# Альбуций

Паскаль Киньяр

Эта книга возвращает из небытия литературное сокровище – сборник римских эротических романов, небезызвестных, но обреченных на долгое забвение но причинам морального, эстетического или воспитательного порядка. Это «Тысяча и одна ночь» римского общества времен диктатуры Цезаря и начала империи. Жизнь Гая Альбуция Сила – великого и наиболее оригинального романиста той эпохи – служит зеркалом жизни древнего Рима.

Пятьдесят три сюжета. Эти жестокие, кровавые, сексуальные интриги, содержавшие вымышленные (по основанные на законах римской юриспруденции) судебные поединки, были предметом публичных чтений – декламаций; они весьма близки по духу к бессмертным диалогам Пьера Корпеля, к «черным» романам Донасьена де Сада или к объективистской поэзии Шарля Резникофф.

## Предисловие

> Когда настоящее несет мало радости, а грядущие месяцы не сулят ничего, кроме повторения пройденного, хочется обмануть монотонность бытия вторжениями в прошлое. Раздвигаешь ноги мертвецов, и их чресла (древние чресла, истлевшие за два с лишним тысячелетия) вновь соприкасаются, сливаются воедино. Роешься в скрытых уголках своей жизни и выкапываешь такое, о чем никому нельзя поведать, вплетаешь эти тонкие былинки, эти хлипкие птичьи перышки в гнездо старой патрицианки или древних иудеев. Это занятие утешает. То, что происходило в реальности, защищает вымысел и желания, которым этот вымысел открывает путь куда успешнее, чем незатейливую старозаветную интригу, которую буквально притягиваешь за уши, собираешь по каплям. Гай Альбуций Сил существовал.[1] Существовали и его декламации. Я только придумал гнездо, куда поселил его, где он обрел приют и чуточку живого тепла, чуточку обыкновенной жизни, состоящей из приступов подагры, из листков салата, из печали, и бесплотный призрак, быть может, выиграл на этом, обретя хоть какие-то краски и жизненных услад, и, вполне вероятно, даже смерти. Я полюбил тот мир – или романы, навеянные окутавшим его мраком неизвестности.

> В июне 1989 года я был одинок и я устал. Я написал шестьдесят страниц этой книги, сидя на деревянной скамье, в окружении огромных могильных воронов, у крепостной стены императорского дворца в Токио.

> Внизу за стеной, в прудике, маленькая черепашка плыла к деревянной береговой свае, высунув голову из воды. За головой тянулся узенький водяной разрез. Однако тяжесть тела неумолимо тянула ее ко дну. Я посмотрел на эту зеленую головку, древнюю, бесстрастную, сморщенную. И сказал себе: «Да ведь это же Август!»[2] Тогда это казалось мне совершенно очевидным. Сегодня я дивлюсь своей догадке куда больше. Так страна, где дверцы такси закрываются самостоятельно, где люди снимают обувь перед тем, как сесть за еду, погрузила меня в жизнь некоего воображаемого Рима – более реальную, более полнокровную, нежели лики бонз секты дзен, на свидание с которыми я туда приехал.

> Превыше всего на свете я ценю перевод текстов Сенеки-старшего, сделанный Анри Борнеком, – это поистине великий Сенека.[3] Добавлю также, что я многим обязан переводу романов Квинтилиана-декламатора,[4] опубликованному Дю Тейлем. Он появился в первой половине августа 1657 года, при кардинале Мазарини. Стояли жаркие погоды. Уединившиеся еще были в фаворе.[5] Вот так, под прохладной древесной сенью, я и познал счастье. Я украсил свою жизнь днями, которые мне не довелось прожить самому.

> Гренобль, июль 1989

## Глава первая. Друзья из Новары[6]

Анней Сенека[7] был его другом. Он записал среди прочих воспоминаний одну подробность, которую дружеская привязанность сохранила в его памяти. В Риме, в первые годы Империи, людей, вспоминавших о других после того, как смерть оторвала тех от наслаждений царства света, называли amid – друзья. Подобные слова нынче утрачены, и смысл их так же непроницаем, как затянутое облаками небо, которое вопрошаешь в ночную пору. Я говорю о дружбе. Я вытягиваю на берег понимания то, что могу, сетью, какою нынче мало кто умеет пользоваться. Слово «dear» на современном английском тоже не очень-то вразумительно. Самое честолюбивое желание, питаемое древним римлянином во времена Республики, – это чтобы после погребального костра его назвали «cams amicis» – тот, кто дорог сердцам своих друзей.


И он был именно таким. Стояли тридцатые годы.[8] Он отличался беспокойным нравом. На языке, ушедшем в древность, это означало, что он относился к людям, которые страшатся покоя, страшатся призыва послежизненного «requies» (покой). Такие люди боятся восковых, таких невозмутимых в своем вечном упокоении, ликов, что хранятся в ларе для изображений усопших, стоящем в атрии.[9] Это римское слово «quies» – особое слово, способное обозначать одновременно и умиротворение, и сон, и смерть. В нашем языке (кроме фирменного знака жалкой фабрики искусственного обволакивающего безмолвия[10]) слово это выродилось в понятие «quitte» (безмятежный, избавленный от забот) и в понятие «coi» (тихий, застывший) – прилагательные, ныне почти вышедшие из употребления. При Людовике XIII натюрморт называли «застывшей живописью», ибо эти вполне обыденные и полутемные предметы были избавлены от речи в том мраке, где им вот-вот предстояло раствориться. В начале Империи был период, когда «соглашаться» означало «наслаждаться». Буквально: насладиться радостью в покое. Я не застал этого времени. Я не нахожу радости в покое. Итак, жизнь Альбуция Сила была определена Аннеем Сенекой (отцом советника Нерона, отцом философа-фразера, отцом миллионера-стоика) как «longa inquietatio» – долгое смятение в страхе. Но это всё каламбуры. Римляне обожали забавляться словесной игрой обыденного языка. Они видели в каламбурах знаки божественного благоволения: по крайней мере это сулило удачу. Цестий[11] прозвал романиста «Inquietator». Гай Альбуций Пертурбатор. Пертурбатор латинского языка на заре I века нашей эры.

Это был лысый, тощий, долговязый, прямой, напряженный, резкий человек. Он всегда ходил в белой фетровой шляпе с завязками. «Tristis, sollicitus decla-mator…»[12] «То был романист беспокойный, снедаемый страхами, вечно недовольный собою и никогда не находивший отдохновения в молчании. И никакого отдохновения в успехе…»

Он был годами моложе Цезаря. Этот последний высоко ценил слог Аполлония Родосского,[13] но недолюбливал литературный стиль Альбуция. Цестий писал, что Гай Альбуций Сил родился в тот год, когда Лукулл завоевал Армению. Это произошло в последние дни 69 года в Новаре, в Цизальпинской Галлии,[14] в Пьемонте, в семье богатых эдилов.[15] 69 год (684-й год существования Рима) отмечен в истории тремя событиями: взятием Тигранокерта Лукуллом, любовной связью матери Вергилия с Мароном и разгулом пиратов близ Сиракуз и Гаэте. Цезарь еще не существует как политик. Пока что он лишь верховный понтифик:[16] следит за исполнением обрядов, реформирует календарь, включая в него новые месяцы.[17] Помпеи достигает вершины славы: он только что вернулся из Палестины. Там он перебил двенадцать тысяч иудеев. Проник в храм, увидел стол предложения, увидел подсвечники. И приказал: «Уничтожить». Он сделал Иерусалим городом-данником.

Именно в этом 69 году Цезарь распростился с бедностью. Он с удовольствием носил серебряный сенаторский перстень. Начал с того, что разграбил Дальнюю Испанию.[18] В те времена Альбуций еще только зарождается и растет в водах материнского чрева. А Цезарь в Кадиксе выходит из храма Геракла. И видит прямо перед собою гигантскую статую, изображающую Александра.[19] Застывает в изумлении.

Присаживается на холодную ступеньку цоколя. Сам он писал, что испытал в тот миг «глубокую печаль» – чувство, доселе ему неведомое. Он думал: «Мне уже двадцать девять лет. В этом возрасте он покорил весь мир, а я еще ничего такого не совершил. Я понапрасну трачу время. Моя кровь течет в жилах праздных, никчемных рук. Пора бросить Испанию с ее овцами и красноземными равнинами. Пора вернуться в то место, где меня не ждут, но где я должен заставить людей трепетать при виде меня либо от одного звука моего имени. Через шесть дней я буду в Риме». И он приказывает седлать коней. Пересекает всю Галлию. Проезжает через Новару в Милан. Женится на внучке Суллы и Помпея.

Во время войны с пиратами один лишь Цезарь поддерживает Помпея. Именно эта война, с ее неисчислимыми бедствиями на море, потерями кораблей и захватами людей, наиболее ярко отображена в романах Альбуция Сила. Год спустя, в 66-м, Помпею помогает не только Цезарь, их сторону уже принял и Цицерон. В 59 году Цезарь начинает принудительную вербовку матросов. В том же 59 году Альбуций начинает изучать «Латинскую Одиссею» у грамматиста. И пишет свою первую прозу – сочинения, посвященные героям. Цестий сообщает, что первый текст Альбуция, кажется удостоенный премии, повествовал об Ахилле и назывался «Ахилл поющий». К сему Цестий добавляет, что Альбуций с детства проявлял стремление включать в свои романы отрубленные руки. Самый ранний из них был озаглавлен так: «Руки Фидия». Но наиболее знаменитый из его романов – это, вне всякого сомнения, «Безрукий солдат». Цестий, Аррунтий и Анней Сенека сохранили всего лишь резюме этих сюжетов и те отрывки из диалогов, что показались им ярче и оригинальнее всех других. Я, как могу, возвращаю к жизни эти литературные привидения.

РУКИ ФИДИЯ

PHIDIAS REMISSUS AMISSIS MANIBUS

Сцена первая: афиняне отдают Фидия в наем элейцам,[20] чтобы он изваял для них Юпитера-Олимпийца. Стороны, заключают следующий договор: элейцы либо возвращают Фидия, либо выплачивают Афинам сто талантов.

Сцена вторая: Фидий изваял бога. Когда статуя для храма закончена, элейцы обвиняют Фидия в краже золота, отпущенного на отливку скульптуры. В наказание за это кощунство они отрубают ему руки. Затем возвращают афинянам самого скульптора и инкрустированный ларец, где находятся обе его руки. Тщетно афиняне требуют от элейцев выплаты ста талантов. Тогда они затевают судебный процесс.

– Jam Phidian commodare non possumus (Теперь мы никому больше не сможем отдавать в наем Фидия). Следовательно, вы нанесли нам невосполнимый урон.

– Но вам вернули того, кто сделал статую.

– Однако у нас нет его рук.

– Это ложь. У вас есть его руки, мы вам вернули их в инкрустированном ларце.

– Но они отсечены.

– О его кощунстве свидетельствовал бог, которого он обобрал.

– Пускай о нем свидетельствует бог, которого он изваял. Вы принесли в жертву богу его творца.

– У богов нет творца.

– Мы заключили с вами договор ради рук Фидия.

– Вы поставили условие – «вернуть Фидия», и мы вернули Фидия, а также руки Фидия в красивом инкрустированном ларце.

– Superest homo sed artifex periit (Человек остался, но художник погиб).

– Украшать храмы менее важно, нежели мстить за богов, которые делают их священными.

– Эти руки, творившие богов, больше не смогут коснуться ни головы собаки, ни женских грудей.

– Эти руки, посягнувшие на слоновью кость и золото храма, в тот миг не имели касательства ни к богу, ни к искусству.

БЕЗРУКИЙ СОЛДАТ

VIR FORTIS SINE MANIBUS

Некий солдат-ветеран потерял в бою обе руки. Он возвращается из лагеря домой. Толкает ногою дверь. И застает свою жену на месте преступления, а именно – супружеской измены. Он бросается к ней с намерением пронзить мечом, забыв, что лишился рук и не может держать оружие. Любовники смеются, глядя на его култышки, обмотанные повязками, и слыша из его уст призыв к мести. Солдат зовет своего сына-подростка и приказывает ему послужить руками отца и убить блудливую супругу и мужчину в ее объятиях. Но мальчик отказывается взять оружие.

– Я их не застал за совокуплением, – говорит он, – Их тела несоединены.

– Убей свою мать, – требует отец.

– Я не могу убить свою мать, – отвечает сын.

– Взгляни, мой сын, член этого мужчины еще влажен и блестит, – говорит отец.

– Я вижу поникший пенис, – отвечает сын.

– У меня больше нет рук, – говорит отец.

– У меня они есть, но сейчас я не нахожу им применения, – отвечает сын.

Любовник вскакивает с ложа, хватает свою тунику и спасается бегством. Мать, лоснящаяся от испарины, подбегает к сыну, падает на колени и сжимает его руки. Ветеран затевает судебный процесс против сына, которого выгнал из дома за кощунственное ослушание. Сын объявляет судьям:

– Я видел спальню, я видел ложе, я видел своего отца, я видел свою мать. Я ни о чем не думал. Я был словно парализован.

В романе Альбуция мальчик ведет подробнейший внутренний диалог с самим собою, пытаясь объяснить оцепенение, помешавшее ему увидеть то, что он видел, совершить то, что приказал отец, выразить вслух то, что он чувствовал.

В заключение сын сказал: «О судьи, я веду спор с самим собою, оцепеневшим от увиденного». Отец сказал: «А я воздеваю к небу руки, упавшие наземь в двух тысячах миль отсюда». Мать же сказала: «О судьи, нет больше рук, нет и пальцев!»

## Глава вторая. Компотница из черного дуба

Принимаясь за эти страницы, я вовсе не намерен излагать жизнь Альбуция Сила в строгом порядке, как разматывают клубок. Я хочу возродить из небытия творчество, которое считаю несправедливо забытым. Выбираю лишь отдельные звуки, отдельные вспышки света, которые, быть может, некогда озаряли эту фигуру. Признаться честно, я опускаю черты, меня трогающие, именно потому, что они меня трогают, при том что оправдывают недостатки, чье наличие у других людей обычно утешает. Существует одна особенность, которую заметили сами древние; они всегда специально подчеркивали ее, словно речь шла о свойстве характера, столь же шокирующем в их глазах, что и артемидино целомудрие Ипполита:[21] Альбуций не путешествовал. Не будем считать – как не считали и древние – поездки в Афины, в Новару, в Римини или в Геркуланум, то есть к родне с материнской или отцовской стороны: такие путешествия были обязательны, и их необходимость объяснялась и гражданскими, и религиозными правилами. Но Гай Альбуций Сил никогда не путешествовал ради удовольствия. Не потому, что опасался самих путешествий, перемещений, неудобств и тягот странствия. Не потому, что боялся разлуки с кем-то из близких. Причина тому была куда более необычной. Цестий и Сенека в один голос утверждают, что он не решался расстаться с одним предметом кухонного обихода, но и путешествовать вместе с этой вещью ему было бы неловко. Речь идет о салатнице или миске (lanx), которой пользовалась его прабабка по материнской линии еще во времена цензуры Сципиона Эмилиана.[22] Салатница, или большая миска, которую мне трудно себе представить, сделана была из древесины черного дуба. Она висела у него на стене, на гвозде, как вешают в доме изображение какого-нибудь героя.

Здесь нужно было бы спросить мнение более сведущего, чем я, латиниста. Цестий называет этот предмет «lanx patinaria» (блюдо для рыбы, ваза, рыбный котел). Сенека же разумеет под словом «lanx» «большую миску» или, возможно, «компотницу». Ни в одном тексте мы не встретили слово «satura» (собственно «компотница» или «салатница»). Первоначально «satura» означала блюдо (lanx), в котором смешивали нарезанные кусочками фрукты и овощи, – иными словами, готовили то, что в наши дни называется «маседуан», или фруктовый салат. Весною в Риме устраивались празднества, именуемые Либералиями: богам – покровителям сельских работ посвящали огромное блюдо, наполненное ранними овощами и фруктами, какие рождала здешняя земля. Это называлось «lanx satura» – оскское словосочетание, означавшее «смесь». После чего участники праздника заводили непристойные или насмешливые песнопения, посвященные богу Мандуку или щекам Букко.[23] Поющие взывали к Фасцинусу (Фаллосу). Этими же словами римляне пользовались для обозначения определенной формы романа (самой знаменитой из этих «смесей» является «Сатирикон», созданный веком позже), где большинство существующих литературных жанров были упрощены и перемешаны; таким образом, эта форма коренным образом отличалась от «declamatio», которую римляне очень любили. Петроний Арбитр открывает свой «Сатирикон» сценой, в которой герои как раз переходят от декламации к декламации (из коих одна принадлежит Альбуцию Силу), с блеском излагая их одну за другой перед тем, как найти основную, подлинную интригу в этой пестрой смеси, созданной знатным патрицием, сотрапезником Нерона. В старости Альбуций мог знать Петрония, когда тот был ребенком, или хотя бы грудным младенцем, или в крайнем случае округлившимся животом своей матери.

Но оставим в покое младенцев. А также компотницу из черного дуба. «Satura» являла собой сплетение традиционных сказок и поэм. «Declamatio» же подчинялась правилу двух фикций, обязательному для каждого сюжета, который разрабатывали декламаторы или софисты, соперничая в красноречии: фиктивный закон, влекущий за собою фиктивное судебное разбирательство, и фиктивная ситуация – самая плачевная, какую только можно вообразить. Вот несколько образцов таких законов-химер: «Vir fortis quod volet praemium optet» (Храбрый воин имеет право требовать любого возмещения ущерба), «Raptor raptoris aut mortem aut indotatas nuptias optet» (Изнасилованная женщина имеет право требовать, чтобы ее насильник был предан смерти либо женился на ней без приданого), «Qui ter fortiter fecerit militia vacet» (Солдат, совершивший три подвига, должен быть навсегда освобожден от военной службы)… Декламации исследовали реальность в трех аспектах: невозможное, недоказуемое, непредвиденное. «Ирреальная реальность» – таковы были психологический, юридический и риторический предметы романов декламаторов и софистов. Они устраивали множество публичных диспутов в амфитеатрах по всей территории империи. И буквально купались в золоте. Декламации Лукиана[24] можно сравнить разве что с выступлениями Диккенса в конце его жизни, много веков спустя: первый творил в Римской империи, второй – в Британской, но и тот и другой искали Индию.[25] Или же возьмем Апулея, напоминающего Хорхе Луиса Борхеса в старости с той лишь разницей, что первый путешествовал на муле, а второй – на самолетах. Я приведу в качестве примера такой сюжет: бедняк оплакивает мертвую пчелу. Он стоит прислонясь спиною к шелковице. Вот перевод Дю Тейля, опубликованный в 1658 году: «Следует ввести закон, карающий за ущерб, нанесенный кому-либо с умыслом. Бедняк и Богач жили по соседству, оба имели сады. Богач разводил у себя в саду цветы, Бедняк же – пчел. Богач упрекнул Бедняка в том, что пчелы высасывают нектар из его цветов, и повелел соседу перенести улей в иное место. Но Бедняк ослушался его, и тогда Богач отравил свои цветы. Пчелы Бедняка погибли, и вот он обвиняет Богача в том, что он умышленно нанес ему урон» («Великие декламации, переведенные на французский язык съером Дю Тейлем, Королевским Адвокатом в Париже; у Этьена Луазона, во Дворце Правосудия, при входе в ГалереюУзников, во Имя Иисуса, в августе месяце года 1658-го»). Дю Тейль переводил эти странные античные романы в те времена, когда умирал Оливер Кромвель, а Мольер писал своих «Смешных жеманниц». Мне думается, что единственным великим учеником Альбуция Сила был Корнель. Он один из всех французских авторов возродил те бурные перипетии, коими изобиловали диалоги декламаторов. Тем временем Джулио Мазарини копил золото и драгоценности, надеясь защититься богатством от угрозы смерти.

Альбуций Сил «взбудоражил» римский роман. Ему нравились грубые слова, непристойные вещи, натуралистические или шокирующие подробности. Однажды Альбуция спросили, как следует понимать «sermo cotidianus» (обыденный язык), и он ответил: «Нет ничего прекраснее, чем вставить в декламацию фразу, которая смутит произносящего ее». Таков критерий низменного: нас предупреждает о его присутствии чувство неловкости. Остается приблизиться к нему, завладеть им и вплести в ткань повествования. Тогда самое постыдное станет самым волнующим.

Если в декламациях Альбуция Сила и мелькали слова «lanx» или «patinaire» (кадка, квашня), то слово «satura» никогда не встречается в текстах, подписанных его именем. Я представил себе, как Альбуций Сил диктует одному из своих «librarius» (секретарей): «Слово «logos» y древних греков означало «корзина». Оно не равнозначно слову «lanx», но я уподобил его именно этому понятию». Он встает и указывает на висящую на стене салатницу из древесины черного дуба – современницу живого Карфагена. Вот так же в 25 году Август, принимавший великое посольство индийских властителей, использовал следующую фигуру Речи: «Люди древности нередко изображались в самом уничижающем виде. Вспомните о плуге Луция Квинта Цинцинната,[26] о его перемазанной тунике. Начала Рима – это соломенная хижина, сосцы волчицы и пара детей, которые едва лопочут, которые умирают. Вспомните об имперских легатах, об эдилах, о полководцах, когда они встают на заре. Они приникают губами к миске с водой, потом отбрасывают ее. Назовите сосуд, в который они справляют малую нужду. Опишите эту сутулую или, лучше сказать, понурую осанку, которую возраст, курульное кресло[27] и повседневные заботы придают наиболее пожилым. Обрисуйте медлительность их жестов, старческую неловкость их тел, когда они натягивают подштанники, оступаясь и пошатываясь. Или когда они скребут себе лицо пемзою, дабы снять с него щетину, уподобляющую человека дикому зверю, хотя от этой напасти не избавиться вовек, как бы ты ни был могуществен. Дикий зверь, свирепый и непобедимый, чей признак они силятся стереть со своих щек и из-под носа, все равно преследует их от зари до зари, едва лишь они переступят порог бронзовой двери, спеша в город, в Империю, к славе, к золоту».

## Глава третья. Гражданские войны

Он терпеть не мог публичных выступлений. Никогда не читал на публике более шести раз в году. Зрители буквально дрались за места, чтобы присутствовать на его репетициях (он заучивал свои импровизации наизусть), которые проходили чаще выступлений, хотя, готовясь к ним, он не прилагал никаких усилий, чтобы понравиться. Сидя среди собравшихся, он начинал с того, что вяло и неразборчиво излагал свой сюжет, и, лишь когда ему на ум приходила какая-нибудь захватывающая идея, вскакивал на ноги и оживлялся. Замысел обретал плоть. Лицо его сияло, пальцы двигались выразительно, руки взлетали, как крылья. Он редко приукрашивал свои персонажи или подробно разрабатывал интригу. В других случаях он продолжал сидеть: так ему легче было свободно развивать свою мысль. Сидя, он излагал сентенции. Стоя, расцвечивал их красками. Находясь у себя в доме, в окружении близких, он редко исполнял всю декламацию. То, что он читал, нельзя было назвать обобщением. Но нельзя было назвать и декламацией. Для декламации он говорил слишком мало. Для обобщения – слишком много. Когда он декламировал, время для него переставало существовать: так вода уходит в песок, сколько ее ни лей. Вот уже и городской трубач протрубил третью стражу, а он все вел и вел рассказ о своих героях и их невзгодах. Он грешил одним недостатком: любая побочная тема могла превратиться в самостоятельный роман, содержащий предисловие, изложение сюжета, отклонения, трагическую кульминацию и эпилог. Его упрекали в этом. Ему говорили: «У вас каждый член так же велик, как все тело», он отвечал: «Это не тело, это город. Отдельный член – не ноздря и не рука. Отдельный член подобен целому человеку». Анней Сенека уверенно высказал свое мнение о нем: «Splendor orationis quantus nescio an in nullo alio fuerit» (Его стиль отличался блеском, какого я не встречал более ни у одного декламатора).

Я хочу привести здесь пять удивительных сюжетов, относящихся к временам первой гражданской войны. В 65 году, когда Помпей завоевывал Кавказ, Цезарь приказал вновь воздвигнуть статуи Мария. В 62 году в Этрурии убит Катилина. В 58-м Катон в кровавой битве берет Кипр. В 54-м Красс идет с армией в Месопотамию;[28] он уже стоит на пороге смерти.

Я нахожу замечательно верными два изречения, в которых выражена вся суть и его тела, и его жизни, и его времени, и его языка: «Никто не знает того, что говорит. Никто не знает того, что делает». Я люблю обе эти краткие максимы и каждодневно поверяю ими окружающую действительность. Всякий раз, как человек говорит или пишет, всякий раз, как он действует или принимает решение, он делает рискованный выбор, не зная размаха его последствий, не умея оценить его значение, не предвидя его перспектив, не представляя течения дела. Вот почему следует относиться ко всему сущему с легким подозрением, расспрашивать, разведывать, присматриваться, докапываться до сути явлений. И когда вдруг, в мгновение ока, в чьей-то беззаботной речи промелькнет некое нужное слово, а чей-то поступок посулит некую желанную возможность, нужно суметь не упустить удобный случай и оказаться на высоте, действуя решительно и смело.

В декабре 63 года ни Цезарь, ни Катон не осознавали того, что делали. Они знали только, что соперничают ради высшей власти. Они еще ничего не знали ни о блеске, ни о значении, которые впоследствии приобретут их имена. Еще менее того они понимали, что делают ровно противоположное тому, что, по их мнению, замыслили. Они оба, словно два отражения одного и того же предмета, совершенствовали свою речь, доводя ее до крайней, аскетичной простоты. Что же касается Альбуция, то он нарочито затемнял, запутывал свой язык.

Альбуций Сил в конце жизни хорошо сознавал все своеобразие своих сочинений. Он признавался в этом Сенеке, который сохранил письменные свидетельства его творчества. Оригинальность романов Альбуция выражалась не только в отрубленных руках, носорогах и вульгарных словах, которые он вводил в свои тексты. Она воплощалась также в приверженности определенным темам – гражданским или пиратским войнам, которые глубоко поразили его в детстве и отрочестве. И все более жестоком противостоянии свободных граждан и рабов, отцов и детей. В 55 году Альбуций, как и все жители Рима, впервые увидел носорога; мальчику было в ту пору тринадцать лет. Возраст созревания. На его лице пробиваются первые волоски. Он еще только учился говорить, когда члены побежденных и рассеянных полчищ Мария, Митридата, Сертория, Спартака тысячами пробирались к морю. Беглецы, поставленные вне закона, объединили свою ненависть и свой голод; в результате половина Римской империи ушла в пираты. Плавая на баркасах или наскоро сбитых плотах, они разбойничали в устьях Эбро, Тибра, Роны, Нила, на Босфоре, у Геркулесовых столбов. Когда Альбуцию было два года, Помпеи потребовал у властей пятьсот галер, набрал сто тридцать тысяч человек и за шесть недель уничтожил тысячи этих утлых челнов и оголодавших людей, которые на них плавали.

За два года до рождения Альбуция вдоль всей земляной дороги, ведущей из Новары в Милан, вдоль всего мощеного пути из Милана в Рим тянулись вереницы крестов с распятыми рабами. После гибели Спартака Красс приказал только на одной Аппиевой дороге распять шесть тысяч взятых в плен рабов. Шесть тысяч черных крестов на обочинах; вороны срывали клювами повязки, прикрывавшие чресла казненных, и отщипывали с трупов кусочки плоти.

Рабы, желавшие стать людьми, провинциалы, стремившиеся стать гражданами, плебеи, умиравшие с голоду, подняли три революции, залив Рим кровью. Первая закончилась при Гракхах. Вторая пришлась на правление Мария. Третья бросила вызов Цезарю. Я привожу здесь слово в слово истории о женщине, покончившей жизнь самоубийством, о вольноотпущеннике, что предъявил судье четыре бесполезные таблички, о рабе, осужденном на пытку за спасение своего господина, о другом рабе, распятом за отказ стать насильником, и, наконец, об оружии, заговорившем на могиле. В виде исключения я перескажу и роман Папирия Фабиана,[29] поскольку нахожу его замечательным.

ОТЕЦ, УБИВАЮЩИЙ СЛОВОМ

DEMENS QUOD MORI FILIAM COEGERIT[30]

Во времена гражданских войн некая женщина приняла сторону своего мужа, сражавшегося против врагов, среди которых находились ее отец и брат. Армия, где воевал ее супруг, была разгромлена, сам он убит в бою, и женщина пришла к отцу. Но тот отказался впустить ее в дом. Дочь спросила его:

– Quemadmodum tibi vis satisfaciam? (Чем я могу загладить свою вину пред тобою?)

– Morere! (Умри!) – И отец повернулся к ней спиной. Женщина повесилась тут же, у дверей дома. Сын обвинил отца в безумии.

Альбуций писал:

– Utrae meliores partes essent, soli videbantur judicare di posse (Решение, которая из сражавшихся сторон была достойнее, зависело от капризной воли богов). Что же до тебя, даруй прощение своей дочери, если ты милосерден, подчинись эдикту – если ты ей враг, природе – если ты отец, справедливости – если ты судья, ее брату – если сам ты озлоблен.

На это отец отвечал сыну:

– Ее убило не мое слово. Скорбь о погибшем супруге толкнула ее на смерть.

Но сын возразил:

– Твое лицо пылало от гнева. Ты говорил с необузданной яростью. Ты обращался не к своей дочери. Ты убивал своими словами живую душу.

Отец стоял на своем:

– Я хотел, чтобы она постигла всю тяжесть своей вины.

Сын:

– Но она молила тебя о помощи.

Отец:

– Она говорила не опуская глаз.

Сын:

– Она смотрела на твои руки, не смея сжать их, на твою грудь, желая прильнуть к ней лицом.

Отец:

– Я хотел наказать ее ожиданием. Я бы дрогнул при третьей ее мольбе. Ты же не просил меня за нее. То, в чем я отказал супруге моего врага, я даровал бы твоей сестре.

ПАТРОН

PATRONUS OPERAS REMISSAS REPETENS[31]

Во времена гражданской войны между Цезарем и Помпеем некий патрон, осужденный на смерть самим Помпеем, укрылся в доме одного из своих вольноотпущенников. Он прячется у него на сеновале. Вольноотпущенник кормит и оберегает его. В награду он просит освободить его от барщины и хозяйственных услуг, которые обязан оказывать своему господину, как то: строительство моста, помол зерна, поденные работы, мощение дорог. Патрон соглашается, записав сей договор на четверной буксовой табличке. Будучи восстановлен в правах на свое имение (Цезарь уже в Египте и продвигается вверх по Нилу), патрон требует от вольноотпущенника обычных услуг. Он ссылается на жестокость гражданских войн и на закон «Per vim», по которому любые акты, написанные под страхом смерти, утрачивают силу.

– Согласно проскрипциям, меня должны были казнить. Согласно четырем табличкам, написанным под принуждением, меня лишили звания патрона.

– Но я спас тебе жизнь. Я спрятал тебя на своем сеновале. Ты был наг, наступала зима: я дал тебе одежду и два шерстяных одеяла. Ты был голоден: я кормил тебя и поил молоком моих коз. Ты обезумел от страха и потерял сон: я послал к тебе служанку, чтобы ее руки и ее лоно усладили твои ночи. И тогда ты пожелал вознаградить меня. Ты благодарил меня со слезами на глазах. Затем ты попросил восковые таблички. Ты взял в руку стиль. И по своей доброй воле ты составил наш договор, записав его на этих табличках и скрепив печатью своего перстня.

– Вокруг царила жестокость. Время было жестокое. Цезарь был жесток. Погода и та была жестока: дул ветер, валил снег. Я написал этот акт под страхом этих жестокостей.

– Ты был добр к своему рабу. Ты освободил меня. Ты был добр к вольноотпущеннику: изгнанный, разоренный, преследуемый, ты попросил у меня убежища. Разве я предал тебя? Разве просил денег? Разве хоть в чем-то нарушил свой долг повиновения и долг гостеприимства?

– Nihil est venali misericordia turpius (Нет ничего подлее, чем торговать своею жалостью). Ты продал мне свою жалость за четыре буксовые таблички.

РАСПЯТЫЙ РАБ

CRUX SERVI VENENUM DOMINO NEGANTIS[32]

Некий человек – пожилой годами, хворый, лишенный зрения, мучимый болями в животе и бессонницею – решил умереть. Он повелел одному из своих рабов достать ему яду и указал место, где тот мог раздобыть этот яд. Раб, любивший своего господина, дважды отказывался исполнить его приказ. Тогда хозяин заставил другого раба принести ему отраву и перестал наконец кричать от боли. Тело его предали огню.

Затем вскрыли завещание. В этом завещании хозяин приказывал наследникам своим распять непослушного раба. Того схватили. Раб потребовал, чтобы его дело разбирали трибуны.

– Я взываю к закону Корнелия.[33] Я отказался поднести хозяину напиток, несущий смерть.

– Ты ненавидел своего хозяина. Ты испытывал удовольствие, глядя, как его пожирает неизлечимая болезнь. Ты продлевал его мучения.

– Я любил моего хозяина. Я продлевал его жизнь.

– Господин любил своего раба. Он любил его столь сильно, что уготовил ему ту же участь, какую готовил себе самому. В то время как ему готовили яд, он приказал сбить крест для раба-ослушника.

– Etiam ubi remedium est mori, scelus est occidere (Даже когда смерть избавляет от мук, убийство – преступление).

– Если приказы хозяев будут оспариваться их рабами, а после их смерти – трибунами, что же тогда станется с гражданской иерархией и исполнением завещаний?!

БЕЗУМНЫЙ ОТЕЦ

DEMENS QUI SERVO FILIAM JUNXIT[34]

Некий тиран созывает народ к ступеням храма. Он объявляет, что отныне рабам дозволено убивать своих хозяев и насиловать их жен. Знатные горожане спешат обратиться в бегство – кто в лодке, кто в повозке, укрывшись под хворостом, кто ночью, среди стада. Все рабы насилуют своих бывших хозяек, и лишь один из них щадит дочь своих господ. Он ласкает ее, однако не лишает девственности. Она влюбляется в него. И теперь сама хочет отдаться ему, но он отказывает ей в этом, ограничиваясь лишь поцелуями и услаждая девушку взглядом и рукою.

Проходит время, тирана убивают заговорщики, знатные граждане возвращаются в город. Они распинают рабов, которыми некогда владели. И только раб, отказавшийся насиловать дочь своих хозяев, избегает этой кары. Напротив, он получает свободу. Девушка выходит за него замуж. Но ее брат противится этому, он силою приводит сестру в суд и требует распять раба. Перед всеми собравшимися он во всеуслышанье желает бесплодия своей сестре.

– Soror, opto tibi sterilitatem!

Присутствующие делают знак, отвращающий беду, услышав формулу проклятия. Брат же объявляет, что допустил бы раба, полученного сестрою в приданое, в ее постель, но что имя ее детям должен дать только свободный гражданин. А человек, женившийся на его сестре, – раб в вольноотпущеннике, который насилует ее и, следовательно, заслуживает распятия в соответствии с решением, принятым вернувшимися в город знатными гражданами. Он воскликнул:

– Этот человек принудил ее к разврату, однако сберег ее девственность, ибо желал заполучить помимо ее тела и весь дом. – И он добавил: – Раб ждал, когда девушка созреет и станет пригодной для сношений. Закройте же изображения предков! Он насилует не свою любовницу. Он насилует свою жену. О бессмертные боги, пусть они оба идут либо в постель, либо на крест! (Будь проклят этот брак, более позорный, нежели любая супружеская неверность!)

Эта контроверза заканчивалась следующим изречением – если не дореволюционным, то по крайней мере дохристианским:

– Si voles invenire generi tui propinquos, ad crucem eundum est (Если хочешь найти родителей своего зятя, ищи их на кресте).

Явившийся в суд отец отвечал на это так:

– Катон и тот женился на дочери земледельца.

И тут Альбуций создает замечательный пассаж: «Ни один человек не рождается ни свободным, ни рабом. Только случай впоследствии навешивает на людей этот ярлык…» Таким образом, Альбуций Сил формулирует на маленькой буксовой табличке крошечную декларацию прав человека времен Августа: «Neminem natura liberum esse, neminem servum: haec postea nomina singulis impossuisse fortunam…» (Люди не рождаются ни свободными, ни рабами, ни равными, ни неравными в правах и обязанностях. Социальные различия воплощаются лишь в названиях. Свобода заключается в том, чтобы человек как можно меньше был рабом другого человека. Реализация естественных прав каждого человека имеет лишь одно ограничение, а именно: он обязан подчиняться законам общества, в котором живет, и властям, что подчиняют его обществу).

ОРУЖИЕ С МОГИЛЫ

ARMIS SEPULCHRI VICTOR[35]

Во времена войны с армянами некий отважный воин лишился своего оружия в боевой схватке. Он завладел оружием, лежавшим на могиле одного героя. Совершив ратный подвиг, он вернул оружие туда, где взял его. Генерал вынес ему благодарность за отвагу. И в то же самое время воина обвинили в осквернении гробницы.

– Arma vix contigeram: secuta sunt (Я завладел этим оружием всего на несколько мгновений).

– То было не боевое оружие, но напоминание о славных подвигах усопшего.

– Мы отдали друг другу то, чего недоставало каждому из нас: он – свое оружие воину, я – воина его оружию.

– Храбрый солдат не теряет оружия в схватке. Благочестивый человек не грабит усопших. Факт возвращения украденного не оправдывает преступления. Насильник может вернуть супругу его жену, которой он овладел силою, ее позора он этим не искупит. Боги Маны оскорблены этим деянием. Мы должны отомстить за усопшего. Павший воин, лишившийся оружия, взывает к нам с берегов Ахерона.


Существует замечательный роман Папирия Фабиана, посвященный гражданским войнам. Его можно назвать таким же революционным, как Альбуциева «Патрона». Мессала Корвин называл большинство знатных сенаторских семейств «акробатами гражданских войн». Наилучшим тому примером служит Деллий, перебежавший от Долабеллы к Кассию, от Кассия к Антонию, от Антония к Цезарю, а под конец ухитрившийся запустить руку под юбку Клеопатры. Декламация Папирия Фабиана была изничтожена убийственными сарказмами Вибия Галла. Лично я считаю ее прекрасной, как, впрочем, и все другие «декламации», которые многие поколения эрудитов и преподавателей с удовольствием втаптывали в грязь. Роман Папирия начинается следующим образом:

«Родичи стоят лицом к лицу, готовые схватиться насмерть. Эти семьи являют собой вражеские армии. На холмах, занятых противоборствующими, теснятся лошади и воины. В одно мгновение вся полоса земли, только что их разделявшая, усеяна мертвыми телами, а живые спрашивают себя, стоя посреди сотен трупов солдат и лошадей, посреди банд набежавших мародеров:

– Кто же натравливает человека на человека? Отчего брат поднимает руку на брата, отец на сына, племянник на дядю? Если это люди, кого же тогда назвать зверем?

– Звери не воюют меж собою. Даже хищники не ведут войн против своих братьев и отцов. Вздумай они сражаться друг с другом, войны лишились бы своего ореола благородного, цивилизованного действа, угодного богам.

– Гражданская война, отцеубийство, детоубийство, братоубийство – это болезнь. Это кара богов и слепого случая.

– Нет, это сокровища, милые людским сердцам. Война отличает нас от зверей. Произведения искусства и необузданная алчность способствуют войнам.

– И люди воюют ради золота из нескольких дворцов, ради лона нескольких женщин, ради славы нескольких мужчин, ради храмов нескольких богов; люди проливают моря крови, лишь бы урвать себе эту добычу.

– Богатство совращает. Слава также совращает. И красота совращает. И благочестие совращает.

– Стремление сохранить свое имя в памяти живых или на мраморе, после того как тело предадут огню, свело с ума двоих мужчин.[36]

– Они возжелали бессмертия для смертных, гор и лесов у себя на столе, океанов у себя во рту. Реки изменили свое течение. Соломенные лачуги превратились в роскошные высокие дома, где боишься упасть или сгореть, дабы обогатить гвардию Красса.[37]

– Цезарь – ребенок, который возжелал завернуть весь мир в полу своей тоги. Дети с отвращением выбрасывают куклу, что принадлежит им самим. Зато они исходят завистью к обрывку грязной бечевки, зажатой в кулачке другого.

– Когда Цезарь завоюет весь мир, жадность уйдет из него, как уходит море от берегов Бретани.

– И останутся лишь пустота и озлобленность – осадок пресыщения.

– И останутся лишь пустота и жестокость – следствие бессмысленной, бесполезной игры».

## Глава четвертая. Красота низменных вещей

Он говорил слишком быстро. Никогда не импровизировал. Ему это было неимоверно тяжело. На память он не жаловался. И однако все, кто близко знал его и восхищался его стилем, утверждали, что он не был обделен даром импровизации – просто полагал, что ему этого не дано. Из всех творческих личностей он был самым робким, самым неуверенным в себе. Азиний Поллион окрестил его «sententiae» «белыми»: они были прозрачны и излучали свет. Он умел бередить людские чувства, пробуждать страсти (affectus). Многие плакали, слушая его. И смеялись. И все боялись одного: что он умолкнет, повергнув слушателей в бездну тишины. По словам Аррунтия, самой патетической из его декламаций была «Potio ex parte mortifera» (Яд, смертельный наполовину). Публика едва сдерживала эмоции. «Яд, смертельный наполовину» – это род детективного романа, напоминающего романы Агаты М. С. Кристи.

ЯД, СМЕРТЕЛЬНЫЙ НАПОЛОВИНУ

РОТЮ EX PARTE MORTIFERA

Во времена Помпеевых проскрипций[38] некая женщина сопровождает в изгнание своего мужа. Однажды среди ночи она внезапно просыпается и видит, что ложе рядом с нею пусто. Она встает. И находит своего супруга в темном атрии: он плачет, держа в руке египетскую чашу. Она спрашивает, почему он покинул супружеское ложе и какая причина лишила его сна. Он отвечает, что хочет предать себя смерти, ибо лишился всего своего состояния. Тогда она спрашивает, что за напиток у него в чаше. Он говорит, что это смертоносный яд. Жена просит его оставить ей часть яда, так как не хочет жить после смерти супруга. И вот он выпил половину чаши, а она допила остальное. Женщина умерла, крича от страшных болей в животе. Когда вскрыли оставленное ею завещание, выяснилось, что единственным своим наследником она назначила мужа. По отмене проскрипций муж вернулся на родину, и тут отец умершей обвинил его в отравлении своей дочери:

– Он единственный из всех осужденных, кого обогатили проскрипции.

– Я любил свою жену. И она меня любила. Нет для меня горшей муки, чем та, от которой я страдаю: я пережил единственного человека, с которым был счастлив.

Аргумент, представленный Альбуцием, отличается точностью англосаксонских судебных протоколов конца XIX века: «Summis fere partibus levis et innoxius umor suspenditur, gravis illa et pestifera pars pondиre suo subsidit» (Почти всегда на поверхности остается легкая и безобидная часть жидкости, тогда как ядовитый осадок, увлекаемый собственной тяжестью, опускается на дно). Альбуций заключает свое повествование словами: «Bibit iste usque ad venenum, uxor venenum» (Он выпил то, что было над ядом, супруга же выпила сам яд).


Он умело использовал фигуры речи. Подробно описывал место действия. Альбуций чрезвычайно обогатил и разнообразил речь латинян. Когда он мучился нерешительностью, когда терзал слух своих близких сомнениями, одолевавшими его в процессе творчества, это неизменно объяснялось его желанием осмыслить следующее: не как повествовать, но о каких вещах повествовать. Он часто говорил о себе самом: «Когда ум мой занят сочинительством, слова осаждают его со всех сторон». Сенека также записал его определение романа: «Это единственное пристанище в мире, гостеприимно открытое всем «sordidis-sima», иначе говоря, самым непристойным словам, самым вульгарным вещам и самым низменным темам». В Риме словом «sordes» назывались в первую очередь грязные вещи, затем грязные существа, то есть бедняки, и, наконец, грязные одежды, то есть траур (во время которого полагалось не снимать платье, но раздирать его на себе в знак скорби; нельзя было мыться, стричь волосы и ногти на руках и ногах, брить бороду или удалять ее посредством скобления пемзой и подпаливая). О трауре свидетельствовал не столько черный цвет, сколько грязное одеяние, беспорядок в одежде, говоривший о хаосе в смерти, несущей ужас живым. «Splendidissimus erat: idem res dicebat omnium sordidissimas. Nihil putabat esse quod dici in declamatione non posset» (Он был блестящим сочинителем: повествуя о самых низменных вещах, он делал это талантливо. Он считал, что в романе все можно называть своими именами). Отец Сенеки-философа однажды попросил его привести примеры этих «sordidissima». Альбуций ответил: «Et rhinocerotem et latrinas et spongias» (И носороги, и отхожие места, и губки). Позже он добавил к названным «sordidissima» домашних животных, супружеские измены, пищу, смерть близких и сады.

Пятьсот пятьдесят лет тому назад Иоанн Французский, герцог Беррийский, обуреваемый ненавистью к уродцам, взялся коллекционировать часословы, сказавши себе: «А не поискать ли добычи в царстве колдовства?», то есть в местах, весьма близких к тому, что римляне называли «sordidissima» и что они с величайшим усердием изображали на своих мозаичных полах или на стенных фресках (англосаксы называют это «homing»), а именно женщин в бесстыдно задранных туниках перед очагом (отчего видны их нижние губы, багровые и словно распухшие), крошечных человечков, занятых пахотой или обрезанием виноградных лоз.

Рыбаки забрасывают сеть в Орж. Мужчины и полнотелые девы, и те и другие обнаженные, купаются в реке, широко, по-лягушачьи, раздвигая ноги. На первом плане сороки и вороны клюют зерно на набережной Вольтера. Крестьянин колотит палкой по стволу дуба, сбивая желуди на корм свиньям.

С начала времен, покрытых мраком, самым черным, самым непроницаемым мраком, с детства любая сказка, достойная этого имени, подчиняется незыблемому закону, повелевающему включать в обыденную жизнь один-два элемента волшебства – белые камешки, пряник, красную шапочку, леденцы, пудинг, пятна крови числом три, лепешки, капельку раскаленного масла, случайно упавшую на спящего. Вот эти-то вещи Альбуций Сил и называл словом «sordidissima»: черный африканский носорог с буйволовой птицей, усевшейся к нему на спину, едкая вонь отхожих мест и при сем неизбежно принимаемые низменные позы; к этому присовокуплял он еще болотную мяту или уксус. Роман в его глазах уподоблялся ивовой корзине, куда следует складывать любую оставленную втуне или, скорее даже, беспризорную вещь. Эдакое гостеприимное местечко, единственное на свете, где любое явление может обрести имя. Для того, что копится у человека в голове, нет лучшего зеркала, чем роман. В этом отношении поэзии, философии, музыке и живописи до него куда как далеко.

Он боялся, что его лысая голова пострадает от ветра. Испытывал тот же страх, когда лил дождь, когда шел снег, когда палило летнее солнце. Он редко покидал Рим. Если и выходил из дома, то всегда шагал торопливо, чуть ли не вприпрыжку, в своей белой широкополой шляпе с развевающимися тесемками. Он дрожал при мысли, что его могут принять за «scholasticus» (школьного преподавателя риторики), хотя даже шляпа противоречила этому статусу. Он полагал, что, вульгаризируя свой стиль, он усиливает его воздействие на публику. Одному из друзей он сказал: «Не подходи к моей записи слишком близко. От нее воняет дерьмом». Он сетовал на то, что его осаждают вульгарные слова (sordida verba), но что он вынужден произносить их.

## Глава пятая

АЛЕСИЯ

ALESIA

Ребенком я часто спускался на станцию метро «Алезья». Мне было невдомек, что я ступал по рыхлой, незамощенной земле древнего города Алесии, между крепостными стенами галлов и осадными рвами Цезаря. Такая же граница пролегала и перед укреплениями Ла-Рошели, лежавшей у ног Ришелье. Малые дети, как личинки, ели землю, набирая ее в ладони. Это были скопища живых скелетов, едва шевелившихся на узком пространстве, разделявшем позиции воюющих сторон. Я замешивался в эти толпы умирающих детей, бродил возле женщин, чуть слышно проклинавших жестокую судьбу. Старики безмолвно испускали дух и оставались лежать с открытыми ртами. Я садился в лифт с застекленными стенками. Передо мной отворялась дверь в квартиру бабушки. И я попадал в общество ученых мужей или шарлатанов. Здесь бывали Эмиль Бенвенист, Верден-Луи Сольнье, – я здоровался с ними, но почтительно обходил Рене Этьембля или Альбера Доза.[39] Мой дед-грамматист, всеми уважаемый и саркастичный старик в пурпурной домашней куртке, уделял внимание лишь формальной стороне всего, что произносилось. Человеческая речь, по его мнению, никогда не имела смысла. Он пожимал плечами. Говорил: «И чего блеют!» Он изучал структуру этого блеянья. Его губы не касались моего лба.

Во времена штурма Алесии Цезарь замешкался и не накинул на плечи пурпурный плащ, который надевал обычно в решающий момент. Армия ждала. Этот заговоренный плащ был символом победы. Все атрибуты, которые любил Цезарь, были украдены им у Помпея. Девятью годами ранее, в конце 61 года, в своем сентябрьском триумфе Помпеи облачился в плащ Александра Великого: он захватил его вместе с сокровищницей Митридата.

Но в настоящее время Помпеи спит в Риме: упоение победами повергло его в сон. Цезарь наконец облекся в кроваво-красный плащ, застегнул его на плече. Победа достигнута. Вокруг Алесии витал аромат лип. Он приказал отсечь руки всем, кто держал оружие и остался в живых, сказавши, что, как правило, человеку с отрубленными или недействующими руками труднее орудовать мечом. Плащ Цезаря – это одна из тех деталей, которых жизнь, протекающая как роман, требует в качестве признака, характеризующего героев. Таков белый плюмаж короля Генриха Наваррского или пронзенное горло Вильгельма Молчаливого.[40] «Elata laeva, – пишет Светоний в «Жизнеописании Цезаря», – ne libelli quos tenebat madefierent, paludamentum mordicus trahens, ne spolio poteretur hostis» (Цезарь, спасавшийся от пламени пожара Александрийской библиотеки, плыл, загребая одною лишь правою рукой, подняв над водой левую, чтобы не намочить таблички со своими записями, и сжимая в зубах генеральский плащ, дабы этот талисман и символ побед не достался врагу). Я восхищаюсь этим «paludamentum mordicus», этим зажатым в зубах плащом. Он держится зубами за атрибут успеха как мы за свое имя: mordicus. Все мы безумны, и это речь сделала нас таковыми.

Цезарь говорил, что люди лишены инстинкта. Они не бегут от смерти. Они не ищут наслаждения так жадно, как того требует их тело, и никогда не преследуют корыстные цели, которые тем не менее руководят ими. Они смотрят в ту сторону, где чуют силу, подобно тому как пчелы безошибочно находят тычинки цветов. Клодий писал: «Так оцепеневшие жертвы неотрывно глядят на сверкающий кинжал». «Притом, – говорил Цезарь, – человеку трудно обрести свободу. Даже лучшие из нас – всего лишь стадо вольноотпущенников, сожалеющих о былом рабстве с его тяготами».

В 58 году в амфитеатре показывают пятерых крокодилов и гиппопотама. Именно тогда Альбуций и увидел их впервые. Ему было одиннадцать лет, вот почему он и запомнил это на всю жизнь. А три года спустя ему довелось увидеть носорога, привезенного самим Цезарем. В январе 58-го Цезарь приказывает подготовить книги, которые намеревается увезти с собою в Галлию. Цицерон в траурной одежде спасается на улицах Рима от наемников с палками, подкупленных Клодием. Они рычат и бьют наотмашь. Так они мстят за людей, служивших Катилине и осужденных на смерть Цицероном. Цицерон изранен брошенными в него камнями и вымазан нечистотами, которые швыряют в него сограждане. Плебеи присоединяются к бандам Клодия, крича, что Цицерон посягнул на их законную свободу. Он покидает Рим. Гельветы массами уходят из Швейцарии, рассчитывая обосноваться на берегах Бискайского залива. Цицерон омывается в большом водоеме из серого камня. Так он надеется избавить себя от зловония; тем временем Цезарь разрушает мост через Рону.

Он разглядывал пятерых нильских крокодилов. Они не то кашляли, не то рычали; их глаза, ноздри и уши располагались на самой верхушке головы. Он смотрел на их квадратные челюсти, на мощные желтые клыки. По моему мнению, от одного вида крокодилов человеку становится не по себе. Он приблизился к барьеру, возведенному у края амфитеатра, приблизился к зеленому зрачку – бесстрастному, холодному, темному зрачку этого зверя, самого древнего из всех, надежно защищенного своей броней; египтяне рассказывали, будто крокодилы умеют плакать жалобно, как брошенные дети, заманивая женщин на илистые речные берега. По-французски так и говорится: крокодиловы слезы. Там же был и крокодильчик-детеныш, длиной всего сорок сантиметров, который следовал за матерью, как утенок за уткой. Для них вырыли бассейн. Над водой выступали только шишковатые, плоские их макушки да глаза, полуприкрытые тяжелыми веками. Потом они вылезали на траву.

Люди боязливо пятились. Страшно было подойти к этому гигантскому бочонку с серо-бурой кожей и мощными челюстями, над которыми возвышалась голова не то лошади, не то свиньи: одинокий гиппопотам стоял на виду у всех, пережевывая сено.

В 55 году он впервые увидел черного носорога и именно его выбрал в качестве примера «низменных» вещей. Альбуцию четырнадцать лет; животное привезли в огромной деревянной клетке на шести колесах, оно предназначалось для показа в триумфе. Люди совали сквозь прутья клетки целые деревца – акацию, индийский молочай. Это был старый носорог с чуткими подвижными ушами и двумя рогами, запачканными кровью. Он хрипло, надсадно дышал в римской жаре, хотя громоздкую повозку установили прямо на берегу Тибра. Маленькая коричневая птичка, сопровождавшая зверя с самой Африки, порхала вокруг, звонко крича над самым его ухом. Потом она садилась на широкую спину животного, страдающего, грязного (sordidus), и принималась выбирать своим желто-красным клювом мух и клещей из его темной шкуры.

20 сентября 53 года Цезарь вернулся в Галлию. На Ла-Манше судно сильно качало. Английская кампания завершилась полным провалом. Адъютант откидывает полог палатки, передает Цезарю буксовую табличку: его единственная дочь Юлия умерла в родах. Цезарь не произносит ни слова, бросает табличку в маленькую жаровню у своей постели, надевает траурную (sordide) одежду. Дочь была единственным человеком, кому он доверял всецело. Иногда он откровенничал и с Сервилией, но все-таки предпочитал ее уму нежные податливые ляжки. У Цезаря не было друзей. Их существование не подтверждали современники и отрицали недруги. Да и был ли он откровенен с самим собой? Тому, кто непрерывно живет и действует, как в лихорадке, нечего сказать себе. Аппетит и удобный случай – разве этого не достаточно, чтобы скрепить воедино нити одних поступков и разрубить другие – те, что грозят перепутаться и связать вам руки?! Это ощущение возникает на кончике пениса, под кожей ладоней, в желудке, над кадыком, глубоко в горле. Помпеи устроил похороны Юлии в одном из своих поместий. Цезарь решил отомстить и обещал посвятить ее праху бои гладиаторов. В сентябре 54-го он принес их кровь в жертву своей дочери и любви, которую питал к ней. Пять зеленых крокодилов, гиппопотам, черный носорог, гладиаторы: древние умели доставлять скромные радости теням усопших, что стенают в преддверии небытия, которое еще не совсем поглотило их.

Альбуций был моложе Лукреция или Вергилия. Он был старше, чем Гораций или Тит Ливий. Во времена галльской войны, во времена резни в Генабе и осад Арварика, Герговии,[41] Алесии Гай Альбуций Сил добрался до Рима и там завершил свое учение. Пепел Лукреция и Катулла только что ссыпан в погребальные урны. 10 января 49 года Цезарь покидает Равенну и оказывается на берегу узенькой речушки – Рубикона, – где цитирует стих Менандра,[42] ставший жертвой тысячелетнего заблуждения («Alea jacta est» вовсе не означает «жребий брошен», – напротив, его смысл таков: «Я затеваю дело, исход коего мне неведом»); в это же время Альбуций находится в Афинах. Когда он возвращается в Рим, Цезарь достигает берегов Африки. Итак, они оба находятся в море. Плывут по морю.

Вкусы у него были самые переменчивые. Он всегда стремился подражать последнему услышанному декламатору. Анней Сенека делится с нами двумя такими воспоминаниями: «Memini omnibus ilium omis-sis rebus apud Fabianum philosophum tanto juveniorem, quam ipse erat, cum codicibus sedere. Memini admiratione Hermagorae stupentem ad imitationem ejus ardescere» (Вспоминается мне, как он, бросив все дела, спешил послушать Фабиана, который был вдвое моложе его самого; он садился прямо на пол и делал записи. Вспоминается также, с каким восхищением слушал он Гермагора, задыхаясь от нетерпения при мысли, что сможет подражать ему). Друг Альбуция продолжает свой рассказ, комментируя его следующим образом:

«Assidua mutatio. Itaque dum genera dicendi transfert et modo exilis esse vult nudisque rebus haerere, modo horridus et squalens potius quam cultus, modo brevis et concinnus, modo nimis se attollit, modo nimis se deprimit, ingenio suo illusit et longe deterius senex dixit quam juvenis dixerat. Nihil enim ad profectum aetas ei proderat» (Это было непрерывное изменение. Он постоянно переходил от одного стиля к другому, стремясь быть то скупым на эпитеты и безжалостно оголяя слова, то грубым и, как следствие, скорее небрежным, чем элегантным, то кратким и точным, то чересчур возвышенным, то слишком приземленным; вот отчего он подпортил свой талант и декламировал в старости гораздо хуже, чем в зрелые годы. Именно так: возраст не принес ему никакого прогресса). Лично я не понимаю, с какой стати возраст должен развивать талант. Возьмите книги Генри Джеймса или Монтеня. К ним я добавил бы и творения Вергилия, если бы Вергилий не вздумал все их уничтожить. В старости их перья явно затупились. Почтенный возраст портит стиль. Даже у Генделя. Даже у Иоганна Себастьяна Баха. Тем не менее имеется немало и обратных примеров этого закона, о чем напоминает Сенека-старший. Но вернемся к Альбуцию Силу. Еще в ранней молодости Альбуций питал склонность к самым точным, самым безжалостным, самым правдивым словам, и эта упорная решимость не церемониться в выражениях делает его в моих глазах заслуженным мэтром того стиля, который близок и мне. Это свойство удивляло современников Альбуция тем сильнее, что древние полагали отрочество возрастом, отрицающим «non tantum quod sordidum sed quod sordido simile est» (все низменное или кажущееся низменным). Напротив, юности, по их мнению, свойственна тяга к умеренности, к раздумьям о высоких материях, к модам и украшениям. Он же любил улицу. Любил на ней все, вплоть до тошнотворного запаха тех желтых цветов-сорняков, что растут где попало. Любил старое вино, лишь бы амфора была запечатана гипсом. В противном случае предпочитал молодое, еще не перебродившее. Говорил, что ему нравится слушать топот тяжелых кожаных, подбитых железными подковками сабо, какие носили крестьяне Цизальпинской Галлии. Ему было приятно это воспоминание.

## Глава шестая. Детективные загадки и садистские сюжеты

Цезарь любил ездить верхом, заложив руки за спину и погоняя лошадь коленями. В противоположность Альбуцию он никогда не носил шляпу и не покрывал голову даже под дождем. Он ненавидел свою облысевшую макушку. Через реки он переправлялся вплавь, иногда с помощью надутых козьих мехов. Плыл, высоко подняв над водой правую руку, дабы не замочить свои любимые книги. Вот так же и я воздымаю над волнами времени истории поистине необыкновенные. Ниже я хочу пересказать четыре из них, эти загадочные детективные сюжеты вполне могли бы возбудить фантазию одного француза конца XVIII века – Донасьена де Сада. Постараюсь изложить их так, чтобы это повествование о жизненных перипетиях стало также сборником самых замечательных романов.

СТЕНА С ОТПЕЧАТКАМИ

ОКРОВАВЛЕННОЙ РУКИ PARIES PALMATUS

Некий гражданин пятидесяти лет остался вдовцом. Он имел тридцатилетнего слепого сына, которого назначил своим наследником. Вскорости он женился во второй раз. И тогда приказал построить для сына отдельное помещение, удаленное от его собственных покоев.

Однажды ночью, когда он спал рядом с женою, его убили. На следующее утро, на заре, в доме раздался женский крик. Сбежавшиеся люди увидели тело отца, пронзенное мечом сына. На стене коридора, ведущего из спальни старика в комнату его сына, остались кровавые отпечатки руки, повторявшиеся через каждые два-три шага.

Альбуций пишет:

– Эти кровавые отпечатки непреложно доказывают, что преступление совершено не слепцом. Кто мог уверить того, кто не видит, в том, что этот след будет видим?

Мачеха говорила:

– Кому выгодна эта смерть? Одному лишь наследнику. Мне же остались только слезы.

– Эта рука слишком усердно оставляла следы на таком длинном пространстве, как будто намеренно старалась указать на злоумышленника.

– Я спала. На рассвете я положила руку на его пенис, он был расслаблен и холоден как лед. Я закричала.

– Убийца редко пользуется собственным оружием. И даже слепец не оставит его в теле своей жертвы. А главное, у человека, лишенного зрения, руки ходят ходуном и дрожат, как же он мог одним ударом попасть под сосок, прямо в сердце?

– Я спала прижавшись к нему, и ничего не слышала.

– Кроме того, когда удар направлен прямо в сердце и острие остается в ране, кровь не может брызнуть на руки, а руки не оставляют на стене отпечатки, которые разве что не сообщают имени злодея. Каким образом слепой убийца мог узнать, в кого из спящих он вонзает меч, не ощупав сперва жертву, а следовательно, не разбудив ее?

– Я спала.

– Такой глубокий сон более чем удивителен.

Обвинительное заключение против жены убитого основывалось на том, что предательские отпечатки руки были одинаково ярки на всей протяженности коридора. Более того, они становились чем дальше, тем заметнее, свидетельствуя, по версии Альбуция, о том, что руку эту на каждом шагу окунали в ведерко, полное крови.

ПЯТИЛЕТНИЙ РЕБЕНОК

QUINQUENNIS TESTIS IN PROCURATOREM[43]

Пятилетний ребенок в слезах обнимает умирающую мать.

Отец женится вторично. Мачеха изменяет мужу с управляющим. Отца мальчика находят убитым в спальне. Мачеха обвиняет пасынка. Тот указывает пальцем на управляющего. Поскольку ребенок еще не умеет связно говорить, он рисует масляный светильник.

Альбуций начинает эту декламацию следующим образом:

– Etiarn infans loquitur (Даже неговорящий – говорит).

Альбуций Сил задал вопрос, который за ним часто повторяли все последующие декламаторы. «Пятилетний ребенок» – первый роман, в котором прозвучал этот вопрос:

– Cujus vis levissimum esse somnum? Pueri an senis an mediae aetatis? (У кого, думаете вы, самый чуткий сон? У детей? У стариков? У людей зрелого возраста?)

Сам Альбуций ответил на него так:

– Pueri (У детей), – и пишет в заключение: «Они находятся в спальне втроем – отец, которого ты убиваешь, ребенок, которого ты ненавидишь, мать, с которой ты спишь». Сенека осуждает этот вывод Альбуция. Но зато хвалит вывод Бланда,[44] его описание сцены, где мальчик показывает на управляющего: «Digitum multa significantem!» (Вот палец, который о многом говорит!)

ЗЕРНО ДЛЯ МЕРТВЕЦОВ

CADAVERIBUS PASTI

В некоем римском городе начался голод. Эдилы поручили одному из знатных граждан покинуть город и закупить зерно где-нибудь за морем, дав ему на все двадцать дней сроку. Человек этот уезжает, пристает к африканскому побережью, покупает зерно, грузит его на корабль и отплывает. Поднимается буря, шторм понуждает его высадиться в другом порту. Там продает он свое зерно по двойной цене, добирается морем до города, где купил его, закупает зерна вдвое прежнего, грузит мешки на судно, пересекает море и по прошествии двадцати дней прибывает наконец домой.

За время его отсутствия сограждане дошли до крайностей поистине нечеловеческих. Обезумев от голода, они начали поедать тела мертвецов. Особенно ценились детские ляжки, их покупали за бешеные деньги. Притом люди терзались сожалениями и стыдом, что смотрят на своих близких как на пищу и превращают собственное чрево в кладбище для своих сыновей, отцов и дедов. Они горько сетовали:

– О, как ужасен, как жесток голод! О злосчастные души усопших, что стенают в наших желудках, на какие зверства толкает нас необходимость набивать рты едою, заставив в короткое время утратить облик человеческий! Нужда эта сделала нас хуже животных: говорят, даже дикие звери брезгуют вонзать клыки в трупы себе подобных. Ты коришь нас тем, что мы съели твою мать и двух твоих сыновей, сам же в это время спекулировал на стоимости зерна. Наши сограждане, впавшие в агонию, искали, где бы спрятаться, чтобы после смерти их не разрезали на куски и не изжарили для еды. Город наш превратился в ад. Мы собирали урожай мертвецов, пока ты набивал мешками с зерном трюмы своего корабля. Запоздав, ты оскорбил Республику. Ты должен умереть. А нам следовало бы съесть тебя.

НИЩИЕ КАЛЕКИ

MENDICI DEBILITATI

Некий человек подбирал младенцев, которых бросили матери, калечил их и выкармливал. Затем, когда они подрастали и могли сами ходить по улицам, он посылал их собирать милостыню. Из добытых ими денег он присваивал себе две трети. Родители, даром что обрекшие свое потомство на смерть, выдвинули против него обвинение: они жаловались, что их подкидыши изуродованы до неузнаваемости. Также они обвинили его в оскорблении Республики, ибо своей жестокостью он отнял у государства то, что принадлежало ему по праву, – ведь искалеченные дети могли бы служить родине как солдаты.

В романе Альбуция описаны слепцы, что бредут, опираясь на посохи, безрукие, что выставляют напоказ свои култышки, колченогие или лишенные пальцев ног, горбатые. И все они говорят:

– Ты сам ниществовал бы, не будь таких нищих, как мы.

На это главарь нищих отвечал судьям:

– Я их спас. Матери этих детей обрекли их на смерть.

Однако матери нищих не унимались:

– Ты их изуродовал. Ты жестокосердный палач.

– Жестокость моя вызывает у людей смех.

– Можно ли смеяться, глядя на этих несчастных? Твое бессердечие вызывает только слезы.

– Вы произвели этих детей на свет, а затем бросили умирать. Я же выкормил и вырастил их. А теперь меня за это наказывают.

– Да разве это детский приют? Sed humanarum calamitatum officinam! (Это же фабрика несчастий человеческих!) Ты пошел против природы. Ты вырывал у детей из орбит их ясные круглые глаза.

– Я возвращал к жизни мертвецов. Я лепил живых из пепла.

Perissent! (Без меня они погибли бы!) Вот ключевое слово версии Альбуция. «От таких жалких подкидышей римский народ ведет свое происхождение. Surge tu, debilis! Conatur et corruit!» (Встань же, увечный! Он пытается встать, но падает).

Романист Ареллий Фуск создал свой вариант того же сюжета, начав его с немого нищего: «Praecidatur, inquit, lingua: genus est rogandi rogare non posse» (Пусть отрежут ему язык, сказал он: тот, кто не может просить, просит лучше говорящего). Я остановлюсь на этой фразе Ареллия: «Genus est rogandi rogare non posse», которую нахожу потрясающей. Мне думается, что именно на этом зиждутся наши жизни. Все мы просим, когда не умеем высказаться. В этом пункте Ареллий затрагивает такие глубины, каких Альбуцию достичь не удалось. Всякое понятие своего «я», все, что кажется нам в наших поступках глубинным выражением нашего «я», в действительности весьма обманчиво и вызывает сомнения в подлинности нашей сути, того, что напоминает роман, который мы рассказываем сами себе унылыми вечерами, когда нас гнетет печаль или одолевают неясные страхи. Все наше поведение подобно деревянной чаше, протянутой немым попрошайкой. Несколько месяцев, предшествующих рождению, и еще несколько месяцев после него калечат человека не хуже нашего предводителя нищих. В тот миг, когда наслаждение или подагра вырывают стон у человека, он ведет себя так же, как эти бедолаги. Если бы я имел несчастье родиться римлянином и меня попросили бы написать роман на этот сюжет, я бы вложил в уста главаря нищих такие слова: «Я только собиратель собирателей милостыни. А их матери всего лишь раздвигали ноги». Ареллий же написал: «Тебя сделали немым для того, чтобы ты добывал деньги. Разве были бы мы достойны вызывать жалость, будь мы здоровы и счастливы? Даже мать и та подходит к колыбели младенца лишь тогда, когда он плачет. На счастливого ребенка она и не взглянет. Оттого-то они и побросали своих детей, что те были счастливы. Хотите, чтобы женщина полюбила вас? Покажите ей багровый рубец от раны. Искалечьте себя!»

А вот слова Гавия Силона:

– Hic non facile stipem impetrat: etiamnunc aliquid detrahatur! (Этому попрошайке мало подают; ну-ка отрежьте ему еще что-нибудь!)

– Он не убивает. Он спасает. Он обучает искусству взывать к милосердию людскому.

– Он говорит: ты должен растрогать человека тем, чего лишен!

– Волчица вскормила своими сосцами двух первых подкидышей.

– Государству был нанесен серьезный ущерб: один из этих детей мог бы стать императором.

– А мог бы стать и святотатцем.

– Можно ли насмехаться над маленькими певцами, у которых отнимают добытые деньги?

– По крайней мере эти дети обучены пению и их пальцы искусно перебирают звонкие струны лиры.

Лабиен изображал предводителя нищих сидящим перед стопкою деревянных табличек, на которых он записывал дневную выручку своих подопечных, они же вереницею проходили мимо него, поочередно давая отчет. Овидий, также создавший свою версию этого сюжета, писал: «Он испытывает радость Приама после смерти Гектора». Спарса,[45] разработавшего ту же тему, осуждали за следующее высказывание: «Prodierunt plures mendici quam membra» (Перед ним выстроилось больше нищих, нежели рук и ног).

## Глава седьмая. Страна, где разбиваются губки

Беспокойный и к тому же саркастический нрав – вот то, что отвратило его от форума и навсегда разлучило с реальной жизнью, уведя в область фантазий, коим посвятил он остаток жизни. Во время разбирательства одного дела перед центумвирами,[46] когда Альбуцию было сказано, что его противник ранее давал клятву в своей правоте, он прибег к фигуре речи, обвинившей того во всех мыслимых преступлениях. «Placet, inquit, tibi rem jure-jurando transigi? (Ты желаешь, сказал он, завершить нашу тяжбу клятвой?) Хорошо же, клянись, но эту клятву продиктую тебе я, Альбуций. Клянись пеплом своего отца, который ты не захоронил. Клянись памятью о своем отце, которую ты не сохранил. Клянись… и т. д.». Когда он кончил, встал Л. Аррунтий, представлявший противную сторону, и сказал: «Accipimus conditionem. Jurabit» (Мы принимаем это условие. Мой клиент даст клятву). Альбуций вскричал: «Non detuli conditionem. Schema dixi» (Я предложил не условие. Я предложил форму клятвы). Аррунтий стоял на своем. Центумвиры, спешившие закончить разбирательство, торопили противников. Альбуций вопил: «Ista ratione schemata de rerum natura tolluntur!» (Стало быть, никому в этом мире не надобны риторические фигуры!), Аррунтий отвечал: «Tollantur. Poterimus sine illis vivere» (Стало быть, не надобны. Проживем и без них). Альбуций настаивал: «Риторика – это кровь, бегущая по вашим жилам, пламенеющая румянцем на ваших щеках, зажигающая блеском ваши глаза». Пока он выкрикивал это, Л. Аррунтий собрал вокруг себя толпу присутствующих и спросил, устремив на них ясный, невинный взгляд: «Видали ли вы человека, чья голова состоит из одних лишь фигур?» Наконец центумвиры взяли слово и объявили, что выскажутся в пользу оппонента Альбуция, буде тот принесет клятву. Альбуций был смертельно оскорблен этим решением, но в гневе своем обвинил в неудаче самого себя и никогда более не выступал на форуме. Он и в самом деле был человеком безукоризненной честности и крайне упрямого нрава. Неспособный сотворить или претерпеть несправедливое деяние, он любил повторять: «Quid habeo quare in foro dicam cum plures me domi audiant quam quemquam in foro?» (Какая мне надобность выступать на форуме, когда у меня в доме наберется больше слушателей, нежели зевак на форуме?) Здесь я говорю когда хочу, столько, сколько хочу, и защищаю людей, которых хочу защищать. Я пишу: «Cum vo-lo dico, dico quamdiu volo, assum utri volo. Scribo». Я так подробно цитирую латинский текст не только с целью доставить радость любителям этого языка или раздосадовать тех, кто его не знает и не переносит приступов моего педантизма. Я делаю это в тех случаях, когда сила и выразительность оригинала настолько велики, что он не поддается адекватному переводу и понимается инстинктивно, не дословно, а всего лишь по количеству слов или даже слогов. Это огромное удовольствие – показывать другим то, что любишь сам. Но в то же время заверяю читателя, что в этой книге он не встретит ни одного латинского слова, которое не будет тут же переведено. Я отношусь к числу тех, кто считает, что расстояние между рукою пишущего и глазами читающего увеличить невозможно – поскольку оно и так бесконечно. Ибо эта рука и эти глаза не принадлежат одному и тому же телу. И пусть Альбуций никогда не признавался в этом, но главное, что он любил в романах, – это невозбранная возможность вводить в него риторические фигуры.

Он не переносил насмешек над собою. Но ни перед кем не закрывал дверей своего дома. Удача нечасто сопутствовала ему. Зато он познал славу в сердце Галлии – в Милане. И даже в сердце Италии – в Риме. Он стыдился своих выступлений, при том что они проходили с триумфом, и в результате редко бывал счастлив. Часто сетовал, что ни боги, ни люди не помогают ему. Что до женщин, он и слышать о них не желал после всего, что узнал о них и претерпел по их милости (о чем свидетельствует Цестий); точно так же не терпел он певчих дроздов и египетских кошек. Зато охотно беседовал о кобылах и жеребцах. Вообще, он мог без конца вести разговоры обо всех животных, водящихся в Индии и Африке. В доме у него была устроена вольера, где он держал большого красногрудого марабу. Он был одинок. Последние двадцать шесть лет он прожил в безбрачии. Когда его уверяли, что такая-то из созданных им сцен прекрасна, он во всеуслышанье спрашивал, не хочет ли собеседник зло высмеять его, сыграв на авторском тщеславии.

На самом деле был у него один враг или, вернее сказать, постоянный насмешник – Цестий, не упускавший случая поиздеваться над ним. «Mordacissimi hominis»: Цестий был язвительнейшим из людей. Альбуций как-то вопросил на частном диспуте у одной патрицианки, жившей на Виминальском холме: «Quare calix si cecidit frangitur, spongia si cecidit non frangitur?» (Отчего стеклянный кубок, упавши на пол, разбивается, тогда как губка, упавши, не разбивается?) Я уже рассказывал об особом пристрастии Альбуция к губкам и носорогам. Цестий пишет: «Ite ad ilium eras. Declamabit vobis quare turdi volent, Cucurbitae non volent» (Сходите к нему завтра: он будет декламировать на тему «Отчего дрозды летают, а тыквы не летают»). В другой раз Альбуций сказал о некоем человеке, который посадил своего брата, осужденного за намерение убить мачеху, в лодку без паруса и вёсел и пустил на волю волн: «Imposuit fratrem in culleum ligneum» (Засунул брата в деревянный мешок); Цестий, перед тем как развить ту же тезу, будучи шестым участником диспута, изложил интригу в следующих словах: «Некий человек, коему поручили наказание некоего брата, приговоренного к сему отцом на домашнем судилище по обвинению их мачехи, поместил его в некий деревянный мешок». Выступление это было встречено всеобщим хохотом. Однако сама декламация не принесла ему большого успеха, и он, видя, что аудитория встретила ее довольно прохладно, вскричал: «Nemo imponet hos in culleum ligneum, ut per-veniant nescio quo terrarum ubi calices non franguntur et spongiae franguntur?» (Ну отчего никто не засунет этих людей в деревянный мешок и не отправит в неведомые края, где разбиваются не кубки, а губки?!)

До нас не дошел в целости весь роман Альбуция, где разрабатывалась данная тема под названием «Предводитель пиратов» («Ab archipirata filio dimisslis»). Именно выведенный в нем образ римлянина и побудил меня написать эти страницы: он был и останется неувядаемым в моих глазах. Альбуций видится мне монахом секты зен, каким-то образом заброшенным в Древний Рим, в гущу камышовых зарослей Тибра. Или же я представляю его автором саг, подплывающим к острову напротив Бретани, который так жаждал захватить Цезарь. По версии Сенеки, он говорил: «В природе есть пятое время года». По мнению Цестия, это и были те «неведомые края», которые он имел в виду. А вот что пишет об этом Поллион: «Как утверждает Альбуций Сил, существует такое пятое время года, в котором губки разбиваются, а стеклянные чаши становятся мягкими и рыхлыми, где все невозможное становится возможным». Со своей стороны могу засвидетельствовать, что это пятое время года и впрямь существует коль скоро именно в эту пору я вспоминаю Альбуция Сила.

## Глава восьмая. Пятое время года

Считается, что нет более короткого времени года, чем скандинавское лето. Говорят, оно длится считаные часы. На мой взгляд, именно этот период и именно эти северные страны нельзя обследовать, не запасшись шляпой с тесемками. Это совсем коротенький, но непреходящий сезон, в котором время летит так же незаметно, как в детских играх. Вот ребятишки катают взад-вперед тележку по пыльной дороге. Вот складывают губы трубочкой, пытаясь свистнуть. В окружающем их мире они являют собой нечто чуждое им самим и одновременно неотъемлемое от них самих и от этого мира. Книги – это те же звуки, вырывающиеся из тесно сжатых губ силою дыхания.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Гай Альбуций Сил существовал. – О нем рассказывают Сенека Старший («Контроверсии и Суасории»), Квинтилиан («Об образовании оратора») и Светоний («О грамматиках и риторах»). От них известно, что это был знаменитый ритор времен Августа, преподаватель и сочинитель, «превзошедший греков». Сперва он был эдилом в своем родном городе Новаре, потом прибыл в Рим и начал выступать как ритор, а впоследствии завел и собственную школу. Судебные дела вел редко и не очень успешно. В старости вернулся в Новару и, страдая болезнью желудка, «уморил себя голодом». Сенека называет его «человеком высочайшей порядочности» и приводит много образчиков его декламаций.

2

Имеется в виду, конечно, Октавиан Август (63 г. до н. э. – 14 г. н. э.), римский император с 27 г. до н. э. Его внешний облик был привлекательным, но не воинственным (см. Светоний, Бож. Авг. 79).

3

Анней Сенека Старший (ок. 54 г. до н. э. – ок. 39 г. н. э.), римский ритор из Кордубы. Известен как автор руководства по риторике. Это был обзор употребительных тогда школьных тем, разрабатывавшихся лучшими ораторами и риторами. Сборник содержал множество материалов по истории риторики при Августе и Тиберии, сохранился не полностью. Он состоял из 10 книг «Controversiae» (спорные случаи, упражнения на придуманные юридические темы) и одной книги «Suasoriae» (совещательные речи), объединенных под общим заглавием «Oratorum et rhetorum sententiae» (взгляды риторов на применение законов к данному случаю), «Divisiones» (разделения темы на отдельные вопросы), «Colores» (приемы, посредством которых можно оправдать наказуемый поступок).

4

Квинтилиан-декламатор – Марк Фабий Квинтилиан (ок. 35 – ок. 96 гг. н. э.), римский писатель из Калагурры. Оратор и теоретик риторики, выступал по судебным делам и занимался преподаванием ораторского искусства. Кроме своих лекций и речей оставил трактат «Об образовании оратора», самый подробный из сохранившихся учебник античной риторики с экскурсом в историю греческой и римской литературы.

5

Уединившиеся – Так назывались янсенисты, «уединившиеся» во французском монастыре Пор-Руаяль. В середине XVII в. это была влиятельная группа, хотя и подвергавшаяся нападкам со стороны иезуитов, а в начале XVIII в. к ним стали применять репрессивные меры.

6

Новара – римский город в Транспаданской Галлии (Северной Италии).

7

Сенека Старший, см. прим. 3.

8

Здесь и далее указываются годы до новой эры. – Прим. переводчика.

9

Atrium представлял собой первое помещение в доме, походившее сначала на зал, а впоследствии на двор. Он был центром домашней жизни – здесь находился очаг и imagines, сделанные из воска изображения предков или восковые маски, которые в небольших ларцах висели на стене.

10

Имеется в виду «Boule Quies Bouchon Auriculaire», фирма, изготовляющая затычки для ушей, защищающие от шума и от попадания воды.

11

Цестий – Луций Цестий Пий, популярный римский ритор времен Августа, родом из Смирны. Он считался лучшим оратором после Цицерона и был известен своей к нему антипатией, на многие речи Цицерона им были написаны ответы. Многочисленные места из его декламаций сохранил Сенека Старшин («Контроверсии»).

12

Печальный, беспокойный декламатор (лат.).

13

Аполлоний Родосский – эпический поэт и грамматик из Александрии, живший во второй половине III в. и умерший ок. 186 г. до н. э. Автор эпической поэмы «Аргонавтика». Преподавал риторику на Родосе, где приобрел славу и право гражданства (отсюда его прозвище). Старался подражать Гомеру. Римлянами его поэма высоко ценилась.

14

Цизальпинская Галлия – область «по сю сторону Альпийских гор», т. е. Верхняя Италия.

15

Эдилы – первоначально в Риме (с 493 г. до н. э.) было двое эдилов, а к 46 г. до н. э. их стало шестеро; в муниципиях и провинциях были aediles duumviri, triumviri и т. д. Их главными обязанностями были: организация народных зрелищ, городское благоустройство, надзор за общественными зданиями (отсюда их название: aedes – храм, здание), полицейский надзор, регулирование продовольственного снабжения. Также провинциальные эдилы могли чинить суд.

16

Верховный понтифик (pontifex maximus) – глава коллегии понтификов, состоящей сначала из 5, а впоследствии из 15 человек. Это был особый разряд жрецов, которые ведали всеми вопросами культа.

17

По преданию, Ромул разделил год на 10 месяцев (март – декабрь). Начало месяца определялось по новолунию. Нума Помпилий прибавил январь и февраль. Так появился лунный год из 355 дней. Чтобы уравнять его с солнечным годом, Нума повелел каждые два года вставлять один месяц между 23 и 24 февраля. Но вероятно, десятимесячный год Ромула относится только к исчислению сроков военных перемирий, тогда как римский календарь искони состоял из 12 месяцев (март – февраль), и его старались уравнивать с солнечным годом посредством включения в каждый второй год дополнительного месяца. По закону 191 г. до н. э. понтифики получили право решать по своему усмотрению, вставлять новый месяц или нет. Цезарь, будучи главным понтификом, при участии александрийского математика Созигена реформировал в 46 г. до н. э. календарь, для введения которого было необходимо в упомянутый год, в котором уже был вставлен в феврале обычный дополнительный месяц, вставить еще 67 дней между ноябрем и декабрем.

18

Дальняя Испания – территории Пиренейского полуострова южнее реки Ибер. Цезарь получил туда назначение в должности квестора (см. Светоний, Бож. Юл. 7).

19

Александр – имеется в виду Александр Македонский (356–323 гг. до н. э.). Гадес (Кадикс) – финикийская колония, впоследствии карфагенский город, а. со времени 2-й Пунической войны – римский.

20

Фидий, сын Хармида (ок. 500 – ок. 431 гг. до н. э.), великий афинский скульптор эпохи Перикла. Кроме Афин, его работы находились в упоминаемой здесь Элиде, в частности в Олимпии, а также в Платеях, Пеллене, Дельфах, Фивах, Беотии. Обвинение в утайке материалов действительно выдвигалось, но касалось статуи Афины для Парфенона.

21

…артемидино целомудрие Ипполита… – Сюжет из мифов о Тезее: его жена Федра влюбилась в своего пасынка Ипполита, сына амазонки и почитателя Артемиды, а тот не ответил ей взаимностью.

22

Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Младший (185–129 гг. до н. э.), главнокомандующий в 3-й Пунической войне, разрушивший Карфаген. Был цензором в 142 г., особенно противодействуя роскоши. Цензура – учреждение царя Сервия Туллия. Цензорами назывались два крупных римских магистрата, в обязанности которых входило: проведение цензовой переписи, наблюдение за правильным поступлением налогов, сдача на откуп государственных доходов и надзор за благонравием населения; избирались сначала на пять лет, а с 434 г. до н. э. на полтора года.

23

Мандук (обжора) и Букко (болтун) – персонажи ателлан (народных латинских комедий оскского происхождения) и праздничных процессий. Первый разевал огромный рот и устрашающим образом лязгал гигантскими зубами, а второй отличался надутыми щеками.

24

Лукиан – Лукиан из Самосаты в Сирии (ок. 125 – ок. 192 гг. н. э.), ритор и софист, выступал как судебный оратор, занимался философией, автор сатирических диалогов. Под его именем сохранилось более 80 сочинений, из которых некоторые признаны поддельными. Примыкал к школе эпикурейцев. Блестящим слогом высмеивал всевозможные культы, обычаи и интеллектуальные направления.

25

Ср. гл. 8, где говорится о Колумбе. Видимо, автор намекает на то, что и Лукиан, и Диккенс во второй половине жизни разочаровались в политической деятельности и стали искать другие способы применения своих артистических талантов.

26

Луций Квинкций Цинциннат, образец древнеримской строгости нравов, простоты и патриотизма. В 460 г. до н. э., будучи консулом, воевал с вольсками. Оказав благотворное влияние на настроение враждовавших партий и восстановив значение Сената, вернулся к сельской жизни, но в 458 г. был снова отозван «от плуга» в Рим, чтобы в качестве диктатора бороться против эквов и сабинов, сильно теснивших консула Мануция. После блестящей победы вернулся с богатой добычей, удостоился триумфа и после 16-дневной диктатуры опять вернулся в свое имение.

27

Курульное кресло – sella curulis, знак отличия курульных должностных лиц (консулов, преторов и эдилов). Оно было складное, без спинки, с четырьмя кривыми, крестообразно поставленными ножками; первоначально из слоновой кости, позднее из мрамора и металла, часто украшенное. Курульные чиновники при всяких общественных занятиях сидели на этих креслах и брали их с собой даже на войну. Цезарю был дан сенатом золотой стул. Императорская sella была уже другой формы.

28

Марк Лициний Красс (ок. 115 – 53 гг. до н. э.-), победитель Спартака, консул в 70 г., член первого триумвирата (с Цезарем и Помпеем) в 60 г. В 55 г. получил провинцию Сирию и в надежде на славу затеял ненужную Риму войну против парфян. Покорил Месопотамию, но, возобновив военные действия в 54 г., потерпел поражение при Каррах и был изрублен парфянами, когда по желанию войска отошел от лагеря для переговоров.

29

Папирий Фабиан – римский философ, современник Сенеки Старшего, человек строгого нравственного поведения и выдающегося красноречия, читал публичные лекции о философии, писал философские сочинения и составил также одно сочинение по естественной истории.

30

Некий безумец побуждает свою дочь к смерти (лат.).

31

Некий патрон вновь требует услуг, от которых прежде отказался (лат.).

32

Распинать ли раба, отказавшего господину в яде (лат.).

33

Закон Корнелия. – «Lex Cornelia de sicariis et veneficis» – Корнелиев закон об убийцах и отравителях, по которому полагалась смертная казнь всякому, применившему яд или совершившему попытку отравления. Луций Корнелий Сулла (138 – 78 гг. до н. э.) в 82–79 гг., будучи диктатором, издал ряд законов, касающихся государственного управления, уголовного права и судопроизводства.

34

Некий безумец выдаст свою дочь за раба (лат.).

35

Некий воин побеждает е помощью оружия, взятого с могилы (лат.).

36

По всей видимости, автор намекает на Герострата, поджегшего в 356 г. до н. э. храм Артемиды в Эфесе только для того, чтобы прославиться, и на Павсания, убийцу Филиппа Македонского (336 г. до н. э.), о котором рассказывали, что он решился на свой поступок под влиянием софиста Гермократа: когда он спросил того, как можно снискать наибольшую известность, то получил ответ – убив того, кто совершил наибольшее (см. Диодор Сицилийский).

37

Марк Лициний Красс Dives (Богач) (см. прим. к с. 21) прославился неразборчивостью в средствах к увеличению своего богатства. Во время пожаров он за бесценок скупал горящие дома и соседние с ними здания, а затем сдавал или продавал участки за высокую плату.

38

Гней Помпей Magnus (Великий) (106 – 48 гг. до н. э.), знаменитый полководец, соперник Цезаря, был консулом в 70, 55 и 52 гг., в 60 г. заключил первый триумвират с Цезарем и Крассом, но в 49 г. разошелся с Цезарем, а в 48 г. был разбит им в битве при Фарсале и убит во время бегства в Египет. Проскрипция – объявление вне закона, опала, введенная Суллой, который придал ей форму правового учреждения с длившимися правовыми последствиями. Имена опальных публично выставлялись; такой опальный находился вне покровительства законов, и все его дети и потомки теряли почетные должности и имущество; имущество конфисковывалось в пользу государства.

39

Эмиль Бенвенист, Верден-Луи Сольнье, Рене Этьембль, Альбер Доза – французские лингвисты и литературоведы. Emile Benveniste (1902–1976) занимался семантикой, связью языка и культуры, синтаксической типологией, выдвигал критерии разграничения уровней языка и т. д., стремился синтезировать традиции классической науки и идеи структурализма; известен работами по индоевропеистике и общей лингвистике. Verdun-Louis Saulnier – исследователь французской литературы Средних веков и эпохи Возрождения. Renй Etiemble (1909–2002) – китаист и филолог-универсалист, разрабатывал множество тем, от Конфуция до А. Рембо. Albert Dauzat (1877–1955) известен трудами по лингвистической географии, диалектологии, истории французского языка и ономастике.

40

Генрих Наваррский (1553–1610), французский король (с 1589 г.) Генрих IV, в битве при Иври сказал солдатам: «Равняйтесь на мой белый султан, и вы никогда не свернете с пути чести». Вильгельм Молчаливый – Вильгельм VIII, граф Нассауский, позднее принц Оранский (1533–1584). Во главе нидерландского дворянства и гёзов боролся за независимость Нидерландов от Испании. Был застрелен убийцей.

41

Генаб или, точнее, Кенаб – город карнаутов, Аварик (в источниках так) – битуригов, Герговия – арвернов, а Алесия – мандубиев. Осада последнего решила судьбу борьбы между Цезарем и Верцингеториксом. Это города различных галльских племен, последовательное овладение которыми описано у Цезаря в 7-й книге «Записок о галльской войне».

42

Менандр (342 – ок. 291 гг. до н. э.), греческий поэт, важнейший представитель новоаттической комедии. Написал более 100 комедий. Многие из них дошли в латинской переделке (например, Теренция). Множество изречений из них вошло в антологии и стало поговорками. Данная цитата – из комедии «Флейтистка»: один персонаж отговаривает другого от женитьбы, а тот отвечает, что «жребий брошен».

43

Пятилетний ребенок свидетельствует против управляющего (лат.).

44

Бланд – Рубеллий Бланд, уроженец Тибура, первый ритор из сословия всадников, учитель Папирия Фабиана. О нем говорит Сенека Старший в «Контроверсиях» и «Суасориях».

45

Спарс – ритор Фульвий Спарс, также известный благодаря Сенеке Старшему; его деятельность относится к ранним годам Империи. Возможно, был магистратом в Калагурре, городе Ближней Испании, в начале правления Тиберия.

46

Центумвиры – древняя судейская коллегия из 100 человек (позднее 105–180), рассматривавшая гражданские иски, касающиеся римской собственности, особенно тяжбы о наследстве, и уголовные дела, связанные с вопросами опеки, завещаний и т. п. Она действовала от имени народа и выбиралась из триб. Председателями были бывшие квесторы, а со времени Августа децемвиры, главный же надзор был предоставлен преторам.