# Студия пыток

Лиза Уэлш

Случайно наткнувшись на фотографии со «снаффом», мистер Рильке решает узнать правду об их происхождении. Над ним смеются, его бьют, забирают в полицию, ему рассказывают истории. Безумцы, наркоманы, религиозные фанатики и люди, имена которых лучше не произносить вслух… Улисс из Глазго не рассуждает и не оценивает. Но невольно Рильке заглядывает в потемки чужих душ, не сразу замечая, что одна из них – его собственная.

> Эне и Джону

## 1. Не ожидай слишком многого

> «В прекрасном правда, в правде – красота», – вот все, что нужно помнить на земле.[1]

> Джон Китс

Не ожидай слишком многого.

Старый носильщик сказал мне это в мой первый рабочий день. Мы называли его «Кошкины Ссаки». В лицо – господин Макфи, а за спиной всегда – «Кошкины Ссаки», или, сокращенно, КС.

– Не ожидай многого, сынок. Они будут уверять, что на их вонючих чердаках хранятся королевские украшения, но это треп и ничего больше. Хотя иногда – не часто, но бывает – ты попадаешь в убогое муниципальное захолустье, может, в простую многоэтажку, и находишь там сокровище. Так что держи ухо востро и отсеивай этих пустозвонов. В то же время, глядя на карту, не думай, что для нас там совсем ничего не найдется, потому что тебя в любой момент может ждать открытие. Я тут работаю уже тридцать пять лет и не перестаю удивляться тому, что мы находим и где мы это находим.

– Да, конечно, господин Макфи, – сказал я, а про себя подумал, глядя на пугающие горы мебели: «Старый хрыч, торчишь тут уже тридцать пять лет!»

Я не думал о Макфи, когда ехал на этот вызов. Вот уже двадцать пять лет – из своих сорока трех – я работаю в аукционном бизнесе. В лицо меня называют Рильке, за глаза – Трупом, Телом, Ходячим Мертвецом. Лицо у меня и правда слегка изможденное, а тело длинное и сухое, но я не воняю и не жду слишком многого.

Я ничего не ждал, направляясь к Хиндланду по Кроу-роуд. На звонок отвечал не я, а в списке обращений было написано: Маккиндлесс. Три этажа с чердаком. Смерть владельца. Оценка и распродажа имущества. Мне и не нужно знать больше. Только адрес и это сообщение в кармане.

Я ненавижу Хиндланд. В любом большом городе найдешь его подобие: зеленые пушистые окраины, две машины на дороге, общеобразовательные школы и скука, скука, скука.

Показная респектабельность снаружи и замысловатая грубость за дверьми. Большинство городских домов перепланированы в многоквартирные. Дом Маккиндлесса – самый большой на этой улице, и до сих пор стоит нетронутым. Я остановил машину и посидел еще немного, разглядывая его. Дом выделялся среди остальных зданий – темный, строгий фасад, три ряда затемненных окон. Неизвестно, что там, внутри, ясно одно – в доме есть что-то дорогое. С покатой крыши чердака за мной наблюдали маленькие оконца со створками. Да еще чердак и цоколь – больше похоже на пять этажей. Если нам повезет и душеприказчик умершего хозяина примет наше предложение, один этот дом обеспечит нам целую распродажу. Но что-то я размечтался – там, в доме, могло ничего и не оказаться, хотя все шансы имелись. Я развернул фургон и увидел то, что когда-то было садом. Длинная трава теснила прошлогодние крокусы. Кто бы тут ни жил, прошлой весной он был еще в состоянии разбить сад, а этой весной посадил цветы.

Никогда не ожидай слишком многого.

А КС добавил бы: «Но будь готов: все, что угодно, может случиться».

Я отбросил челку со лба, пригладил волосы ведем оценку, эта старая ворона сделает выбор в пользу каких-нибудь крупных мальчиков.

– Пройдемте на кухню, в этом мавзолее кухня – единственное место, где я чувствую себя более-менее уютно.

Она повела меня по коридору к лестнице со стертыми посередине ступенями. Их, видимо, топтали целые поколения Маккиндлессов. Она подволакивала левую ногу. «Уж не протез ли, – подумал я, – и зачем она усложняет себе жизнь, взбираясь по лестнице, когда в доме столько места и есть из чего выбирать?» Кухня была двухуровневая: на нижнем – буфетная, – и там же я заметил открытую дверь в сад. На огромном кухонном столе уже стоял термос с кофе, несколько кружек и тарелка с печеньем.

– Это горничная моего брата накрыла на стол. Кроме. всего прочего, у меня артрит и вечная ангина, поэтому стараюсь экономить силы для дел снаружи.

– Очень разумно.

Из сада потянуло дымом. Я подошел к двери и увидел ухоженную лужайку, на другом конце которой горел костер. Старичок-садовник ворошил пламя длинной палкой. Он заметил меня и поднял свободную руку, словно защищаясь от удара. Потом надвинул кепку на глаза и подбросил в костер какие-то бумаги из черного пакета для мусора. Голос Маделейн Маккиндлесс вернул меня к столу.

– У вас хорошие рекомендации, мистер Рильке.

– Приятно слышать – мы почти сотню лет занимаемся этим делом в Глазго.

Она сфотографировала меня взглядом с головы до ног. Еле заметная улыбка.

– Я вам верю. Мой брат Родди умер три недели назад, ни я, ни он не состоим в браке, так что мне одной досталось это бремя. Вы, вероятно, удивились, что я обратилась к вам: ваша фирма, безусловно, пользуется уважением, но слишком мала, а для меня было бы разумнее обратиться в одну из больших английских компаний.

– Да, это очевидный вопрос.

– Я хочу, чтобы все было сделано быстро.


– Я хочу, чтобы все было сделано быстро.

Ее голубые глаза, слегка обесцвеченные временем, смотрели на меня в упор. Мне хотелось сразу спросить ее, почему так быстро, но в уме я уже просчитывал наши возможности, время, деньги и рабочих, которых мгновенно можно будет подключить к делу. И она это прекрасно знала.

– Мне хотелось бы взглянуть на дом, перед тем как я смогу сказать вам, сколько времени это может занять. К концу недели я смогу сделать предварительную оценку.

– А мне нужно, чтобы дом был очищен к следующей среде. Времени достаточно, чтобы упаковать и отвезти вещи на склад. Дом должен быть пустым. Если вы не сможете сделать это за неделю, скажите сразу. Я выбрала вас, мистер Рильке, но есть и другие желающие.

Я поверил ей. Правда, слабо настаивал на своем, объясняя, что за неделю может случиться многое и мы не можем быть полностью уверены в том, что уложимся в срок, но мы оба знали, что это я впустую теряю время.

– Я слишком стара, чтобы обсуждать все это, мистер Рильке. Либо вы работаете, либо нет. Понимаю, что работы много, потому обещаю вам лично комиссионные сверх платы за аукцион, в знак моего расположения к вам – но только если вы уложитесь в срок.

Она меня сделала.

– Я позвоню в офис и вызову людей, чтобы начать оценку имущества сегодня же, после обеда. Вы, конечно, понимаете, что нам придется работать и по ночам, возможно, всю эту неделю.

– Делайте что хотите, я предоставлю вам неограниченный доступ.

Она бросила мне через стол связку ключей:

– Приходите и уходите в любое время. Я доверяю вам сохранность дома.

– Хорошо, раз мы договорились, я могу начинать. Возможно, есть личные вещи, документы, письма, которые вы хотели бы забрать. Вы с кем-то их уже разбирали?

– Рабочий кабинет брата на первом этаже. Я сама им займусь.

– Замечательно. Если нам попадется нечто, что может быть интересно вам, я принесу это в кабинет.

Я повернулся, чтобы уйти. Мне не хотелось звонить в офис сейчас. Трехнедельная работа за одну неделю, и потом лишь три дня спустя – распродажа…

– Мистер Рильке.

Я задержался; держа руку на ручке двери. Она пристально смотрела на меня, словно не решаясь что-то сказать.

– У моего брата есть еще один кабинет наверху. Это переоборудованный чердак. Он работал там, когда хотел полного покоя. Туда можно попасть лишь по складной лестнице, а это для меня слишком… я была бы вам очень признательна, если бы вы смогли взять это на себя. Не думаю, что там окажется что-то интересное, – скорее всего дополнительное топливо для костра, но все же я высоко оценю ваше благоразумие в этом вопросе.

– Обещаю вам!

Я подарил ей свою лучшую, искрящуюся улыбку и пошел к лестнице.


Ненавижу смерть.

Особенно недавнюю смерть и свежее горе… и свежую жадность.

Ужасная нервотрепка – работать с осиротевшими родственниками. Как сказал один человек, никогда не знаешь, что они могут выкинуть. Бывало, дочери смотрели на меня и плакали, пока я паковал жизнь их отцов. А я, бывало, наблюдал, как отпрыски дерутся из-за каких-то мелочей, когда тела их родителей еще не остыли. Что до мисс Маккиндлесс – невозможно было определить, что она чувствовала, потеряв брата.

Я все-таки позвонил. Разговор прошел именно так, как я предполагал. Пообещал прийти в пять и все объяснить. Остаток вечера будет посвящен выносу мебели, в первую очередь – картин и других предметов искусства. Правило гласит: лучшие вещи нужно выносить первыми. Так ты не упустишь и не испортишь ничего, и, даже если сделка окажется неудачной, у тебя есть шанс с чем-то остаться.

Команда прибыла в два, в мятежном настроении от перспективы работать с двойной нагрузкой. Я приветствовал их весело – уверил, что работы хватит всем. Я легко мог представить, что к концу недели их начнет тошнить от работы в таком темпе. Но, войдя в дом, они успокоились. Работы было действительно много. Давно у нас не было целого загородного дома в такие короткие сроки, а значит, понадобятся дополнительные руки – чьи-то безработные сыновья, братья и двоюродные братья, которых вытащат из постелей, оторвут от дневных мыльных опер и заплатят наличными.

И работа была хорошая, даже более чем. Антиквариат в таком масштабе давно не выставлялся на аукционах в Глазго, а про «Аукционы Бауэри» и говорить нечего.

Мои первые годы работы прошли в атмосфере сожаления. Старшие коллеги постоянно жалели обо всех ушедших «хороших вещах», о серебре Георгов, сокровищах и остатках империи, которые, по словам КС, словно мусор были разбросаны по аукционным залам его времени. Я обычно закатывал глаза и считал все это стариковским нытьем. А теперь сам оплакивал викторианские лавки древностей и безделушки «арт-деко». Я скучал по уличным лоточникам и букинистам, я хватался за голову, глядя на то, что сейчас выдают за качество, и жалел молодежь. Лучшее так и не попалось мне в руки. Оно было потеряно навеки.

По крайней мере, тогда я так думал.


Я бродил по тихим комнатам, затаив дыхание и наскоро заполняя инвентарный лист звездочками и восклицательными знаками. Я трогал текстуру великолепной мебели, созданной, когда королева Виктория была маленькой. Открывал ящики и находил там блюда со старинными монетами, коллекции марок, аккуратно собранные в альбомы, украшения в бархатных коробочках, граненый хрусталь, завернутый в салфетку, серебро и постельное белье, какое можно найти только в старых домах. Должно быть, его сестру – последнюю из их рода, замучили налоги или она собирается куда-то сбежать. Она продавала свое наследство слишком быстро и дешево. В комнатах, наверное, неприятно пахло, но общее впечатление оказалось для меня настолько сильным, что я не почувствовал запаха. Я брел счастливый, как Аладдин, который впервые потер лампу и увидел джинна.

Несмотря на ликование, я все же заметил некое отсутствие. Обычно, когда занимаешься домом, чувствуешь дух его бывшего владельца – неповторимый стиль, какие-то мелочи, говорящие об образе его жизни. Обычно находишь фотографии, сувениры, памятные безделушки. Книги показывают интересы и пристрастия, а между страницами попадаются билеты на поезд, билеты в кино, театральные программки, письма. Я находил засушенные цветы, рекламу вин, открытки, бутылки, спрятанные за шкафами, любовные записки, предупреждения из банка, срезанные кудряшки младенцев, ошейники давно умерших собак, вазы с засохшими цветами, невозвращенные библиотечные книги, в квартирах холостяков попадались туфли на шпильках. Что же касается Маккиндлесса, к концу моего обхода я знал о нем не больше, чем в начале. Его собственность оказалась настолько стерильной, словно кто-то приложил большие усилия, чтобы достичь такого эффекта. Все вокруг говорило: я очень богатый человек. И ничего больше. Я нашел старую фотографию с резными краями. Черно-белый образ мрачного круглолицего человека. Взгляд пронизывающе холоден. Я поежился. Но я и сам не слишком хорошо выхожу на фотографиях. На обратной стороне надпись: «Родерик, 1947». Я рассеянно положил ее в карман и поехал в офис «Аукционов Бауэри», оставив команду под присмотром старшего носильщика Джимми Джеймса.

Темнело. Не было еще и пяти часов, но уже загорались фонари и рекламные щиты небольших магазинчиков. Я вел фургон по Большому западному шоссе, лишь на дюйм отставая от шедшей впереди машины. В витрине магазина тканей «Зам-Зам» три манекена с начесами на лбах стояли в танцевальных позах, разодетые в шелк и парчу. Мужчина и женщина позвонили в дверь ювелирного магазина и восхищенно замерли над украшениями для невесты. Африканские фанковые дроби неслись из фруктово-вегетарианской лавки «Солли». Поток автомобилей завернул на мост, и я вместе с ним. У входа в метро, под оранжевой буквой U воздух превращался в пар. Люди пропадали в этом пару, некоторые выныривали из него в другом конце перехода, другие шли в тоннель под рекой и исчезали. Радио в моей машине от музыки перешло к новостям… В Ирландии все по-прежнему плохо, в Палестине опять дерутся, тори и лейбористы никак не могут договориться. Какого-то парня пырнули ножом недалеко от футбольного стадиона, потерялся младенец, убита проститутка.

Вокруг моста сгущались сумерки. Остатки света тонули в тенях, погружая в ночь всю обширную парковую зону. Я вспомнил детство, когда каждый закат над Клайдом из-за смога превращался в сплошное индустриальное зарево. На небесном фоне, словно корпус огромного перевернутого корабля, вырисовывалось здание «Аукционов Бауэри» – четырехэтажный дом из красного кирпича с черепичной крышей. В окнах третьего этажа горел свет. Там ждала меня Роза Бауэри.

Начался дождь, и вода застучала по дну шахты старого лифта. Я нажал на кнопку и услышал, как он спускается, звеня цепями. Заезженная решетка жалобно заскрипела, когда чья-то рука открыла ее изнутри.

Прекрасная пара – редкий баланс тучности и худобы; их общий вес, наверное, равняется весу двух обычных людей. Изможденные лица, засаленные воротнички и потрепанные костюмы, приобретенные на распродажах, красноречиво говорили о пьяных посиделках до поздней ночи, после которых сил хватает только на то, чтобы упасть на незастеленную кровать. Толстуха несла огромную папку, из которой вываливались бумаги. Худощавый держал бумаги в руках. Они обогнули меня, виновато опустив глаза. Я смотрел, как они удаляются: кто, интересно, им был нужен? Еще я подумал, что, застрянь я сейчас в лифте, Роза Бауэри скорее всего оставила бы меня между этажами, пока не появится новый объект для оценки. Лифт дрогнул и остановился, я толкнул решетчатую дверь, вышел и увидел Розу.

Если бы Мария Каллас и Палома Пикассо могли пожениться и родить дочь, она была бы похожа на Розу. Черные, зачесанные назад волосы, бледная кожа, ярко-красная помада. Она курит «Данхилл», пьет минимум одну бутылку красного каждый вечер, носит черное и ни разу не была замужем. Четыре века назад Розу сожгли бы на костре, как ведьму, и я скорее всего подбрасывал бы в него дров. Ее прозвали Хлыстом, и, казалось, ей это даже нравится. Джо Бауэри умер двадцать лет назад, и с тех пор мы работаем вместе. Ни с одной женщиной я не был так близок и никогда не хотел быть.

– Ну что, Рильке, рассказывай, почему мы должны теперь делать трехнедельную работу за одну неделю.

Я сел на краешек туалетного столика шестидесятых годов. Пальцы пробежались по черному ореховому дереву, местами прожженному сигаретами.

– Выбора не было, Роза, вещи отличные, мы неплохо заработаем. Вопрос стоял ребром – да или нет.

– И ты решил, что один можешь принимать такое решение?

– Да.

– Рильке, когда отец оставил мне в наследство свои аукционы, что это было? Огороженный забором рынок рухляди. А теперь? – Я приподнял бровь: невежливо прерывать литанию. – А теперь это лучший аукционный дом в Глазго, который скоро перестанет быть лучшим, если ты не прекратишь подобные выходки. Мы ведь не управимся с таким объемом за неделю.

– Подожди. Сначала посмотри на эти вещи собственными глазами. Мы справимся, Роза.

– «Мы справимся». При чем тут «мы»? Ты ведь самостоятельно принял это решение, все сделал по своему велению. А если я кое-что другое уже запланировала?

– Но ты ведь не запланировала.

– К твоему счастью. Но могла… Ты так и не повзрослел. Скорее регрессируешь с каждым годом. За этот срок сделать всю работу – нереально. Что, если у меня есть договоренность с кем-то еще? Всякий раз, когда я начинаю надеяться, что ты взялся за ум, что-то случается, и я направляюсь то в полицию, то в больницу. Порой я даже думаю, что детей у меня не было оттого, что с восемнадцати лет приходилось нянчиться с тобой. – Она отвернулась. – Господи, что за день сегодня идиотский!

– Детей у тебя нет потому, что ты удушила бы их на первой неделе жизни. Но если бы ты изменилась, мы с тобой могли бы их завести. Конечно, я в долгу перед тобой. Ты вечно вытаскиваешь меня из неприятных историй, а мне так ни разу и не пришлось даже подраться за тебя… или успокоить тебя в трудную минуту…

– А… – отмахнулась она. – Ты не подумал, что неплохо бы посоветоваться со мной?

– Просто я был вынужден сразу отвечать, «да» или «нет». И ты не представляешь, что там за вещи! Один бог знает, почему она выбрала именно нас, но радуйся, что так вышло. Это очень выгодная сделка, и нам стоит напрячься. Ты оглянись – ну что тут сейчас есть хорошего?

Комната казалась вымершей – так выглядят многие конторы после ухода служащих. Без суеты распродаж она походила на пустую раковину, на какую-то пародию офиса. Безобразная, слишком огромная для современных квартир дубовая мебель, тут же стоят ящики с салфетками и другими безделушками. Шесть больших комодов напоминают перевернутые на торец гробы.

– Боже мой, Роза, ты только взгляни на эти комоды! Неделю назад у «Салли Энн» на витрине висел плакат: «Купи комод и получи второй в подарок!»

– Наши продажи идут удачнее.

– И в «Вулворте» продажи удачнее. Роза, это все очень грустно. Уродливая мебель для работников министерства соцобеспечения. И так неделя за неделей, месяц за месяцем. А вещи Маккиндлесса хорошие – лучшие! Я видел, а ты нет. Мы справимся, если перестанем спорить и начнем сейчас же.

Пока я говорил, Роза уже достала сигареты и рылась в сумке, ища зажигалку. Я наблюдал за ней, а в сумке мелькали косметичка, черные колготки, упаковка тампонов, пачка неоплаченных счетов и какая-то потрепанная книжка. Заметив мой интерес, Роза ответила мне быстрым, колким взглядом. Я вынул коробок спичек и дал ей прикурить.

– Спасибо, – не очень искренне сказала она.

– Я видел, как выходили твои посетители. Роза медленно затянулась и покачала головой:

– В детстве я думала, что все шерифы выглядят как Алан Лэдд.[2]

– Что, какая-то проблема?

– Как всегда. У нас большой оборот, а прибыль остается прежней. И цены, между прочим, растут. Я попросила их подождать, пока найду последние квартальные расценки. Они сказали, «никаких поблажек не будет».

– Как раз теперь можно будет решить эту проблему, – сказал я, а Роза глубоко вздохнула и с трудом улыбнулась. Я знал ее достаточно хорошо, понял, как она расстроена, и оценил эту улыбку.

– Ладно, – сказала она, – может, выпьем чего-нибудь, пока будешь рассказывать?

– Я думал, ты собиралась бросить пить днем?

– День был трудный, к тому же уже шестой час. – Она прошла в соседнюю комнату и вернулась с бутылкой, где уже не хватало парочки стаканов. – Тебе же разрешается один бокальчик за рулем?

Она протерла бокал концом юбки и протянула мне.

– Роза, ты что – взяла его из этих ящиков? – Я кивнул на коробки с хламом под столом.

– Да они чистые. Господи, я помню время, когда тебе было плевать, из чего пить, лишь бы было что. Пей давай и рассказывай.

Так я и сделал. Довольный свалившимся на меня кладом, я положил его к ее ногам, не задумываясь, куда все это нас заведет.

## 2. Скажи «сыр»

> Алеют слишком эти розы,

> И эти хмели так черны

> О дорогая, мне угрозы

> В твоих движениях видны.

> Поль Верлен. Сплин

К шести я уже вернулся к Маккиндлессу. В десять отпустил рабочих, попросив прийти завтра к восьми утра. Теперь я примерно знал, что мы имеем и сколько нам предстоит сделать за эту неделю. Уже собираясь уходить, я вспомнил о чердаке.

Мисс Маккиндлесс еще днем куда-то ушла – видимо, на первый этаж, в кабинет брата. В темноте все становится другим. Буквально час назад в доме шумели и шутили рабочие, упаковывая и оттаскивая вещи на улицу, в фургоны, а тут вдруг все замерло. Странное чувство, когда собираешься залезть на чердак, точно не зная, есть еще кто-то в доме или нет. Не хотелось бы пугать старушку (ведь не зря меня называют ходячим мертвецом), и потому я тихонько напевал что-то из Кола Портера:

И время не то
И место не то
Эти взгляды зовут,
Но чужое лицо
Ведь лицо не ее
Да, лицо не ее
Но такая милашка
И мне все равно…[3]

Мне показалось, кто-то еле слышно рассмеялся, и я даже не мог понять, где – наверху или внизу. Наверняка это мисс Маккиндлесс все еще разбирает вещи и посмеивается над моим исполнением, но все равно стало жутковато. Я поднялся по лестнице до конца и постучал в дверь спальни, но никто не отозвался.

Комната была самой просторной в доме – там стояли только кровать, тумбочка и полдюжины стульев. Стены ослепительно белые, будто их недавно побелили. Все стулья оказались разными: мы, торговцы, называем такое «набором арлекина». Я уже заглядывал в эту комнату сегодня и решил, что дополнительного осмотра не требуется. Но в этот поздний час в расположении стульев мне вдруг почудилось что-то зловещее. Они окружали кровать так, словно шесть человек совсем недавно сидели у постели умирающего. А может, и сидели – ведь в доме недавно побывала смерть. Мистер Маккиндлесс вполне мог провести свои последние дни в этой спартанской комнате. Стулья меня смущали, и я поставил их в ряд у дальней стены. Потом открыл ящик тумбочки у кровати. В глубине что-то белело. Оказалось – затейливо вырезанная нэцкэ. Слоновая кость на ощупь была прохладной и гладкой, но пока я вертел фигурку в руках, силясь разобрать, что она изображает, успела нагреться. Какая-то путаница из переплетенных рук и ног. Постепенно, как в головоломке, очертания сложились в цельную фигуру, и я выронил нэцкэ на кровать. Это были три тела – два женских и мужское. Нож резчика сделал их округлыми и полными, но атлетически сложенными. Они сплелись в эротической позе, невозможной в реальной жизни. Но не поза поразила меня, а выражение лица мужчины, его злобная ухмылка, заставляющая перевести взгляд на кинжал, который он вонзил в грудь одной из женщин, одновременно совокупляясь с другой. Выражение лица убитой застыло на грани удивления и боли. Между тем ее компаньонка, ничего не подозревая, наслаждалась любовной игрой. Эта жуткая штучка наверняка стоила несколько сот фунтов. Я вынул шелковый носовой платок, завернул в него нэцкэ и сунул в карман.

Складная лестница на чердак была подтянута к потолку, как и говорила мисс Маккиндлесс. За дверью я нашел длинный шест и спустил лестницу. Ясно, почему пожилая женщина не может попасть туда. Я забыл сказать: несмотря на высокий рост, я побаиваюсь высоты. Я поставил ногу на алюминиевую ступень, громко звякнувшую в тишине, и полез наверх. В дверце – два замка, американский и простой врезной. Пару минут я боролся с ними, придерживая лестницу одной рукой, а другой отыскивая в связке нужные ключи. Почувствовав, что теряю равновесие, я прильнул к лестнице и повернул ключ. Задвижка щелкнула, я толкнул крышку люка и подтянулся.


Оказавшись в темноте, я какое-то время постоял согнувшись, отдышался, упираясь руками в колени, потом стал медленно распрямляться, определяя высоту потолка. Нащупал выключатель. Я стоял в узкой, очень длинной – в половину дома, наверное, – комнате. Половицы гладкие и для чердака довольно чистые. Потолок поднимался под углом, а через три маленьких окошка и днем, вероятно, проникало мало света. Вдоль правой стены тянулись металлические стеллажи, плотно набитые картонными коробками. Левую стену занимали полки из темного дуба, доходящие до середины. Аккуратно расставленные книги. В центре – простой письменный стол со стулом, слева кресло с подголовником, удобное, но засаленное, явно принесено из другой комнаты. У кресла – бутылка «Лагавулина». Выпивка покойного. Стакана не нашлось, и я выкрутил пробку, обтер горлышко полой рубашки и сделал глоток. В нос ударил запах йода и торфа. Хорошая вещь, как раз то, что нужно. Мне было интересно, что в коробках, но сначала я подошел к книгам.

То, как люди расставляют книги на полке, всегда характеризует их. Я был в одном доме, где муж с женой (оба страстные коллекционеры первых изданий) хранили книги в полиэтиленовых пакетах с печатями, а на полки их ставили корешками к стене. Они считали, что «в таком виде книги не портит солнце». Часто их расставляют слева направо начиная с самых высоких, на верхней полке, и заканчивая тонкими на нижней. У меня же они валяются как попало и повсюду: на полке, на чемодане и просто на полу. Мистер Маккиндлесс взял на вооружение старый способ размещения по фамилиям авторов и названиям издательств, причем в алфавитном порядке. Три полки занимала «Олимпия Пресс» – тонкие бело-зеленые корешки, тесно прижатые друг к другу. «Сексуальная жизнь Робинзона Крузо», «Стра-делла», «Белые бедра», «Колесница плоти», «С открытым ртом»…

Я всегда восхищался Морисом Жиродиа. Он основал «Олимпию Пресс» в пятидесятых, в Париже. Порнография была их семейным делом, и до того, как вложить деньги в гостиничный бизнес и прогореть, он был профессионалом в своей области. Жиродиа выдумывал (не)вероятные названия и рекламировал их как поступившие в продажу, а после, в зависимости от реакции на такую рекламу, заказывал автору ту или иную книгу. Многие бедные писатели существовали за его счет, а известные теряли гонорары. Он утверждал, что туристы часто приезжали в этот город лишь для того, чтобы купить его книги, и я верил ему. «Олимпия Пресс» специализировались на авангарде, в особенности – эротике, а за этим люди поедут куда угодно, не только в Париж. Как и все коллекционеры, Маккиндлесс старался покупать каждую книгу. Я просмотрел романы. Да, тут оказалось и самое первое издание «Нагого обеда» Берроуза в картонном футляре. Я ни разу не держал в руках эту книгу. Весь Генри Миллер тоже тут был. Но «Олимпия Пресс» – оказалась только началом. Кругом – полки и полки с эротической литературой. Такую библиотеку можно продать за немалые деньги. Я сделал краткую запись и порадовался, что не мне придется стаскивать все это по лестнице. Так вот где протекала его частная жизнь. Личность, которую я искал и не обнаружил внизу, заперта на чердаке, как какой-нибудь сумасшедший викторианский родственник.

Я открыл ящик стола и заглянул внутрь. Почтовая бумага и несколько дорогих ручек, больше ничего особенного. По привычке я ощупал дно ящика с обратной стороны. Что-то приклеено. Перочинным ножом я осторожно срезал это – оказалось, обычная белая визитка.


Интересно. Я задвинул ящик и сунул карточку в карман. Пора заканчивать. Я уже собрался уходить, но бутылка виски манила. Еще немного выпить, оставить фургон на дороге до утра, посидеть в «Мелроузе» пару часов до закрытия, потом пройтись через парк, а дальше посмотрим. Отличные вещи. Это награда мне за хорошую работу, за то, что хватило ума согласиться на этот заказ. Пора погладить себя по голове.

Но и честь знать пора. Бутылка слишком полна, а я слишком пуст. Держа ее в руке, я принялся за первый ящик. Там оказался типичный набор добропорядочного покойника – бумаги и старые документы, которые давно можно было выбросить, зачем такое хранить? В двух других коробках почти то же самое – старые журналы, пластинки… Мое продвижение замедлилось, бутылка наполовину опустела, и я решил: еще одна коробка, и хватит, остановимся на четном числе, иначе просто с лестницей не справлюсь. Сначала показалось, что тут тоже ничего особенного, обыкновенный житейский хлам, «брофур» – бродяжий фураж, зачем-то хранящиеся оплаченные счета, банковские декларации – баланс внушительный, – просроченные страховые полисы.

Кому-то мои поиски могли показаться хаотичными, но у меня талант искать и находить. Я умею на ощупь отличить шелк от плиса, кашемир от ангоры. Лишь дотронувшись пальцами, могу распознать, где простой оттиск, а где гравюра. А еще я умею превращать металл в золото. Если в ящике есть что-то ценное, я отыщу это, но кто знает, что попадется?

В этот раз попался конверт. Песочного цвета, из толстой бумаги, конверт для документов. Я сразу понял, что в нем фотографии. Я чувствовал их вес, стандартный формат… фотографии, недостаточно хорошие для альбома. Толстые резинки стягивали две стопки – розовую и голубую. Розовая для девочки, голубая для мальчика. Я снял резинки, натянул их на запястье, и они запутались в волосах на руке, мимолетные видения безумных ночей. К чему мне эти острые напоминания? Фотографии выскользнули из конверта мне на ладонь.

Мистер Маккиндлесс в белой рубашке и галстуке-бабочке. Волосы, несмотря на бриолин, растрепались и прилипли ко лбу. Все его внимание сосредоточено на молодой девушке, которую он обнимает. Симпатичная. Бледная, губы ярко накрашены. Голова откинута назад, и темные локоны, почти кудри, отброшены от лица. Из одежды на ней только чулки и подвязки, она выглядит сонной, а мистер Маккиндлесс будто что-то бормочет, пытаясь возбудить ее. Апатично улыбаясь, она смотрит на другого мужчину, который входит в нее. Этот второй – наполовину за кадром, видны только руки, торс и стоящий член. Правая рука указывает на его партнера, а левая на бедре, словно у танцора из мюзикла. Еще одна девушка развалилась с раздвинутыми ногами справа от него. Одета так же, как и первая. Наблюдает за мистером Маккиндлессом и его компаньоном. Ее левая нога продета в кольцо его левой руки, лежащей на бедре. Похоже, ей скучно. Я видел такой взгляд у фабричных работниц к концу смены.

Задний план – никакой: полосатые черно-белые обои и дверной проем. Мне почему-то показалось, что дело происходит в Париже. Да, с такими вещами следует быть осторожнее. Мне захотелось домой. Я хлебнул еще виски и перевернул фотографию. На обороте – карандашная надпись. «Soleil et Désolé».

Я стал просматривать остальные. Много похожих. Вспотевший мистер Маккиндлесс в действии, у него узкая птичья грудь, безволосая и мертвенно бледная – что ж, даже у паука есть тело. Еще девушки, девушки, девушки… некоторые смотрят властно, другие – жалко и печально.

Домохозяйка – нагнулась, задирая платье. Лица не видно, только промежность. Две девушки, раздеваясь, смотрят друг другу в глаза, смеются и трогают друг друга. Их груди и языки соприкасаются. Женщина полулежит на скамейке. Рядом белые перчатки. Она натягивает свитер на голову, обнажая грудь и закрывая лицо.

По их одежде я смог приблизительно определить время действия. Чулки натянуты чуть выше колен, пестрые платья из ситца и крепдешина, замшевые туфли на высоких толстых каблуках. Сразу после войны. Может, мистер Маккиндлесс был сутенером? Место действия менялось, комнаты и фотомастерские, но обстановка везде небогатая.

Девушка в ванне намыливается перед камерой.

А вот она уже выходит, наклоняется, демонстрируя свой зад, словно какая-нибудь красавица с полотна Дега. Эта абсолютно пустая и мрачная ванная комната напомнила мне ванные моей юности: высокие потолки и линолеум.

Женщина на кухне, в войлочных тапочках, трогает пальцами клитор. Позади нее, у стены – длинная щетка.

Снова Маккиндлесс, лицо раскраснелось от выпивки и удовольствия. В этот раз композиция попроще. Маккиндлесс с напарником – словно голые часовые, между которыми полулежит, откинувшись на спинку дивана, голая женщина, ее сцепленные руки подняты над головой, как у Анны Павловой. Маккиндлесс поддерживает ее, обхватив тонкую талию и положив другую руку ей на бедро. Ниже на снимке обнимается другая пара. Женщина, отклонившись, что-то говорит кому-то за кадром – что-то пьяное, непристойное и смешное. Тот, к кому она обращается, – явно не фотограф, потому что смотрит она мимо объектива. На обоих мужчинах лихие фески. Все смеются.

Когда-то давно эти люди двигались, говорили и смеялись. Фотограф нажал на кнопку, и они попали в кадр. Вечно молодые, веселые и развратные. Что она им сказала, эта женщина на снимке? Я чувствовал, как от нее исходит энергия. Может, как только щелкнула камера, она вскочила на ноги и… не будь я пьян, я бы представил себе, как она двигается. Вот вышла бы из кадра и прошлась по комнате, повернулась ко мне и…

Внизу кто-то был. Не шум, но легкое изменение воздуха, может, сквозняк из открытой двери – и я понял, что в комнате внизу кто-то есть.

Я вложил фотографии в конверт и убрал его во внутренний карман. Бутылку я уже почти прикончил. Для отваги сделал еще глоток и пошел к выходу.

– Эй?

Мне самому показалось, что голос дрожит. Внизу кто-то сделал три шага к двери и осторожно прикрыл ее за собой. Шаги на ступеньках стихли, хлопнула входная дверь. Неужели ее оставили открытой, когда команда закончила работу? Боже, мы получили самый большой заказ в году, и его унесли у нас из-под носа! Что, если старуха уже лежит мертвая в своей кровати, ее прикончил какой-нибудь псих, которого мы сами приманили незапертой дверью? Я рванул вниз по лестнице, забыв про осторожность и уже не боясь высоты.

Внизу все было точно так, как я оставил. Стулья аккуратно придвинуты к стене, в коридоре все двери закрыты. Я обошел весь первый этаж где мы собрали лучшие вещи. Похоже, ничего не тронули. Наконец, я проверил входную дверь. Заперта. У того, кто пробрался сюда посреди ночи, есть ключи. Я вернулся, закрыл чердак, поднял лестницу и вышел.

## 3. Прогулка в парке

> О Роза, ты чахнешь! -

> Окутанный тьмой

> Червь, реющий в бездне,

> Где буря и вой,

> Пунцовое лоно

> Твое разоряет

> И черной любовью,

> Незримый, терзает.

> Уильям Шейк[4]

На улице я посмотрел на часы. Без четверти три. Сначала я раздумывал, не сходить ли в бильярдную – выпить еще немного и поговорить с кем-нибудь, – но вместо этого повернулся к Хиндланду спиной и пошел к Уэст-Энду. Дождь еле накрапывал, почти моросил. Асфальт блестел от дождя и отражал оранжевый свет фонарей. Я без остановки брел вперед, пока постепенно, шаг за шагом, не оставил за спиной напыщенную респектабельность Хиндланда. Мне захотелось изгнать злых духов. У «Теннентс-Бара» в воздухе висела тяжелая вонь плохого пива. Уже три часа как бар закрыли, а запах не выветрился. В окнах горел свет, работники наводили порядок. Я вполне мог остановиться, постучать, и мне разрешили бы посидеть у них чуть-чуть перед тем, как пойти домой спать, но мне сейчас не хотелось ни выпивки, ни сна. Я перешел на Байрз-роуд. Там даже в это время суток царила суета. Рядом, наклонив голову, держа руки в карманах, шатался какой-то пьянчуга, пытаясь найти дорогу домой. Казалось, он прислушивается к своей нетрезвой интуиции.

– Пшел прочь, старый блядун, – пробормотал он мне вслед.

Я поднял воротник и зашагал дальше, вверх по аллее к башням университета, подсветка которых отражалась в небе, затмевая звезды. Суета на улице потихоньку стихала, я спустился до Гилморхилл-Кросс, потом повернул на Келвин-уэй – аллею мечты.

Келвин-уэй с обеих сторон окружена университетским лесопарком. По одной стороне тянется ряд старых, нависающих над фонарями лип. Их корни узловатыми щупальцами пробираются под асфальтом к лужам и трещинам. В ту ночь вершины деревьев мягко подрагивали под дождем, напоминая силуэты Артура Рэкэма,[5] а ветви, цепляясь друг за друга, отбрасывали сумасшедшие тени. Даже после того, как здесь убили какого-то парня, ошибочно приняв его за педика, никто не позаботился лучше осветить улицу. Полоска висячих ламп, болтаясь на ветру вдоль дороги, только подстегивала сделать что-то нехорошее.

Со мной поравнялась «БМВ» с пригашенными фарами. Водитель медленно повернулся и посмотрел на меня, но я не почувствовал его взгляда. Видно, не ходячего мертвеца он искал. Обогнав меня, машина остановилась. Из-за дерева вышла стройная фигура и села в машину.

Если тебе захотелось чего-нибудь покруче, ты переборол страх и притупил сознание, сюда прийти стоит.

– Развлечься хотите?

Дорожная мантра. К дереву прислонился мальчик. Сколько ему? Четырнадцать? Шестнадцать? Одет в привычную униформу – мешковатый спортивный костюм: белая кепка, белая футболка, голубые джинсы в обтяжку. Привидение. Серолицый призрак. Избрал кратчайший путь в путешествии, которое совершаем все мы. Голова его опустилась, потом он медленно поднял ее, словно она слишком тяжелая, а он не справляется с гравитацией. Расслабленный и сонный. Поймал мой взгляд.

– Нечем заняться, мистер?

– Нет, сынок, не сегодня.

Он отступил назад к своему посту, безразлично, словно уже забыл про меня. Торчки и шлюхи привыкли ждать. Я перешел через дорогу и проскользнул в парк. Скоро рассвет, чернота стала понемногу сереть. Я перешел Келвин по горбатому мосту. Дождь усилился, зашумел громче реки. Черт возьми, я сейчас промокну. Господи, от какой безнадеги можно оказаться сейчас в таком месте? Мне этого не надо, потому что у меня самого надежды нет. Я взял курс вправо и завернул за фонтан. Его поставили тут в честь человека, который принес в Глазго свежую воду из озера Лох-Катрин. Сейчас фонтан стоял сухой и заброшенный. Дождевые капли, рисуя абстрактные татуировки на пыли, собрались в его желобе, а скульптура и эмалевая табличка были сплошь покрыты граффити. Я изучил самые свежие надписи. Бог – голубой. Принимаются кредитные карточки СЕКС. Николсон горбатит макак. «Что ж, Николсон, – подумал я, – бывает. Выбор есть не всегда, а порой макака даже лучше».

Я отвернулся от фонтана, обошел детскую площадку и спустился к пруду. К берегу прибился мусор, обрывки дня: одноразовые пакеты, тетрапаки из-под сока и, конечно, немало презервативов. Всюду ощущался какой-то упадок. На тонких ивовых ветвях над водой голуби устроились на ночлег – защищаясь от дождя, встопорщили серые ободранные перья. Как крысята с крыльями.

Какая-то фигура в светлом пиджаке, ярко выделявшемся в серых предрассветных тенях, вышла из полумрака деревьев и пошла впереди меня по пустой тропинке. «Хороший парень, – сказал я себе, – носит светлое ночью». Он шел к военному мемориалу. Каменный мужчина в шотландском килте стоит над списками погибших ребят, глядя мимо вас, вдаль – на мир без войн. Моя жертва слегка повернула голову, чтобы убедиться, что я иду следом, и я сразу понял, что мы неплохо проведем время. Он вел меня вверх по тропинке, к скамейке, притаившейся в тени густого дерева. Глаза привыкли к темноте. Когда он повернулся, я увидел хорошо сложенного мужчину лет тридцати, но не различил черт его лица. Не позволяй ему говорить, сказал я себе, когда поймал его взгляд. Его правая рука была в кармане, и мне показалось, что я заметил эрекцию. Я уже стоял так близко, что уловил его дыхание – слабый запах пива. Я хотел дотронуться до него, но он сильно ухватил меня за руку:

– У тебя есть то, что мне нужно.

Эти слова прозвучали, как угроза. Я напрягся и сжал свободную руку в кулак. Но в следующую минуту он уже опустился на колени, совершая привычный ритуал.

Я нашаривал в карманах презерватив – таков этикет взаимности, – когда раздался оглушительный грохот винтов «небесного соглядатая». Весь парк вдруг залило светом. Мой новый друг побежал вверх по тропинке к безлюдному зданию администрации Паркового цирка. Со всех сторон слышались шаги. Все волшебные тени смешались у меня перед глазами, какие-то мужчины разбегались по траве и щебенке. Я понял, что улизнуть не удастся, но все же решил бежать к лесу. Там у Шотландского колледжа есть ворота, через которые можно перемахнуть. Но тут кто-то положил руку мне на плечо, посветил фонарем в лицо, и я понял, что игра закончена.


В полицейской машине нас было человек шесть – печальная команда. Поскольку всех задержали за распутное поведение, мы не переговаривались. Я достал табак и скрутил себе папиросу. Никто не остановил меня. Мы еще не успели стать товарищами по камере, так что я ни с кем не поделился. Я думал о том, что у меня с собой. Правило номер один: помни об опасности. Тебя могут ограбить или арестовать. Не носи с тобой ничего провокационного, того, что доставит тебе еще больше неприятностей. В моем кармане был пакетик стимуляторов, четверть травы, которую могут счесть первоклассной, упаковка сверхпрочных презервативов и набор порнографических фотографий, который я даже не досмотрел.

В полицейском участке Партик я встал в очередь последним. Здесь не было зеркала, но я легко мог представить, как выгляжу, – совсем не франтом. Я промок до нитки, мокрые волосы свисали на лицо. Оставалось только надеяться, что я слишком жалок, чтобы меня обыскивали. Но, глядя на процедуру обыска и уже собранную неприятную коллекцию, я понял, что надеяться не на что. Единственное, что остается, – опустить голову и ждать, не случится ли чудо.

Хорошо знакомая процедура – имя, адрес, дата рождения. Они всегда хотят это знать. Затем:

– Выверните карманы.

Вынимаю одно за другим: кошелек, перочинный нож, блокнот (запихиваю сверток через дырку в подкладку пиджака), мои ключи, ключи Маккиндлесса, мелочь.

– Поторопитесь, или мы это сделаем за вас.

Нэцкэ.

– Продолжайте.

Я взялся за конверт с фотографиями. Те, что я успел увидеть, были легальными, и они могли ненадолго занять внимание сержанта, а я попытался бы избавиться от травы. Но если они решат обыскать квартиру, я пропал.

– Мы не собираемся возиться с вами всю ночь.

Я улыбнулся, вынул конверт, и вдруг рядом появился высокий худой мужчина в синем костюме.

– Плохо себя ведем, Рильке? Сержант, мы поговорим с мистером Рильке в моем кабинете.

Я быстро сунул конверт обратно, пока его не успели забрать.

– Пускай все вещи подождут его у вас на столе. Кроме вот этой штуки – дайте-ка я получше рассмотрю.

Он взял нэцкэ и отошел, я за ним – ослабевший и обмякший, как помилованный преступник. Мои бывшие спутники проводили нас взглядами, проклиная меня, как стукача.

– Сюда.

Мы вошли в комнату в конце коридора, и я постарался взять себя в руки.

– Садись. – Он указал на жесткий стул у его стола. – И сними это идиотское пальто – с него же течет, весь пол залило уже. – Я стянул его и сложил под кресло. – Ну что, Рильке, когда ты научишься осторожности? Что, нет на свете клубов, куда ты можешь пойти, если приспичит? Там разве не удобнее? Капельку джина с тоником, немного танцулек, потом обратно, в холостяцкую квартиру, и делай там все, что угодно. Не пора ли в твоем возрасте прекратить шмыгать по кустам?

– Я плохо танцую, инспектор Андерсон.

– Всегда найдет, что ответить. Со школы такой. Посмотри на себя. Что ты с собой сделал? – Он поднял трубку телефона: – Две чашки чая, и побыстрее. – Обернувшись ко мне: – Наверное, мне все же стоило позволить им тебя обыскать. У тебя всегда в карманах есть что-нибудь интересное, Рильке.

– Тот парень, которого я встретил в парке, тоже, наверное, так подумал.

– Ты уже забыл, что закон здесь – я? Я только что спас тебя от неприятностей. Почему бы нет? Мы давно знакомы. Но это не значит, что ты можешь издеваться.

Он повертел в руке нэцкэ.

– Кошмарненькая реликвия. М-да, если она и разрешена законом, то это зря.

Вошел человек в форме, с толстой фарфоровой чашкой для Андерсона и пластмассовой для меня.

– Теперь расскажи мне, что это за штука.

Он поставил фигурку на стол между нами, с неприязнью покосившись на ухмыляющегося убийцу.

– Это нэцкэ. Японская вещица, предположительно девятнадцатого века, хотя точно датировать сложно. Раньше такие фигурки служили им чем-то вроде наших застежек на вещмешках. Японские джентльмены привязывали их к болтающимся на поясе кошелькам. Потом они стали просто украшением и успешно экспортировались. Обычно их делают из дерева или слоновой кости. Эта, как видишь, из кости.

– Я дал тебе договорить, потому что все это очень занятно. Но ты знаешь, о чем я спрашивал. Где ты ее взял?

– На работе сегодня. Разбирал один дом в Хиндланде и наткнулся на это. Завернул в носовой платок и сунул в карман. Она стоит немало.

– Вот это меня и угнетает. Взять ремесленника, нет, художника. Он ведь может создать все, что угодно, но почему-то создает вот такой кусок дряни. Знаешь, большинство задержанных, попадающих сюда, не обладают ни умом, ни остроумием – беспросветные тупицы. Иногда их жаль, но чаще они просто достают. Их слишком много, и они скучны. Лишь изредка попадаются способные на умную жестокость, как вот этот тип, сделавший такую штуку. Расскажи мне о человеке, которому она принадлежала.

– У тебя что, сегодня работы мало?

– Развлеки меня. У меня есть одна особенность, можно сказать, приобретенная в процессе работы: я привык к тому, что люди отвечают на мои вопросы. Я заметил, что обычно они предпочитают именно это другому варианту.

– Я начинаю жалеть, что ты не оставил меня там, где обыскивали.

– Это легко можно устроить.

– Ладно. Я почти ничего не знаю, поэтому в том, что скажу, вреда не будет. Сегодня начал разбирать дом в Хиндланде. После смерти владельца. Обычный случай, насколько могу судить. Его фамилия Маккиндлесс.

– Маккиндлесс. – Он проговорил это слово, поворачивая его на языке и смакуя звуки. Первые буквы звучат мягко, последние – жестче. – Маккиндлесс – это имя с историей.

– Рассказывай.

– Я не вспомню сейчас, но когда-то в полицейской колокольне это слово звенело громко. Оставь это мне – может, поищу по нему что-нибудь.

– Буду очень признателен.

– Ага, тебе интересно, да? А значит, ты нашел там еще кое-что интересное.

– Я сегодня был там в первый раз.

– Ладно, дай знать, если найдешь там труп. Веришь или нет, но в этом городке действительно есть серьезное нераскрытое преступление. Пошли, я проведу тебя через пост.

Он поднялся и проводил меня к двери.

– И еще, Рильке. – Я повернулся к нему. – Ты помог мне много лет назад, и я не забыл про это. Но не забывай и ты, что я не так уж много могу для тебя сделать.

Я посмотрел на него – стареющего полицейского в костюме – и вспомнил, каким он был в детстве.

– Я буду стараться.

– Будь паинькой.

Я забрал у сержанта свои вещи и вышел на улицу.

## 4. Последний кадр

> Моя любовь обречена -

> Смерть с Красотой обручена.

> Эдгар Аллан По. Предисловие (1831)

Проснувшись утром, я долго лежал и смотрел в потолок, потом поднял влажный пиджак, брошенный вчера на пол у матраса. Я залез в карман, надеясь, что табак и папиросная бумага не отсырели. Рука наткнулась на конверт со снимками. Табак оказался вполне сносным, а вот бумага склеилась и никуда не годилась. Я порыскал по комнате и нашел новую пачку, потом залез под одеяло и закурил. Вынул фотографии, добрался до тех, которые еще не видел, и замер.

Трое – двое мужчин и женщина – в подвале или погребе, на заднем плане стена, с кирпичей кое-где обвалилась штукатурка. На мужчинах монашеские балахоны, подвязанные веревкой, с длинными рукавами и капюшонами. Капюшоны отбрасывают тени на лица, скрывая их. Девушка молодая, хрупкая, на ней ничего нет, кроме тонкого серебряного браслета на запястье. Руки и ноги связаны вместе и привязаны к обоим концам длинной скамейки. Ее икры и часть спины упираются в решетку с острыми шипами, вонзающимися в тело. Веревка, стягивающая запястья, прикреплена к колесу. Монахи, поворачивая колесо, натягивают веревку, и тело растягивается, шипы вонзаются глубже. Они пытают ее.


Снимок недодержали, и женщина получилась расплывчато-белой на темном фоне. Монахи были в фокусе, а ее черты смазаны, хорошо просматривались только испуганные черные точки зрачков и сведенный судорогой рот. Я долго смотрел на снимок. Неужели она сама захотела, чтобы они делали это с ней? Впрочем, уже не узнать, слишком давно все происходило. В пачке осталось еще несколько. Я перевернул вторую.

Та же самая девушка, все еще обнаженная, лежит на деревянных нарах. На стене кусок мешковины. Ее повесили туда как фон, но, оторвавшись от рамы, она обнажила грубую кирпичную стену. Какое-то время я рассматриваю эту стену. С женщиной обошлись жестоко. На животе и бедрах – следы от ударов плетью. В ее лодыжки, икры и бедра глубоко вонзилась веревка, которой ее связали. Руки заломлены и связаны за спиной. Она немного развернута к камере, на правый бок. Грудь тоже три раза туго перемотана веревкой и примята к телу. Голова откинута назад. Она все так же засвечена, но в этот раз я могу различить выражение лица: оно искажено и наводит ужас. Глаза закатились, рот застыл в стоне. Ей перерезали горло. Кровь стекает по нарам на пол, я даже подумал, что эта кровь, вероятно, испачкала ботинки фотографу.

Для последнего кадра фотограф подобрался поближе. Девушка лежит на той же деревянной скамье, накрытая белой простыней, видны только ступни ног. Она обвязана веревкой от шеи до лодыжек, все тело скрыто, узел завязан во рту. Я вижу ее руки, плотно прижатые к бокам.

Не знаю, как долго потом я сидел на кровати. Тихо, как маленькая лодка, плывущая по спокойному океану. В голове было абсолютно пусто. Слышал, как сосед бродит в своей квартире надо мной. Четыре шага от кровати к коридору, цоканье ротвейлера, следующего за ним. Может, завести собаку?… Я устал от людей. Я скрутил сигарету, руки немного дрожали, но хорошо помнили, что делать. Покурил в тишине, потом еще раз взглянул на фотографии, хоть и не очень хотелось. Неужели они настоящие? Выглядели очень натурально, но это еще ничего не значит. Я положил их в конверт, стянул резинкой. Над увиденным хотелось поразмыслить. Если это убийство, она уже давно мертва. В полиции придется торчать часами, и даже если Андерсон будет меня прикрывать, полицейские из Патрика постараются заставить меня признаться в сексуальном преступлении, совершенном мною в Париже в младенчестве. Мне и обычный-то обыск ничего хорошего не сулил, а потому я поднял доску в полу под матрацем и положил снимки рядом с револьвером. Потом взглянул на часы, лежащие рядом, на полу. Восемь тридцать. Полчаса назад я должен был встречать рабочих у дома Маккиндлесса. Я наскоро побрился, оделся и вышел.


В Хиндланд я прибыл в девять. Команда ждала меня около дома – их было полдюжины, рядом стояли два грузовика. Один пустой, приготовленный для сегодняшней загрузки, другой заполнен вчерашними трофеями. Задняя дверь второго фургона была распахнута, и рабочие сидели внутри среди расставленной мебели – какая-то пародия на гостиную. Меня никто не поприветствовал. Я кожей почувствовал неодобрение. Заметил сегодняшний выпуск «Дейли Рекорде» с убитой девочкой по вызову на первой полосе. Учуял запах кофе и горячих булочек. Пока я не показался за углом, они тут вовсю веселились, обсуждая мое опоздание, а сейчас резко опустили головы, жуя свои завтраки. У них был целый час, чтобы перемыть мне все кости – и как боссу, и как мужчине. Джимми Джеймс, старший в группе, медленно покачал головой, а самый младший из команды, Ниггл, негодуя на мою промашку и не имея достаточной мудрости, чтобы выждать, прервал молчание.

– Вы ужасно поздно, мистер Рильке.

– А ты ужасно добр, раз прихватил завтрак и для меня, Ниггл.

Я взял у него из рук картофельную лепешку и рулет с яйцом, который он как раз собирался куснуть. Потом я поднес к губам дымящуюся кружку кофе, от которой на антикварном полированном столе образовался круглый потек. Ниггл изменился в лице.

– Не жадничай, сынок. И дайте кто-нибудь ему рулет, пока он не начал пускать слюни. А все остальные, чего вы ждете?

Я отправил их работать. Одних – на склад, разгружать полный фургон, других – грузить пустой. В таком ритме они будут работать весь день под руководством Джимми Джеймса. Я не собирался надолго оставаться с ними. Меня еще ждала плановая распродажа. При обычном раскладе мой приход сюда был бы просто визитом вежливости. Просто заглянуть и убедиться, что все идет своим чередом. Никаких споров и обид. Владелица дома довольна, а команда вежлива. Но сегодня мне нужно было сделать здесь еще кое-что.


Мисс Маккиндлесс была внизу, в кабинете. Я учтиво постучался, молодой голос школьной учительницы пригласил меня войти.

– Мистер Рильке. Вы выглядите так, словно много поработали.

Да, после визита в полицию я, видимо, выглядел неважно.

– Вы довольны ходом работ?

– Пока мы идем четко по плану. Если ничего чрезвычайного не случится, мы оставим вас в покое через неделю, как договорились.

– Вы не решаетесь что-то сказать? – Она отложила ручку и сняла очки, буравя меня голубыми глазами. – Хотите обсудить со мной что-то особенное?

– Ну… да.

Она. откинулась на спинку кресла.

– Присаживайтесь.

Я уселся напротив. Это был мой шанс избавиться от фотографий. Взвалить этот груз на чужие плечи.

На ее столе стоял портрет в раме. Черно-белый снимок, сделанный давным-давно. Я взял его в руки. Темные недобрые глаза смотрели на меня из прошлого. Встретишься с таким человеком, подумал я, и почувствуешь себя в обществе дьявола.

– Ваш брат?

– Да, это Родди.

– Красивый мужчина.

– Уверена, что вы не это хотели обсудить.

– Конечно, нет, простите. – Интересно, этот портрет всегда тут стоял, или она сама принесла его из другой комнаты – быть поближе к брату? Ее преданность тронула меня. Интересно, много ли ей было известно о его жизни?

– Вы говорили, что ни разу не заходили в его кабинет, на чердак.

– Я, кажется, сказала вам это при самой первой нашей встрече.

– Хотелось бы поговорить о вещах в этой комнате.

– Давайте ближе к делу, мистер Рильке. Не стоит терять время на преамбулы и всякий вздор, если вы хотите сделать работу вовремя. Говорите, что нашли там.

– Там большая библиотека.

– Ясно. – Ее голос оставался спокойным. Она взяла ручку и нарисовала маленький крестик в блокноте, лежавшем перед ней. – Мой брат всегда любил читать.

Еще один крестик на бумаге, и еще один.

– Он, наверное, хотел бы, чтобы эти книги остались его частным делом.

Она засмеялась.

– Мистер Рильке, как только я увидела вас, то сразу поняла, что вы мой человек. Прирожденный дипломат. Да, он, возможно, хотел бы, чтобы эти книги остались его частным делом. Вы не думаете, что он поэтому и держал их на чердаке, вне досягаемости от остальных членов семьи?

Я положил руки на стол.

– Да, это резонное объяснение.

– Резонное, правда? Так уничтожьте их. Сначала значение ее слов ускользнуло от меня.

– Я собирался предложить вам отправить их на специализированный книжный аукцион. Заинтересованные люди могут предложить за них внушительную сумму. Конечно, это значит, что им придется полежать в Бауэри месяц-другой, но результат удивит вас и…

Она понизила голос.

– Я хочу, чтобы их сожгли.

Я стал говорить, не раздумывая:

– Мисс Маккиндлесс, это серьезная коллекция. Я понимаю, что вас может оскорблять содержание некоторых книг, но среди них есть очень редкие и дорогие.

Ее ручка царапнула бумагу.

– Я уже стара. У меня достаточно денег.

– Они дорогие, потому что это редкие издания и интересные тексты. Многие из них были выпущены очень маленькими тиражами. Некоторые издания увидишь раз в жизни. Да и то, если повезет.

– Взгляните на свою правую руку, Рильке. Она дрожит. Это из-за денег или из-за книг?

– И то и другое. – Плюс похмелье. – Такие вещи не уничтожают. Если вам не нужны деньги, подарите книги. Я могу устроить все так, что никто и не узнает имя дарителя.

– Я хочу, чтобы их не было. Сожгите их, пусть не останется и следа. Если вы действительно хотите, чтобы все было сделано за неделю, вы это сделаете. А если вы такой щепетильный, я обращусь в другой аукционный дом.

– Кроме всего прочего, очистить чердак будет не так уж легко. Книги тяжелые, мисс Маккиндлесс.

– Я вам уже все сказала. Я старая женщина, у меня слишком много денег и некому их оставить. Выставите мне счет. Я выпишу чек на ваше имя, или на имя «Аукционов Бауэри», как хотите. Может, даже наличными отдам. В наличных – сила, так ведь говорят, мистер Рильке?

– Говорят много чего, мисс Маккиндлесс. Но тут не только деньги.

– Разве? Хорошо, допустим, у вас есть свой кодекс чести. – Она вычертила последний крестик. Белый лист бумаги превратился в кладбище. – Мне очень жаль, если вам покажется, что я подвергаю сомнению вашу репутацию, но, если вам все еще нужен этот заказ, окажите мне такую услугу. Я предпочитаю платить, а не просто доверять. Опыт подсказывает мне, что это лучший способ. – Она поймала мой взгляд. – Мне хотелось бы заключить сделку с вашей совестью. Я желаю, чтобы вы это сделали. Пусть вам помогут спустить вещи с чердака вниз, но разжигать костер и бросать в него книги и остальные ненужные вещи должны только вы, своими руками.

– Я приготовлю опись. Вам не придется рассматривать все вещи – просто нужно будет подписать разрешение на уничтожение имущества.

– Я не хочу ничего видеть и знать. Ни единого названия книги. Ни одной бумаги. Сделайте это за меня, мистер Рильке. Будь я молода, сделала бы это сама, но время поймало меня в ловушку.

Я рассеянно улыбнулся ей и кивнул. В душе я ни с чем не согласился. Но я умею улыбаться – быть негодяем и при этом улыбаться.

– Вам можно доверять, мистер Рильке?

Я подумал о фотографиях, спрятанных в полу. Если я покажу их ей, то потеряю заказ.

– «Аукционы Бауэри» всегда защищают интересы своих клиентов.

– Я предпочла бы ответ «да» или «нет».

– Да. Да, вы можете доверять мне. – Я скрестил пальцы под столом, как лживый ребенок.

– Тогда продолжим, – сказала она отрывисто, словно уже пожалела о допущенной слабости. – У нас обоих есть дела, и время не ждет.

Она отпустила меня кивком головы и вернулась к работе.

В коридоре четверо ребят спускали с лестницы лакированный японский шкафчик. Я задержался, любуясь черным блеском неповрежденной полировки, изящными фигурками на Мосту Счастья, на каждом ящике, всеми этими отделениями и хрупкими полочками. Такое будет стоить не меньше 4000 фунтов. Наверху, у самого начала лестницы, Джимми Джеймс стоял с тремя парнями, держащими свернутый японский ковер. Я взбежал на второй этаж и мимоходом кивнул ему, но он высморкался в старый носовой платок и меня проигнорировал.

Следующий этаж был безлюден. Я прошел в спальню и спустил лестницу. Сейчас в доме я был не один, да и времени на тщательный осмотр чердака не было. Если у Маккиндлесса есть тайна, ключ к ней лежит в этой комнате. Я вынул из кармана отвертку и заменил врезной замок на новый, который прихватил с собой утром. Это не задержит взломщика надолго, но, по крайней мере, шума прибавится, и я буду знать, что кто-то пытался сюда попасть. Я подобрал пару стружек с пола и вышел через заднюю дверь, ни с кем не попрощавшись.

Дома я принял душ, оделся и достал фотографии из тайника. Смотреть на них легче не стало, а идей у меня не прибавилось. Я видел грубость веревки, ее волокна. Я легко мог себе представить, каково быть связанным такой веревкой, но больше ничего не знал.

Я вышел из дома, по дороге заглянул в копировальный офис и попросил разрешения самому сделать фотокопии. Ассистентка выглядела слишком молодо для хозяйки. Она вышла из-за прилавка и подошла ко мне.

– Мы не настолько заняты, чтобы не сделать это за вас. Сколько копий вам нужно?

Я вынул фотографии из кошелька. Она с улыбкой протянула руку.

– Я лучше сам все сделаю, если вы не возражаете.

– Это не проблема, – настаивала она. – Знаете, в этом месте чувствуешь себя как в морге. Умереть можно со скуки.

Я не поддавался:

– Спасибо за предложение, но это не простые, старые фотографии. Я аукционист, и мне нужно скопировать их для покупателя. Лучше я сделаю все сам, и если испорчу их, пусть это будет моей ошибкой.

Девушка заинтересовалась:

– Можно взглянуть?

Я уже мечтал, чтобы кто-то подошел к окошку и отвлек ее, но здесь действительно было тихо, как в морге.

– Я бы показал вам их, но немного спешу. Если можно, я просто сделаю копии сам, хорошо?

Она выпятила нижнюю губу.

– Как угодно.

Девушка побрела к ксероксу и включила его. Я осторожно положил фотографию изображением вниз, закрыл крышку, нажал на кнопку и стал ждать, пока не выползет копия с еще влажными чернилами – копия насилия. Я сделал то же со всеми фотографиями Маккиндлесса. Машина тарахтела, выплевывая эти ужасные сценки. Я почти впал в транс. Ксерокс остановился, я осторожно собрал копии, подошел к стойке и пересчитал листы перед девушкой, стараясь нечаянно их не перевернуть.

– Простите за то, что я так спешу. – Девушка, пробила чек. – Приходите как-нибудь на аукцион. Распродажи ведутся каждую вторую субботу. Это интересно. Я вам помашу с подиума.

Она улыбнулась, протягивая мне сдачу. Вот и подружились.

Отойдя на квартал от магазина, я понял, что натворил, развернулся и побежал обратно. Слишком поздно. Девушка стояла у машины, испуганная и окаменевшая, как манекен. Она успела поднять крышку и держала в руках снимок, изображающий сплетение тел с Маккиндлессом в центре – пауком в паутине плоти. Я отобрал у нее снимки, прошептал: «Простите» – и вышел.


Я понятия не имел, что делать дальше. Обычно в таких случаях я играю на знаниях и контактах. Если подводят знания, помогают контакты. Компания «Бэлфор и сыновья» начала фотографировать в Глазго, еще когда вдоль Брумило таскались лошадиные повозки, а горцы на мосту Ямайка беседовали по-гэльски. Черно-золотая табличка на их двери сообщает дату основания компании: 1882-й, а в каталоге у них – почти все районы города, сфотографированные за последние сто лет. Я много лет помогал им заполнять пустые места в каталоге. Каждый раз, находя что-нибудь достойное внимания, я тут же сообщал им. Их считают очень хорошей семейной фирмой, замкнутой, сплоченной, как все старые деловые семьи. Ничего нелегального. Здесь всегда обращались со мной вежливо и учтиво, а я вот собираюсь испортить им сегодняшний вечер своим визитом. Но у них по венам течет нитрат серебра, и я точно знаю: если кто-то и сможет сказать, реальные это снимки или инсценировка, это будет какой-нибудь бэлфорский парень. Я заглянул в окошко, надеясь увидеть Дуги – старшего брата, но из-за снимков, висящих на витрине, не мог понять, кто внутри. Я обошел здание с торца и вошел в магазин.

– Ага, мистер Рильке! Сколько лет, сколько зим!

Миссис Бэлфор была такой мамочкой, от которой не отказался бы любой мальчишка. Опрятная, хорошо одетая, низкорослая и практичная. Кто знает, вполне может быть, она лупит своих детей каждый вечер бельевой веревкой, но при взгляде на нее мне думается о пирогах, ароматических мешочках с травами и сказках на ночь. Я вообще склонен с нежностью думать о чужих матерях. Миссис Бэлфор стояла, согнувшись над рабочим станком с ковровым покрытием, где лежал огромный кусок стекла. Острым стеклорезом она подгоняла его под раму. Мельком взглянула на меня.

– Подожди минутку, сынок. Если я сейчас остановлюсь, то сразу все испорчу.

Я смотрел, как осторожно она водит стеклорезом, помогая себе металлической линейкой. Точно ледоход медленно прокладывает себе путь под черным небом, разрушая айсберги, обреченные на гибель. Потом, скрипнув в последний раз, стеклорез освободился. Она распрямилась и улыбнулась мне.

– Ну вот и все. Извини, что заставила тебя ждать. Чем могу служить? Может, на распродажах есть что-нибудь, что могло бы нам понравиться?

– Пока нет, миссис Бэлфор. Но скоро, возможно, будет – никогда ведь не знаешь точно. Я скорее по личному. А Дуги на месте?

Ее улыбка не исчезла, но в глазах мелькнуло подозрение: может, она подумала, что я пришел занять денег. Я ведь редко прихожу просто так, а все деловые вопросы могу и с ней обсудить.

– Бэлфорских снимков мне пока не попадалось, но есть другие, и мне нужен его совет.

– А мне их лучше не видеть?

Умная.

– Мне неловко показывать это вам.

– Ты джентльмен, Рильке, ты мягче, чем кажешься. Я-то за свою жизнь каких только снимков не видала, но ценю твою прямоту. Дуги нет. – Она грустно улыбнулась. – Он в офисе. Сходи и поболтай с ним там.

Я обошел прилавок.

– Нет, сынок, не туда. Он в конторе у Лестера – дальше, через три двери.

И тут я понял: она боялась не того, что я пришел занять деньги, а того, что пришел забирать долг.


Сейчас модно делать азартные игры социально приемлемыми. Собачьи бега, например. Вам предлагают коллективные увеселения и вечерние лотереи по субботам, а для семейных развлечений и ставок по Интернету нынче достаточно кликнуть «мышкой». Однако все эти новомодные веяния обошли Лестера стороной. Хорошо смазанная дверь легонько открылась, и я вошел в душную, дымную комнату.

Обстановка у Лестера незатейливая. Бетонный пол усыпан использованными бланками и другим мусором. Справа будка, в которой ассистент, защищенный решеткой, принимает ставки и выплачивает деньги. В основном – мелочь, хотя у Лестера бывали и крупные выигрыши. Комната самого Лестера рядом, и он почти никогда не покидает ее. Если заглянуть в приоткрытую дверь, всегда увидишь его лысую макушку, склоненную над магическими бумагами, или широкую спину посетителя, откинувшегося в кресле напротив. На противоположной стене – два огромных цветных телевизора транслируют скачки или футбольные матчи. Под телевизорами на длинной полке разложены полоски бумаги, на которых посетители делают ставки синими ручками, которые им выдает сам Лестер. Мужчины входят, делают ставки и уходят, и только самые преданные смотрят все скачки подряд. В углу я увидел Дуги – он наблюдал за шестеркой лошадей, отчаянно несущейся по Хэйдок-парку. Рядом с ним еще двое внимательно смотрели в экран. Комментатор с деревенским акцентом живо и с энтузиазмом описывал все происходящее на экране, тараторя быстрее любого аукциониста. Я стал ждать окончания гонки. Наконец мужчины отвернулись от экранов, не сказав друг другу ни слова. Никто не подошел к денежной кабинке.

Дуги заметил меня, не успел я его окликнуть:

– Рильке. Как дела? – Он похлопал меня по плечу.

– Неплохо, Дуги, а ты как?

– Бывало лучше, бывало и хуже. – Он говорил с грустным оптимизмом игрока-хроника, и мне показалось, что раньше за ним такого не водилось.

– Ты за острыми ощущениями? Неплохо заработал?

«Ой, брось ты», – чуть не сказал я, но вместо этого пожал ему руку и ответил:

– Нет, вообще-то я к тебе. Хотел, чтобы ты взглянул на кое-какие снимки.

– Что за фотографии?

– Не для всех. Думаю, ты бы назвал такое «избирательным вкусом».

– Зачем же мне их смотреть?

– Кое-что нужно о них узнать, а ты ведь лучше всех в Глазго разбираешься в фотографиях.

– Эх, ты со своей лестью куда угодно без мыла влезешь. – Он засмеялся, припомнив мои наклонности. – Ты знаешь, о чем я. Я поставил на следующую гонку. Потерпи, пока я посмотрю, и мы пойдем в дальнюю комнату, где я попробую тебе что-нибудь сказать.

Мы посмотрели три гонки. У Дуги была тройная ставка. Первые две лошади, фавориты, прошли, а третья, шансы у которой были десять к одному, поскользнулась на влажном грунте и даже не вырвалась вперед. Дуги смотрел на все это, не меняясь в лице. Когда он оторвался от экрана, выражение его оставалось таким же приветливым, как и при нашей встрече.

– Ну вот, никогда не знаешь, где выиграешь, где проиграешь. Пошли, покажешь свои снимки.

Он повел меня в глубь здания, мимо мужского туалета с разрисованными граффити стенами. Оттуда несло мочой, а кабинка была заперта. Дуги это не смутило, улыбка продолжала сиять на его лице.

– К таким снимкам ты не привык, Дуги. – Мне хотелось подготовить его прежде, чем я подпорчу ему день. – Они неприятные.

– Да ничего, Рильке, мы с Чарльзом ездили в Амстердам пару недель назад. Там есть такое, от чего волосы становятся дыбом.

– Представляю себе. – Я вынул фотографии и перебирал их, пока не нашел нужные. – Я хочу знать, они настоящие? – Я подал их ему. – Сейчас поймешь, что я хочу сказать. – Я подождал, пока он разглядит их. – То есть они действительно убили эту девушку, или это инсценировка? Я не знаю, можно ли сделать вывод по фотографии, но я подумал, что только ты мог бы разобраться.

Я наблюдал, как Дуги медленно, молча рассматривает их и свет в его глазах исчезает. Он разложил их, потом вынул небольшое увеличительное стекло из кармана и изучил тщательнее.

– Я могу сказать очень немного. Это не монтаж. Обычный снимок, с обыкновенной точки. – Его дружелюбный тон сменился деловым. – В то время уже существовали кое-какие технологии. Жорж Мельес ведь снял свое «Путешествие на луну» в 1902 году. А этот твой парень на луну уж точно не собирался. Что именно они могли здесь подделать? Разве что декорации, грим, искусственная кровь, сюжет. Боже, Рильке. Надеюсь, что это игра, но ты только посмотри на нее. Какого черта, ведь это же открытая рана!

– Да, понимаю. Мне жаль, что пришлось показать это тебе.

– М-да, мне тоже жаль.

– Выпить хочешь?

– Нет. Скоро должен прийти кое-кто очень нужный. Я тут посижу, посмотрю, как все обернется. А что ты собираешься делать с фотографиями?

– Попробую разузнать, что там все-таки произошло.

– Это было очень давно.

– Знаю, но все равно попытаюсь.

– А зачем тебе это? Она тебе кем-то приходится?

– Я не знаю, Дуги. Понятия не имею, кем она была – просто девчонка, – но она все-таки была кем-то, и я не могу бросить ее.

В голове моей кто-то хлопнул дверью, и запахло пролитой кровью.

– Успеха тебе, конечно, но… Рильке!

– Что?

– Не спеши снова приходить ко мне.

Я дотронулся до его руки, повернулся и оставил его мыть руки. Я думал о том, выиграет ли когда-нибудь его лошадь, и если да, то куда он денет деньги.

## 5. Лесли

> Одной ногой в могиле,

> другой на банановой шкурке.

> Джеймс Прайд, вождь Клана Макабр

Дуги предположил, что на снимках все могло быть подстроено. Теперь нужно найти человека, который разбирается в таких вещах. Я повернул туда, откуда пришел, к Парк-роуд. Парень в спецовке преградил мне дорогу и стал просить денег. Он выглядел так, словно кто-то натер его вскрытыми пакетиками от картофельных чипсов. Все в нем было блестящим, кроме ботинок., и манер. Я заплатил мзду, проскользнул в парадное и набрал номер по мобильному.

– Лесли? Это Рильке.

– Рильке. – Мягкий, хрипловатый голос, бас Марлей.

– Значит, ты дома.

– Да, ну а раз ты теперь это знаешь, можно я вернусь к работе, или тебе надо еще что-то?

– Просто хотел спросить, можно заскочить к тебе?

– В такую погоду мы как-то особенно вежливы, да, Рильке? Почему бы тебе просто не постучать в дверь?

– Хотел кое-что выяснить сначала. Ты один?

– Пока да. – На линии зависла подозрительность. – А что?

– Хочу что-то тебе показать.

– Рильке, если бы я в свое время не перестал говорить двусмысленно, у меня сегодня был бы отличный день. Короче, заходи и показывай, что хочешь.

Он положил трубку до того, как я успел сказать «пока».

Мне потребовалось пятнадцать минут, чтобы добраться до Лесли. Замок на двери, выходящей на лестничную клетку, выглядел так, словно его недавно взломали и вставили обратно. Я три раза коротко нажал на кнопку под буквой Л, дверь с писком отворилась, и я прошел дальше. Дверь в квартиру Леса была незаперта. Я прошел через темный коридор в гостиную.

Тяжелые бархатные шторы были задернуты, в комнате царили преждевременные сумерки. Я задержался у дверей, привыкая к полутьме и осматриваясь. По комнате словно пронесся ураган. Мебель отодвинута от стен, книги сброшены с полок, ящики вынуты, а их содержимое перевернуто вверх дном. Все в полном беспорядке: лазерные диски, бумаги, одежда, обувь и парики свалены в кучу. Сам Лес, в черной плиссированной юбке и свитере с высоким горлом, сидел на краю сдвинутой с места кровати и курил. Он, видимо, уже начал уборку, сдвинул стулья вокруг журнального столика, но робкая попытка потонула в хаосе. Над камином в громоздкой золотистой пластиковой раме криво висела картина-обманка: широко улыбающийся мексиканец. Философский ответ Леса бренности человеческой жизни. Посмотрите немного левее – смеющийся череп в сомбреро с бахромой сосет сигару; теперь чуть-чуть сместите взгляд – Лес в сомбреро, с сигарой. Я потянулся к картине и выровнял ее. Лицо – череп – лицо. Лес рассмеялся у меня за спиной. Его бандитский смех, похожий на крик осла, обычно заканчивался мокрым кашлем.

– Молодец, Рильке, так действительно лучше.

Лес никогда не был красавцем. В свои лучшие годы – скажем, лет в семнадцать-восемнадцать – в нем было что-то от эльфа. Он был недобрым эльфом, насмешником, держащимся за юбку злой феи и подстрекающим ее на пакости. В сорок его лицо стало зеркалом всей его жизни. Глубоко посаженные глаза с тяжелыми веками, высокие скулы, тонкий, крючковатый нос и широкий тонкогубый рот. Для одного лица – слишком много, кажется, будто какая-то черта лишняя. Но когда он одет и если смотреть издалека, его можно принять за кого угодно. Он снова закашлялся, часто и грубо, как шестидесятилетняя старуха.

– Только что звонила Роза, искала тебя. В характерном состоянии… Я сказал, что не видел тебя несколько дней. Не знаю, поверила она или нет, но ты лучше позвони ей и не забудь набрать 1411. Не хочу, чтобы эта безбашенная тетка ворвалась сюда и устроила сцену.

– Я думал, вы оба любите сцены.

Он скривился:

– Я давно это перерос. К тому же, когда доходит до сцен, Роза всегда выигрывает. Хочешь пива?

– Давай, а что тут случилось?

– А как ты думаешь?

Он неуклюже поднялся с кровати, потирая поясницу и медленно выпрямляясь, словно просидел так очень долго. На кухне царил тот же хаос – банки с крупами валялись на полу, чечевица перемешалась с овсом и рисом. Ящики выдвинуты, все их содержимое разбросано. Кастрюли и сковородки свалены в одну кучу. Он кое-как обошел свалку, пробрался к холодильнику и протянул мне банку.

– Вчера ночью у меня был обыск Они перевернули вверх дном всю квартиру и, как всегда, своим идиотским способом – книги с полок, вещи из шифоньера, ящики на пол.

– Они нашли что-нибудь?

– Нет, конечно. Неужели я бы с тобой говорил, если б нашли? Нет. – Он засмеялся: – Я спрятал их в шотландской сумке, привязал к крючку на потолке. Пока двое копов крушили тут все вокруг, третий убеждал меня признаться. Они, дескать, знают, что у меня это есть, и я ведь такой умный парень, простым признанием сэкономлю им время и сам избегу лишних хлопот. Его смущало мое платье. Он не мог смотреть на меня. И все это время сумка висела у них над головами. Была еще собака, большая немецкая овчарка. Бедная тварь с ума сходила, прыгала, дергалась, лаяла – просто измучилась. А хозяин все время одергивал ее, приказывал сидеть и молчать. Она из них – единственное существо с мозгами, говорю тебе. Боже, я изо всех сил заставлял себя не смотреть вверх. Эта чертова красная шотландская сумка. Клянусь, мне казалось, она сама сейчас заговорит с ними. Откроет свою «молнию»-рот и заорет: «А я вот где! Тут как тут. Приятно познакомиться!»

– А сейчас она где? – Он мотнул головой, указывая на потолок, нет – на сумку, качавшуюся тихонько на веревке.

– Лесли, они все еще в ней?

– Ну, я же не знал, что теперь с этим делать. Я весь день за порог не выходил. Говорю тебе, я в самом деле перепугался. Потому и обрадовался, когда ты позвонил. – Я не стал его перебивать. – Но бог с ним, ты-то с чем пришел? Дозняк ищешь? У меня хватит. – Он засмеялся и смеялся, пока снова не закашлялся. – Боже мой, просто «Дама с камелиями». Но ведь не кашель сводит в могилу, а гроб, в котором тебя туда снесут, правда?

– Мне нужны контакты.

– Да?

– Лесли, у тебя ведь много знакомых.

– Такова работа.

– Мне нужен тот, кто разбирается в порнухе.

Он сел к кухонному столу, жестом пригласил сесть меня и отпил пива из банки.

– Покупаешь или продаешь?

– Покупаю.

– Слава богу. Я уж подумал, что ты собирался увековечить на пленке свои костлявые члены. – Он взял папиросную бумагу и стал сворачивать курево. – Что же тебя интересует?

– Нужна информация.

– Рильке, парню в моем положении хуже ты не мог ничего сказать. Информацию? Ты, конечно, можешь говорить мне такое, потому что мы знаем друг друга сто лет, и я могу тебе доверять, но что касается наркотиков, порно, всяких операций, связанных с большими деньгами и законом… Есть люди, которые готовы убить меня за содержимое этой сумки. Знаешь, сколько это стоит? Конечно, знаешь – штуку баксов. Это ничто. Но есть люди, которые сделают за это мне… – Он сложил пистолет из пальцев и приставил указательный к моему виску: – Бах! Лишь бы заполучить… – Я отстранился, а Лес осклабился и подул на ствол, отгоняя воображаемый дымок, как Энни Окли.[6] – Я защищен и имею связи, но все же… один раз напортачишь – и все тебя бросили. С этим обыском у меня все пошло кувырком. Я должен поделиться с Гарри, а если он не получит свою долю, я в большом дерьме. Ты ведь знаешь Гарри. Он безумец. Обычные правила к нему неприменимы. Я буду должен ему не только его долю, но и долю с дохода. Так что за информация тебе нужна?

Тут я понял, что он предлагает мне сделку.

– Мне нужен тот, кто разбирается в фотографии. Кто может определить подделку.

Слишком часто общаясь с опасными личностями, Лесли привык делать бесстрастное лицо, но, прежде чем заговорить, он все же нервно поиграл с колечком от пивной банки.

– Может, скажешь мне, что за фотографии? Он протянул мне сигарету, я взял ее, потом вынул конверт и положил снимки на стол.

– Нашел в одном из домов.

Он стал медленно просматривать их, хихикая над первыми и поворачивая их то так, то эдак, стараясь разобрать, кто где.

– В очередной раз убеждаюсь, что ничего нового под солнцем нет, да ведь?

– Ты смотри, смотри, Лес…

– Не переживай, мальчик. Тетю Лесли тошнит не часто.

Потом он увидел их. Лицо оставалось спокойным, но улыбка исчезла. Он медленно затянулся и еще раз взглянул на последние четыре снимка, затем повернулся ко мне.

– Ну и что ты хочешь?

– Узнать, как были сделаны эти снимки.

– В смысле?

– Мне нужно выяснить, подделка это или нет.

– Зачем?

– Это мое дело.

– Да, твое дело, но, если ты хочешь, чтобы я помог тебе, придется довериться.

– Да не знаю я, Лесли. Скажем, я не могу просто взять и бросить ее. Я хотел бы узнать, кто это с ней сделал, – мне это кажется важным.

– Ошибаешься, Рильке. Если это действительно произошло – это ужасно, но ведь случилось так давно. Не все ли равно, кто это сделал? Она давно мертва, и ты ничего не изменишь. Прошлое есть прошлое. Если хочешь знать мое мнение, хоть ты, конечно, и не сказал, что хочешь его знать, – все равно бесплатно даю тебе совет – так вот, если хочешь знать: то, что случилось с этой беднягой, имеет отношение только к прошлому. Плюнь на все. Вы с Розой вроде неплохо себя чувствуете на рынке скарба. Не стоит без всякой причины связываться с неприятностями и неприятными людьми.

– Я очень ценю твой совет, Лес, но мне все равно интересно.

– Так и знал. – Он положил фотографии в конверт и протянул его мне. Чудаковатая улыбочка вернулась на его лицо: – Я дал тебе бесплатный совет, Рильке, но в этом мире не так много бесплатного. Тебе ли не знать, ты же деловой человек.

– Сколько?

– Помоги вытащить наркоту из дома, и я сведу тебя с человеком, который тебе поможет.

– Нет уж, Лес.

– Ну давай, давай, парень. Я уже все обдумал. Я размышлял над этим с прошлой ночи. Мне нужен только еще один человек, и ты тут как тут. Послушай, это элементарно.

– Незачем мне слушать, потому что я не собираюсь делать это.

– Рильке, прошу тебя. Я сейчас между молотом и наковальней. Если полиция меня возьмет, мне грозит три года, а если за неделю до суда передознется подружка какого-нибудь фараона, то еще больше. Если же я напортачу с Гарри – останусь без яиц. – Он опять хохотнул. – Не многим я могу доверять, Рильке. Если бы ты не позвонил мне, я бы сам позвонил тебе.

– Просто ты сейчас в отчаянии, Лес, и любой план кажется тебе хорошим.

– Неправда. Если меня поймают, то поимеют. Но если поймают тебя, ты скажешь, что это я тебя оболванил. Мы ведь сто лет знакомы.

И он произнес эти семь слов, которые, должно быть, и зажгли сигнальные лампочки.

– Ты ведь знаешь, что можешь мне доверять.


– Послушай, Рильке, нам с тобой неизвестно, наблюдают они за зданием или нет. Надо полагать, наблюдают, но кто знает, что происходит в полиции. Я для них мелкая рыбешка. Отдел уголовного розыска, вероятно, выкурит это все за неделю. Нет, они усердно потрудились ночью и вернулись ни с чем. Скорее всего смотали удочки, занимаются сейчас чем-нибудь другим. Ну, может, один какой-нибудь в штатском наблюдает за домом приличия ради. Итак, я выхожу из парадного с подозрительной сумочкой. В сумочку вложена еще одна, завернутая в десять газетных листов, а внутри дурацкий китайский фарфор, который нам подарил эльзасец Фрэнсис, когда у меня был Нерон. К тому времени, когда они распакуют эту кучу, ты будешь уже на задах и совсем далеко.

Похоже, он остался доволен собой.

– Это и есть твой гениальный план? Ты отвлекаешь, а я рву когти с криминальным товаром?

– Все гениальное просто. Встретимся у тебя, я позвоню Гарри и дам тебе любую информацию. Боже, я даже готов пойти с тобой на встречу. Можем выпить по пинте, когда все провернем.

– Они же видели, как я входил.

– Рильке, в здании девять квартир, в шести из них живет куча народу. А эта часть Глазго перенаселена одинокими мужчинами среднего возраста, похожими на алкашей. Они вряд ли обратили на тебя внимание.

– Все равно ни за что, Лес.

– Я сведу тебя с нужным человеком. Этот парень в бегах, и без меня ты его не найдешь. После четырех банок пива и трех «косяков» Лесли вручил мне ключи.

– Два замка на внутренней двери, и убедись, что хорошо закрыл внешнюю. Не хочу, чтобы разные придурки забегали покурить.

Он завернул дешевый китайский фарфор в газеты, попробовал отыскать скотч в свалке на полу и с отвращением сдался.

– Ненавижу, блин, ненавижу, зачем этот бардак? Могли бы осматривать вещи и ставить их на место. Знаешь ведь, зачем они это делают? – Он выдержал паузу. Лес, как и Роза, был мастером риторических вопросов. – Психологическое давление. Нацисты проклятые. Что за больные недоумки идут в полицию?

– Джеймс Андерсон.

– Ты знаешь, что я об этом думаю. Просто хороший человек испортился.

– Я видел его вчера.

– Да? – Лесли откопал картонную коробку из-под стерео и теперь резал ее ножом. – Он записал все твои данные?

– Да.

Он остановился, нож замер в руке.

– Господи, он… Я-то думал, он надежный во всех отношениях. Думал, это так, дурака повалять, подрочить на школьном дворе, за гаражами для велосипедов.

– У нас в школе не было гаражей.

– Да ладно тебе. Меня переполняет девчачье любопытство.

– Теперь это так называется? В участке ничего особенного не было. Меня задержали в парке прошлой ночью. Андерсон забрал меня у них из-за стола и увел поговорить.

– О, супер! Отли-блин-чно. Ты даже в парке прогуляться не можешь, чтобы тебя не забрали в каталажку. Это наполняет меня уверенностью.

Он упаковывал коробку в несколько сумочек, складывая ручки и связывая их вместе.

– Может, кого-нибудь другого привлечешь вместо меня?

– Слушай, я просто болтаю чепуху. Конечно, я доверяю тебе. Ты гладко работаешь, я знаю. Просто попробуй не попасться, ладно?

Он вложил сверток в последнюю сумку и ласково ее погладил.

– Ну вот, им придется над этим попыхтеть. – Он снял с двери расклешенное пальто и надел полусапожки. В таком наряде ему все равно не выиграть конкурса красоты. Но он повернулся и широко улыбнулся мне: – Готовы!

– Ты действительно собираешься выходить в таком виде средь бела дня?

– А я постоянно это делаю. Никто и не смотрит, а если и смотрят, думают, что я просто страшная женщина. В любом случае, некоторые из нас, подлых гомиков, умеют драться. Ну, готов?

– Ты ничего не забыл?

Он остановился, пробормотал: «Боже родимый!» – рассмеялся и потянул за веревку.


– Нет, Лесли, ни за что.

– Давай. Это счастливая сумка. Прошлой ночью она висела прямо над головой у полицейского, и он не заметил. Это ж чудо гребаное! Как только вернусь, позвоню священнику и попрошу освятить этот мешочек.

– Слишком бросается в глаза. Я бы не стал ее носить с собой. Такая сумка не в моем стиле.

– Ну, ради меня, Рильке.


Я вышел из подъезда и осмотрелся. Задний двор дома Лесли был четвертым. Чтобы добраться до улицы, нужно пересечь три задних двора и перемахнуть четыре шестифутовые стены.

Джереми Бентам изобрел свой тюремный паноптикум, чтобы надзирателю удобнее было надзирать. Камеры располагались по кругу, и он из будки в центре мог наблюдать за ними под любым углом. Как это соотносится с его системой великого счастья, я не знаю, но идея имела успех у школьных архитекторов. Внутренний двор Леса не был круглым и не походил на тюрьму, но я был уверен, что за мной наблюдают из семидесяти квартир. Первые две стены я миновал удачно и побрел дальше – беспечной походкой, с шотландской сумкой, постукивающей по бедру. Около третьей, под сохнущим на веревке желтоватым бельем, кругами вертелся маленький мальчик на трехколесном велосипеде. Он уставился на меня в упор.

– Я ключ посеял, малыш. – Перескочив через стену в его двор, я спросил отеческим тоном: – А почему ты не в школе?

Мальчик с подозрением на меня покосился. Его молочные зубы походили на маленькие надгробные плиты.

– Я еще маленький. Мне еще пяти нет. В школу Кайл ходит. Он большой мальчик. – Он перевел взгляд с меня на окно второго этажа и заорал сиреной: – Мамаааа! Тут дядя только что перелез через забор!

Окно распахнулось, и я понял, в кого у него такой голос.

– Молодец. Стой где стоишь, я звоню в полицию. – Я заметил, как она хватает телефон, набирает 999. При этом она истошно вопила: – Я знаю, чего тебе надо! Не подходи к ребенку. Извращенец. Тыришь чужое нижнее белье! Теперь-то я тебя запомнила! В другом месте поищи себе женские трусы, долбаный урод! Извращенец!

В соседних домах стали открываться окна. Я прикрыл лицо Леслиной счастливой сумкой, перескочил через последнюю ограду и сбежал.

Чем я занимаюсь? Я ведь должен зарабатывать на жизнь тем, что не приведет меня в каталажку. Я замедлил шаг, стараясь выглядеть, как парень, который всю жизнь ходит с шотландскими сумками. Худой парень в черном костюме, покрытом оранжевой кирпичной пылью. Обычный парень, который только что накупил в гастрономе мяса на неделю. На улице никто не обратил на меня внимания.


Лес ждал:

– А ты не торопишься. Я уже начал дергаться. Проблем не было?

Я открыл дверь, и мы оба вошли.

– Нет, не было. – Я очень утомился. – А у тебя?

– Супер-пупер. – Голос его подрагивал: интересно – это адреналин или просто запыхался? Мне было все равно. Он продолжал: – Я проехался на метро, чтобы убедиться, что нет хвоста. Потом вышел раньше и остаток пути прошел пешком. Правда, теперь лучше не высовываться. Чем быстрее сбуду это с рук, тем лучше. Поздравляю, милый. Я у тебя в долгу.

Он обнял меня, одновременно забирая сумку из рук.

– Я бы предпочел забрать должок сейчас.

На лице Леса появился вопросительный знак: одна бровь поднялась, а рот опустился вниз. Он шаркнул ногой, как боксер, еще не остывший после схватки.

– В смысле?

– Знакомство.

– А, да. Ты этого точно хочешь?

– А ты думал, я помогаю тебе благотворительности ради, Лесли?

– Да, уговор дороже денег.

Он вытащил из сумки мобильник и набрал номер.

## 6. Сущность порнографии

> Пусть потоптал тебя насильник – жребий страшен,

> Пусть знаем, что теперь нигде на свете нет

> Такого гноища среди зеленых пашен, -

> «О, как прекрасна ты!» – тебе речет поэт.

> Артюр Рембо. Парижская оргия[7]

Голос в трубке звучал плоско и невыразительно. Так, словно этот человек просто очень хорошо говорит на иностранном языке.

– Да, Лесли предупредил, что вы позвоните. Вам удобно в пять тридцать? – Он продиктовал мне адрес и закончил словами: – Хорошо, тогда увидимся.

Легко. Стрелка с фотографом. Человеком, который разбирается в снаффе.

Порнография – индустрия гибкая, она не отстает от времени. Когда первый пещерный человек обнаружил, что можно рисовать на стенах красками, сделанными из земли и пепла, другой грязный маленький «Хомо эректус» не преминул нарисовать голую даму. Задолго до появления картин, фотографии и гравюр уже существовали изображения всех существующих пороков, а уж после изобретения камеры порнографическая индустрия расцвела буйным цветом. Появление кинотеатров вдохновило любителей на создание особых мест для просмотра порнофильмов по всему миру. С внедрением видео такие места закрылись, но что толку? Ведь и на видео можно делать деньги. На любой большой улице есть видеомагазин, где за пару фунтов можно взять себе любое шоу напрокат. Конечно, всегда найдутся те, чьи вкусы сложно удовлетворить, но и для их странных удовольствий, вдали от шумных улиц, существуют тихие маленькие местечки. Обычный покупатель не обращает внимания на скучную с виду лавчонку, не видит ничего, кроме мутного грязного окошка, – оно пусто, совершенно пусто. Но если вы действительно желаете, если у вас – нужная мотивация, это окошко запоет для вас и найдет вас в любом городе, в самый первый день приезда. Есть люди, которые убегают из бабушкиного дома в лес; им хочется, чтобы их съел волк.

Городской атлас подсказал, что нужный мне дом – где-то в переулке, в конце Вест-Нил-стрит. День близился к закату, тяжелое небо крышкой нависло над миром. Я чувствовал всю горячку этого дня, скопившуюся под ногами, на липком асфальте. Преддверие лета – или экологической катастрофы. Тонкая струйка пота скатилась по позвоночнику, и я испугался, что рубашка сейчас прилипнет.

Я направился вдоль Аргайл-стрит, обходя детей и пирамиды из картонных ящиков с гниющими фруктами. Три пенсионера-сикха курили и беседовали у дверей бакалейной лавки, сидя на деревянных стульях. Один что-то сказал на своем языке, остальные негромко засмеялись. «Вот больные», – пробурчала обиженная женщина и обошла их, стукнув полной сумкой меня по лодыжке. За моей спиной старики продолжали смеяться. Я не возражал – люди умеют делать кое-что и похуже смеха.

Около похоронной конторы выстроились траурные конусы, резервируя место для покойника. Когда я проходил мимо, алюминиевые двери поднялись, и показался катафалк. На крыше телефонной будки скандалили чайки, налетали друг на друга, хлопали широкими крыльями и что-то вскрикивали получеловеческими голосами. Они остервенело тыкались оранжевыми клювами во что-то вонючее. Их присутствие в городе означало надвигающийся шторм. Вена у меня на виске начала пульсировать.

Впереди старик толкал по тротуару скрипучую тачку. Заброшенные фабрики вдоль набережной постепенно разворовывались, и старик собирал здесь низкосортный хлам, который не стали брать молодые и проворные мусорщики. Я поравнялся с ним, глянул в тележку, обозрел его пыльный костюм, скрюченную спину, и у меня за левым плечом замаячила фигура с косой. Может, таким способом я хотел прогнать из головы мысли о смерти. Следовало быть умнее.

– Вам помочь?

Он весь сгорбился над тачкой, засеменил быстрее и прошипел сквозь зубы:

– Отъебись, это мое. Я нашел, а ты вали отсюда, ублюдок.

– Неблагодарный ты мерзавец. – Я протянул руку и встряхнул его металлолом. Все его мужество улетучилось, он съежился, отпустил тачку и инстинктивно прикрыл голову руками, но я успел заметить бледно-желтые остатки синяков на его лице.

– Да все нормально, старик. Я бы тебя не тронул. Не нужно мне твое барахло.

Я тронул его за плечо, и он слегка отклонился.

– Оставь меня, – шепотом, – просто оставь меня в покое.

В конце квартала я обернулся: он по-прежнему стоял на том же месте, что-то бормоча и прикрывая голову руками.

Небольшая компания мальчишек собралась у запотевшей витрины рыбного рынка «Финнистон». Пацаны сосали леденцы и таращились на уродливого морского черта с раскрытой пастью – усатое морское чудище. На другой стороне улицы полицейский вытащил из патрульной машины задержанного в наручниках и, крепко схватив его за скованные запястья, поволок в участок. Пойманный, опустив голову, спотыкался – пьяный, или же от усталости ему все равно. Но полицейский с профессиональной легкостью не давал ему упасть. Его защищали длинные руки закона. Выстроившиеся в ряд щиты с газетными заголовками объявляли о найденном утопленном младенце и обещали подробности убийства «девушки легкого поведения».

У Чаринг-кросс меня поглотила волна офисных служащих. Здесь витал рассудок Промышленный век уступил революции белых воротничков, и теперь сыновья и дочери этих работяг с верфей стучат по клавиатурам и отвечают на телефонные звонки в вылизанных до блеска потогонных конторах. Они оперируют невидимыми бумагами и общаются с помощью электронной магии. Темные костюмы топали домой по Бат-стрит, мимо ренфилдской церкви Святого Стефана со сломанным бурей шпилем – готовиться к следующему рабочему дню, неотличимому от вчерашнего и завтрашнего. Автомобили медленно ползли к извилистым объездам и автостраде, парализованный поток еле-еле продвигался тремя рядами в горячем облаке выхлопных газов. Автобусы, скрипя несмазанными тормозами, пытались пробраться к остановкам, где в очередях стояли покорные пассажиры. Застрявший в пробке туристский автобус открывал и закрывал автоматические двери, пытаясь создать сквозняк из спертого воздуха. Старые небоскребы, из-за которых горизонт был похож на Чикаго, выплевывали усталых и помятых за день мужчин и женщин. Кое-кто, не успев ступить за порог офиса, тут же закуривал первую сигарету свободы, так глубоко и долго затягиваясь, что на лицах четко выступали скулы, вызывая никотиновую волну. И всюду – мобильные телефоны. Люди говорят и говорят со своими удаленными собеседниками, а весь окружающий мир шагает мимо.

Сквозь толпу пролетела банда парней, насмешливо стуча в решетки закрытых дверей и калиток – молодые мошенники, предвкушающие хмельную пирушку:

– Офигеть, триста фунтов за золотую цепочку!

Стадо направляющихся домой клерков замедлило шаг, на секунду оторвавшись от своих городских радаров, затем продолжило движение.

Мальчик в синяках, с лицом пророка, шептал вслед проходящим:

– Мелочи не найдется? Мелочи не найдется? – Каждый раз, когда от него отворачивались, он, словно подарок, протягивал пустой пластиковый стаканчик следующему. Я сунул ему фунт.

– Только поощряете попрошаек, – буркнул мясистый мужчина, сильно вспотевший в своем сером полосатом костюме. Он прошел мимо, не оглядываясь, избегая спора.

На Вест-Найл-стрит я стал считать номера домов, пока не добрался до названного голосом в телефоне. Музыкальная лавка в полуподвале. Фасад голубой, над дверью табличка с золотыми буквами на темно-синем фоне: «Сирены». По обе стороны от нее зеркально располагались полногрудые русалки, дергающие гитары за струны.

Я спустился по стертым цементным ступеням – интересно, сколько им лет? – и попал в малюсенький замусоренный дворик. Витрина лавки напомнила, как мы дурачились в детстве: «Простите, мистер, сколько стоят ваши дохлые мухи?» – «Я не продаю дохлых мух». – «А зачем тогда положили шесть штук на витрину?» Давным-давно кто-то затянул стекло целлофаном никотинового цвета, чтобы пластинки не корежило от случайного солнца. Не помогло. Альбомы валялись в пыли, деформированный винил топорщил конверты. Как будто хозяину не нужны клиенты. Значит, я попал куда надо.

Я толкнул дверь, колокольчик возвестил о моем прибытии, и я из города попал во мрак. Прохладная, выкрашенная в черный пещера, вдоль стен – полки, наполовину заставленные старым винилом. Прилавок выдвинут вперед: максимум полезной площади, минимум пространства для праздных покупателей. Арка за прилавком занавешена красно-бело-синим пластиком с оборками, как в мясной лавке. За ним светился монитор компьютера. Новый рубеж порнографии. Табличка у прилавка гласила: «У нас на складе – тысячи наименований. Если вы не видите здесь того, что ищете, – спрашивайте».

Над пластинками – полки с кассетами. Я вытащил одну… «Реальные девчонки из Глазго». Почему не «Реальные девчонки из Рио»? Упругие загорелые ягодицы проиграли целлюлиту какой-нибудь соседки из дрожжевого теста. Приятно думать, что при наличии выбора среднестатистический шотландский онанист предпочитает дрочить на какую-нибудь крепкую шотландку с улицы. А интересно, только ли извращенцы любят таких упитанных большегрудых девок, или традиционные мужики тоже? Но эта мысль меня опечалила.

Шторка раздвинулась – в проеме стоял юноша в хаки. Оборки патриотической накидкой окутывали его плечи. Молодость, укрытая флагом Империи. Симпатичный. Смуглый, как «черный ирландец», угрюмый. Волосы до плеч, чувственный рот и невероятные, бледно-голубые, полупрозрачные глаза.

Я слишком стар, чтобы назвать это любовью с первого взгляда, но все симптомы присутствовали. Люди умирали за любовь, обманывали, хитрили и расставались с теми, кто любил их. Любовь бросала вызов фортуне, делала из героев подлецов, а из распутников героев. Любовь портила, искажала, лечила и развращала. Это лекарство, это мелодия, яд и боль. Это влечение, противоядие, лихорадка и аромат. Любовь Убивает. Любовь Исцеляет. Любовь чертовски опасна. Да, но пока она длится – это здорово. Мир замирает на своей оси и кружится дальше, став местом улучшенных возможностей.

– Чем могу помочь? – Тон не соответствовал ни этому месту, ни его внешности.

Я улыбнулся – интересно, у меня в улыбке изменяется лицо, растягиваясь в волчий оскал? Остерегайтесь оборотней.

– Меня зовут Рильке. У меня здесь встреча.

– Я Дерек. С кем у вас встреча?

Он поймал мой взгляд, бровь слегка приподнялась. Он что, флиртует со мной? В паху у меня засвербело, но это означало только, что я его хочу.

Натуралы считают, что у нас есть что-то вроде радара и какие-то опознавательные сигналы: стиль одежды, манера говорить. «Милый мальчик, – сказал Фрэнсис, ощупывая пальцами зеленую гвоздику в петлице, и разгладил лацканы сшитого на заказ костюма, – скажи-ка, много ли у тебя компакт-дисков Джуди Гарланд?» Такое тоже, конечно, бывает, но я никогда не пользуюсь этим методом. Предпочитаю более прямой подход. Сдерживает меня только вечный вопрос: он голубой или нет? Я смотрел на этого юношу и хотел взять его за руку, привести по улице к себе домой – да куда угодно – и раздеть.

– У вас с кем-то конкретным встреча?

– Просто сходи в подсобку и спроси, сынок. Кое-кто хочет со мной поговорить.


Дожидаясь его возвращения, я рассматривал полки. Многим известно это чувство – неприязнь к сексу, который тебя не возбуждает. Такие кричащие картинки – для меня чересчур. Огромные груди и задницы женщин, которые наклонялись вперед и хватались за свои сиськи, расставив напряженные ноги, кошки в течке. А их блестящие губы обязательно слегка приоткрыты, словно это самый эротичный момент в их жизни. Наверное, так и есть.

Интересно, снялся ли кто-то из знакомых в фильме «Реальные девчонки из Глазго»? Я отложил кассеты и взял журнал. Те же простые, вроде как соседские девицы, но тут их ноги разведены в пугающе ярком «техниколоре». Я рассматривал картинки через свое увеличительное стекло, пытаясь определить, подкрашены фотографии или нет, когда раздался голос из телефона:

– Некоторые нужно очень осторожно сшивать скрепкой.

Он подошел и протянул руку. Худой мужчина за пятьдесят, ростом около шести футов. Седые волосы коротко и хорошо пострижены, очки в роговой оправе – подозреваю, не потому, что близорук. Темный костюм и черная водолазка. Все дорогое, но неброское. Человек, которого быстро забудешь. Человек, которого безопаснее вообще не помнить.

– Мистер Рильке.

– Просто Рильке.

– Рильке. Друг Лесли.

– Нашего общего знакомого.

– Да, можно сказать так. Меня зовут Трэпп. Давайте пройдем сюда, тут мы могли бы поговорить наедине. А Дерек пока заменит меня. Возьмите журнал с собой, если хотите. – Он кивнул на мою лупу: – Любите подробности? А я только подумал, что там нет ничего нового. – Он отдернул штору и провел меня за собой, кивнув Дереку, который что-то строчил на компьютере. Мальчик молча вышел из комнаты. Я проводил его взглядом. Мужчина перехватил мой взгляд: – Славный мальчик.

– Мне тоже так показалось.

Я все никак не мог определить, что у него за акцент – что-то от европейской отрывистости, замаскированной американским произношением.

– Итак, Лесли не объяснил, почему вы хотели поговорить со мной, но я ему обязан, а он, как я полагаю, чем-то обязан вам, так что все мы готовы расплатиться. Что я могу для вас сделать?

Я выложил фотографии из конверта на его стол.

– Они нечаянно попали мне в руки. Я хотел бы знать о них больше. Что здесь происходит? Особенно меня интересует, подлинные это кадры или нет.

Я выбрал из стопки фотографии с убитой девушкой и подвинул их к нему. Он осмотрел каждую, не меняясь в лице.

– Вы знаете эту девушку?

– Нет.

– Можно взглянуть на остальные?

Я протянул ему всю стопку, и он рассмотрел их, сосредоточенно нахмурившись.

– Вам знаком кто-то на снимках? – Я кивнул. – Покажите, кто.

Я выбрал снимок, на котором хорошо было видно лицо Маккиндлесса, и ткнул в него.

– Это владелец фотографий.

– Ах, да, да. – Он еще раз медленно рассмотрел фотографии и замер, закрыв глаза и упираясь пальцами в брови. – Позвольте отлучиться на секунду.

Он вышел из комнаты, и я услышал звук льющейся из-под крана воды. Я осмотрелся: наполовину офис, наполовину склад, все вещи аккуратно расставлены. Звезды на мониторе компьютера неслись прямо на меня. Я пошевелил «мышкой», экран очистился, но на рабочем столе ничего не было. Дерек сохранил файл и закрыл его перед тем, как выйти. Мой новый знакомый вернулся и сделал вид, будто не видит, что экранная заставка исчезла, но я уверен – он обратил на это внимание.

– Да, наш Лесли – проказник, не так ли? Интересно, что заставило его подумать, что я могу вам чем-то помочь? – В его тоне сквозила угроза, искажавшая мягкость подбираемых им слов.

– Я его вынудил, и вы ведь знаете Лесли – порой у него больше энтузиазма, чем меткости.

– Да, он склонен к вспышкам неоправданного энтузиазма. Я скажу вам, что смогу, но сначала вы мне расскажите что-нибудь. Что вы знаете о происхождении этих снимков?

– Ничего. Или почти ничего. Знаю, что мужчина, который их хранил, был состоятелен, источник его богатства мне не известен. Кроме фотографий, у него большая коллекция эротической литературы, которую он собирал, по-моему, много лет. Жил в Хиндланде с сестрой.

– Жил?

– Наверное, это еще одна вещь, которую я знаю. Он умер. Я нашел снимки в его личных вещах.

– Вы юрист?

– Нет, аукционист.

Он рассмеялся.

– Аукционист. Вы собираетесь выставить это на торгах! – Он произнес эту фразу с особой страстью, как будто это ему было приятно.

– Нет, планов у меня сейчас никаких.

– Еще один вопрос. Зачем?

– Что зачем?

– Зачем вам это нужно?

– Просто интересно.

– Ради простого интереса прилагать столько усилий…

– Тем не менее я пришел.

– Да, вы пришли. Ладно. Этот человек, – он указал на Маккиндлесса, – вы говорите, он коллекционировал эротическую литературу, грязные книжки.

– Да.

– Может, еще что-нибудь?

– Нет, пока не знаю. Ну, еще я нашел нэцкэ, японскую фигурку, вырезанную из слоновой кости. Тоже порнографическую.

– Садистская?

– Да.

– Ладно. Некоторая логика здесь есть. Это человек с менталитетом коллекционера. Он и сам появляется на фотографиях, а это говорит о том, что его страсть – не просто фотография. Эти же, – он показал на кадры убийства, – снимки оригинальные, но мы не знаем, как он их заполучил. Можно ведь предположить, что он просто пришел в магазин и ему продали это из-под полы. Такое иногда случается, мне рассказывали, – улыбнулся он.

– Но в снимках чувствуется что-то общее, – сказал я. – Тот факт, что он хранил их вместе, а также схожесть стиля… – Я сам себе удивлялся. – Расстояние между камерой и объектом, общий фон. Я ведь всю жизнь занимаюсь классифицированием и могу сразу определить первоисточник и авторский стиль. Понимаю ваше отношение к таким вещам, но я уверен, что у всех этих фотографий – происхождение одно. Есть здесь какая-то загадка, но композиция… и решение Маккиндлесса хранить эти снимки вместе… Здесь есть какая-то связь.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Ода греческой вазе. Перевод Григория Кружкова. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Алан Лэдд (1913–1964) – американский характерный актер.

3

Перевод Федора Сологуба.

4

Стихотворение «Чахнущая роза», перевод С. Степанова.

5

Артур Рэкэм (1867–1939) – английский художник и книжный иллюстратор.

6

Энни Окли (1860–1926) – легендарная американская женщина-стрелок.

7

Перевод Евгения Витковского.