# Час Совы

Сергей Рокотов

Филипп Рыльцев – плейбой и сын знаменитого кинорежиссера, но он гол как сокол. Положение может поправить женитьба на дочери олигарха. Но что же делать с любящей и беременной от него девушкой? Ответ находится: убить. За это берется приятель – отморозок. Надо только выманить Алену за город. Это не проблема. А вот проблемы у Филиппа начинаются по пути, после встречи с нищенкой по кличке Сова.

## 1

Октябрь 1999 г.

Октябрь девяносто девятого года в поселке Дорофеево, находящемся в ста с лишним километрах от Москвы неподалеку от Александрова, как и во всей Средней России, выдался солнечным, ясным и погожим. Обитатели поселка молили Бога, чтобы эта благодать продержалась хотя бы до октябрьских праздников…

Места тут были живописные – леса, поля, речка, озера… И люди были под стать местам – веселые, певучие, хлебосольные… Вот и сегодня местный коренной житель по кличке Дристан проснулся в прекрасном расположении духа. Вчерашний вечер он хорошенько провел за добрым самогоном с добрыми людьми на лоне природы, да и сегодня намеревался провести время ничуть не хуже. Впереди хороший погожий денек, впереди доброе похмелье. Несколько портило настроение то обстоятельство, что в кармане у него было всего-то тридцать две копейки, но и это не беда для хорошего человека. Вчера он угощал, сегодня его угостят… Просыпался Дристан, как всегда, с петухами, раньше всех в поселке. Потянулся он со смаком, слегка помочил лицо холодной водицей и проскользнул на улицу, пока жена не проснулась и, схватив его за рукав ватника, не помешала хорошо начинающемуся дню… А даже если бы она задала свой глупый вопрос, куда, мол ты прешься в такую рань, он бы нашел что ответить – иду, мол, живность проверить, как она там, потому что работал Дристан скотником, то есть человеком, надзирающим за живностью…

Вышел он на улицу – было ещё совсем темно. Но и темнота не повод для плохого настроения. Он прошел немного, и решил спеть веселую песню.

«Жила-была бабка возле синя моря, захотела бабка искупаться в море, и купила бабка три пуда мочала, эта песня заебись, начинай сначала…»

Хотел было Дристан начать второй куплет, но тут вдруг его нога в кирзовом сапоге наткнулась на какое-то препятствие. Что такое? На земле лицом вниз лежал человек. Кто таков? Человек был одет в куртку защитного цвета, какие-то темные брюки и сапоги. Озираясь по сторонам, Дристан аккуратно перевернул лежавшего на спину.

– Ить это Вован! – провозгласил он, словно желая своим громким словом пробудить себя от дурного сна. Поглядел ещё с полминуты и подтвердил сам перед собой свои слова: – Точно, Вован! А голова-то вся в крови! Эх-ма!

Сказал он вслух свое веское слово, но от этого ничего не переменилось, сон очевидно оказывался явью, и труп так и продолжал лежать на земле. Открытые остекленевшие глаза, искаженное лицо, лоб весь в крови…

Стоял Дристан и тупо глядел на труп. Трудно сказать, чтобы ему было очень жалко покойника. Хотя, в принципе, был он человеком жалостливым – жалел всякую божью тварь, будь то собака, кошка или даже лягушка… А вот Вована Сапрыкина ему жалко почему-то не было… Противно было и гнусно на душе. И песню веселую петь больше не хотелось…

Вован не был коренным жителем поселка Дорофеева. Пришлым он был человеком… Появился Вован, молодой крепкий парняга лет двадцати пяти от роду в поселке примерно год назад, прошлым летом, когда на окраине Дорофеева начал строиться добротный кирпичный двухэтажный дом. Приехали строители, с умом бойко взялись за дело. Дристан свой, так называемый хозблок, сколоченный из всяких дрянных отходов, строил куда дольше, чем возводился этот дом. Вован руководил строительством, а когда строительство закончилось, остался жить в этом доме, обнесенным двухметровым частоколом. Завел себе собаку, здоровенную кавказскую овчарку, посадил её на цепь около дома и зажил своей, в общем-то никому не ведомой жизнью. Не то, чтобы он так уж сторонился коренных обитателей поселка, просто слишком уж разные у них были интересы и проблемы. Таких домов в поселке отродясь не было – бедновато жили дорофеевцы. Иногда Вован выходил из дома, балакал с односельчанами о том, о сем, о дороговизне, о зарплате, о всякой всячине. Несколько раз выпивал с соседями, пару раз сходил на охоту и раза три на рыбалку. Но на конкретные вопросы отвечал неохотно. Говорил, что отслужил армию, призаработал деньжат и решил осесть где-нибудь в глубинке, на природе. Вот и облюбовал себе поселок Дорофеево. Человек он молодой, неженатый, заботами не обремененный… Несколько раз видели сельчане, как из дома поутру выходили молодые девки и шли к дороге попутку ловить…

Короче, надышался Вован свежим лесным воздухом всласть…

Призадумался Дристан, почесал свою буйную голову… И тут увидел вдалеке местную достопримечательность по кличке Сова. Шествовала к нему Сова в своей ярко-желтой шубейке, с вылезающими наружу клочьями черной цигейки, с которой она расставалась разве только жарким летом, когда она щеголяла в цветастых длинных платьях, надетых одно на другое. Сова жила в поселке уже лет десять, обитала в самой дрянной избушке на окраине Дорофеева. А жила эта самая Сова поездным нищенством, дефилировала между Москвой и Александровым, Александровым и Ярославлем. А имени-отчества её никто не знал. Сова и Сова…

– Здорово ночевал, дядька Дристан, – приветствовала его старуха. На ней кроме желтой шубы была черная плюшевая кепка с огромным козырьком и круглые очки.

– Здорово, Сова, – продолжая глядеть на труп, проговорил Дристан.

– Эге, что это за дела такие? – выпучила глаза Сова. – Никак, мертвяк?

– Он самый, – торжественно провозгласил Дристан. – Мертвее не бывает. Вован Сапрыкин собственной персоной…

– Никак, подох? – равнодушным голосом уточнила Сова, кашлянула и отхаркнула прямо рядом с трупом.

– Подох, как пить дать, – деловито подтвердил Дристан. – И похоже, насильственной смертью, – выразился он по-научному. – Видать, по башке от кого-то схлопотал, гляди, вся в крови…

– Твоя правда, весь лобешник в крови. Эки дела никудышные, – неодобрительно покачала головой Сова. – Дела гнойные, – согласился Дристан. – Пойду к Юртайкину, сообщение сделаю. Случай сурьезный, – напустил он на себя важный вид.

– Сообщение непременно надо сделать, – сказала Сова. – Шуруй, дядька Дристан. Тут недалече до милиции, всего-то километра три, ноги у тебя ещё крепкие, мосластые… А я пойду, по-старушечьи, помяну усопшего…

– Есть чем? – пытаясь сохранить достоинство, спросил Дристан.

– Имеется в наличии кое-что. Вчерась в электричке мне один добрый человечек сотенную поднес за мою старость и лишения, мной перенесенные. А мне что? Купила пару поллитровок, закусончика там кое-какого, ну там, сырку, колбаски… А выпить-то не с кем… Не люблю одна, куражу нет. Пойду… А то присоединяйся, если желание имеешь…

Призадумался Дристан. Соблазн был велик и могуч. В конце концов, до халупы Совы тут недалече, ещё совсем рано, и он успеет быстро похмелиться и мухой долететь до отделения милиции к участковому Юртайкину.

– Пошли! – соблаговолил согласиться он, махнув своей заскорузлой, пропахшей навозом рукой, и они зашагали к обиталищу Совы.

… Дристан был человеком мало имущим, но, как и все обитатели Дорофеева на антураж жилища Совы глядел свысока. Больно уж бедно жила старушонка… Просто-таки даже неприлично. Прокопченный стол, пара сломанных стульев, да сундук в углу комнатки… И больше ничего…

Зато вот угощение на столе у Совы сегодня было, прямо скажем, знатное. Пара поллитровок, нарезанные сыр и колбаса, черный хлеб, огурцы и помидоры.

Сова разлила жидкость по двум грязным стаканам.

– Помянем усопшего! – провозгласила она.

Дристан чинно поднял свой стакан и махнул его залпом, до дна. Выпил, крякнул. Понюхал кусочек колбасы и лишь затем стал его жевать обломками зубов.

– Хорошо пошла, – заметил он.

После второго стакана он решил, как и положено культурным людям, развлечься приятной беседой.

– Давненько у нас в Дорофееве такого не было, – констатировал он. – Помнится, лет десять назад тоже труп нашли с проломленной башкой, а с тех пор ни-ни… Ты тогда у нас жила, Сова, или ещё нет?

– А я и не помню, жила, не жила, какая разница? – прошамкала Сова, высасывая мякоть из помидора.

– Да…, – Дристан вытащил из кармана бычок «Примы» и закурил. – А ты, бают мужички, тетка богатая, Сова… Нынче кто нищенствует, больше получает, чем человек трудовой, работящий, как я, например… Ты, небось с кажного поезда изрядный куш снимаешь… И без разовой сторублевочки сыто живешь, куда только денежки деваешь, кумекаем мы, мужички, промежду собой… – Эх, дядька Дристан, – вздохнула Сова. – Если бы все те денежки в мой карман шли… – Рэкет? – понимающе спросил Дристан, хмуря мохнатые брови. – Он самый, – вздохнула Сова ещё тяжелее.

– Да…, – многозначительно произнес Дристан. – Экая жизнь пошла гнойная… Даже нищенство рэкетом облагается… То ли дело раньше жили… А что это у тебя синяк какой-то на подбородке? Никак, поднесли?

– А ты как думал? Говорю тебе, дядька Дристан, заработок наш очень даже нелегкий… Можно сказать, даже с риском для жизни сопряженный…

– Да… Вот дела-то творятся на белом свете… Ну ладно, давай наливай ещё по одной…

… Очнулся Дристан лежащим на громадном старухином сундуке. Вскочил, потер голову, машинально взглянул на стол. В бутылке на донышке оставалось ещё немного беленькой. Прямо из горла вылил себе в рот и выскочил на улицу. Сова сидела на кривобокой скамейке около своего обиталища и смолила «беломорину», бесконечно мелко сплевывая перед своими чудовищных размеров валенками с калошами. – Времени-то сколько? – спросил Дристан. – Часов не имеем, – пыхнула дымом Сова. – Не разжились пока. Но по солнышку кумекаю, никак не меньше двенадцати… – Ах ты, мать твою, – схватился за голову Дристан. Экая незадача! Про труп давно уж, небось, начальству кто-то другой сообщил. – Побег я! – крикнул он. – А куда ты? А то ещё сообразим… Деньжат немного имеется, похмелиться надо бы… – Куда, куда? Про труп сообщение делать, вот куда! – Какой такой труп? Аль офонарел ты с перепою, дядька Дристан? – Про труп Вована Сапрыкина! – обозлился на её тупость Дристан. – Который мы с тобой утром видели!

– Совсем офонарел, – покачала Сова головой в плюшевой кепке. – Какой такой труп?

Но Дристан не слушал её, он на всех порах мчался к тому месту, где остался лежать труп…

Навстречу ему шагал председатель поссовета Михалыч, как всегда чем-то озабоченный и удрученный. – Опять прогуливаешь, Дресвянников? – гаркнул Михалыч, завидев шуструю фигурку Дристана, несущуюся в разгар рабочего дня неизвестно куда. – А труп-то где? – спросил, задыхаясь, Дристан. Он как раз подбегал к тому самому месту, где утром лежал труп.

– Какой труп? – насупился председатель.

– Как какой? Вована Сапрыкина труп. Вот здесь лежал. С пробитой окровавленной головой. Утром, в половине седьмого примерно. Я хотел прямо к товарищу Юртайкину, но призадержался… Дела были срочные… А вот… Где же он? – в отчаянии спрашивал и председателя и самого себя Дристан, который хотел стать героем дня, а так оплошал из-за соблазна Совы. – А труп свою пробитую башку взял подмышку и пошел своей дорогой, – сказал председатель, насупившись ещё сильнее. – Иди, проспись, Дресвянников! А я скажу директору скотного двора, чтобы он тебя, пьянчугу, уволил к едреной бабушке…

– Да святой истинный крест, был труп! – орал Дристан. – Вон Сова идет, как раз! Иди сюда, Сова! Вот, Михалыч не верит, что утром тут был труп Вована Сапрыкина, говорит, что я спьяну… А ну, подтверди… Сова уставилась на него сквозь свои круглые очки. – Какой труп? Обалдел ты, что ли, дядька Дристан? Напился у меня, проспался, приснилось ему чтой-то, выскочил, как угорелый и побег труп какой-то искать… Ой, чуден человек… Там с утреца пьяный какой-то валялся на дороге, только он живой был. – Так мы же с тобой поминать его пошли! – с пеной у рта спорил Дристан. – Кого поминать? Эка дурында ты неумная! – подивилась старуха. – Живого поминать? Это по каким таким богопротивным законам? Тот пьяный живее дедушки Ленина был, хрипел, матюгался, мы его хотели поднять, он ещё кулачьями сучить начал и даже чуть было тебе по кумполу не угодил. Я-то сослепу и не признала, кто это, Вован или кто другой… другой… Можа и Вован, тут спорить не стану…

– Иди домой, – мрачно прохрипел Дристану председатель, выпучив глаза.

Вокруг них уже собралась толпа досужих зевак. И Дристан никак не хотел выглядеть в глазах сельчан полным мудаком и пустомелей.

– А ну, пошли сей же час к кирпичному дому! – вытаращив глаза, предложил он народу. – И ежели сам Вован к нам выйдет, то тащите меня в дурдом! И тащить не надо, сам пойду.

Председатель пожал плечами и повел за собой народ к новому кирпичному дом, благо было совсем недалеко. Постучал в калитку. За ней раздался хриплый лай кавказской овчарки.

Тихо отворилась дверь. Но на пороге стоял не Вован, а какой-то совсем незнакомый человек. Высокий, кудрявый, молодой, лет двадцати семи. Вопросительно глядел на незваных гостей. – Здравствуйте, – сказал председатель. – А вы кто будете? – Я буду владелец этого дома Рыльцев Филипп Игнатович. А что такое случилось?

Председателю лицо Рыльцева показалось очень знакомым, где-то он определенно его видел. – Ничего вроде бы не случилось. – пожал плечами он. – А то пройдите в дом, познакомимся, поговорим, – предложил Рыльцев.

Председатель перешагнул порог и вошел на участок. Тут же на него рванула с цепи огромная кавказская овчарка, брызжа слюной и сверкая желтыми глазами. И хоть она была привязана так, чтобы никак не достать вошедшего, однако, было изрядно неприятно, уж больно погано и грозно было животное…

Михалыч в сопровождении хозяина вошел в дом, огляделся. Чисто, аккуратно, прибрано. Стены вагонкой отделаны, деревом пахнет… Мебель не дорогая, но новая, добротная… – А что же вы так редко у себя бываете? – спросил председатель. – Недосуг все. Дел очень много. Я по коммерческой части, торгую… Сами понимаете… Впрочем, я был, раза три был…, – словно оправдывался перед председателем хозяин дома. – А где же гражданин Сапрыкин? – задал напрямик вопрос председатель. – Вовка-то? А уехал он, – спокойно ответил Рыльцев. – Он давно собирался уехать. А я его просил, чтобы меня дождался… Вот сегодня рано утром он и уехал. Я вечером приехал, а он рано утром уехал. Надоело ему здесь без дела сидеть… Он сам-то нездешний, из Вологды он родом… После армии помог мне дом построить, пожил здесь у вас на природе с годик… Контузия у него была в армии, отдохнуть ему надо было. А природа в ваших краях ох, хороша… А теперь пора и за дело… Жить-то на что-то надо… Я ему немного приплачивал, а теперь разорился, нечем…, – улыбнулся, разводя руками, Рыльцев. И снова его лицо показалось жутко знакомым председателю. – Понятно, – тупо глядя на Рыльцева, произнес Михалыч. – А почему вас беспокоит его личность? Случилось что-то?

Председатель замялся, но Рыльцев сам вывел разговор на нужную тему.

– Понимаете, выпили мы вчера в честь моего приезда, перебрали… И он пошел с утра где-то достать самогону, у нас все кончилось… И упал лицом вниз… Приходит в седьмом часу утра, голова вся в крови… Но самогон все же принес, – рассмеялся Рыльцев. – Выпили мы с ним немного, и он уехал, машина за ним пришла, он заранее договорился. До Ярославля доедет, а там на поезд, и в родную Вологду…

– Ах вот оно что! – с облегчением вздохнул председатель. – Теперь-то все понятно… – Чайку, может быть? – предложил Рыльцев.

– Нет, нет, спасибо, мне пора, – отказался Михалыч. – Работа…

– Ну, как знаете…

… Когда захлопнулась калитка, Михалыч окинул Дристана уничтожающим взглядом и молча зашагал прочь. – Домой его проводите! – крикнул он, повернувшись на ходу двум здоровенным парнягам, возвышавшимся сзади огурцеобразной головы Дристана.

Парняг уговаривать не пришлось, они крепко схватили незадачливого Дристана под руки и препроводили его к толстухе жене. Та влепила супругу смачную оплеушину и приняла его в свои теплые объятия.

Но если бы председатель мог видеть в этот момент владельца кирпичного дома Филиппа Рыльцева, он бы, возможно и засомневался, насколько нелепы были сведения пьянчуги Дристана. Только Рыльцев проводил незваных гостей восвояси, он зашел в дом, сел за стол и так крепко сжал свою кудрявую голову руками, что она чуть не треснула. Лицо же его исказилось гримасой нечеловеческого страдания, и он глухо застонал…

Сова же и вовсе не ходила с визитом к новому обитателю поселка. Когда досужая публика гуртом повалила вслед за председателем и Дристаном, она подобрала полы своей ярко-желтой шубейки и засеменила в свою хибару. Вошла, заперла изнутри дверь на ключ, прошла в другую, совсем крохотную темную комнатушку и полезла в подвал…

## 2

Июль 2000 г.

Чего больше всего на свете боится человек? Он боится неизвестности… Непонятное, недосказанное страшит и тревожит его. То, что нельзя понять, осознать, то, что зыбко и туманно… Там серое студенистое нечто, там хаос, там ужас…

Филипп Рыльцев сидел на мягком диване в своей четырехкомнатной квартире на Арбате и тупо смотрел в огромный экран телевизора. Перед ним стояла бутылка виски, в хрустальной пепельнице дымилась очередная сигарета. И он знал – наступает час расплаты… Из мглистой тьмы выползают призраки…

Его не тревожили уже более полугода. И он начал было успокаиваться душой… Ему начинало казаться, что все обойдется, как это бывает с маленькими детьми, всегда верящими в счастливый конец страшной сказки… Странно, однако, устроен человек… Придумать страшную сказку, а вернее – страшную быль самому и самому же верить в её счастливый конец, надеяться и верить, что все обойдется… Однако, нет… Ему же уже двадцать восемь лет… И он должен отдавать себе отчет в том, что надо платить по счету…

А ведь всего год назад все было на самом деле легко и просто. И жизнь со всеми её житейскими радостями и проблемами была перед ним как на ладони… Как же все в корне переменилось за этот роковой год…

… Сын известного кинорежиссера и актера, народного артиста СССР Игната Рыльцева, давно уже занимался коммерцией, создавал фирмы, постоянно что-то продавал и перепродавал. Пару лет назад на одной сделке он заработал тридцать пять тысяч долларов и стал думать, на что ему их потратить. У него была двухкомнатная квартира на Юго-Западе, машина «Волга», на которой его возил шофер, так как сам Филипп водил машину очень плохо и не любил это занятие. Семьи не было, наличные деньги были… Куда девать? И тут как раз из мест, не столь отдаленных появился старый приятель Владимир Сапрыкин, Филипп поделился с ним своей радостью. Они дружили с детства – избалованный Филипп и шпанистый, драчливый Вовка. Тогда отец Филиппа пользовался большой народной любовью, и дружбы с его сыном искали многие. А он удостоил ею именно Вовку Сапрыкина, учившегося на два класса младше его. Судьба разлучила их, когда Филипп поступил в ИНЯЗ, и у него появились новые друзья а через пару лет Вовка пошел служить в армию. Отслужив, как положено, погулял с годик и снова покинул дом родной, теперь уже на четыре годика за злостное хулиганство с нанесением телесных повреждений средней тяжести. И вот он снова здесь, теперь уже в отдельной квартире Филиппа около метро «Юго-Западная». Вовка предложил Филиппу свой вариант вложения денег. «Я бы на твоем месте построил дом… Где-нибудь в глуши. Я даже знаю место, служил там неподалеку в стройбате… Классные места, Филя – рыбалка, охота, грибы, ягоды, воздух… Натерпелся я, то в казармах, то на нарах… Ну тебе-то все это до фонаря, ты привык к уюту, к отдельным квартирам, дачам, и все же подумай… Ну, допустим, купишь ты хорошую тачку – грохнешь, ты же и водить-то толком не умеешь, или угонят без следа, хата у тебя есть, ну, прокатишься по миру, погуляешь, повеселишься, так это успеешь еще, вся жизнь впереди… А тут – дом, недвижимость… Лучший вклад денег. Я сам возьмусь руководить строительством, сделаем все в лучшем виде. Недалеко – верст сто с небольшим от Москвы. Захочешь – с родителями приедешь, с женой, с детьми, с друзьями, с телками. Я там тебе все устрою в лучшем виде… Ну, решайся, Филя!» И Филипп решился. Он верил своему закадычному другу, дал ему денег, и тот действительно не подвел – в короткий срок воздвиг во Владимирской области двухэтажный семикомнатный дом. Самому Филиппу удалось побывать там только три раза, совершенно не было времени…

Закрутился Филипп в своих торговых делах и глазом не успел моргнуть, как оказался в серьезных долгах, и банку был должен за кредит, а значительно большую сумму – частным лицам. А дела шли так плохо, что отдавать было нечем. И кредиторы начали угрожать…

Незадолго до этого, когда дела ещё шли вполне прилично, Филипп познакомился в Доме Кино с очаровательной девятнадцатилетней девушкой Аленой Навроцкой. Нашлась и общая тема для разговоров – их родители были немного знакомы, отец Алены был в свое время довольно известным киноактером, хоть отец Филиппа Игнат Рыльцев никогда и не снимал его в своих фильмах. Между Филиппом и Аленой завязался серьезный роман, у двадцатисемилетнего Филиппа никогда до того ничего подобного не было, обычно он расставался со своими подружками быстро, не жалея… Тут же совсем другое дело… Наивная, синеглазая Алена очаровала его не только своей красотой, но, главное – непосредственностью, искренностью суждений. Она переехала жить в его квартиру на Юго-Западной, они проводили там чудесные дни и ночи… А потом они серьезно поссорились, и она снова ушла жить к отцу. Филипп знал, что Алена в раннем детстве лишилась матери, что воспитывала её мачеха Надежда Степановна, но недавно отец разошелся с ней, в доме начался полный разброд, и за Аленой никто не следил. Когда они познакомились, она была студенткой ГИТИСа, но уже через два месяца её оттуда отчислили, и она не занималась ничем, жила то за счет отца, то за счет мачехи, то за его счет… Через месяц с небольшим после ссоры Алена вернулась к Филиппу и сообщила ему, что беременность её подходит к концу третьего месяца…

Это сообщение, мягко говоря, не порадовало Рыльцева. И не только потому, что Алена была уверена, что он женится на ней и другого варианта не допускала. Была тому и более серьезная причина. Как раз во время размолвки с Аленой, он познакомился на одной вечеринке с другой девушкой, Алисой Кружановой. И именно это обстоятельство делало притязания Алены просто катастрофическими для него. Дело в том, что Алиса была дочерью мультимиллионера, магната Павла Николаевича Кружанова, дело в том, что Алиса по уши влюбилась в Филиппа, дело в том, что он лишил её девственности, и она также забеременела от него и главное дело в том, что финансовые дела Филиппа к тому времени из сложных стали просто ужасными. Кредиторы подступали со страшной силой. Алиса рассказала о своей связи и беременности отцу, он познакомился с Филиппом и дал благословение на их брак. Он смотрел фильмы, снятые Игнатом Рыльцевым и считал для себя честью породниться с таким знаменитым человеком. Раз Алиса полюбила, так тому и быть, кандидатура жениха более, чем приличная.

Для Кружанова помочь будущему зятю было делом совершенно плевым. Пятьдесят тысяч долларов, которые Филипп оказался должен с учетом процентов одному довольно крутому и мерзкому человеку, для Кружанова представляли примерно такую величину, как для самого Филиппа металлический рубль, а то и ещё меньше. Кружанов был собственником предприятий, банков, владельцем заграничных счетов, обладателем вилл в разных странах… Это открывало потрясающие перспективы… И тут как снег на голову объявилась Алена с сообщением о почти трехмесячной беременности. Ее появление Филипп воспринял стоически, тем более, что Алена нравилась ему гораздо больше Алисы, и он успел действительно соскучиться по ней. Она снова поселилась у него, потому что, как говорила она, отец совсем спился и с ним стало совершенно невозможно жить в одной квартире… Объяснить ей о серьезных переменах в его жизни не представлялось возможным… А кредиторы наступали и наступали…

Однажды поздним вечером к нему на трех иномарках нагрянула орава головорезов, которые ворвались в его квартиру, оскорбляли на чем свет стоит, делая резкие движения растопыренными пальцами ему в лицо, и даже нанесли несколько не сильных, но унизительных тычков в область печени. И главное – объявили окончательный срок расплаты – первое ноября. К счастью, в ту ночь Алены не было дома, у отца произошел сердечный приступ, он позвонил ей, и она уехала к нему.

Филипп не знал, что ему делать. Выхода не было. Просить помощи у отца было бесполезно – Игнат Рыльцев давно уже безуспешно клянчил деньги у меценатов на свой новый фильм… Филипп позвонил Вовану, и тот уже на следующий день был дома у друга. Филипп, меряя шагами комнату и ероша свои кудри, рассказал Вовану все подробности своей многострадальной жизни, и о долгах, и о двух беременных от него женщинах. Ситуация вполне водевильная, если бы не долги в неподъемную для него сумму… – Ты должен жениться на этой Кружановой, – твердо заявил Вован, когда Филипп закончил свое скорбное повествование. – Это решит сразу все проблемы. – Да разве же я против?! – крикнул Филипп. – Только что я буду делать с Аленой? Ты же не знаешь ее! Она беременна, аборт делать поздно! Откупиться от неё невозможно, она так любит меня… И у неё никого нет, росла без матери, отец теперь развелся и с мачехой, вырастившей её. Но и мачеха не желает ей заниматься, у неё глубокая депрессия… А если я буду настаивать на женитьбе с Алисой, Алена же пойдет и все расскажет… В какой ситуации я окажусь? Этот Кружанов очень серьезный человек, да ты сам знаешь, о нем постоянно в газетах пишут… И ему объявят, что я обрюхатил почти в одно время двух девушек, одна из которых его единственная дочь? Да он и разбираться с такой мелочью, как я, не станет. Сдался ему такой зять! Он просто плюнет мне в глаза и выставит вон. А своего внука они окружат роскошью – будут купать в молоке и кормить с золота… А мужа Алисе найдут любого, какого она только пожелает…

Вован призадумался. – Поговорить откровенно с этой… Аленой никак нельзя? – уточнил он.

– Исключено на сто процентов. Она обязательно пойдет домой к Алисе…

– А просто выставить её вон? Были же вы в ссоре полтора месяца…

– Она в курсе про Кружанову… Кто-то ей уже нашептал. Но я разуверил её, сказал, что все это чушь, что я никакого отношения к Алисе не имею… Но если я её выставлю, она знает, куда ей пойти… Такой характер…

И тогда Вован предложил планчик. Излагал он спокойно, медленным тоном, причмокивая и небрежно покуривая. Как будто он готовил план кражи яблок с соседского сада и их последующей продажи на местном рынке… А ведь речь-то шла… Речь-то шла…

– Ты обалдел…, – прошептал Филипп. – Ты обалдел, что ты такое говоришь? – Как знаешь, Филя, – пожал плечами Вован. – Дело твое. Я, разумеется, за тебя буду стоять до последнего, но что я против стольких? Да ведь ты на самом деле должен бабки, значит дело чести их отдать. А как только женишься на Кружановой, введешь тестя в курс дела, он тебе их мигом даст… А так ведь ухлопают почем зря, в наше время и не из-за таких сумм убивают… Жуткая сумма – только одному кредитору пятьдесят штук баксов должен, обалдеть! Так что мой планчик – это лишь борьба за выживание… Время такое жестокое… Лютое время… Или ты, или тебя… Естественный отбор… Я нахлебался всласть, разных людей видел… И жизнь знаю получше тебя…

Именно в эту минуту раздались два телефонных звонка. Первый от представителей злобного кредитора, полный грязного мата и угроз, второй от Алисы, щебечущей о их будущей свадьбе, об их ребенке, о свадебном путешествии и подарках, которые готовит им Кружанов.

– Он подарит нам квартиру, Филенька, – ворковал в трубке ангельский голосок Алисы. – В тихом центре, четырехкомнатную… А насчет путешествия, я хотела посоветоваться с тобой, куда нам лучше поехать – на Гавайи или на Мальдивы… А может быть, махнем на остров Бали, там, говорят, что-то потрясающее… Или в Южную Африку…

– Ты должна учесть свое состояние, дорогая, – строго заметил Филипп. – По-моему, имело бы смысл поехать куда-нибудь в Европу, поближе…

– Нет, мне так хочется чего-то экзотического, – возражала Алиса.

– Ладно. Еще будет время подумать, – кротко произнес Филипп. – Завтра я у тебя… Пока… Еду на работу! Целую!

Вован многозначительно, исподлобья глядел на друга. Филипп закурил и стал молча шагать по комнате взад-вперед.

Бог, как говорится, любит троицу. А дьявол? Вопрос решил третий звонок. На проводе была Алена.

– Филя, – серьезным голосом произнесла она. – Извини за просьбу, но папе очень нужно одно лекарство, а ни у него, ни у меня нет денег. Ты не мог бы одолжить ему полторы тысячи рублей? Это ненадолго, он обязательно скоро отдаст… – Я дам, – тихо ответил Филипп, пристальным странным взглядом глядя на курящего с притворно равнодушным видом Вована. – Конечно, я дам… Ты когда будешь?

– Наверное, завтра, ему ещё так плохо… Но если ты можешь помочь, приезжай к нам сам… Отец тебе будет очень благодарен…

– Приеду, Аленушка, – ещё тише произнес Филипп и положил трубку. И Вован посмотрел на него ещё многозначительнее. – Ну? – спросил он.

И Филипп едва заметно утвердительно кивнул головой.

План, по мнению Вована, был прост и гениален. Задачей Филиппа было выманить Алену из Москвы, приехать в Александров на электричке, а там… Остальное устроит он… – Все делаю по дружбе, бескорыстно, – сказал Вован. – Ну а уж если, когда разбогатеешь, захочешь отблагодарить – твое дело… А не захочешь, так и не надо… – Хорошо, хорошо, – вдруг дико занервничал Филипп. – Ну решились, так что? Надо же все хорошенько обдумать…

– Приезжаете в Александров, на площади берете частника. Меня берете. По дороге я выкидываю тебя из машины, бью для вида, увожу её и… Остальное – мое дело… – А я? – А ты пробираешься к своему дому, сидишь там и ждешь меня с радостной вестью об освобождении. Вот и все, что ты будешь делать… – А почему бы мне после того, как ты меня выкинешь, не обратиться в милицию? Так будет вернее… – А потому что они таких лохов, как ты, раскусят вмиг… А потом расколят, и ты выдашь меня. И загудим с тобой на пару в дом родной, Филипп Игнатович… – Так зачем же тогда выкидывать меня из машины? – недоумевал Филипп. – Какой в этом смысл?

– А это только из сочувствия к тебе, чтобы ты всего этого не видел, – хмыкнул Вован. – Зрелище не для слабонервных, сам должен понимать…

– Нет, не пойдет, не пойдет! – закричал, махая руками, Филипп. – Это какой-то собачий бред! А почему нельзя, например, здесь, в Москве? В подъезде, например…, – процедил он, глядя в сторону. – Можно, – согласился Вован. – Только тогда ты сам, я-то тебе зачем? Спрячься с пистолетом в собственном подъезде или в её, время выжди, когда она появится, и чтобы никто ни тебя, ни её не видел… Ты же мал, как букашка, как тебя приметить? Или ты будешь там стоять в спецназовской шапочке на потеху жителям подъезда? А, кстати, важный вопрос – ты стрелять из пистолета умеешь? Я, например, умею, но плохо, боюсь промазать, а ты, полагаю, и вообще никогда пистолет в руках не держал… Тогда можно ножом… Пырнул под ребра и бежать… И, главное, чтобы никто не заметил… Это, дружище, просто только на экране телевизора… Там профессионалы работают, а ты лох… И я лох… Но там, в темноте, в лесу, я сумею… Кое-какой опыт есть, четыре годика зоны за спиной, там всякое бывало… Ты же не сумеешь и там, – подвел итог Вован. – Соглашайся со мной, не пожалеешь… – Хорошо, а когда она исчезнет, отец-то в милицию пойдет, вывесят её фотографии… – И никогда её не найдут, – вздохнул Вован. – Знаешь, сколько людей у нас бесследно пропадает? А шансов на то, что кто-то заметит вас на вокзале, в электричке, очень мало… Риск, разумеется, кое-какой есть, но, сам знаешь, кто не рискует, тот не пьет шампанское… А ты больше рискуешь ничего не делая, не только шампанского, но и воды сырой не напьешься, твой кредитор тебя кровью твоей собственной напоит досыта… – К тому же, полагаю, никто её и искать не станет, – охотно добавил сам Филипп, побледневший от разговора о его собственной крови. – Отец её просто придуривается со своим сердечным приступом. Знаю я его приступы. Запоями они называются. А мачеха от этой семьи просто отказалась, когда её папаша с ней развелся, мне сама Алена рассказывала… Он теперь на какой-то молодой шлюхе собирается жениться по примеру моего старого дурака, меняющего жен, как перчатки… Он даже не в курсе, что его дочь беременна.

– Ну вот, – развел руками Вован. – А ты сомневался. Какая твоя главная задача? Чтобы она не успела никого предупредить о том, что едет с тобой на природу… Это надо делать экспромтом, сюрпризом, понял? Пикник, уик-энд, свадебное путешествие, что угодно… Предложил, и сразу ехать… Но предложишь именно в тот день и час, когда я тебе об этом скажу… Понял? – А что? Предложу и поедет… Она на край света со мной поедет. Верит мне на все сто… Особенно после того, как я развеял её опасения насчет Алисы… – А вот это очень хорошо. Это просто замечательно, что она тебе верит, – улыбнулся Вован. – Будем действовать… Только во всем слушайся меня, я за тебя, Филя любому глотку перегрызу… За твои интересы… Ближе другана, чем ты, у меня нет… И благодарен я тебе, живу в твоем доме кум королю, воздухом дышу, деревенской пищи жру от пуза, девок трахаю. После зоны, после вонючих нар и казенных харчей – это же рай земной…

… Филипп съездил к Алене и передал её отцу полторы тысячи рублей. Тот сразу повеселел и как-то активно стал выпроваживать молодежь восвояси. Что они вскоре и сделали…

Филипп Рыльцев в свое время не пошел по стопам отца, после окончания школы отец отговорил его идти в театральный ВУЗ или во ВГИК. «Столько их сынков и дочек, один бездарнее другого… Всех на хорошие места в искусстве не пристроить… Приобрети лучше полезную профессию, пригодится.» И Филипп пошел в ИНЯЗ, хотя за его плечами были две роли в отцовских фильмах, за одну их них – роль маленького монашка, помогавшего красному комиссару, попавшему в плен к белогвардейцам, отец даже похвалил его. Но становиться актером отговорил… Теперь же надо было взять на вооружение все свои актерские способности – это в прямом смысле сбыло вопросом жизни и смерти.

Все эти дни Филипп был особенно нежен и внимателен к Алене. На последние гроши делал ей подарки, дарил цветы, они пили шампанское и ели пирожные. А потом, когда поступил сигнал от Вована, он предложил ей поехать к нему на дачу. Она немедленно согласилась. Они оделись и выскочили на улицу. Поймали частника и поехали на Ярославский вокзал…

Поначалу вагон был достаточно заполнен. Однако, они заняли удобное место у окна… Алена нежными глазами глядела на Филиппа. – Я люблю тебя, – прошептала она одними губами.

– И я тебя…, – внезапно побледнев, пробормотал он.

… И тут в вагоне появилось нечто необычное. С маленькой гармошкой в руках, ввалилась нелепая старуха в желтой шубе с вылезающими наружу черными клочьями. На голове была плюшевая кепка с огромным козырьком, на глазах круглые очки. – Мы вышли на битву с врагами, сыграй нам тревогу, трубач! – пропела старуха, наигрывая на гармошке. – Подайте несчастной жертве политических репрессий на пропитание! Не откажите в посильной помощи жертве большевизма!

Старуха пела, паясничала и кривлялась, потом принялась плясать в проходе. Она была так уморительна, что народ покатывался со смеху. Многие узнавали её. – Это же Сова! – Давненько её не было! – Когда она едет, не соскучишься, и дорога проходит незаметнее… Ну, артистка…

В её холщовый мешочек, висевший на руке посыпались пятерки, десятки, рублики… Она кланялась и делала ртом какие-то ужимки и гримасы. И вдруг заметила у окна Филиппа и Алену и остановила на них пристальный взгляд. А затем продолжила представление. Собрав с вагона урожай, прошествовала в следующий.

Примерно через полчаса она появилась вновь. Вагон был уже почти пустой. Старуха села на такое место, откуда было хорошо видно лицо Филиппа, вытащила из мешочка фляжку с какой-то жидкостью и стала потягивать из этой фляжки, постоянно бросая мимолетные взгляды на Филиппа. Алена оглянулась, а старуха скорчила ей нелепую гримасу и обнажила прокуренные зубы.

– Очень даже глупо, – заметила Алена и отвернулась.

Через некоторое время старуха встала и пошла к ним. Села рядом с Филиппом и уставилась на него. – Как тя зовут, мил человек? – спросила она. – А твое какое дело? – рассвирепел Филипп. Он и так был на взводе, его колотило от того, что они с Вованом задумали, а тут ещё эта… – А ну, пошла отсюда! – Ишь ты, каков…, – нахмурилась гримасница. – На старуху голос повышает, на жертву репрессий и произвола… Подумаешь тоже, пустой бамбук… Фигли-мигли, фу-ты, ну-ты…

– Иди, говорю, отсюда! – сжал кулаки Филипп и привстал, желая испугать старуху. Но та нисколько не испугалась, продолжала сидеть на своем месте, строя Филиппу мерзкие гримасы.

– А поглядите-ка на него, павлин какой! – надула она губы и вытаращила глаза. – Фраер дешевый, орясина! Трихомудия заморская… Вишь, набычился, что, застращать решил? Сижу, где желаю, такая же гражданка России, как и ты, право имею, шакал…

Ей видно понравились её собственные слова, и она решила добавить, улыбаясь прокуренными зубами:

– Шакалюга позорная, бамбук пустой, дурачина… – До чего ж не люблю таких шакалов… – Встала, повернулась спиной, подняла полы желтой шубейки, наклонилась и показала Филиппу задницу, облаченную в длинные голубые бабьи штаны. Тот было хотел дать ей пинка, но побрезговал. А старуха с невиданной прытью отскочила в сторону и пошла к выходу, отхлебывая из фляжки.

– А и так знаю, как тя звать, – крикнула она, раздвигая двери и подмигивая Филиппу. – Не скажу только…

Она появилась ещё раз, незадолго до Александрова. Зашла в вагон, молча подмигнула Филиппу, закурила папироску и снова ушла в тамбур.

… В Александрове Филипп стал подходить к частникам, договариваться о цене. Но говорил Алене, что эти люди не вызывают у него доверия. Наконец, перешел площадь, где в бежевой «шестерке» сидел Вован и при Алене стал громко торговаться с ним.

– Нормально, – объявил он ей. – Этот нормальный парень. А те какие-то подозрительные…

Они сидели на заднем сидении «шестерки», несущейся по темной трассе. Алена пыталась прижаться к Филиппу, а тот словно одеревенел от страха и чувствовал, как сердце буквально выпрыгивает у него из груди. Он был готов немедленно отказаться от страшного плана, но вспомнил про кружановские миллионы, про злобного кредитора, который напоит его досыта кровью и крепко сжал зубы. Да и как теперь можно было отказаться от плана? Нет, пусть будет, что будет…

… Неподалеку от Дорофеева Вован остановил машину.

– Что случилось? – спросил Филипп. – С машиной что-то?

Вован молча вылез из машины, подошел к задней дверце и открыл её. Схватил Филиппа за грудки и резко рванул на себя.

Алена закричала, попыталась даже ударить Вована… Господи, она же защищала его… О н а е г о!!! Но они стояли на темной проселочной дороге, рядом никого не было… Вован втолкнул Алену обратно в салон, затем несильно, но размашисто ударил Филиппа в лицо, а когда тот от этого бутафорского удара, бутафорски же упал на дорогу, пнул его ногой в солнечное сплетение. Быстро сел в машину и рванул её с места…

Филипп встал, отряхнулся и поперся окольными путями к своему дому. Он позабыл дорогу и в кромешной тьме заблудился. Но, благодаря тому, что поселок Дорофеево был невелик, вскоре все же вышел, куда нужно. Открыл ключом калитку, прокрался мимо озверевшей, рвущейся с цепи собаки, не узнавшей его, вошел в дом…

Быстро переоделся в чистое, налил себе заготовленного Вованом коньячка и стал ждать исполнителя…

Человек устроен довольно странно, порой раскисая от мелочей, а порой закрывая глаза на что-то очевидно страшное, чудовищное… Коньяк взбодрил Филиппа, он курил сигарету и смотрел в экран телевизора, порой даже возмущаясь творимому в мире произволу и насилию… Он поначалу даже не нервничал, до того он доверял уверенному в себе спокойному Вовану, убедившему его, что все будет в порядке… Лишь почему-то жутко раздражали воспоминания о глумной старухе, паясничавшей в электричке.

По настоящему волноваться он начал только тогда, когда прошли все допустимые сроки… Вован давно уже должен был появиться или, по крайней мере, дать о себе какую-нибудь весточку. Филипп с надеждой бросал взгляды на мобильный телефон, лежавший на диване рядом с ним. У Вована при себе тоже был телефон, и чуть что, он должен был сообщить обо всем Филиппу. Но телефон молчал, неизвестность пугала Филиппа. Гробовое молчание, тьма за окном, шелест деревьев, порой вой собаки… И больше ничего…

«Борьба за жизнь… Каждый за себя… Борется за свою жизнь…», – звучали в ушах слова Вована. Но он… за что борется он? За то, чтобы отнять жизнь у НЕЕ, у той, которая его так любит, которая носит в себе его ребенка?…

Только теперь ему стало по-настоящему страшно, он ощутил угрызения совести… А если бы все получилось, если бы Вован осуществил, что они задумали? Тогда что? Тогда было бы все о, кей? И угрызений совести не было бы?

Филипп выпил ещё коньяка и беспрестанно курил… Иногда для разрядки выходил во двор и подкармливал кусками мяса мрачную здоровенную собаку… Сожрав несколько приличных кусков, собака несколько прониклась к нему и перестала хрипло лаять и рваться с цепи…

… Кромешная тьма, шелестящие деревья… А за этой тьмой неизвестность, неясность, страх… Филипп передернул плечами и пошел обратно в дом…

… И тут зазвенел телефон. Он бросился к нему, словно утопающий к спасательному кругу… – Это ты? – задыхаясь, спросил Филипп. – Это я, – прозвучал ответ. – Но не он. Не тот, чьего звонка ты ждешь…

Филипп подумал, что бредит… Ему показалось, что это был голос той самой старухи из электрички… Наваждение какое-то… – Узнал голос-то, бамбук? – словно не желая оставлять у него никаких сомнений, спросили по телефону. – А где…? – преодолевая необъятный комок в горле, спросил Филипп. – Твой друг-то? – раздался в трубке хриплый хохот. – Там, где ему и положено быть – в аду. А оттуда обратного хода нет… Так что, больше он тебе в твоих злодеяниях помогать не станет, сам справляйся… Читывал Драйзера? Видать, не на пользу пошло тебе это чтение, нелепый ты человек…

Это было попадание в десятку… Клайд Гриффитс, Роберта Олден, Сондра Финчли… Только у нас нет электрического стула…

– А…? – хотел задать он следующий вопрос, но не смог произнести имени той, которую он хотел убить… – Ты свободен от нее, пустой бамбук… Эту проблему ты решил удачно… Правда, у тебя возникнут некоторые другие проблемы… Но согласись, что ты их заслужил, убивец…

Филипп произвел горлом некий клокочущий булькающий звук.

– Разве ты не согласен, Рыльцев? – назвала его фамилию старуха, и он понял, что попал крепко. – Ты организовал злодейское убийство женщины и твоего ребенка, сидевшего в ней, то есть, двойное убийство. За это тебе полагается по российскому закону пожизненное заключение… Обвиняемый Рыльцев приговаривается по статье сто пятой к пожизненному заключению! – с явным наслаждением произнесла старуха. – Да, к пожизненному заключению…, – повторила она, смакуя впечатление, производимое ей на Филиппа. – Так и поделом тебе, пустой бамбук… – Что… от меня требуется? – спросил Филипп. – Откупится хочешь? – расхохоталась старуха. – Это запросто, мне много не надо – рублик, пятерочку, десяточку, яичко, булочку, стопочку… Прорвешься, павлин, не тушуйся… А пока нужно одно, – посерьезнела она. – Скоро к тебе возможно придут, председатель, участковый, ещё кто-нибудь и станут задавать вопросы насчет твоего дружка, так ты будь любезен – ответь им, что он пьяный разбил себе голову, а потом пришел, собрался и уехал отсюда восвояси. И больше его здесь никогда не будет… Это первое… Второе – ты завтра же умотаешься отсюда сам, нечего тебе тут делать, лесной воздух портить своей персоной, пустой бамбук, дыши московскими выхлопными газами, полезнее будет для здоровья… Третье – к Алисе Кружановой подойдешь только для того, чтобы навсегда отказаться от нее… – А про Алису… Кто? Откуда? – лепетал Филипп. Откуда она знала про это? Это была тайна для всех…

– Экая ты бестолочь противная – рассердилась старуха. – От твоего же дружка Вована Сапрыкина, от кого же еще? Не могу с тобой разговаривать, до чего же ты глуп… На такое дело пошел, а сам глуп, как пробка… Понял, что ли? Есть свидетели твоего злодейства, которые в нужную минуту пойдут в прокуратуру и дадут подробные показания против тебя. И через час – другой ты в камере. А там о тебе побеспокоятся, чтобы мало не показалось, павлин разноцветный…

Наконец, до Филиппа дошло. Вован убил Алену, а кто-то видел это. Потом его пытали, выведали все и убили. А он теперь полностью в руках этих неведомых людей, от имени которых говорит эта старая уголовница. – Так понял ты, что ли? – с досадой спросила старуха. – Понял…

– Обманешь – из-под земли достанем… Попытаешься сбежать – то же самое… И вот ещё что – поскольку домик этот добротный тебе больше не понадобится, так пусть в нем добрые люди поживут… Это, кстати, просто просьба… Если тебе не приятно, можешь отказаться… Платить тебе они не станут, но зато последят за домом, чтобы не было пожара или ещё чего-нибудь непредвиденного… Только ты их видеть не должен. Ты должен рано утром отсюда смотаться и больше не приезжать. Оставишь ключи председателю Михалычу и скажешь, что у тебя поживут добрые люди – муж с женой. Ну? Лады, тугодум?

– Лады, – пробубнил Филипп, вызвав этим приступ гомерического хохота у старухи. – «Лады», говорит, – пробормотала она. – Если спросит фамилию, кто будет жить, скажи – Ивановы… Только сам сюда бурун свой длинный не суй, прищемят…

Филипп понял, что для начала он лишился дома, в который вложил изрядную сумму в валюте… Он лишился возможности жениться на Алисе и таким образом рассчитаться с долгами… И он обречен на пожизненный шантаж… О том, что погибла любящая его и беременная от него женщина, он уже не думал. Он думал только о последствиях…

– Ладно, пока, пустой бамбук… Скоро напомним о себе чтобы ты не скучал и не слишком расслаблялся. А завтра собирай барахло и дуй по тьме, по холодку… Лопух ты, как я погляжу…

… Первым желанием после того, как отключился телефон, было покончить с собой. Любым способом – отравиться, повеситься, броситься на трассе под машину… Но Филипп понял, что он не в состоянии этого сделать… Он понял, что обречен жить…

## 3

Напомнили о себе довольно быстро, уже недели через две… А до этого он уже успел кое-что сделать… Ему позвонила Алиса, и он холодно ответил ей, что очень занят и встретиться с ней не может. Она позвонила еще, потом еще, рыдая и задавая вопросы, что произошло и почему он так к ней переменился. Филипп, находился в состоянии полного отчаяния, близкого к безумию, потому что звонки представителей злобного кредитора чередовались со звонками плачущей Алисы.

При её последнем звонке он раскис до такой степени, что чуть было не начал рассказывать ей все, но в ушах прозвучали слова старухи: «Обвиняемый Рыльцев приговаривается к пожизненному тюремному заключению…», и он, до крови закусив нижнюю губу, только истерически крикнул: «Я не могу с тобой больше встречаться! Не могу!!!» И бросил телефонную трубку.

Упал на пол и стал биться головой о стену… Потом стало больно и он прекратил истерику…

С невероятной быстротой подкатывало первое ноября, последний день отсрочки от платежа… Двадцать седьмого ему напомнили, зловещим голосом пообещали через несколько дней мучительную смерть…

Как ни странно, Филипп даже не испугался, в такой прострации он находился. Он словно зомбированный, стал натягивать на себя брюки, свитер, куртку… Вышел на улицу, поймал такси и поехал на Тверскую улицу к отцу. – Виктория, Филипп! – закричал Игнат Рыльцев, стоя на пороге своей четырехкомнатной, довольно запущенной квартиры и простирая свои красивые холеные руки к бледному дрожащему отпрыску. Отец был в длинном махровом халате с кистями, седые кудри были растрепаны, длинные усы торчали в разные стороны. – Я получил деньги, и скоро буду снимать историческую эротическую фильму из эпохи восемнадцатого века! Виктория! Ты помнишь, надеюсь, что мою молодую жену зовут именно так… Но самое интересное заключается вот в чем, – приобнял он сына за плечи, провел в гостиную и усадил на кресло напротив себя. – Самое интересное заключается в том, кто дал мне эти деньги… Это сделал заклятый враг твоего несостоявшегося тестя Кружанова… Понял, кто? – загадочно улыбался маститый режиссер белыми вставными челюстями. – Ну? Догадывайся, догадывайся, шевели мозгами… Мозги-то ещё не продал оптом или в розницу, коммерсант хренов? Ну? – Крук? – догадался Филипп. – Молодец! – расхохотался Рыльцев и так хлопнул сына по плечу, что тот чуть не упал с кресла носом вниз. – Именно, господин Крук! Помнишь статью в «Комсомольце» «Кру-Кру» или Дракула против Франкенштейна…» Остроумная, надо сказать, статья… Так вот… Представляешь, мне недавно позвонил господин Кружанов и высокомерным тоном заявил, что ты повел себя по отношению к его дочери не по-джентельменски… А я ответил толстосуму ещё более высокомерным тоном, что в интимные дела своего двадцатисемилетнего сына вмешиваться не собираюсь. На том и порешили. А недавно я случайно попал на одну тусовку, которую осчастливил своим присутствием другой толстосум господин Крук, иногда посещающий богемные сборища. Мы стояли с ним рядом с бокалами шампанского в руках, и я рассказал ему об этом звонке Кружанова. Крук хохотал от души… А что? Я беден, я не имею средств не то что на съемку фильма, но даже на ремонт квартиры, на еду порой не хватает, но у меня есть имя, мои фильмы смотрели миллионы, в двадцатилетнем возрасте я был на приеме у Сталина и не позволю какому-то нажившемуся на аферах пацану читать мне нотации… Так вот, мы разговорились с Круком, я поведал ему о своих планах, а сегодня утром он позвонил мне и просил приехать к нему в офис… Я буду снимать фильм, Филька! – громогласно провозгласил Рыльцев и предложил откупорить по этому поводу бутылочку шампанского. Пока Филипп открывал шампанское, в двери послышался звук ключа. – Виктория пришла! Она ещё не знает, – зашептал Рыльцев. – Только гляди, будь полюбезнее с ней, – предупредил он сына. – Она не виновата, что у нас с твоей мачехой произошел разлад. Это не из-за Виктошеньки, а из-за несовпадения характеров. Кстати, как она? А как твоя мать, как ее… Лариса? Как она? Ладно, потом… При ней неудобно…

Темноволосая стройная Вика выглядела лет на двадцать пять, не более, хотя Филиппу было известно, что ей немного за тридцать. И в принципе она была ему симпатична. А уж сегодня он ни в коем случае не хотел быть с ней грубым. Потому что уже понял – приехал он в самый нужный момент…

После легкой поддачи, Филипп прямо при Вике рассказал о своих финансовых проблемах. Услышав сумму, которую должен кредиторам сын, Рыльцев почесал седую кудрявую голову. А затем стукнул кулаком по столу.

– Не потерплю, чтобы моего сына из-за каких-то презренных денег прирезали в подворотне! Не потерплю!

… Через несколько дней Филипп полностью рассчитался со своим злобным кредитором, даже немало озадачив его отмороженных представителей. Но, отдал, так отдал, что поделаешь? Рассчитался Филипп и с более мелкими кредиторами, и с банком…

А ещё через несколько дней ровно в полночь раздался телефонный звонок. – Как живешь-можешь, пустой бамбук? – загундосил в трубке старушечий голос.

При звуке этого голоса у Филиппа сразу пересохло во рту, а на душе стало так погано, как будто её кто-то вскрыл и смачно плюнул в нее. Сердце яростно забилось… Рано же они напомнили о себе. – Чего молчишь, как сыч? О тебе беспокоятся, не дают тебе соскучиться… Говори, как живешь… – Хорошо живу, – каким-то деревянным голосом отрапортовал Филипп. – Это плохо. Ты не должен жить хорошо. Ты должен жить плохо, потому что ты злодей и убивец. Но мы добрые, мы очень добрые люди… И не желаем тебе зла… Ты одинок и нелеп, ты ходишь по миру злобным волком, а вернее, шакалом и мешаешь жить другим. Тебе надо остепениться. А что для этого требуется? Ну? Экой тупой… Жениться для этого требуется, вот что… – На ком? – совсем уже деревянным голосом спросил Филипп, чувствуя дикую боль в висках. – Ну, тупой! – закричала старуха, потом выдала куда-то в сторону тираду отборного мата и снова стала втолковывать Филиппу суть дела: – На Алисе Кружановой, разумеется, на ком же еще, орясина ты московская! Она же ждет от тебя ребенка, поскребыш ты неумный… Вот и женись!

– Издеваешься? – тихо спросил Филипп. – Ага… Точно так, голубь… Издеваюсь… И не надо укорять меня в этом, а то я тебя тоже кое в чем укорю… Короче, либо ты женишься на Алисе Кружановой, либо прямые доказательства твоего преступления лягут на стол прокурора. Фирштейен, бамбук? – Понял, понял… Трудновато будет только. Мы с ней поссорились на высоком уровне, на отцовском, – поделился своей проблемой Филипп. – Ну и что? Преодолей… Речь-то о твоей жизни идет, не о чем-нибудь… Когда что-то очень нужно, человек на многое способен. А тут дело и вовсе не пропащее… Явись, встань на колени, валяйся в ногах, наплети что-нибудь, враль ты ещё тот и актеришка не хуже иных модных… Выигрыш-то каков? Во-первых – жизнь, во-вторых – свобода, в-третьих – родство с Кружановым… А? – причмокнула она, – каковы перспективы, прикинь, обалдуй… Ладно все, действуй, некогда мне… И не вздумай юлить, следить будем как никогда… Пока… Удачи тебе!

Делать было нечего, приходилось подчиняться… Однако, надо сказать, что в этом случае он выполнял приказ с большей охотой, чем предыдущий…

Алиса жила в это время на даче.

Филипп приперся туда в середине дня с таким расчетом, чтобы родителей не было дома. Но охранник не пустил его дальше глухих мощных ворот. Следующим этапом был телефонный звонок. Подошла мать и вежливым холодным тоном попросила его больше сюда никогда не звонить. Но Филипп, зная, что его женитьба на Алисе – вопрос жизни и смерти, не собирался отступать. Он выследил Алису, садящуюся около дачных ворот в белый «Мерседес» и подбежал к ней.

Преданный телохранитель Алисы Женя Гуреев мощной грудью встал перед ним, но Алиса сделала ему жест, чтобы он отошел. – Надо поговорить, – шепнул Филипп. – О чем? О твоей подлости? – ответила Алиса. В её серых глазах блестели кристаллики слез. – Дорогая, ты же ничего не знаешь, я должен тебе все рассказать, – нашептывал он. – Что-то произошло?

– Неужели ты полагаешь, что я просто так стал бы отказываться от тебя? Какая нелепость… Будь умнее, дорогая моя… Неужели ты не понимаешь, что меня заставили, вынудили, мне угрожали… И главное, что угрожали не моей жизнью, она для меня без тебя не представляет никакой ценности, грозили твоей жизнью… И я вынужден был…

Алиса слегка дотронулась до его локтя пальчиком, на котором красовалось миниатюрное колечко с великолепным бриллиантом изрядных карат. – Садись в машину, поедем в Москву, – шепнула она. – Здесь сейчас мама, при ней разговора не получится, она не хочет тебя видеть… Слишком уж ты её задел за живое…

Они сели в машину, и «Мерседес» помчал их в Москву на Никитский бульвар, где в недрах семикомнатных апартаментов можно было спокойно побеседовать.

… Когда захлопнулись двери квартиры, Филипп бросился перед Алисой на колени и стал покрывать её ноги поцелуями. – Я не могу без тебя, я покончу с собой, мне страшно, этот жестокий мир убивает меня… У нас ребенок, твой ребенок, мой ребенок… Только в этом я вижу смысл жизни…

Алиса растаяла довольно быстро. Уже через полчаса они были в постели, где Филипп показал ей чудеса секса.

А потом наплел душераздирающую историю про коварную разлучницу, связанную с уголовным миром, про то, что он был должен ей кучу денег, про то, что она шантажировала его, что она грозила убить или изуродовать Алису… И он вынужден был, чтобы спасти любимой жизнь, отказаться от нее… – А что изменилось теперь? – спросила Алиса. – А теперь я рассчитался, отец помог мне, – приправил поток лжи крупицей правды Филипп. – А потом приехал к ней с крутыми людьми, и они посоветовали ей оставить нас в покое… И вот, – развел руками он. – Я здесь…

Алиса безоговорочно поверила ему… Следующим этапом было убедить родителей в том, что Филипп сказал правду.

Это было не так уж просто, но тоже оказалось решаемо. Сначала сдался Павел Николаевич, потом Светлана Михайловна. Хотя она дала понять, что не верит Филиппу и дает свое согласие на их брак, скрепя сердце, под давлением дочери и мужа.

… Богатая свадьба состоялась в начале декабря… На свадьбу Кружанов подарил молодоженам четырехкомнатную квартиру в одном из тихих Арбатских переулков и черный БМВ – 730. В свадебное путешествие они поехали на Гавайи…

… Незадолго до свадьбы Филиппу позвонил отец Алены Вадим Навроцкий, поинтересовался, где дочь. Вдохновленный Филипп придумал и для него потрясающую историю о том, как Алена бросила его и умчалась куда-то то ли в Питер, то ли в Стокгольм с любовником… Не таким уж плохим актером оказался Филипп, потому что Навроцкий тоже поверил ему. – Слушай, Филя, – неуверенным голосом сказал Навроцкий, когда Филипп закончил свой поток лжи. – Я слышал, твой отец собирается снимать фильм из эпохи восемнадцатого века. Не найдется ли для меня там какая-нибудь роль? По-моему, я ещё не сошел с катушек и мог бы быть очень даже полезен…

Филипп про себя усмехнулся, но обещал посодействовать. При этом поразился сам себе, своему самообладанию. Ведь он разговаривал не с кем-нибудь, а с отцом Алены… АЛЕНЫ…

… – Ты меня достал со своими любовными интригами!!! – орал Игнат Рыльцев, увидев на пороге своей квартиры сына. – Сходится он, понимаете ли, расходится, опять сходится… Весь в меня пошел…, – усмехнулся он. – Только раньше время было другое, а теперь все упирается в проклятущие деньги… Как я теперь буду глядеть в глаза Круку?!!! Не порвет ли он все наши договоренности, после того, как я породнюсь с его злейшим врагом?!! – Крук не даст, Кружанов даст, – философски заметил Филипп. – В наше время не знаешь, где найдешь, где потеряешь… – Да? – взглянул на него своим орлиным взором отец. – Ладно, поживем, увидим… В каком-то смысле, видимо, ты прав… – Да, вот еще, – произнес Филипп. – Не найдется ли в твоем фильме роль для Вадима Навроцкого? – А ты откуда его знаешь? – подивился отец, который понятия не имел о связи Филиппа с дочерью Навроцкого. – Так, познакомились на одной тусовке… – По пьяни, короче… Никогда не связывайся с этим человеком, сынок… Подлец, каких мало, и алкаш, не приведи господь… Пошли, кстати, махнем коньячка, у меня хороший, кизлярский…

После выпитой рюмки Рыльцев-старший разговорился. – С этим Навроцким была связана пренеприятнейшая история… – Он закурил трубку и комната наполнилась приятным сладковатым дымком. – Примерно двадцать лет назад его жена зарезала его любовницу… – Да?!!! – встрепенулся Филипп, держа в руках недопитую рюмку. Он понял, что речь идет о матери Алены. Он знал, что Алена осталась без матери в годовалом возрасте, но только без таких страшных подробностей. – А как же? Жуткая история была… Они оба помешанные, и он и его жена… Сначала он приревновал её, устроил дикую разборку, драку, побоище, она убежала из дома еле живая, потом вернулась и застала дома оную сцену… Схватила кухонный нож и шарахнула любовницу под сердце… Навроцкий от страха грохнулся в обморок… Хорошо ещё дочери дома не было, бабка её забрала, ей всего-то года полтора тогда было… – Ну и что было дальше? – спросил Филипп. – Что дальше? Все, как положено по закону… Зарезала, и позвонила в милицию. Приехали, скрутили её там же, у Навроцкого на квартире и препроводили куда следует… Потом суд – восемь лет… А в Москву она так и не вернулась… А что это тебя все это так заинтересовало? – Ну не каждый же день такое услышишь, – резонно заметил Филипп. – В нашем мире бывает… Люди искусства – люди горячие и непредсказуемые… Правда, чтобы уж настолько, и впрямь редко… – А ты что, знал ее… Эту самую жену? Она что, тоже актриса?

Какая-то тень пробежала по лицу Рыльцева. Он отвернулся, затянулся трубкой и ответил:

– Мы все в этом мире немного друг друга знаем… Странно, что ты про эту историю ничего не слышал… Впрочем, это давно было, в начале восьмидесятых… Ты тогда ещё в начальную школу ходил… Да, быстро летит время, – вздохнул режиссер, попыхивая трубочкой. – Да, да, она была актрисой, довольно перспективной, но малость сумасшедшей… – И запел приятным тенорком: – «Она была актрисою…» – Потом посерьезнел и добавил: – А роли Навроцкому я не дам. Его присутствие на съемочной площадке считается дурной приметой. И потом, он совершенно изжил себя, он человек другой эпохи, он остался там, в семидесятых годах, по-новому играть не может, и мыслить не может… Сейчас что людям нужно? Пошлости, побольше, клубнички, секса, насилия… Иначе никто на фильм не пойдет… А он так не умеет, он по амплуа чистый лирик, хотя на деле грязная сволочь… Да вдобавок и спился окончательно, ну его к лешему…

… Когда Филиппу снова позвонил Навроцкий, он ответил ему, что отец что-то там обещал, но пока непонятно, будет ли он снимать этот фильм вообще… Про Алену он даже не спросил…

Ну а в начале декабря сыграли великолепную свадьбу. Договор с отцом Крук не расторг, и тот начал-таки в конце года снимать свой фильм, а Кружанов устроил Филиппа работать на телевидение в одну из многочисленных шоу-программ. Работа была интересная, и зарплата более, чем приличная…

… В начале июня Алиса родила дочку, которую назвали Дашей, и они через три недели переехали жить на дачу. Филипп остался один в огромной, шикарно отремонтированной квартире.

И начались звонки…

Звонили всегда практически в одно и то же время – в полночь. Первый раз он услышал дыхание, второй раз – кашель, в третий раз его приветствовал знакомый голос: «Поздравляем тебя, бамбук, сразу и со свадебкой и с доченькой… Извини, что опоздали, но… люди темные, невоспитанные…» И раздались гудки…

… Филипп понимал, что скоро начнется основное. И когда под ним разверзнется бездна, разверзнется она не только под ним одним, а и под теми, кто его окружает – под женой, под месячной дочкой…

… От резкого телефонного звонка Филипп вздрогнул, как будто он и не ожидал его. Он схватил трубку. Услышал тяжелое прерывистое дыхание… И понял, что это не дыхание старухи… Дыхание мужское, могучее, зловещее…

## 4

В поселке Дорофеево Владимирской области за эти девять месяцев мало что изменилось. Разве что в конце прошлого года в кирпичный дом въехала пара средних лет. О них председателя предупреждал хозяин дома Филипп Рыльцев. Председатель Михалыч наконец-то вспомнил, где он видел лицо Филиппа. И вспомнил он его перед экраном телевизора, когда он с наслаждением смотрел фильм шестидесятых «Грозовые годы» про гражданскую войну. В роли красного комиссара снимался Игнат Рыльцев, сам же и поставивший этот фильм. До председателя дошло, кто такой Филипп Рыльцев – сын и отец в молодости были абсолютно на одно лицо… Председатель проникся доверием к владельцу дома, хотя он и без этого вызывал приятные чувства. Пара, рекомендованная им, была скромная, и вела замкнутый образ жизни. Обоим супругам Ивановым было лет по сорок – сорок пять. Иванов был коротко стрижен, седоват, малоразговорчив и довольно вежлив, его жена Наташа также особым красноречием не отличалась, с поселковыми тетками не общалась. У пары был старенький «Жигуленок», на котором они через день выезжали или за продуктами или куда-то по своим делам… А, в принципе, о них мало кто чего знал… Сам хозяин дома Филипп Рыльцев больше в поселке не появлялся…

Второй переменой в Дорофееве было бесследное исчезновение старой Совы. И характерно, что пропала она именно в тот день, когда здесь в последний раз был Филипп Рыльцев. Собственно говоря, исчезновением старой нищенки никто особенно не заинтересовался, тем более, что она и раньше далеко не всегда ночевала в своей халупе, пропадала днями и даже неделями… Правда, сельчане констатировали, что без Совы стало в поселке скучновато, как-никак она иногда приглашала местных алкашей в свою лачугу и угощала их водкой и самогоном, пела им песни, плясала, играла на гармошке и всячески развлекала. А порой и давала работягам взаймы. Те старались отдавать, потому что кроме Совы занять на поллитровочку было не у кого. Жалко, конечно, что пропала она, да что поделаешь? Угрохал, небось, старую кто-то по пьяни, или сама угодила под поезд, или просто переехала в другое место – мало ли их в огромной бескрайней России?

Дом, в котором проживала до октября прошлого года Сова, принадлежал некому гражданину Дрючкину, которого здесь никто никогда не видел. А место было неплохое, и появился покупатель на эту землю. Председатель Михалыч попытался найти гражданина Дрючкина, что оказалось делом сложным. Он давно умер, а сын его отбывал срок где-то на далеком Востоке. И решил он на свой страх и риск продать этот дом выгодному покупателю. Но для начала решил зайти туда и поглядеть, что там, собственно говоря, происходит…

Взял с собой участкового Юртайкина и погожим июльским днем они с важным деловым видом направились на окраину Дорофеева в обиталище Совы. Ключа от замка не было, и Юртайкин мощным ударом выбил кривобокую черную дверь. Они оказались в темной, грязной халупе. Между ног у Юртайкина сквозанула тощая серая крыса…

– Да…, – покачал головой Михалыч и сбил с волос прилипшую к ним паутину. – Ну и нищета…

Юртайкин был суров и молчалив. Окинув взором первую комнатушку, в которой кроме закопченного стола было два сломанных стула и большой сундук, он прошел во вторую…

Эта комната была скорее стенным шкафом, нежели комнатой. Даже окна в ней не было… Куча тряпья в одном углу и дверца, ведущая в подвал, на полу… Света в доме не было по причине отсутствия хотя бы одной лампочки. Юртайкин молча протянул Михалычу фонарь, а сам стал открывать дверцу подвала… Было трудновато, она как-то присохла к доскам пола. Пришлось орудовать топориком… Наконец, дверца поддалась и открылась. Юртайкин полез вниз. Михалыч сверху светил фонарем…

– А ну-ка, ну-ка, – пробормотал Юртайкин. – Посвети-ка получше, Михалыч…

Но как только Михалыч всунул свою круглую голову в подвал, светить ему больше не понадобилось… Потому что Юртайкин сумел нащупать на стене подвала выключатель, и зажег свет… – Эге, – пробормотал Юртайкин.

– Вот тебе и Сова, – вторил ему председатель, спускаясь вниз по лестнице…

Подвал был площадью примерно метров пятнадцать, не меньше… Да и подвалом это помещение назвать было трудно. Комната, оклеенная красивыми дорогими обоями, по стенам бра в виде подсвечников. Большая широкая кровать, устланная шелковым покрывалом около одной стены, стол красного дерева около другой… Два мягких кресла, тумбочка, телевизор, стереосистема, в углу – книжный шкаф. На полу были постелены ковры, на одной стене тоже висел ковер ручной работы… На столе стояла в рамочке фотография молодой красивой, весело улыбающейся женщины, лежала недочитанная книга Булгакова «Собачье сердце.»

– Ну, дела…, – покачал головой председатель.

– Что-то не нравятся мне такие метаморфозы, – решил употребить ученое слово студент-заочник юрфака Владимирского университета Юртайкин. – Когда, говоришь, она пропала?

– Чтобы не соврать тебе, скажу так – в середине октября прошлого года… Как раз в тот день, когда тут был Филипп Рыльцев. Ну я тебе рассказывал, помнишь?

– Помню, – помрачнел Юртайкин. – Что какой-то алкаш нашел рано утром труп, а потом труп этот исчез… А не правда ли это была, Михалыч, между нами, девочками?

Председатель молчал, насупившись глядел на участкового… – Где сейчас этот алкаш? – спросил Юртайкин. – Дома… Недавно из психушки выписался, лечился в райцентре…

Юртайкин взял со стола фотографию молодой женщины в рамочке и стал внимательно вглядываться в нее…

– Не знаешь, кто это? – спросил он.

Председатель в свою очередь изучил фотографию и вернул её Юртайкину. – Понятия не имею, – ответил он. – Вроде похожа на какую-то актрису…

Впрочем, со зрительной памятью у Михалыча было как известно плоховато, и вспомнить человека он мог и спустя несколько месяцев…

Юртайкин обследовал книжный шкаф, в котором обнаружил немало русской и зарубежной классики… Но его больше интересовали хоть какие-нибудь документы, способные раскрыть загадку личности внезапно исчезнувшей Совы. Однако, ни в шкафу, ни в каком другом месте он ничего не нашел. Очевидно, Сова забрала все это с собой… – А ты сам-то её документы видел? – спросил Юртайкин. – Когда она поселилась здесь, в Дорофееве… – Вообще-то это скорее твоя компетенция, – возразил Михалыч. – А документы её видел наш покойный председатель Хабалкин Агей Ерофеевич. Он умер недавно, где-то под Новый Год. Но давно был на пенсии. А Сова, что Сова? Приехала, поселилась в заброшенном доме Дрючкина, нищенствовала, смешила людей, и никто особенно ей не интересовался. Кстати, в том числе и ты…

– Ей не интересовались прежние участковые, – возразил суровый Юртайкин. – А я приступил к исполнению своих обязанностей в сентябре прошлого года. И не начал работу прежде всего с того, что проверял документы у всех, живущих на вверенном мне участке. А до вашего Дорофеева просто не доехал. А как ты, председатель поссовета, не знал, кто проживает годами в твоем поселке, это совершенно непонятно… – А что, собственно говоря, произошло? – возмутился Михалыч нотациями в свой адрес такого молодого человека, как участковый Юртайкин. – Никакого состава преступления нет… Жила старуха, построила себе подвал, обставила его, нищенствовала, что, кстати, законом не воспрещается, а прибыль дает изрядную, а потом уехала… Дом теперь этот никому не принадлежит, и мы имеем право его продать, а деньги положить в поселковую кассу… – А труп Сапрыкина? – возразил Юртайкин.

– Какой труп? Кто его видел, кроме этого алкаша Дресвянникова? О чем вообще речь? Что ты ерундой занимаешься? Сколько краж, хулиганства всякого в округе, дома грабят, людей избивают, вот этим и занимайся! А я буду заниматься своим! И катись ты со своими придирками к едреной бабушке! – обозлился Михалыч и полез из загадочного подвала восвояси…

Но суровый Юртайкин не обратил никакого внимания на пустобайство Михалыча. Он продолжал рыться в вещах исчезнувшей Совы.

Собственно, искать можно было только в книгах. Потому что больше ничего не было. Только там, наверху – гора тряпья, а здесь в цивилизованном подвале – книги, и больше ничего… Юртайкин стал перебирать книги… Бальзак, Стендаль, Достоевский, Гюго… Роман Гюго «Собор Парижской Богоматери» был особенно зачитан. Юртайкин стал тщательно перелистывать эту книгу… И нашел… Из книги выпало затрепанное письмо.

«Дорогая подружка Ника!» – читал Юртайкин. – «Как ты там? Дай тебе Господь сил физических и душевных. Я не представляю, как можно вынести такое, что предстоит вынести тебе… Какой страшный срок, это даже трудно себе представить… А прошло всего-то полгода… Я стараюсь следить за всем, что происходит ТАМ, по мере сил и возможностей. Короче, он женился. Его избранницу зовут Надежда. Ей двадцать лет. Она студентка какого-то технического вуза, и, очевидно, большая поклонница его творчества. Я заходила туда и видела её. Хочу тебя обнадежить, она произвела на меня хорошее впечатление. По крайней мере, она очень тепло относится к малышке, меня трудно провести… Так что, не переживай так сильно и страшно, дорогая… Все образуется, как писал Лев Толстой. Я помню тебя в зале суда, и сердце мое обливается кровью. Я люблю тебя, мой Ленечка тоже любит тебя, мы считаем тебя самой талантливой актрисой нашего времени, хоть и совершенно невостребованной. И мы знаем, благодаря кому невостребованной. Всем хорошо известно, какой глыбой лег на твоем пути этот бездарный паук Рыльцев…» – Ага! – крикнул сам себе Юртайкин. – Рыльцев!!! Как все сходится! А Михалыч ещё мне лепит… Раскрутим, все раскрутим…

Выкрикнув этот победоносный клич, Юртайкин продолжил чтение.

«Держись, дорогая моя Ника… Вспомни, какие сроки заключения получали в совсем ещё недавнее время талантливейшие люди нашей страны… Я не могу советовать, я могу только умолять тебя – держись… И я верю – ты сильная, ты мужественная женщина. И ты одержишь победу! И ты обнимешь свою малышку… Целую тебя! Ленечка шлет тебе пламенный привет! Твоя Наташа.»

И в этот момент Валерий Юртайкин почувствовал себя сыщиком, напавшим на след. И ощутил огромное желание раскрыть тайну пропавшей Совы, её связи с владельцем кирпичного дома Рыльцевым и, возможно с исчезнувшим трупом Владимира Сапрыкина.

Повидался он и с вышедшим из психушки алкоголиком Дресвянниковым по кличке Дристан. Тот был какой-то вялый и осовевший, равнодушный ко всему и говорил неохотно. – Не поверил мне никто тогда, Валерий Борисович, – усмехнулся Дристан. – А ить зря… Может быть, и алкаш я, спору нет, люблю я это дело и омерзительным запоям подвержен, но то, что я не сумасшедший, я хорошо знаю… Видел я труп Вована Сапрыкина, как сейчас помню – куртка защитного цвета, брюки темные, сапоги… И голова вся в крови… И мертвый, с места не сойти – мертвый… Хоть совсем ещё не окоченел, видать, не так давно его ухандокали… – И, значит, ты говоришь, эта самая Сова его видела…

– Видела так же, как я вас вижу сейчас, Валерий Борисович, святой истинный крест, – перекрестился Дристан. – Заявила, что желает по-старушечьи помянуть усопшего и пригласила меня к себе, поскольку по её словам имелось у неё в наличии две поллитровочки и соответствующий к ним закусон… Она вообще баба была хлебосольная, врать не стану, и поила, и в долг давала, когда просили, да и обратно не сильно спрашивала… Нормальная казалась старуха, и не ожидал я от неё такой подлости, чтобы перед всем поселком острамотить, сумасшедшим выставить, якобы, никакого трупа не было и все это мне спьяну и сдуру привиделось. – Ладно, – нахмурился Юртайкин. – Гуляй пока, ежели что, вызовут куда нужно и показания дашь…

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru