её ослепил вспыхнувший в темноте свет. Она пожала плечами и чмокнула его в находящийся так близко от неё лоб. Он обвил руками шею Леа и склонил её к себе.

Она замотала головой, но как только губы их соприкоснулись, совершенно притихла и задержала дыхание, словно прислушиваясь к чему-то. Когда он отпустил её, она высвободилась из его объятий, встала, глубоко вздохнула и поправила причёску, которая была на самом деле в полном порядке. Потом повернулась к нему, слегка побледнев, с потемневшими глазами, и заговорила шутливым тоном:

– Очень остроумно!

Ангел полулежал в кресле-качалке и молча глядел на неё таким настойчивым, вызывающим взглядом, что она через мгновение всё же спросила его: – В чём дело?

– Ни в чём, – отозвался Ангел, – просто теперь я знаю то, что хотел узнать.

Леа покраснела, почувствовав себя униженной, и тут же стала защищаться.

– И что же ты узнал? Что мне было приятно поцеловаться с тобой? Ну и что? Ты думаешь, я теперь упаду к твоим ногам и закричу: «Возьми меня!» Да ты, видно, имел дело лишь с зелёными девушками. Это же надо, возомнить, будто я могу потерять голову просто из-за поцелуя!..

Выговорив всё это, она успокоилась и теперь стремилась продемонстрировать ему своё хладнокровие.

– Скажи-ка, малыш, – вновь заговорила она, склонившись над Ангелом, – неужели ты считаешь, что приятный поцелуй для меня – столь редкое воспоминание?

Она улыбнулась ему свысока, уверенная в себе, однако не подозревая, что лицо её всё же не до конца спокойно: в нём до сих пор был заметен едва уловимый трепет, сладостная боль, а улыбка напоминала ту, что бывает после слёз.

– Я совершенно спокойна, – продолжала она, – и даже если я тебя снова поцелую, даже если мы…

Она остановилась и состроила презрительную гримасу.

– Нет, я решительно не представляю себе, чтобы мы…

– Вряд ли ты представляла себе это несколько минут назад, однако всё же стерпела, – неторопливо ответил ей Ангел. – Теперь ты заглядываешь в будущее? Но ведь я пока что ничего тебе не предлагал.

Они враждебно взглянули друг на друга. Она испугалась, что он угадает в ней то, что она не успела ещё ни осознать, ни подавить; она сердилась на этого мальчишку, который, видимо, уже остыл и теперь смеялся над ней.

– Ты прав, – легко согласилась она. – Забудем об этом. Так значит, я предлагаю тебе лужок, чтобы ты немного проветрился, и стол… Мой стол, короче говоря.

– Об этом стоит подумать, – отвечал Ангел. – Мы поедем в открытом «ренуаре»?

– Естественно, не оставлять же его Шарлотте.

– Я буду оплачивать бензин, а ты – кормить шофёра.

Леа рассмеялась:

– Так значит, шофёр будет на моём попечении? Ну-ну! Ты истинный сын госпожи Пелу. Ни о чём не забываешь. Я не слишком любопытна, и всё же мне хотелось бы услышать, как ты объясняешься в любви женщине.

Она опустилась в кресло и стала обмахиваться веером. Бабочка-бражник и караморы с длинными лапками кружили вокруг ламп, аромат сада с наступлением ночи стал походить на деревенский. Вдруг ворвался запах акации, да так отчётливо, так властно, что они оба обернулись, словно ожидая её увидеть.

– Мне кажется, это пахнет розовая акация, – вполголоса сказала Леа.

– Да, – отозвался Ангел. – И к тому же слегка захмелевшая.

Леа внимательно и удивлённо взглянула на Ангела. А он упоённо вдыхал аромат акации, чувствуя себя одновременно и несчастным, и счастливым.

Леа отвернулась, вдруг испугавшись, как бы он не позвал её, но он всё же позвал, и она пришла.

Она пришла к нему, чтобы поцеловать его, движимая и обидой, и эгоизмом, и желанием наказать его: «Подожди, милый мой… Это истинная правда, что с тобой приятно целоваться, на сей раз я этим воспользуюсь сполна, потому что мне этого хочется, а что будет дальше, мне безразлично, дальше я брошу тебя, а пока…»

Она поцеловала его так страстно, что они оторвались друг от друга опьянённые, оглушённые, задыхающиеся, дрожащие, как после тяжёлого боя… Она снова встала перед ним, неподвижно полулежащим в кресле. «Ну что?.. Ну что?..» – тихим голосом с вызовом спрашивала она, ожидая, что сейчас он постарается обидеть её. Но он протянул к ней руки, красивые, нерешительные, запрокинул победную голову – под его ресницами сверкнули две маленькие слезинки – и зашептал ей жалобные слова, слова извечной любовной песни, в которой она различала своё имя, а ещё «дорогая», «вернись», «никогда не расставаться», и она, склонившись над ним, вслушивалась в его лепет с тревогой и раскаянием, словно случайно сделала ему очень больно.

Когда Леа вспоминала о том первом лете в Нормандии, она честно признавалась себе: «Что касается гадких мальчишек, то я видала и почище Ангела. И полюбезнее, и поумнее. И всё же такого у меня не было никогда».

– Забавно, – признавалась она в конце этого лета, лета 1906 года, тощему Бертельми, – иногда мне кажется, что я сплю с негром или китайцем.

– А ты когда-нибудь спала с негром или китайцем?

– Никогда.

– Так откуда же ты знаешь?

– Сама не понимаю. Не могу тебе объяснить. Просто у меня такое впечатление.

Это впечатление возникло у неё постепенно, одновременно с удивлением, которое она не всегда могла скрыть. Когда Леа вспоминала потом первое время их идиллии, перед ней вставали картины изысканных трапез, ваз с отборными фруктами и она сама в роли заботливой фермерши. Потом ей вспоминался Ангел, казавшийся ещё бледнее на ярком солнце, – он едва волочил ноги по нормандским аллеям и засыпал где попало на берегу водоёмов. Леа будила его и пичкала клубникой, сливками, пенящимся молоком и цыплятами, откормленными на зерне. За ужином, словно слегка одурманенный, он следил своими большими пустыми глазами за мошкарой, летающей вокруг корзины с розами, а потом переводил взгляд на часы, поджидая, когда можно будет лечь в кровать, и разочарованная Леа думала о многообещающем поцелуе в Нёйи, который обманул её надежды, и терпеливо ждала.

«Пожалуй, до конца августа я подержу его под своим крылышком. Ну а потом, в Париже, – уф! – отпущу его на волю».

Она великодушно ложилась спать вместе с ним, исключительно для того, чтобы Ангел, привалившись к ней и уткнувшись лбом и носом в её плечо, устроился поудобнее и заснул. Иногда, когда свет уже был потушен, она следила за блестящими пятнами лунного света на паркете. Слушала шум осин и стрекотание кузнечиков, которое не стихало ни днём, ни ночью, а также тяжёлые, точно у охотничьей собаки, вздохи, от которых вздымалась грудь Ангела.

«Что такое со мной, почему я не сплю? – мелькало у неё в голове. – Дело совсем не в том, что голова этого мальчика лежит у меня на плече, бывали головы и потяжелее… Какая прекрасная погода… На завтрак я велела сварить ему кашу. И рёбра у него уже не так торчат. И всё-таки почему же я не сплю? Ах да, теперь вспомнила, я вызову сюда Патрона, чтобы он потренировал мне малыша. Думаю, уж вместе с Патроном мы сумеем произвести впечатление на госпожу Пелу».

Она засыпала на спине, вытянувшись под свежими простынями, а чёрная головка гадкого мальчишки тем временем покоилась на её левой груди. Она засыпала, а Ангел иногда – но, увы, так редко – будил её на рассвете.

На второй месяц их уединённой жизни действительно появился Патрон: с огромным чемоданом, маленькими гантелями весом в полтора фунта, в чёрных шароварах, дешёвых перчатках и ботинках со шнуровкой, – Патрон, говорящий голосом молоденькой девушки, с длинными ресницами, настолько загорелый, что кожа его напоминала кожу чемодана, и, когда он снимал рубашку, он даже не выглядел голым. И Ангел, то злой, то вялый, то исходящий завистью к безмятежному могуществу Патрона, приступал к трудной, унылой, но весьма полезной гимнастике, бесконечно повторяя за Патроном медленные и равномерные движения.

– Раз… выдох, два… выдох, не слышу вашего дыхания… три… выдох… выпрямите коленку… выдох…

Кроны лип смягчали августовское солнце. Гравийная дорожка была покрыта толстым красным ковром, на фоне которого голые тела тренера и ученика казались сиреневатыми. Леа очень внимательно следила за уроком. В течение пятнадцати минут, когда они непосредственно занимались боксом, Ангел, опьянённый проснувшимися в нём силами, горячился, пытался нанести обманные удары и краснел от злости. Боковые удары Ангела отскакивали от Патрона, точно от стены, сам же он обрушивал на Ангела с высоты своей олимпийской славы сентенции, ещё более увесистые, чем его знаменитый кулак.

– Гм! До чего же любопытен ваш левый глаз! Не помешай я ему, и он бы в деталях рассмотрел, как сшита моя левая перчатка.

– Я поскользнулся! – бесился Ангел.

– Тут дело не в равновесии, – продолжал Патрон, – а в моральных качествах. Из вас никогда не выйдет боксёра.

– Моя матушка против, какая жалость!

– Даже если бы ваша матушка была не против, вы бы всё равно не стали боксёром, потому что вы очень злой. Злость и бокс – вещи несовместимые. Не так ли, госпожа Леа?

Леа улыбалась, наслаждаясь тем, что сидит в покое и тепле и глядит на сражение двоих полуголых молодых людей, потихоньку сравнивая их друг с другом. «Да, он красив, Патрон. Красив, точно храм. А малыш… Такие коленки, как у него, ещё надо поискать… слава Богу, уж я-то в этом разбираюсь. А талия… талия… тоже превосходна. С кем же это, чёрт побери, согрешила госпожа Пелу? А основание шеи… Ну просто как у статуи. Но до чего же злой! Когда он смеётся, он похож на борзую, которая вот-вот укусит». Она чувствовала себя счастливой, полной материнской любви и совершенно добродетельной. «И всё же мне придётся сменить его», – говорила она себе, глядя на голого Ангела в полдень под липами, или на голого Ангела утром на покрывале из горностая, или на голого Ангела вечером в бассейне с тёплой водой. «Да, как он ни красив, мне всё равно придётся его менять, меня держит только чувство долга». Она поведала Патрону о том, как холоден к ней Ангел.

– И всё же, – заметил Патрон, – он так хорош собой! И у него уже появились мускулы, которые не так уж часто встретишь у наших соотечественников – скорее у черномазых, хотя белее его, наверно, вообще человека не найдёшь. Красивые маленькие мускулы, которые не бросаются в глаза… Бицепсов величиной с дыню у него не будет никогда.

– Надеюсь, Патрон. Впрочем, я пригласила его сюда не для того, чтобы сделать из него боксёра.

– Естественно, – соглашался Патрон, опуская длинные ресницы. – Надо считаться и с чувствами.

Подобные откровенные намёки всегда приводили Патрона в смущение, особенно если Леа при этом пристально глядела на него и улыбалась по-особому.

– Конечно, – повторял Патрон, – если он вас не удовлетворяет…

– Не вполне, – смеялась Леа, – но я нахожу удовлетворение в моём полнейшем бескорыстии, как, впрочем, и вы. Патрон.

– О! Я…

Он и боялся и жаждал вопроса, который обязательно за этим следовал:

– Всё по-прежнему, Патрон? Вы не сдаётесь?

– Не сдаюсь, госпожа Леа, сегодня с дневной почтой я снова получил письмо от Лианы. Она пишет, что она одна, что у меня нет никаких оснований упорствовать: она прогнала обоих своих приятелей.

– Так что же?

– Мне кажется, она лжёт… Я не сдаюсь, потому что она тоже не сдаётся. Она говорит, что ей стыдно иметь дело с мужчиной, у которого есть профессия, и особенно такая профессия, которая обязывает вставать на рассвете, каждый день тренироваться и давать уроки бокса и гимнастики. Как только мы встречаемся, так сразу же начинается скандал. «Можно подумать, – кричит она, – что я не в состоянии прокормить человека, которого люблю». Это хорошее чувство, не спорю, но мне это не подходит. У каждого свои странности. Как вы совершенно правильно говорите, госпожа Леа, у меня тоже есть чувство долга.

Они беседовали вполголоса в тени деревьев, он – голый до пояса, мускулистый и застенчивый, она – вся в белом, румяная, цветущая. Оба они очень дорожили своей дружбой, рождённой общей склонностью к простоте, здоровью и своего рода благородству простолюдинов. Однако Леа посчитала бы вполне в порядке вещей, если бы Патрон принял от красавицы Лианы, высоко котировавшейся куртизанки, ценный подарок. «Дающему воздастся». И Леа пыталась бороться прописными истинами со «странностями» Патрона. В их неторопливых беседах непременно возникали два верховных божества – любовь и деньги, – но потом они отклонялись от этих тем и так или иначе возвращались к Ангелу, к его безобразному воспитанию, к его красоте, «такой на самом деле беззащитной», по мнению Леа, и к его странному характеру, который и характером-то не назовёшь.

И тот и другая чувствовали потребность излить душу надёжному другу, и тот и другая терпеть не могли новых слов и идей. Зачастую их беседы прерывались неожиданным появлением Ангела, которого они считали спящим. Как-то Ангел появился полуголый, но вооружённый расчётной книжкой и ручкой, заложенной за ухо.

– Вот это явление! – восхитился Патрон. – Да он вылитый кассир.

– Да что же это такое делается? – издалека крикнул Ангел. – Триста двадцать франков истрачено на бензин! Пьют его, что ли? Мы выезжали четыре раза за две недели! И истратили масла на семьдесят семь франков!

– Приходится каждый день ездить на рынок, – ответила Леа. – Кстати, за обедом твой шофёр трижды подкладывал себе баранины. Так мы с тобой не договаривались. И вообще, хватит об этом, а то ты становишься похожим на свою мать.

Не найдясь что ответить, Ангел застыл в нерешительности, покачиваясь на своих изящных ногах, точно юный Меркурий, готовый взлететь в любую минуту. Когда госпожа Пелу заставала Ангела в такой позе, она млела и визжала от восторга: «Точь-в-точь я в восемнадцать лет! Крылатые ноги, крылатые ноги!» Ангелу очень хотелось сказать какую-нибудь грубость, ноздри его подрагивали, рот был приоткрыт, весь он подался вперёд, изгиб бровей, заходящих даже на виски, казался ещё более дьявольским.

– Да не мучайся ты, успокойся! – добродушно сказала Леа. – Да, ты меня ненавидишь. Подойди лучше, поцелуй меня. Прекрасный демон! Проклятый ангел! Глупыш!

Он подошёл, побеждённый её голосом и обиженный её словами. Патрон, глядя на эту парочку, вновь изрекал банальности своими невинными устами:

– Что касается приятной внешности, то у вас её не отнимешь. Но вот что я думаю, господин Ангел, когда смотрю на вас: будь я женщиной, я бы сказал себе: «Пожалуй, лучше я подожду с десяток лет».

– Слышишь, Леа, он говорит, надо подождать лет десять, – провоцировал свою любовницу Ангел, отодвигая от себя её склонившуюся голову. – Что ты на это скажешь?

Но она, делая вид, что не слышит его, похлопывала рукой по молодому телу, которое только ей было обязано своей возрождающейся силой, бесцеремонно трепала его по щеке, ощупывала ляжку, ягодицу, точно кормилица, довольная результатами своего труда.

– А что, разве это так приятно – злиться на весь мир? – спросил вдруг Патрон у Ангела.

Прежде чем ответить, Ангел не спеша смерил силача с ног до головы жёстким, непроницаемым взглядом.

– Это приносит мне утешение. Вам этого не понять.

На самом деле за три месяца близости Леа так и не разобралась в Ангеле. Если она всё ещё говорила Патрону, приезжавшему теперь только по воскресеньям, и тощему Бертельми, являвшемуся без приглашения, но всего часа на два, что собирается отпустить Ангела «на волю», то делала это скорее по привычке и словно извиняясь за то, что так долго держала его при себе. Она давала себе отсрочку, за которой всякий раз следовала новая. Она ждала.

– Погода стоит такая прекрасная… вот на прошлой неделе он сорвался в Париж и вернулся таким измученным… И потом, я пока не могу сказать, чтобы он мне очень надоел…

Впервые в жизни она напрасно ждала того, что всегда имела в избытке: доверия, откровенности, признаний, искренности, безоглядных излияний молодого любовника – этих часов в полной темноте, когда в порыве полусыновней благодарности подросток, обливаясь слезами, выплёскивает на грудь своей зрелой и надёжной подруги все свои обиды и страдания.

«Я со всеми с ними справлялась, – думала Леа с упорством, – я всегда знала, чего они стоят, о чём они думают и чего хотят. Но этот мальчишка… этот мальчишка… Нет, это слишком!..»

Окрепший за лето, гордый своими девятнадцатью годами, весёлый за столом, нетерпеливый в постели, он, ни на мгновение не теряя над собой контроль, оставался таинственным, как куртизанка. Был ли он нежен? Да, пожалуй, если можно угадать нежность в невольно сорвавшемся с губ крике, в движении рук, сомкнувшихся в объятия. Но его «злость» возвращалась, как только он начинал говорить, возвращалась вместе со стремлением ускользнуть, замкнуться в себе. Сколько раз на рассвете Леа, обнимая своего довольного, умиротворённого любовника, следила, как оживают его глаза, губы, и ей казалось, что каждое утро, с каждым объятием он становится ещё красивей, чем накануне; сколько раз она сама, побеждённая в этот час жаждой побеждать и желанием принять роль исповедника, прижималась своим лбом ко лбу Ангела.

– Поговори со мной… ну скажи же… скажи мне… Но никакого признания не слетало с изогнутых губ и никаких других слов, кроме ворчливых или хмельных, перемежающихся с обращениями к ней: «Нунун» – прозвище, которое он дал ей ещё в раннем детстве и которое он сегодня бросал ей в момент экстаза, точно призыв на помощь.

– Повторяю тебе, это китаец или негр, – вновь признавалась она Анхиму де Бертельми и добавляла: – Ничего не могу тебе объяснить, – не особенно стремясь, а может, и не умея разобраться в смутном и вместе с тем отчётливом впечатлении, что они с Ангелом разговаривают на разных языках.

Сентябрь близился к концу, когда они наконец вернулись в Париж. Ангел сейчас же отправился в Нёйи «эпатировать» госпожу Пелу. Он размахивал стульями, разбивал орехи ударом кулака, вскакивал на бильярдный стол и изображал из себя ковбоя во дворе, гоняясь за испуганными сторожевыми псами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания