Паскаль Киньяр
Вилла «Амалия»

Мартине

Часть первая

Глава I

«Мне хотелось плакать. Я ехала следом за ним, до того несчастная, что легче было умереть. Больше получаса моя машина шла вдоль Сены, и вдруг как-то резко сгустились сумерки. В Шуази-ле-Руа Томас внезапно нырнул в темноту, свернув направо, в какой-то короткий проулок. Почти сразу же он остановился под лавром и выключил фары. Я торопливо и крайне неуклюже припарковала машину поодаль, на проспекте. И пешком вернулась назад, стараясь идти нормальной походкой, сдерживая себя, чтобы не побежать. Он уже распахнул железную калитку. Я подкралась ближе. Я кралась и проворно и медленно. Ну, в общем… не знаю, как вам объяснить».

Она подошла к ограде.

Прижалась лбом к ржавым железным прутьям.

Ей трудно было различить что-нибудь сквозь листву лавра, в темноте.

Но вот она увидела Томаса у входа в дом, под горящим фонарем; его руки сжимала молодая женщина.

Томас пытался сбросить пальто. Молодая женщина приподнялась на цыпочки. И потянулась губами к его губам.

Однако нижние ветви лавра заслоняли ей обзор. А она непременно хотела как следует разглядеть лицо той женщины. Они уже собирались уйти с крыльца в дом. Значит, ей так и не удастся увидеть ее лицо. И вдруг она услышала голос у себя за спиной:

– Вы что-то очень уж внимательно смотрите на этот дом, мадам.

Ее сердце так бешено заколотилось, что едва не разорвалось в груди. Она была испугана, как ребенок, застигнутый в момент кражи.

– Ваша правда, – ответила она.

И обернулась.

Перед ней на тротуаре ночной улочки стоял мужчина в темном костюме, с короткой стрижкой; от него веяло парфюмом. Он улыбался и стоял неподвижно.

Она сказала ему:

– А вдруг перед вами женщина, которая решила ограбить дом?

И тут он схватил ее за рукав плаща.

– Ты меня не узнаёшь?

Этот вопрос поверг ее в оторопь. Она покачала головой. Честно говоря, сейчас она не испытывала ни малейшего желания заводить беседу с кем бы то ни было. Она сердито вырвала рукав плаща из пальцев незнакомца.

– А вот я тебя узнал, – сказал он ей.

Ночная тьма сгущалась. Она все еще не отрывала взгляда от садовой решетки.

– Ты Анна. Или, вернее, та девочка, которая не хотела, чтобы ее звали Элианой.

Только теперь Анна Хидден взглянула на него. И кивнула. Ей было очень тяжело. Слезы подступали к глазам, как она ни крепилась.

– Да, верно, – пробормотала она. – Так меня…

– Что-что?

– Верно. Так меня звали… прежде.

Она шагнула к нему, всматриваясь в его лицо, пытаясь распознать.

– А вы… кто же вы?

– Я Жорж.

Нет, она не узнавала этого человека.

Ночной мрак окутывал их тела, постепенно превращая в силуэты.

Он смотрел на нее и улыбался.

Потом извлек бумажник из внутреннего кармана пиджака.

И протянул ей визитную карточку.

Ей пришлось подойти к уличному фонарю, стоявшему на тротуаре. Она прочитала его полное имя – Жорж Роленже. Он жил на набережной. В Тейи. Этого места она тоже не знала, не знала, что это за порт, понятия не имела, в какой провинции, на каком побережье обретаются этот порт и его набережная, на какой океан они смотрят. Ее начинало мучить тоскливое недоумение.

– Мы с тобой учились в одном классе. Все шесть лет начальной школы. Ты еще помнишь Бретань? А монахиню, сестру Маргариту? Мы…

Он не успел договорить. Она бросилась в его объятия. И захлебнулась горькими рыданиями.

* * *

Тогда он прижал ее к себе.

Затем помог ей дойти в темноте до небольшого домика. Перед домом был сад, выходивший на улицу.

Он запер за собой другую железную калитку.

Открыл другую дверь.

– Вы знаете, я, кажется, старею, – сказала ему Анна Хидден. – Жорж, пожалуйста, не обижайтесь. Мне понадобилось бог знает сколько времени, чтобы узнать вас.

– Ну, я ведь изменился гораздо больше, чем ты! – мягко возразил ей Жорж Роленже.

– Нет-нет. Я совсем не то хотела сказать. Вовсе нет. Если вы и изменились, то совсем чуть-чуть.

Они вошли в гостиную. Он включил торшер рядом с ней.

И начал зажигать, одну за другой, все лампочки, которые ее окружали.

Анна села на кушетку, которая обиженно скрипнула под ней.

– Еще бы тебе меня узнать, – ты ведь за кем-то шпионила!

– Жорж…

– Да?

– Я не шпионила. Я живу с человеком, которого зовут Томас. Это за ним я тут следила. Это он только что вошел в дом, перед которым вы меня застали. А теперь поговорим о чем-нибудь другом.

– Ну, если тебе угодно…

– Да, угодно.

Она больше ни слова не сказала о том, что привело ее в Шуази. Ее лицо сурово замкнулось.

– Хочешь выпить чего-нибудь?

– Чаю.

Он пошел готовить чай.

Старомодная гостиная была битком набита мебелью, множеством разностильных предметов, в основном уродливых.

Анна Хидден подошла к окну. Обрамлявшие его портьеры пахли пылью. Зарядил дождь. По оголенным ветвям каштанов, стоявших вдоль улицы, струилась вода.

Жорж вернулся в комнату, поставил поднос на низенький столик. Его лицо сияло радостью.

– Как же я доволен, что опять встретил тебя!

– Мне хочется тартинок, – сказала она ему.

– Тартинок? Каких?

– Ну, обыкновенных тартинок. Поджаренных, с маслом и вареньем.

– Вряд ли здесь сыщется обычный хлеб. Но хлеб для тостов есть наверняка.

– И масло – бретонское, коли уж мы вспомнили Бретань.

– А варенье какое?

– Варенье – вишневое. Или нет, лучше абрикосовое, только неразваренное.

– Не думаю, что у мамочки было соленое масло, – сказал он.

И пробормотал, покидая комнату:

– В любом случае, оно уже давно прогоркло…

И тут она стиснула голову руками. И дала волю своему горю в этой гостиной, в уютном закутке между секретером и портьерами, между пылью и пылью, пока он поджаривал для нее хлеб.

Вернувшись, он зажег свечу с ароматом вербены.

– Здесь, у мамочки, не очень-то хорошо пахнет.

Она не стала возражать.

– Ты помнишь мамочку?

– Ну конечно, я прекрасно помню вашу маму. Она изумительно готовила, настоящая кудесница.

– Она… умерла.

– Ох!

Он был взволнован. Он не плакал, но его голос слегка дрожал.

– Это ее дом.

– Вот как!

– Сегодня одиннадцать дней, как она умерла.

Она молчала. Молчала и глядела на него.

– Ты уж не обижайся на меня. Я еще не совсем осознал, что случилось, – добавил он.

– Понимаю, – прошептала она.

– Умерла в самый канун Рождества.

Его голос задрожал сильнее, и он смолк.

Она тоже хранила молчание.

Потом он объяснил ей, что поселился здесь лишь на несколько дней, чтобы привести в порядок все дела. Он решил продать этот домик, где его мать жила одна после того, как овдовела. Ему не хотелось взваливать на себя заботу о нем. Он не любил этот город. Их сегодняшняя встреча в Шуази-ле-Руа стала, если вдуматься, чудесной случайностью. Сорок лет прошло, прилетел ангел, душа вознеслась в небеса, на тротуаре стоит женщина, она зарылась лицом в листву лавра, и в пространстве нежданно мелькает призрак сестры Маргариты.

– И вот уже два призрака вместе пьют чай, – завершает она.

– У мамочки вкусный чай, правда?

– Жорж, вы даже не представляете, насколько точно выразились: я действительно превратилась из женщины в призрак.

– Я совсем не это имел в виду. И не это хотел сказать.

– Чай и вправду чудесный. Ваша мама всю жизнь хорошо готовила?

– Всю жизнь. Мамочка ведь снова вышла замуж. Потом опять овдовела. Но продолжала готовить для себя одной.

– Вот здорово! В наши дни это большая редкость.

– О, ты даже представить себе не можешь! Она прямо с ума сходила по вкусной еде. Стояла у плиты с шести утра до девяти вечера. Так и провела весь свой век за стряпней. Тебе этого не понять…

– А мы обязательно должны быть на «ты»?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что меня это стесняет, – ответила Анна Хидден.

– Мы ведь всегда были на «ты».

– Меня это стесняет. Мне это неудобно.

– Но не можем же мы перейти на «вы»! Вот это было бы совсем уж неудобно. Анна-Элиана, ну что ты такое говоришь! Мы с тобой знакомы целую вечность. Вот что, встань-ка на минутку.

Он протянул ей руку, и они поднялись на второй этаж.

Оба замолчали.

Они вошли в спальню матери Жоржа. Анна Хидден испытала чувство неловкости от своего незваного вторжения. Посреди комнаты высилась кровать с медными шарами по углам. Покрывало было вышито вручную. Ей почудилось, будто тело Эвелины Роленже все еще покоится на этом ложе.

– Мамочка вышивала это покрывало целых шесть лет.

– Представляю себе. Очень красиво получилось.

– По-моему, безобразней некуда.

– Ты скучаешь по стряпне твоей матери?

– И да и нет. Тебе трудно понять. Это меня угнетало. По крайней мере, теперь я смогу похудеть.

Анна разглядывала трюмо черного дерева начала XX века.

Она уже не понимала, как и зачем очутилась в этой пыльной запущенной комнате, в незнакомом предместье, расположенном к югу от Парижа.

– Вот фотография, которую я хотел тебе показать.

– Да…

В массивную рамку красного дерева были втиснуты, частично заслоняя друг друга, шесть снимков – все классы начальной школы.

Анна присела на краешек постели, на покрывало, вышитое руками Эвелины Роленже.

На одном из этих старых фото она сидела рядом с сестрой Маргаритой. Ее волосы были заплетены в косички, толстые шерстяные носки доходили до коленок, а он стоял во втором ряду, одетый, как и она, в черную блузу. Только на голове у него был берет.

– Вот он ты!

– Даже смотреть странно. До чего давно это было…

У нее снова защипало глаза от навернувшихся слез.

– В те времена ученики еще имели право носить головные уборы в школе.

Она отложила массивную рамку красного дерева на покрывало.

– Может, поужинаем вместе? Составишь мне компанию? – спросил Жорж. – Заодно рассказала бы о себе…

– Только не сегодня.

– Ну конечно, не сегодня. Как-нибудь в другой день. За городом. Все равно я здесь не живу. Я живу в Тейи. Это департамент Йонна. Собственно, мой дом и стоит прямо на берегу Йонны. Но сперва мне нужно выставить на продажу мамочкин дом…

– Ты продашь всё, что принадлежало твоей матери?

– Да.

– Всё-всё?

– Да.

– Может, ты и прав.

– И в то же время мне очень тяжело со всем этим расставаться, ты даже представить себе не можешь. Но у меня самого уйма вещей. Не знаю, зачем она хранила здесь столько вещей… И не знаю, зачем я сам собираю у себя столько вещей… Ты по-прежнему живешь в Бретани?

– Нет.

– А твоя мать… еще жива?

– Да.

И она добавила, чуть понизив голос:

– Мама живет все там же.

– И что же… она продолжает ждать?

– Да, в нашем старом доме. Каждый день. Год за годом. Ждет всю жизнь.

Она подошла к лампе у изголовья постели. И сказала:

– Вообще-то мне бы надо съездить навестить ее в воскресенье, на будущей неделе.

И Анна со вздохом пояснила, словно оправдываясь:

– На праздник Трех царей.[1]

Она выпрямилась. Вернула на стену деревянную рамку. И снова загляделась на свои косички, на свои детские, такие круглые и серьезные, глаза, на фланелевые рукава, торчащие из школьной блузы.

– Пойдем вниз, – сказал он. – Там у меня есть совсем свежий мармелад. Я сам его сварил. Не хочу хвастать, но, уверяю тебя, он такой вкусный, пальчики оближешь…

Они спустились по лестнице.

– Где он находится, твой город? – спросила она его.

– На границе с Бургундией. Йонна протекает как раз рядом. А я живу посередине между Сансом и Жуаньи. Ты обязательно должна приехать ко мне. Рестораны у нас там великолепные. Знала бы ты, как это ужасно – есть в одиночестве. Ты даже представить себе не можешь.

– Неправда! Мне вот всегда нравилось есть одной, в полном покое, примостившись у окна.

– Ненавижу такую еду.

– А я просто обожаю.

– Приходится есть слишком быстро.

– Вовсе нет.

– И вдобавок на тебя глазеют прохожие.

– Да, верно, глазеют, и это не самое приятное. Но есть одной, в тишине – это для меня настоящее удовольствие.

– Не соглашусь с тобой. Именно по причине тишины еда теряет всю свою прелесть. Ты пробуешь, смакуешь, жуешь, пьешь, и при этом даже не можешь выразить вслух свои ощущения. Если бы ты знала, как я страдаю оттого, что ем в одиночестве. Пожалуйста, поужинай со мной!

В голосе Жоржа звучала мольба. И это было совсем уж невыносимо. Она положила руку ему на плечо. И твердо сказала:

– Как-нибудь в другой раз, Жорж.

Они пересекли сад. Он нашаривал бумажник в кармане пиджака.

– Моя визитка… мой номер телефона…

– Ты уже дал их мне.

На национальном шоссе № 6 она резко остановила машину.

Ей хотелось отдаться горю сейчас же, без промедления.

Или, вернее, она предпочитала встретиться с терзавшим ее горем один на один, вдали от чужих глаз.

Она сняла номер в отеле.

Это было в Альфорвилле. Ее окно выходило на торговый центр и гараж. Станция обслуживания еще работала. Она вышла, чтобы купить бутылку воды и шоколадный батончик с глазурью. Заперла дверь комнаты, сбросила туфли, подошла к кровати, резко, рывком сорвала с нее покрывало, не раздеваясь забралась в постель и свернулась клубочком под простыней.

Чуть позже она встала, преклонила колени на голом полу комнаты и, положив скрещенные руки на тюфяк, начала молиться вслух, как бывало в детстве.

И снова скользнула в свою норку между простынями, уткнулась лицом в подушки.

Наконец поток слез иссяк, и на смену ему пришла боль, невыносимая, острая.

И боль затопила всё.

* * *

Стоит глухая ночь. Она отпирает калитку, пересекает сад, поднимается на крыльцо, распахивает дверь, бесшумно проходит в дом.\

И замечает в темноте неясное движущееся пятно.

Внезапно он включает свет. Он стоит в пижаме на пороге комнаты.

– Я тебя ждал всю ночь!

На его лице написано искреннее волнение. Глаза лихорадочно блестят.

Она тихо говорит:

– А ты не переигрываешь?

Он срывается на крик:

– Где ты была?

Когда он повышает голос, Анна подходит к нему, пристально смотрит в глаза и, снизив до шепота собственный голос, еле слышно произносит:

– Замолчи.

Он тотчас перестает кричать. И говорит:

– Я с ума сходил от беспокойства. Ты могла бы позвонить. Анна, ты хоть знаешь, который час?

Анна не отвечает. Обойдя его, она входит в столовую. Садится у стола. Он идет следом. Она поднимает глаза и долго, долго смотрит на него. Выпрямляется на стуле. Шумно втягивает воздух. И произносит на одном дыхании:

– Я ухожу от тебя. Все кончено.

Он стоит в дверном проеме, лицом к ней, в пижаме, со спутанными волосами, с изумленно раскрытым ртом.

Сперва он молчит, потом говорит почти беззвучно:\

– Повтори, что ты сказала?

– Нам нужно расстаться.

– Почему?

– Догадайся сам.

– Я ничего не понимаю. Почему мы должны расстаться?

– Томас, прошу тебя. Объяснения бесполезны. Уходи из дома.

– Ты с ума сошла? Ночь на дворе!

– Так что же?

– И ты меня выгоняешь?

– Именно так.

– Анна, посмотри на меня!

Анна медлит. Потом смотрит ему в глаза. И отвечает:

– Не вижу больше ничего особенного.

Она кладет ладони на стол, она устала до предела, она встает. Выходит в коридор.

– Ты любишь кого-то другого? – спрашивает он.

Она пожимает плечами.

– Не все такие как ты, Томас.

Он удерживает ее за руку. Стискивает ей руку до боли.

– Пусти меня!

Она высвобождает руку из его хватки. Поднимается по лестнице. Входит в кладовую, чтобы достать чистые простыни. И стелит себе постель в одной из двух каморок третьего этажа, под самой крышей. Все воскресенье она проводит в постели, свернувшись клубочком под периной. Ничего не ест.\

* * *

В понедельник утром, задолго до восьми часов, Анна уже сидела за рулем; дверца ее машины была распахнута.

Томас стоял на тротуаре, застегивая рубашку.

Они торопливо перешептывались. Он говорил:

– Я тебя люблю.

– Нет.

– Ну нельзя же вот так просто взять и расстаться.

– Можно.

– Мы вместе уже пятнадцать лет.

– И что с того?

– Нам нужно объясниться.

– Это бесполезно.

– Но я не позволю тебе разрушить мою жизнь ни с того ни с сего, без всякой причины, без всяких объяснений.

Его голос сорвался на нелепый пронзительный фальцет. Вдали на тротуаре показался прохожий. Она сказала, очень тихо:

– Закрой, пожалуйста, дверцу.

– Анна, я люблю тебя.

– Это ложь.

Внезапно лицо Томаса исказилось. Он побледнел до синевы. Ей наконец удалось захлопнуть дверцу машины.

– Сегодня вечером… сегодня вечером, – умолял он сквозь стекло.\

Она взглянула в зеркало заднего вида: он оперся на капот одного из припаркованных автомобилей и, подняв голову, жадно ловил ртом воздух.

* * *

Она толкнула дверь музыкального издательства. Поднялась в свой кабинет, оставила там шарф, сумку, пальто. Вошла в кабинет Ролана, включила кофеварку, сходила набрать воды в туалете под лестницей. Подняла глаза и поймала свое отражение в маленьком зеркальце над раковиной. Это была женщина, чье тело постоянно изменялось. В какие-то дни она выглядела мускулистой, спортивной (Анна любила плавать, она плавала несколько раз в неделю) – воплощение здоровья. В другое время бывала рыхлой, обмякшей, до странности неуклюжей. Сегодня выдался как раз такой скверный день. И лицо у нее было скверное – осунувшееся, острое, бледное.

Она позвонила Жоржу по номеру, который тот ей дал.

Он отвечал на ее вопросы как-то вяло.

– Я тебя разбудила, да?

– Д-да, – ответил он после короткой заминки.

– Ладно, я перезвоню попозже. Я довольно грубо тебя отшила. Но ты уж на меня не сердись.

– О, я не сержусь.

– Я очень рада, что мы с тобой снова встретились.

– Я тоже очень рад, что мы с тобой снова встретились.

– Мне просто нужно было остаться одной. Мне и сейчас необходимо побыть одной. Я думаю, моя жизнь, вся сущность моей жизни сводится к этому желанию – быть одной.

– Разве ты никогда не жила одна?

– Нет.

– Я обязательно выпью за это. Спущусь днем в мамочкин погреб, откупорю бутылку самого лучшего вина и выпью его, думая о тебе. Выпью за сущность твоей жизни и за нашу встречу. Живи одна. Живи одна и приезжай ко мне, когда захочешь. Сейчас я тебе скажу, почему это так хорошо – начать взрослеть в том возрасте, которого ты достигла. Потому что возраст, которого ты достигла, – это и мой возраст.

Глава II

– Что касается меня, я возьму только сырую печень со спаржей.

Сделав заказ, они умолкли. Потом Анна передумала и снова подозвала официанта:

– Я хочу, чтобы вы мне приготовили еще и салат.

– Простой зеленый салат?

– Да. Но без уксуса. Только с лимонным соком. Соль, оливковое масло и лимон.

Сомелье принес вино. Томас пригубил его. Когда сомелье отошел, Томас торжественно объявил:

– Я хочу, чтобы мы все обсудили серьезно.

– Разумеется серьезно, как же иначе, – ответила она.

И они снова замолчали.

Потом Анна сказала:

– Томас, надеюсь, ты не забыл, что выходные я проведу в Бретани. Я уезжаю в субботу днем, проведу праздник Трех царей с мамой.

– Я знаю.

И снова наступило молчание.

– Но я не то собирался с тобой обсуждать. Анна, я хотел, чтобы ты, именно ты начала этот разговор.

– Вот это уже потруднее.

– Чтобы ты мне объяснила…

– А вот это, наверное, и вовсе невозможно.

– Почему?

– Я сильно сомневаюсь, что это я должна что-либо объяснять. Пересмотри-ка свою жизнь. Вспомни садик в Шуази, где растет лавр. Вспомни, как ты проходишь по лужайке. И на крыльце тебя ждет молодая женщина. И она тянется к тебе с поцелуем.

Внезапно она осекается. Он не нарушил эту паузу. И не поднял на нее глаза.

Спустя минуту он прошептал:

– Скажи мне, как ты намерена поступить?

Она молчала, пока официант подавал на стол. Когда они остались наедине, она сказала:

– Уходи прочь.

– Нет.

– Ты должен уйти, Томас. Дом принадлежит мне, и моя жизнь теперь тоже принадлежит только мне.

– Даже речи быть не может, – возразил Томас.

Он бросил салфетку на стол.

– Неужели ты надеешься, что я буду спокойно смотреть, как ты разрушаешь все, что было до сих пор нашей жизнью?

– Да, надеюсь. Потому что мне сорок семь лет. Потому что сорок семь лет назад я родилась в маленьком бретонском городишке, где девочки носили длинные косы и подтягивали шерстяные носки повыше, к самым коленкам. Вот она, моя убогая правда. Я больше не имею права на ошибку.

– А я, значит, ошибка?

– Нет, Томас, ты даже не ошибка. Ты – недоразумение. Обыкновенное недоразумение.

И тогда из уст Томаса полились угрозы. Голос окреп. Тон внезапно стал едким, напористым. Он прибегал уже не к доводам, а к юридическим терминам. Заверял, что никогда не позволит ей осуществить свое намерение. И тут же торжественно клялся, что отныне посвятит ей всю свою жизнь. Потом вдруг схватил ее за руки и сказал:

– Я люблю тебя…

– Прекрати. Не произноси этих слов, пожалуйста, иначе я встану и уйду.

– Но в глубине души я…

И он повторил эти слова. Тогда она встала и покинула ресторан.

* * *

Наступило время обеда, но она не чувствовала голода. Она находилась в том квартале, где работала. Вышла, чтобы купить газеты. Стояла серенькая, пасмурная погода. Было слишком холодно, чтобы сидеть на скамейке в сквере. Она уже решила зайти в кафе и шла по улице, просматривая на ходу газету, как вдруг резко остановилась.

В большой витрине агентства по торговле недвижимостью красовалось около десятка фотографий домов.

Она сосредоточенно изучила снимки, цены. Здесь выставлялись на продажу самые разнообразные строения: маленький заброшенный вокзальчик где-то в горной глуши, загородный дом в Нейи, лофт в районе площади Бастилии, средневековый, занесенный песком порт на Атлантике, три особняка в восьмом округе. Еще не решившись окончательно, она уже медленно, как во сне, отворила дверь, села перед пожилым мужчиной в полосатом костюме, с длинными полуседыми волосами, и тот внимательно выслушал ее. В какой-то момент он ее остановил, поднялся и попросил следовать за ним.

Они перешли в кабинет директора агентства.

Она назвалась вымышленным именем. Они завели досье под этим придуманным ею именем. Она никого не оповестила. Никому ничего не стала сообщать. Оставила им только номер своего мобильника. Это был старенький, дышащий на ладан телефон, с него звонили по карточке. Она купила его два года назад на развале в районе Сент-Уана.

* * *

В тот же день после обеда она уволилась. Ей не составило труда уладить это с Роланом; они сотрудничали больше десяти лет, он был музыкальным издателем.

– Ну, хорошо, Анна. Итак, подведем итоги: вы больше у меня не служите, но я остаюсь издателем всего, что вы сочините в будущем?

– Да.

Он не знал, что ей еще сказать. И признался откровенно:

– Не знаю, что вам сказать.

– О, все и так хорошо.

– Ничего себе год начинается!

– Да уж…

– Удивительно теплая погода, – добавил он. – У меня в саду даже почки набухли.

– Неужели?

Они условились, что она останется еще на неделю, чтобы ознакомить его с текущими делами, а главное, посвятить во все хитрости и мании, которыми страдал ее компьютер.

– Если мы закончим к пятнице, в субботу я уеду. Я собираюсь к матери, в Бретань.

– Ну, разумеется. Мы все завершим, когда вам будет угодно.

– На этот раз я пробуду там еще какое-то время после праздника.

– Анна, знаете, как мы поступим? Я оплачу вам все месяцы, положенные по контракту в случае увольнения.

– Которые я не отработаю.

– Которые вы не отработаете. Но зато я буду продолжать издавать ваши сочинения, и мы останемся добрыми друзьями.

Ролан встал. В первый – и в последний – раз он вышел из-за стола, пожал ей руки и расцеловал в обе щеки.

Сразу после этого Анна Хидден навела порядок в своем кабинете. И покинула издательство, держа под мышкой большую картонную коробку с вещами, которые выбросила в мусорный контейнер во дворе.

* * *

Вечером ей позвонил директор агентства недвижимости. Томас еще не пришел с работы.

– Мадам Амьен?

– Да.

– Могу ли я приехать к вам завтра вместе со своей помощницей?

– Да, если хотите.

– Завтра у нас четверг.

– Да.

– Значит, завтра, с утра пораньше.

– Нет, мне удобнее после двенадцати.

– Тогда я сам приехать не смогу, но пришлю помощницу.

– Благодарю вас.

Помощница явилась со своим другом; они позвонили в дверь, произвели замеры. Девушка набрасывала план дома. Молодой человек сделал множество снимков. Они работали не торопясь. Эта процедура заняла целый час. Вышло так, что покупатель вначале тоже знал ее под фамилией Амьен. И лишь позже она сказала, что назвалась именем своего первого мужа. На самом деле она никогда не была замужем. Томас так и не удосужился предложить ей законный брак и свою фамилию. А в случае с двумя другими мужчинами, которые были в ее жизни до Томаса, она сама этого не пожелала. Это была необычная женщина. В музыкальных кругах ее знали как Анну Хидден. Но в Бретани ее крестили по католическому обряду, ибо ее мать принадлежала к этой церкви, и ее настоящее имя было Элиана Хидельштейн. Она никогда не показывалась в обществе. Никто не знал ее в лицо, и это неудивительно: в начале XXI века повсюду в мире к современной музыке относились с таким презрением, что все новые сочинения, появлявшиеся на свете, оставались анонимными, безликими. Для обложек своих CD она выбирала замечательные фрагменты фотографий грозовых небес, – они казались ей родственными тому, что она сочиняла. Три диска. В среднем по одному каждые десять лет. Она сочиняла очень мало. Ей нравилось работать у Ролана, где она была немного больше чем нотным корректором, но и тут она не стремилась выделиться. Это был очень странный характер – невероятно пассивный. Почти созерцательный. Однако под этой инертностью таилась кристально чистая энергия. Ею владело глубокое спокойствие, далекое от безмятежности, – спокойствие неустанной, упорной сосредоточенности, не отпускавшей ее ни на миг. Она никому не подчинялась и никому ничего не навязывала. Мало говорила. Вела скрытую от посторонних жизнь, в окружении трех своих фортепиано, под защитой трех своих фортепиано, – жизнь нелюдимой затворницы, труженицы, текущую параллельно бытию других людей. Когда она подняла глаза и взглянула на реку перед собой, все, что ее окружало, давно уже поблекло. Одна лишь набережная на противоположном берегу еще смутно белела в сером мареве. Деревья и баржа серо-коричневыми мазками выделялись на этом тусклом фоне.

Глава III

После того как молодая женщина из агентства и ее друг ушли, она тоже покинула дом. Села в машину, долго ехала, потом купила в кафе карточку для мобильника, взяла сигареты «Lucky». И снова тронулась в путь. Добравшись до южной окраины Медона, свернула на шоссе, ведущее к Севру. Ветер почти стих. Воздух Парижа был, как всегда, насыщен свойственными только ему миазмами гнили, копченостей, мазута и прочей гадости. Она заметила на обочине, в траве, схваченной цементом, совсем белый пень и села на него.

Дерево спилили, видимо, недавно, и от пня еще слегка веяло запахом глубинной, невидимой глазу земли. Вечерело.

К пяти часам стало уже совсем темно. Она долго сидела у реки, глядя, как вода бьется о берег. Душевная боль прочно угнездилась в ней, стала привычным состоянием.

Сидя на обрубке ствола, она пыталась размышлять хладнокровно.

Внезапно налетевший дождь и порывы ветра согнали ее с места.

Но как раз в тот момент, когда она, отступая под напором теплого ливня, со всех ног бежала к машине, ее вдруг осенило; нашлось решение вопросов, которыми она беспомощно терзалась все это время.

И пока она сидела за рулем в надежном укрытии машины, оглушенная грохотом дождя, звонко барабанившего по крыше, в осаде темноты и водяных струй, пока ехала вдоль Сены, мимо мостика Авр, освещенного фонарями, на нее постепенно нисходил покой.

Не подлинный покой, но успокоение – глубокое, безграничное, тоскливое и – придающее силу.

По крайней мере, это было радикальное решение проблемы.

Самое простое и при этом самое удачное.

Она тотчас же, не выходя из машины, позвонила по мобильнику в агентство недвижимости. И назначила встречу на завтра, ближе к полудню.

* * *

– Знаете, в начале января мало кто покупает жилье.

– А можно продать дом вместе с обстановкой?

– Если хотите, но это довольно сложно. Вам выгоднее продавать их по отдельности.

– Почему?

– Ну, главным образом, из-за ваших фортепиано.

– Об инструментах не беспокойтесь, тут у меня есть к кому обратиться.

– Что же касается остальной мебели, ее вчера не осматривали, – я ведь не знал, что вы собираетесь от нее избавиться. Но могу вас заверить, что, продавая ее вместе с домом, вы много потеряете.

Поколебавшись, он добавил:

– Надо бы мне взглянуть самому.

– Вы взялись бы за это? Могли бы сделать оценку? Мне очень не хочется заниматься всем этим самой.

Он помолчал, размышляя.

– Раз вы и вправду желаете продать все разом, я постараюсь вам помочь. У меня есть знакомые антиквары. И торговцы подержанной мебелью…

– Месье, если вы сейчас свободны, не пообедать ли нам с вами?

– Спасибо, но я занят.

Она продолжала настаивать.

– А впрочем, сегодня пятница, – сказал он наконец. – Да и январь на дворе. Ладно, будь по-вашему, но я могу уделить вам только один час. Не более.

Она встала, улыбаясь.

– Я знаю один ресторанчик, где подают прекрасные комплексные обеды.

Наклонившись к столу, она сняла телефонную трубку.

– Я работала прежде в этом квартале. Разрешите мне заказать столик.

Выйдя из ресторана и попрощавшись с директором агентства, она набрала на мобильнике номер Жоржа Роленже в Шуази. Никто не ответил. Тогда она позвонила ему в Тейи-сюр-Йонн.

– Жорж, ты ни с кем не говорил обо мне?

– Нет.

– И никому не называл мое имя?

– Да что на тебя нашло? С кем, по-твоему, я мог говорить? Мне и словом-то перемолвиться не с кем.

– Ответь мне, да или нет?

– Нет! Конечно нет. Я живу один. С тех пор как умерла мамочка, я остался в полном одиночестве! Хотя, могу признаться: я много рассказывал о тебе мамочкиной тени.

– Не говори так, я суеверна!

– Я одинок, совершенно одинок, Анна-Элиана, ты даже представить себе не можешь, до чего я одинок. У меня так давно не было любовников.

– Тем лучше для тебя.

– Ну почему ты такая злая?!

– Повторяю: тем лучше для тебя. И для меня тоже. Умоляю тебя, Жорж, сохрани мою тайну.

– Я сделаю все, что ты захочешь.

– Обещай, что никому не расскажешь ни обо мне, ни о нашей встрече.

– Клянусь тебе.

– Вправду клянешься?

– Вправду клянусь.

– Жорж…

– Что?

– Могу я тебя увидеть, только, если можно, поскорее?

– Но я же в Тейи.

– Знаю. Если ехать поездом, то как и откуда?

– Поезжай на Лионский вокзал, там есть прямой поезд до Санса, он отходит в 17.30.

– Нет. Не сегодня. Что, если завтра?

– Завтра утром можешь сесть на девятичасовой поезд. Он чище, и спокойнее, и приятнее. Тоже прямой, только отправляется из Берси, но все равно нужно выйти в Сансе.

– Хорошо. Я приеду в Сане, а дальше?

– Я тебя встречу на вокзале. А сейчас позвоню в Жуаньи и закажу столик на ужин.

– Не надо. Я хочу вернуться в Париж завтра же вечером. Я ведь обещала маме приехать на праздник.

– Ну, тогда остается Тейи.

– Как хочешь. Он помолчал.

– Господи! Подумать только: ты едешь в Бретань! – печально прошептал он. – Я там не был больше тридцати лет… Ладно, я посажу тебя на пятичасовой поезд в Сансе. В шесть ты уже будешь в Париже. Тебе даже не придется заходить домой.

– Да, так будет лучше.

– С вокзала Берси поедешь прямо на Монпарнасский.

– Да.

– Это прямая линия метро.

– Да.

* * *

Он ждал ее на длинном, унылом до безобразия перроне Санса, одетый в плотную черную шерстяную рубашку навыпуск и черные джинсы. Шел дождь, но его черная кожаная широкополая шляпа, нахлобученная на лоб, защищала лицо.

– Анна-Элиана, не целуй меня, – я, кажется, приболел. Наверное, простудился.

Но Анна обняла и расцеловала его.

Он приехал в стареньком сером пикапчике-«ситроене».

Машина шла вдоль реки, вдоль плакучих ив. Он остановился на берегу и заехал на просторную охраняемую стоянку у ворот, ведущих в маленький городок – Тейи.

Она увидела это селение на воде, расположенное между Вильнёв-сюр-Йонн и Жуаньи. Даже и не селение, а миниатюрный портовый городок, выстроенный еще в XVII веке, с крепостными стенами и тремя воротами, такими узкими, что в них не проходили машины. Это была уменьшенная копия Венеции, только моложе. Город представлял собой сплошную пешеходную зону, довольно тихую и спокойную. Вдоль улиц тянулись старые, чопорного вида дома, черные и красные. После войны муниципалитет Тейи решил ничего не менять в городе – пусть остается таким, каким его видели все ушедшие поколения. Но позже власти все же приняли субсидию от региона или департамента, однако избрали самые незаметные, самые хитроумные способы модернизации. Таким образом, городок сохранил свою самобытность, но стал выглядеть менее запущенным и более зажиточным, даже богатым.

Они прошли сотню метров.

Он распахнул железную калитку, ведущую в убогий дворик. Посреди двора стоял мопед марки «солекс».

– Ты на нем ездишь?

– Видишь эти дома? Они принадлежали моему другу. Он умер.

– Прости.

– Не извиняйся. Он умер двенадцать лет назад.

– Ты его очень любил?

– Очень – не то слово. Я его просто любил. Любил – и всё.

– А мопедом ты пользуешься?

– Да, если нужно забрать посылку на почте или купить продукты в супермаркете. В наш город не допускаются ни легковые машины, ни грузовики, но мопеды, велосипеды и ролики мэрии запретить не удалось.

– А мне можно на нем покататься?

– Да сколько угодно.

– У нас в Бретани тоже были «солексы».

– И еще, помнишь, здоровенные велосипеды «пежо» с таким вместительным багажником.

Они вошли в «главный» дом – вполне банальный, но отнюдь не бедный, очень чистый, очень удобный и просторный; он состоял из десятка комнат, битком набитых мебелью и чересчур кокетливо убранных; здесь Жорж и проводил большую часть времени.

Дальше тянулся сад – буксовые кусты, ракитник, бамбук, цветник с гортензиями, фонтанчик у стены и всюду, куда ни глянь, пышные розы.

В дальнем конце сада, у самой воды, стояли два других домика, с виду более старых. Тот, что слева, утопал в глициниях. Второй, восточный, сплошь зарос плющом.

Из глубины сада – если смотреть с берега Йонны – было видно, что вся задняя стена «главного» дома, вплоть до почерневшей водосточной трубы, до самого ската крыши, увита виноградом.

Возле каждого из двух «речных» домов росло дерево, имелась лодка. Черная лодка у дома с плющом была привязана к кольцу, вделанному прямо в стену, выходившую на Йонну. Ее прикрывали мощные когтистые ветви шиповника, намертво вцепившегося корнями в береговой склон.

Левый дом, с глициниями, состоял из четырех комнат. Некогда друг Жоржа устроил здесь мастерскую для занятий живописью. Она и теперь была заставлена холстами, повернутыми лицевой стороной к стене. Вдобавок Жорж сложил здесь все свои старые пластинки, проигрыватели и кассеты. Этому дому был «придан» светло-зеленый пластмассовый ялик, надежно укрытый под шатром плакучей ивы.

В правом доме, увитом плющом, долгие годы никто не жил. Первая комната выходила в сад, в ней стояли старая железная печка и большой бильярдный стол с проеденным молью сукном. В спальне, окнами на Йонну, высилась старинная кровать с балдахином, на высоченных ножках, окруженная этажерками. Наверху, в пустой каморке, валялись на полу продавленные чемоданы. И во всех этих запущенных помещениях на окнах висели дырявые от моли занавеси, покрытые толстым слоем пыли.

– Нет, это невыносимо!

И Анна опять смахнула с лица паутину.

– Куда ни повернись, всюду эта гадость!

– Понимаешь, мой сосед – фанатик гигиены.

– Не вижу связи.

– Он все моет у себя в доме жавелевой водой,[2] даже телевизор, тостер и почтовый ящик. Сам по себе он душка, но за любым насекомым гоняется чуть ли не с бомбами. Этим я и объясняю тот факт, что наш сад просто кишит пауками: от его преследований все они перебрались ко мне.

У кромки воды он показал ей аронник, огромный розовый куст, одичавший и превратившийся в шиповник, который заполонил чуть ли не весь берег, старую черную «луарскую» лодку, яблони и уток-мандаринок – они подныривали под низкие ветви орешника или укрывались под плакучей ивой, как в шатре, рядом с яликом западного дома.

Мелкий дождик моросил не переставая, усердно ткал густую паутину тумана над рекой.

И чудилось, будто старинный мост Тейи плывет, парит где-то в потустороннем мире, над этим влажным туманным маревом.

Глава IV

– Пойдем пешком?

– Конечно.

Он прикрыл дверь дома. Она ждала его на тротуаре, у ограды.

– Дай я возьму тебя под руку, – попросил он.

– И весь Тейи-сюр-Йонн будет о тебе сплетничать.

– Ну и прекрасно. Тем лучше!

Так, под ручку, они и отправились в ресторан, расположенный прямо на причале, возле моста.

Туман опутал белесыми щупальцами опоры моста и липы на берегу.

Вода в реке совсем пропала из виду.

– До чего же приятно!

– Что приятно?

– Чувствовать на своей руке женскую руку.

В ресторане Жорж заказал себе куропатку с жареными орешками и пюре.

Анна взяла филе из ягненка и запеченные лисички.

Жорж все твердил, что он безумно счастлив сидеть и есть рядом с ней.

Затем, в ожидании поезда, они прогулялись вдоль реки.

Туман почти рассеялся. Воздух потеплел. На мощеном причале стояла каменная скамья. Мелкие волны Йонны поблескивали, набегая на листья кувшинок. У самой воды, в трещине между камнями, пробился молоденький терн.

В конечном счете Анна Хидден так и не рассказала ничего определенного. Жорж понуждал ее исповедаться, но исповеди он не услышал. И сказал:

– По-моему, моя маленькая школьная подружка превратилась в бургундскую улитку: я вижу, как она затаилась в своей раковине.

Она сжала его руку, чтобы он замолчал.

Пройдя еще несколько шагов, она остановилась.

И сказала ему:

– Жорж, я хочу больше, чем просто разойтись с Томасом; я решила оборвать все свои связи. Только не с тобой, конечно. Порвать со всеми, кроме тебя. Потому что ты мне нужен.

– И что я должен делать?

– Пока не знаю. Но я хочу вытравить из памяти всю свою прежнюю жизнь.

– По-моему, ты слегка рехнулась.

– Нет. Я еще не очень-то ясно представляю, как за это взяться. Все, что от тебя требуется в данный момент, – это быть рядом со мной, быть терпеливым, быть моим другом. Моим единственным другом. Согласен?

– Я-то согласен, но зачем тебе все это?

– Никаких «зачем», просто сохрани мою тайну!

– Обожаю тайны.

– Не тайны, а тайну. Мою.

– Ладно. Обещаю тебе полную сохранность твоей тайны.

Радость Жоржа не знала границ. Он был в высшей степени сентиментален. А что такое сентиментальный человек? – Тот, кто обожает есть в компании другого человека. Стоило Жоржу подумать о том, что ему предстоит ужин с Анной, как он волновался до слез. Даже если он и не плакал по-настоящему, то все же говорил себе: «Я ужинаю с ней. Я взволнован до слезь.

* * *

И тем же вечером она стала «королевой».

Поздним вечером.

Королевой в сабо.

К величайшей обиде ее матери.

«Это знак судьбы, – подумала Анна, ложась в свою детскую кровать, устраиваясь под периной и нашаривая ногами медную грелку. – Знак, что я была права, решив покинуть прежний мир».

* * *

В конце воскресного обеда, устроенного 11 января, мадам Хидельштейн объявила своей сорокасемилетней дочери, что, отрезая рокфор, пусть не надеется заполучить всю плесень.

– Уж будь любезна, моя милая, положить себе такую же часть белого, как и мне.

Она сурово хмурилась.

В таких случаях ее бретонские глаза начинали блестеть яростной синевой.

Той холодной синевой, какой отливает акулья кожа.

И внезапно Анна ощутила в глубине собственного тела живот и грудь своей матери, сотрясаемые дрожью глухого раздражения, неприязни к дочери.

Она провела рядом с матерью всего несколько часов, а к ней уже вернулось раннее детство.

И снова ожили былые чувства – унижение, горечь зависимости, маниакальные наваждения, подавленность, ненависть.

И снова вся атмосфера материнского дома была накалена до предела, а нервы натянуты, как струна на колке.

Все радости, которые она предвкушала до приезда сюда, в сотый раз оборачивались невыносимыми испытаниями. Когда за десертом она встала и вынула из духовки новый пирог, то как единственная и любящая дочь решилась на уловку, чтобы мать наконец-то стала «королевой». Однако, поставив его на стол и разрезав, все перепутала, и ее хитрость не удалась. Она все же попыталась водрузить корону на старые жиденькие волосы разъяренной матери. Но та не позволила. В те годы в Бретани, на берегу Атлантического океана, во Франции начала XXI века, у старых женщин было принято стричься очень коротко. При такой стрижке их головы походили на мальчишеские. Затем волосы окрашивали в ужасный голубовато-белый цвет – такой бывает у эликсира для полоскания рта, который зубные врачи прописывают пациентам, страдающим пародонтозом.

Глава V

Мать Анны жила в Бретани одна в монументальном доме, выстроенном ее дедом. Дед Анны давно умер, отец бросил их, но Марта Хидельштейн и слышать не хотела о том, чтобы расстаться с этим слишком просторным жилищем. Она не покидала его даже летом. Она ждала мужа. Она истово верила, что ее муж, внезапно осознав свою вину, поспешит вернуться, преклонит колени на ковре гостиной – ну или хотя бы на циновке передней, или пусть даже на прибрежном песке – и попросит у нее прощения.

И она твердо намеревалась даровать ему это прощение.

Поодаль стояли два других дома – виллы времен Второй империи, столь же внушительных размеров; они тоже выходили на пляж, к морю, но отличались более изысканной, даже замысловатой архитектурой и выглядели гораздо более английскими.

Дом же Хидельштейнов не мог похвастаться ни высоким коньком, ни «тоннелем», увитым виноградом, ни открытой кирпичной кладкой. Единственными его украшениями были огромное круглое окно – «бычий глаз» – с видом на океан, высокая балюстрада в нижней части сада, окаймленная полоской голубых гортензий, да широкая изогнутая лестница, вечно занесенная песком, которая спускалась от дома прямо к дороге, идущей вдоль пляжа.

Во время каждого большого» прилива вода затопляла дорогу.

А в равноденствие море начинало взбираться вверх по крутому склону. И если задувал ураганный ветер, оно иногда доходило до самой ограды и заливало гортензии.

На втором и третьем этажах было шесть комнат, из коих четыре – под крышей, совсем крохотные и тоже слегка просоленные морем; ветер и сюда ухитрялся нанести песок. Наверху никто никогда толком не жил. У Анны был когда-то младший братик, который в страшных мучениях умер в парижской больнице. Отец исчез почти сразу же после его кончины. Анне было тогда шесть лет. Бумажные обои (попугайчики в комнатах на втором этаже, ирисы – на третьем) вечно были покрыты пятнами сырости и постоянно отклеивались по углам. Их поверхность, изъеденная морским воздухом, стала ноздреватой, как губка.

Мать внезапно заснула прямо за столом, не доев свой кусок пирога. Долго сдерживаемый гнев изнурил ее. Анна решила не нарушать ее сон.

Она встала.

Потихоньку выбросила в мусорное ведро картонную позолоченную корону.

На цыпочках, стараясь не шуметь, прошла в гостиную.

Гостиная была завешана семейными фотографиями в старинных рамках; сотни снимков сплошь закрывали все четыре стены. Теперь ее мать проводила жизнь между этой комнатой и кухней. Она переставила свою кровать в центр гостиной.

И тем самым обезобразила помещение.

– Что делать, – говорила она, – я больше не могу подниматься наверх, ноги не ходят.

* * *

Анне захотелось пройтись по морскому берегу. В передней она накинула одну из шалей, которые мать развесила там вперемежку с шарфами и шляпами. Внезапно у нее сильно закружилась голова. Она схватилась за перила. Входная дверь с треском распахнулась. Вошла Вероника.

– Элиана?

– Да.

– Что с тобой? Тебе плохо?

– Нет-нет, все в порядке. Я собралась прогуляться.

– А я пришла сказать тебе, что сегодня вечером все мы ужинаем у меня.

– Кто это «все»?

– Все наши девочки.

– Каждый раз ты устраиваешь одно и то же.

– Да, и ты нам поиграешь, как всегда.

– Если хочешь, Вери. Но только сейчас идем со мной, мне нужно выйти на воздух.

– Погоди, я сперва поздороваюсь с твоей матерью, – сказала Вероника.

– Не трудись.

– Почему это?

– Она не стала «королевой». И теперь спит с горя.

– Знаешь, ты хоть разок могла бы… Но Анна вытащила ее из дома на ветер.

Она держалась очень прямо и играла, округлив руки, предельно громко.

Всякий раз, как Вери слушала игру Анны – а слушала она ее с самого детства, – что-то начинало дрожать у нее внутри, под кожей.

Это была не музыка. Это вырывалась на волю долго сдерживаемая яростная сила.

Сердце, легкие в клетке ребер, а потом и груди – когда у Вероники появились груди, – все трепетало при этих звуках.

Они сидели в тесной квартирке Вери, расположенной над ее аптекой, в Бретани.

Анна играла на пианино марки «Gaveau» красного – и впрямь почти красного цвета – дерева.

Медные подсвечники с вычурными завитушками по бокам пюпитра гулко дребезжали в такт музыке.

* * *

Перед тем как принять душ, Анна сама приготовила завтрак: поезд уходил ранним утром.

Она накрыла стол в кухне.

Мать неожиданно появилась в дверях гостиной; ее жидкие голубовато-белые волосы взъерошились на макушке.

Анна поднялась к себе в комнату, чтобы взять дорожную сумку, спустилась обратно, поставила сумку в передней и снова вошла в кухню.

Она налила себе кофе. Мать уже начала плакать. Она сидела между столом и окном, деревянно выпрямившись и судорожно стиснув руки.

– Мама, выпьешь кофейку?

– Нет.

Мать глядела, как дочь пьет кофе, и всхлипывала. Горестно морщась, она выжимала из себя слезы.

– Мама, мне нужно вызвать такси.

– Обними меня!

Анна встала, подошла к матери, обняла ее.

Стариков отличает чрезмерная, отчаянная, затхлая, костистая нежность, отвратительная для молодых. Они заключают вас в объятия. И эти объятия невольно причиняют боль: хрупкие старческие косточки, жесткие волоски на лице, булавки, брошки, браслетки – все это царапает и колет вас.

– Ладно, раз ты уезжаешь от меня, я должна составить список.

Анна опустила чашку на блюдце и стала наблюдать за матерью. Она глядела на ее пальцы: распухшие, скрюченные артрозом, изъеденные постоянной близостью океана, они с трудом удерживали шариковую ручку. Составляя для женщины, помогавшей ей по хозяйству, список покупок, мадам Хидельштейн плотно сжимала губы. Она напряженно, даже с каким-то ожесточением выводила на листке бумаги слова – морковь, салат-цикорий, – следя, чтобы строчки выглядели идеально ровными.

Глава VI

В понедельник она вернулась в Париж, усталая, и, подходя к дому, увидела свет во всех окнах. Томас накрыл стол в столовой. Он ждал ее к ужину.

– Ну, как там все прошло, благополучно? Твоя мать здорова? Кому достался боб в пироге?

– Очень хорошо. Очень хорошо. Очень хорошо.

– Ты видишь?…

Он указал на празднично накрытый стол – винные бокалы, зажженные свечи.

– Очень красиво. Но я устала.

– Я же приготовил…

– Мне не хочется есть, извини. Я действительно жутко устала.

Она поднялась к себе и легла.

На следующее утро он не ушел, а дождался ее внизу, у лестницы – причесанный, свежевыбритый, одетый, при галстуке.

– Анна, мне нужно с тобой поговорить. Это необходимо.

– Говори.

– Что, если нам съездить вместе в Англию, например в Шотландию? Мне нужно на пару недель в Лондон. Я еду тридцать первого, уже взял билет на «Евростар». Буду работать в Лондоне всю неделю. Вернусь домой только в следующее воскресенье.

– Значит, восьмого февраля.

– Да, именно восьмого. И вот что я предлагаю. Почему бы тебе не подъехать туда ко мне в пятницу?

– То есть шестого?

– Ну да, шестого. Мы бы тогда задержались там на три-четыре денька. Захватили бы начало следующей недели.

– Меня это не устраивает.

– Почему?

– Не хочется.

– Это не ответ.

– Я не хочу и не могу ехать.

– Господи боже, но почему?

– У меня много работы в издательстве.

– Но ведь ты отлучишься только на уик-энд!

– Нет.

– Ты все время только и говоришь: нет да нет.

– Вот именно.

– Это что – из-за меня?

– Даже не из-за тебя. Просто так. Я просто говорю – нет. Мне не требуется предлог, чтобы сказать «нет».

И она обошла его.

– А теперь мне пора на работу.

Она надела плащ. Захлопнула дверь. Пересекла сад. Она всегда уходила из дому на час раньше его, зато он возвращался намного позже. Теперь ей приходилось делать вид, будто она идет на работу. Она бродила по улицам, дожидаясь, когда он выйдет, заглядывала в магазины, покупала что-нибудь, возвращалась к дому, вглядывалась в окна – не горит ли свет? – следила, как он шагает по тротуару, размышляла, целыми часами составляла списки, по примеру матери, иногда плакала. И снова начала курить без удержу. Она курила «Lucky» – в надежде вернуть себе счастье.

* * *

Внезапно она с отвращением отпрянула от ящика секретера с цилиндрической крышкой.

В нем она хранила все фотографии.

Внизу послышался резкий металлический лязг.

Она подбежала к окну.

Агент по торговле недвижимостью распахнул железную калитку и уже нетерпеливо топтался в саду. Анна обеими руками толкнула тяжелый ящик, задвигая его вглубь.

* * *

В ожидании антиквара они пошли на кухню выпить кофе.

– Я, может быть, – но это уже последний раз – изменю свое решение.

– Вы раздумали продавать?

– Нет, дом я, конечно, продам. Я имею в виду мебель.

– А вот и наш антиквар!

И он ткнул пальцем в кухонное окно, указывая на мотоциклетную каску, мелькнувшую над оградой.

Анна вышла из кухни, чтобы открыть дверь.

Впустив его, она пошла впереди, – ей не терпелось показать все, от чего она хотела избавиться. Но у антиквара были другие намерения.

– Давайте-ка начнем с начала, – заявил он, сняв каску и бросив в нее кожаные перчатки.

Вынув рулетку, он принялся обмеривать все подряд.

Через два часа он протянул ей список.

– Это перечень моей мебели?

– Нет. Это перечень того, что меня интересует. Придется еще съездить за фотоаппаратом. В общем, я готов купить только пять вещей.

– О, нет-нет, так я не согласна.

– А что же вы предлагаете?

– Я хочу, чтобы вы купили всю мебель, за исключением инструментов.

– На это у меня нет денег. Я готов взять лишь те пять вещей, что указаны в этом списке. Вот моя цена. Я вам ее здесь записал.

– Нет. Я предпочитаю заключить эту сделку через агентство.

– Ну, как хотите. Вообще-то самое ценное, что у вас есть, это концертный «Stein-graeber», но я не смогу его купить.

– Об инструментах не беспокойтесь. Это моя забота. Я знаю коллекционеров, которые ими заинтересуются. Этим я займусь сама.

Он надел свою каску. Анна проводила его до двери.

Он уселся на свой мотоцикл. Анна раздумывала. Она повернулась к агенту – тот буквально спал на ходу. Погода была пасмурная.

– Первым делом займемся продажей дома. Это единственное, на что я твердо решилась. О продаже всего остального я еще подумаю. Буду держать вас в курсе. Я позвоню. И она проводила его до машины.

* * *

Когда она вернулась к дому, был полдень. Солнце снова выглянуло из-за облаков. Солнечные лучи затопили тротуар, сад, каменные ступени, озарили фасад дома.

Дом был очень красив в этом зимнем солнечном свете.

«Я права, – сказала она себе. – И солнце тоже право. Этот солнечный луч, коснувшийся моего дома, самый древний и самый верный из всех знаков. Нужно продавать».

Она взяла свою чековую книжку и сумку, надела плащ и отправилась прямо в банк.

Попросила выдать ей наличными десять тысяч евро.

– Это большая сумма.

– Вы предпочитаете, чтобы я забрала всё?

– Не принимайте мои слова так близко к сердцу, мадам.

– Мадемуазель.

– Мадемуазель, нам нужно два дня, чтобы подготовить выемку этих денег наличными. Когда речь идет о сумме, превышающей восемь тысяч евро, мы обязаны…

– Хорошо, сегодня я сниму только семь тысяч.

Она подошла к кассе, забрала семь тысяч евро. Вышла из банка. Поехала в бассейн.

В багажнике ее машины всегда лежала спортивная сумка со всем необходимым.

* * *

На следующий день молодая женщина из агентства позвонила Анне на мобильник: у нее уже объявились желающие приобрести дом. Этот звонок почти огорчил Анну. Оказалось, что будущие покупатели уже доставили себе удовольствие, осмотрев дом снаружи сквозь решетчатую ограду. Они из Брюсселя. И всем им – главе семейства, его супруге и детишкам – не терпится поскорее увидеть дом изнутри. Сделку желательно провести очень быстро, меньше чем за шесть месяцев, а если возможно, еще до лета: покупатель получил работу в Париже. Он желает все отремонтировать и организовать переезд за время школьных каникул. Похоже, цена его не очень волнует, – он интересовался в первую очередь местоположением дома, садом, количеством комнат. Так когда же можно привести их? Может, сегодня?

– Нет.

– Завтра утром?

– Нет.

– Тогда до конца этой недели. Они сейчас в Париже.

– Ладно, если хотите, завтра, но не раньше одиннадцати утра. Я встаю поздно.

Она добавила, что не хочет присутствовать при осмотре дома. И ничего не сказала Томасу.

Глава VII

И снова она взяла в руки фотографии отца. Низкорослый, худощавый, остроносый человечек. Его волосы, набриолиненные и зачесанные назад по старой моде, все же непокорно вздымались надо лбом. Она опять спустилась вниз, на кухню. «Нужно все выбросить, – мысленно твердила она. – Как ни горько мне это будет, но нужно выбросить все. Я знаю, что это необходимо – избавиться от прошлого». Она включила конфорку и сожгла, одну за другой, все отцовские фотографии. Когда огонь обжигал ей пальцы, она выпускала снимки из рук. Пепел падал в одну из железных раковин. Она сожгла почти все, что лежало в секретере с цилиндрической крышкой. Потом взяла маленькую губку, сгребла ею пепел в ладонь и выбросила его в мусорный бачок. «Вот так, и не иначе, – думала она, – необходимо все выбросить, а то, что нельзя выбрасывать, – сжечь». Она достала из стенного кухонного шкафа весь запас пластиковых мешков для мусора. «Каждый день буду заполнять по одному». Затем отрезала полоску белого скотча, написала на нем фамилию, которой назвалась в агентстве, вышла в сад, отперла калитку, выходившую на улицу, и налепила скотч на почтовый ящик.

Поднялась на верхний этаж и набила столитровый мусорный мешок одеждой. Это подавляло ее все сильней и сильней. Она позвонила в «Эммаус». Позвонила в «Католическую помощь». Как же это было трудно – отдавать! Ей сказали, что согласны принять вещи, но отказались приезжать за ними. Тут позвонили у входа в сад.

Она закрыла дверь спальни, взяла свою куртку.

Вручила связку ключей директору агентства, который соблаговолил явиться лично.

– Когда закончите, бросьте их в почтовый ящик.

Потом села в машину и поехала в бассейн.

Ее тело, изнемогавшее в борьбе с водой – всякий раз, как она ныряла в бассейн, всякий раз, как оказывалась в странной, гулкой стихии бассейна, – обретало в нем новую победную силу.

Но сегодня, несмотря на стремительный кроль, несмотря на усилия и усталость, ей не удалось избавиться от гнетущей тоски, засевшей где-то глубоко внутри.

Выйдя из бассейна, она услышала, как звонят к вечерне, увидела открытую церковь.

Она колебалась: ее волосы еще не высохли.

И вошла под темные своды церкви робко, словно не имела на это права.

Но все-таки вошла.

Отыскала уголок в маленькой часовне рядом с хорами и села там.

Послушала гимны, послушала псалмы.

Старалась дышать глубоко, размеренно, но и это не принесло облегчения. Тоска не отступала, по-прежнему прочно гнездилась в ней.

Она снова села в машину: на сей раз ей удалось припарковаться прямо перед домом, где она сняла с почтового ящика наклейку с чужим именем, поднялась на верхний этаж, набила вещами новый мешок.

И с этого вечера перестала плакать.

* * *

Возникло ощущение невесомости.

Странное состояние – когда тело потихоньку отделяется от самого себя.

Когда все, что жило во внутреннем мире, иссыхает. Когда под черепной коробкой постепенно возникает прозрение или, по крайней мере, пустота.

И когда страдание, даже если оно упорно не отступает, все же приносит меньше боли.

Или когда эта боль терзает издалека, извне, а не горит внутри.

* * *

Она шагала по темной улице VII округа. Тротуар был совсем узенький.

Сегодня она тщательно накрасилась. Она была красива: длинное стройное тело, волосы, собранные в пышный узел, серое вечернее платье. С Томасом она встретилась в галерее, на вернисаже. Они ушли оттуда около девяти вечера.

И очутились на ночной улице, в кромешной тьме.

Еще один узкий тротуар.

– Как думаешь, есть тут поблизости какой-нибудь ресторан?

– Понятия не имею. Я оставила машину на площади возле маленького рынка. Рядом с бассейном.

– Я проголодался. А ты разве не хочешь есть?

– Да не очень.

– Нет, нужно обязательно поужинать, а потом уж поедем домой.

И он взял ее под руку.

– Я хочу, чтобы у нас все было как прежде, – сказал он.

Она не ответила. Он замедлил шаг. Привлек ее к себе.

– Я тебя люблю, – прошептал он.

– Смотри, вон там что-то есть.

– Лучше смотри на меня.

Она взглянула на него.

У него был такой несчастный вид, что она вздохнула.

– Ладно, раз уж ты так голоден, пошли перекусим.

* * *

К полудню позвонили из агентства. Брюсселец согласился. И уже внес задаток. Анна попросила, чтобы агентство взяло на себя всю процедуру продажи. Они начали готовить документы. И собирались связаться с нотариусом.

– Вам даже не придется контактировать с новыми владельцами до подписания договора.

– А когда это будет?

– Примерно через три месяца.

– Но как же быть с обязательством продажи?

– О, вам совершенно не нужно подписывать его лично.

– И когда состоится подписание?

– Очень скоро. В самом начале февраля. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Пусть это будет седьмого февраля, если возможно.

Директор обратился к своей помощнице.

– Я знаю, что они могут приехать сюда только ближе к выходным.

Помощница позвонила клиентам.

Они согласились на 7 февраля.

Скорость, с которой развивались события, близкая дата подписания обязательства продажи потрясли ее. Внезапно ее охватил тоскливый страх. Она подумала: лучше уж долгие месяцы колебаний.

Потом сказала себе: «Седьмое число… оно принесет мне счастье. Ведь февраль – предвестник весны».

* * *

– Я уезжаю из Парижа.

– Где вы будете жить?

– Пока не знаю.

Служащая почты разъяснила ей процедуру пересылки корреспонденции.

Она оставила доверенность на имя Жоржа Роленже.

Потом купила дорожные чеки.

* * *

Зайдя в кафе рядом с почтой, она позвонила антиквару. Согласилась на его предложение – с условием, что он найдет торговца подержанной мебелью, который купит все остальное, и что сделка эта состоится на первой неделе февраля. Затем позвонила в агентство:

– Я решила сама заняться продажей мебели.

Старьевщик позвонил ей тотчас же. Порекомендовал своего приятеля, занимавшегося перевозками. Они условились о встрече в понедельник 2 февраля или во вторник 3-го.

* * *

Она не стала тратить время на обед.

Гараж находился за кольцевым бульваром, в Баньолэ.

Она сказала, что хочет продать свою машину. Но только срочно.

– Почему?

– Я нашла работу в США.

– О, вам повезло.

– Не знаю, повезло ли мне.

Они обещали подготовить все нужные бумаги. Договорились, что либо ей оставят машину до утра 7 февраля, либо дадут на время другую. Пусть ждет, они ей сообщат.

* * *

В последний раз она отправилась в парижское отделение своего банка. Снова взяла наличными семь тысяч евро. Оставила на счете сумму, необходимую на покрытие будущих налогов, других возможных трат, выемки денег из банкомата. На остальное попросила выдать ей банковский чек.

* * *

Было четыре часа. Она позвонила Жоржу на мобильник. Может ли он принять ее у себя на выходные? Он чуть с ума не сошел от радости. По крайней мере, так он ей сказал.

Она взяла билет до Тейи-сюр-Йонн, однако, приехав на Лионский вокзал заблаговременно, села в более ранний поезд, идущий до Дижона. Вышла в Сансе и взяла такси.

Она устроила Жоржу сюрприз: подъехав к дому, вызвала его по мобильнику, чтобы он открыл ей дверь (Жорж никогда не отвечал на звонки нежданных посетителей).

Они отправились в знаменитый ресторан на бульваре-«променаде». Жорж все твердил, что с ума сходит от радости. Она заговорила о Томасе. Он прервал ее:

– Ты прямо античная героиня.

Она продолжала:

– Жорж, я хочу задать тебе четыре вопроса.

И замолчала, не решаясь начать.

– Я вдруг почувствовала, до чего же это странно – что мы с тобой опять вместе.

– Да, совсем как в детстве – локоть к локтю, рядом с другими в нашем классе, с нашей доской, с нашим мелом!

– Мне как-то не по себе оттого, что я здесь и говорю тебе «ты».

– Да брось, мы же всегда были с тобой на «ты»!

– Удивительная все-таки встреча!

– Я был тогда в трауре и так горевал…

– Жорж, меня тоже скоро ждет траур… ужасный… или прекрасный – прощание с прежней жизнью.

– Забудь о своем прощании! Давай лучше радоваться встрече! Рассказывай! Что ты собиралась у меня спросить? Знаешь, я, пожалуй, возьму голубя с бобами. Кстати, а кому достался боб в Бретани?

– Я хотела, чтобы его нашла мама. Пыталась подстроить так, чтобы он оказался в ее куске. Мне так хотелось ее порадовать. Не знаю, отчего у меня не вышло, но я дважды промахнулась.

– Ты хочешь сказать, что дважды была «королевой»?

– Да.

– И ты утверждаешь, что дважды видела, где спрятан боб, и сделала все, чтобы твоя мама нашла его у себя в тарелке?

– Да.

Анна подняла глаза и увидела, что Жорж ей не верит.

Они молча приступили к первому блюду. Она выпила глоток вина. И наконец заговорила:

– Жорж! Я хочу задать тебе четыре вопроса. Четыре вопроса, на которые прошу ответить только «да» или «нет», но без всяких церемоний.

– А с чего бы мне вдруг церемониться?

– Первый вопрос: ты бы согласился, чтобы я положила деньги на твой счет?

– Нет, вот этого не надо. На такое я никогда не соглашусь. Я, конечно, не богач, но и не бедствую.

– Я вовсе не собиралась помогать тебе или обижать. Мне просто нужен анонимный счет в банке.

– Но у меня все-таки есть своя гордость.

– Значит, я взялась за дело не с того конца.

– Анна-Элиана, пойми одну вещь: встречаются двое бывших товарищей по школе. Они идут ужинать в ресторан. Неужели нужно взять и разом все испортить разговорами о деньгах на банковских счетах?!

– Ладно, оставим это. Забудь. Второй вопрос: мне хочется купить у тебя заброшенный домик в саду, тот, что справа.

– Дом, увитый плющом?

– Да.

– Он тебе нужен?

– Да.

– Зачем?

– Я тебе скажу, зачем. Это будет мой Гумпендорф.

– Гумпен?… Это еще что за диковина?

– Гумпендорф. Старик Гайдн называл дом в Гумпендорфе, где он жил, своим приютом. Он говорил, что вся его душа – в этом приюте. Что он твердо знает: стоит ему войти туда, как его осенит вдохновение. И это правда: именно там, в этом домике, вблизи от Вены, он создал свои самые прекрасные произведения.

– Да возьми его просто так, Анна! Возьми, ради бога! Считай, что он твой. Мне вовсе не требуется его продавать, а тебе совсем не нужно его покупать, чтобы превратить в свой приют и писать там музыку!

– Послушай, Жорж, я хочу сказать тебе одну вещь. Только сначала поклянись, что сохранишь это в тайне.

Жорж торжественно поклялся.

Она предложила ему чокнуться, чтобы скрепить прозвучавшую клятву.

– Посмотри мне в глаза!

Официант поставил на стол рыбу с грибным гарниром и крупного пузатого голубя с бобами.

– Я собираюсь продать свой парижский дом.

– Господи спаси! И все это из-за…

– Только не надо комментариев!

– Я ничего не комментирую, но ты уверена, что не совершаешь глупость из-за того, что тебе, может быть, привиделось в переулке Шуази-ле-Руа, где растет старый лавр?

– Избавь меня от своих причитаний. Я не нуждаюсь ни в чужих причитаниях, ни в оценках. От тебя мне нужна лишь дружба да еще сохранение тайны.

– Ладно, только не нервничай.

– В общем, дело уже начато. Продажа состоится скоро. Супружеская пара из Брюсселя подпишет обязательство о покупке в субботу, седьмого февраля.

Он изумленно слушал ее и вдруг с испугом спросил:

– А Томас знает?

– Нет. Я хочу исчезнуть внезапно, раз и навсегда. Поэтому даже речи быть не может, чтобы он узнал. Никто из моих близких не подозревает о твоем существовании. Даже маме это неизвестно.

– Вернее, о моем появлении.

– Да. И вот в чем дело: я должна получить крупную сумму, но при этом хочу сохранить инкогнито.

– Погоди-ка! Значит, ты и меня тоже бросишь?

– Да.

– Анна, для меня это будет большое горе.

– Я вернусь.

– А как же твой новенький Гумпендорф?

– Позже. Я вернусь позже.

– Я вижу, ты сжигаешь за собой все мосты. Хочешь скрыть деньги. Может, ты и свое имя решила сменить?

– А почему бы и нет?!

– Ну вот, я был прав. Ты хуже чем сумасшедшая. Ведешь себя как героиня какой-нибудь сказки.

– Теперь ты понимаешь, Жорж, зачем мне нужно тайком пользоваться твоим банковским счетом?

– Теперь понимаю.

– Хорошо бы еще завести кредитную карточку на твой счет. Это возможно, Жорж?

Он помолчал. Отпил вино из бокала. Посмотрел на нее. И сказал:

– А разве нельзя просто объединить наши счета?

– Нет, иначе там будет фигурировать моя фамилия.

– Тебе нужна только моя доверенность?

– Да.

На следующий день они вместе отправились в Оссер, в отделение банка, где у Жоржа Роленже был счет. По субботам банк был открыт до шестнадцати часов. Заполнив и подписав все бумаги, Жорж поехал за продуктами, а она зашла в бюро путешествий, тут же, неподалеку от банка. Ей всегда хотелось пожить в Нью-Йорке, в маленькой студии. Но молодой человек за стойкой объяснил ей то, чего она не знала: европейцы больше не могут свободно посещать Соединенные Штаты. Авиакомпании всех стран Европейского сообщества услужливо поставляют в Вашингтон всю информацию о своих пассажирах.

Анна встретилась с Жоржем на Оссерской площади, чтобы вместе пообедать.

Он был очень мрачен. Хотя снова сидел за столом рядом с ней.

– Не успела ты появиться в моей жизни, как снова исчезаешь!

Она пожала плечами. Повторила ему то, что узнала от служащего турбюро.

Отныне человеку, решившему остаться в тени, уже недостаточно было одного этого желания.

Ради смеха они с Жоржем начали составлять список стран, где власти могли уследить за всеми перемещениями людей.

В первую очередь, не следовало иметь дела с американскими компаниями и со всеми другими, что были с ними связаны, в силу того, что парень из турбюро назвал «Passanger Name Record».

Кроме того, Жорж прочел в одном глянцевом журнале, что теперь есть служба, которая фиксирует местонахождение людей, звонящих по мобильнику.

– Значит, и мобильник исключается, – констатировал он.

– И e-mail тоже. С компьютером придется расстаться.

– И с самолетами вне шенгенской зоны, где евро не в ходу.

– И с голубой карточкой, – добавила она.

– Следовательно, тебе нужно искать что-нибудь в районе Средиземноморья или в Азии, – заключил Жорж.

Они вернулись в банк и аннулировали заявление о кредитной карточке. Ей достаточно было иметь при себе аккредитив: в него вписывалось лишь то, что желал указать сам владелец. Заодно она купила еще несколько дорожных чеков.

* * *

Вернувшись из Оссера, она позвонила в Вильнёв-сюр-Йонн, в фирму, занимавшуюся ремонтно-малярными работами. Подрядчик сказал:

– Если хотите, я могу приехать завтра.

– Но ведь завтра воскресенье.

– У меня сейчас нет работы. В январе у нас всегда простои. После праздников у людей не остается денег на ремонт.

– Люди ждут весны.

– Как маляры, – ответил он.

– Как цветы, – сказала она.

Глава VIII

С двадцатого января ее решимость начала давать сбои. Потратив столько сил и времени на все это бесплодное тайное устройство своих дел, на подготовку своего бегства в пустоту, она чувствовала теперь, как ее захлестывает нарастающая волна отчаяния. Трудно расставаться с тем, что было таким любимым. Но еще труднее расставаться с самим собой или с представлениями о себе. За несколько дней, проведенных в Тейи, Жорж слегка воспрянул духом. Он все твердил ей, что еще не поздно остановить затеянное. Анне Хидден вдруг стало ясно, что жизнь, которую она вела в Париже, пусть даже и во лжи, была все-таки не так уж плоха. Да и условия этой жизни тоже изменились. Теперь она почти не виделась с Томасом. Она могла получить свой приют, свой Гумпендорф, как только пожелает, отремонтированным, свежеокрашенным. И она правильно поступила, отказавшись от работы в VIII округе. А вдруг та жизнь, которую она надеялась обрести где-то в другом месте, окажется не такой уж насыщенной? Или не будет способствовать ее творчеству? Вдруг полное одиночество, на которое она так уповала, в действительности не такой уж рай для души?

И где могла она спрятаться от мира?

Она больше не могла поехать к Уоррену в Сидней.

Не могла поселиться в Нью-Йорке, как всегда мечтала.

И ею начал овладевать страх.

Тоскливый страх, который ширился и рос, который вызывал головокружение.

Она пошла в кино. Посмотрела прекрасный фильм; действие происходило в Шанхае, где все двигалось и текло – но все двигалось и текло во времени.

И она приняла решение остаться здесь, во Франции, в Париже, – только прекратив совместную жизнь с Томасом. Это решение никоим образом не препятствовало разрыву с ним.

И оно, как ни странно, принесло ей умиротворение.

* * *

Она возвращалась домой пешком, с облегченной душой. Долго шагала по растоптанным сухим листьям, по лужицам, затянутым ледком, в ночной темноте.

Спустилась в погреб.

Выбрала там бутылку бургундского.

Выбрала самое лучшее, самое изысканное вино, чтобы отпраздновать принятое решение, принесла в гостиную, откупорила и оставила открытым, чтобы его чудесный аромат изливался наружу.

Смутная тень печали овеяла ее, слилась с только что обретенным покоем. Она отпила глоток вина, затем перенесла свой бокал в гостиную. Поставила его на рояль.

Вечером, когда вернулся Томас, она еще сидела за роялем и работала. Он был нежен и предупредителен. Поцеловал ее в волосы. Тем временем она читала и разбирала ноты, записывала, сокращала. Она слышала за спиной его шаги: вот сейчас он, кажется, наливает себе виски, а теперь садится там, позади нее, в глубокое черное кресло.

Сидя за роялем, она продолжала изучать ксерокопию партитуры, которую раскопала в Национальной библиотеке и пыталась переработать.

Как правило, она не сочиняла сама.

Она разыскивала старинные произведения или их более поздние варианты и обрабатывала, упрощая до предела: выделяла главную тему, убирала излишества и поздние наслоения, делала купюры, обнажала суть, создавала некую квинтэссенцию и останавливалась в тот миг, когда достигнутый результат вызывал у нее бурное волнение.

Вот и сейчас на нее нахлынуло чувство, близкое к экстазу, и она сразу же прекратила работу. Она была глубоко взволнована.

Сыграла целиком эту сжатую музыку. И обернулась.

Томас спал, сидя в черном кресле.

Она взяла свой бокал, прошла мимо него, спустилась в кухню, перекусила, допила чудесное вино, оставшееся в бутылке. Когда она снова прошла мимо двери гостиной, он все еще спал. Она поднялась в свою комнату. Разыскала в аптечном шкафчике ванной лексомил, сунула таблетку в рот. Но тут на нее напал смех. Она так и не проглотила таблетку. Стояла одна в спальне, смеялась и твердила про себя: «Прощай!» Потом наклонилась и выплюнула лексомил. Отныне она была уверена в себе. Она решительно направилась в каморку на третьем этаже. Ей было ужасно весело. Она твердо знала, что уедет.

* * *

Открыв глаза, она увидела у себя над головой голые, блестящие от дождя ветки вяза, они скреблись в слуховое оконце.

Она проснулась в том же настроении, в каком заснула накануне. И подумала: «Кажется, я приняла самое лучшее решение. Недаром же я спала как сурок. Вот и страха больше нет как нет. И ничего мне не снилось».

В пятницу, 23 января, она продала рояль и оба пианино – самое дорогое, что было в ее жизни. Ей дали за них очень хорошую цену. За «Steingraeber» она выручила даже больше, чем он стоил на самом деле, благодаря своему имени. Хотя ее произведения были сложны для публики, она пользовалась известностью. Отдавая эти инструменты в чужие руки, она ровно ничего не ощутила. Сделка была оплачена наличными. Сумма получилась внушительная.

Перевозка могла состояться не раньше 5 февраля.

Таким образом, расставание с ними ненадолго отодвигалось.

* * *

Гнев – странное чувство: созревая в человеке, он наполняет тело энергией, возбуждает мозг, помогает осуществить планы, возникшие в душе. Обостряет зрение. Стирает границы времени. Подстегивает его бег.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Праздник Трех царей (или волхвов) отмечается у католиков 6 января. В этот день принято запекать боб в праздничном пироге; тот или та, кому он достанется, становится «королем» или «королевой» и должен выбрать себе пару. (Здесь и далее прим. переводчика.)

Вернуться

2

Моющее и отбеливающее средство с сильным запахом хлора.

Вернуться