Линда Ховард
Он не ангел

Глава 1

Нью-Йорк

– Отличная работа, – мягко пророкотал Рафаэль Салинас, обращаясь к киллеру, стоявшему возле двери в противоположном конце комнаты. Тот либо вообще не любил слишком близко подходить к людям, либо не доверял Салинасу и оставлял себе путь к отступлению на тот случай, если разговор не заладится, что было весьма благоразумно. Тот, кто не терял бдительности с Салинасом, жил дольше, чем тот, кто ему доверял. Дреа Руссо, которая сидела, прильнув к Салинасу, логика убийцы была безразлична, лишь бы он держался подальше.

Его немигающий взгляд приводил ее в содрогание. Она уже как-то видела этого человека, и он сейчас ясно давал понять, что к ее присутствию на этой встрече относится с неодобрением. Остановив на Дреа свой немигающий взгляд, он так долго и пристально смотрел на нее, что она начала задумываться: нет ли у него обыкновения убирать тех, кто может его при случае опознать? Клиенты, которые ему платят, разумеется, составляли исключение. А впрочем, как знать, может, как только деньги попадали к нему в карман, на счет или как там еще рассчитываются с киллерами, он не щадил и клиентов. Его имени Дреа не знала и знать не хотела: если в иных обстоятельствах правда идет во благо, то в настоящем случае подобное знание может привести к погибели. Дреа думала о нем как о штатном киллере Рафаэля, однако на самом деле он не был постоянным членом его организации. Его мог нанять всякий, кому это по карману. На ее памяти он выполнял заказ Рафаэля по крайней мере дважды.

Чтобы не смотреть на него, а может, не ловить на себе этот пристальный, немигающий взгляд, Дреа принялась удрученно разглядывать ногти на своих ногах, накрашенные пурпурным лаком. Ей сегодня утром пришло в голову, что этот цвет отлично подойдет к ее кремовому домашнему костюму, который сейчас был на ней. Однако получилось безвкусно. С цветом она промахнулась – ей бы остановиться на розовом с желтоватым отливом, на чем-то нежном и почти прозрачном, что дополняло бы цвет одежды, а не контрастировало с ней. Вот так, век живи – век учись.

Когда киллер ничего не ответил, не бросился, как это делали другие, уверять Рафаэля, что работать на него почитает за честь, Рафаэль нетерпеливо забарабанил пальцами по бедру – была у него такая нервная привычка, проявлявшаяся, когда он ощущал дискомфорт. Этот жест говорил о многом, по крайней мере Дреа, которая хорошо изучила его малейшее настроение, каждую его привычку. Он не боялся, но тоже оставался начеку. Иными словами, и тот и другой были предусмотрительными людьми.

– Хочу выдать вам премию, – объявил Рафаэль. – Сто тысяч сверху. Что скажете?

Дреа продолжала сидеть потупившись, хотя быстро сообразила, что означает предложение Салинаса. Она обычно всеми силами старалась не выказывать своего интереса к делам Рафаэля, и когда он, случалось, вроде бы невзначай задавал ей какие-нибудь наводящие вопросы, делала вид, будто не понимает, к чему он клонит. В результате Рафаэль в ее присутствии, вот как, например, сейчас, не боялся сказать лишнего, как это было бы с другими. Он считал, что Дреа абсолютно безразлична ко всему, что не касается ее напрямую, и, уж конечно, ей все равно, кого он заказал киллеру. В некотором смысле он был прав, однако все же не совсем. Ему казалось, она только и думает, что о тряпках, прическах да о том, как бы выглядеть посексапильнее и погламурнее, чтобы ему, Рафаэлю, с ней было не стыдно показаться на людях.

Последнее Дреа, безусловно, заботило, поскольку, чем лучше выглядела она, тем выше был авторитет Рафаэля. Тогда в нем просыпалась широкая натура, и он становился необычайно щедр. Остановив взгляд на платиновом браслете с бриллиантом, обвивавшем ее правую щиколотку, Дреа с удовольствием смотрела, как ослепительно блестит алмазная висюлька, как ярко светится на ее загорелой коже платина. Браслет был одним из тех подарков Рафаэля, которые он делал во время приливов хорошего настроения. Дреа надеялась, что удовлетворение от удачно выполненного киллером задания в итоге приведет его именно к этому. Еще один такой браслет ей бы не помешал… хотя она, естественно, никогда на это не намекала. С Рафаэлем она оставалась неизменно осторожна – никогда ни о чем не просила, а получая подарки, всегда восторженно ахала, даже если он дарил ей что-то чудовищно уродливое, поскольку любую, даже чудовищно уродливую, вещь можно продать.

Насчет прочности своего положения при Рафаэле она не питала иллюзий. Сейчас она была на вершине успеха – уже достаточно зрелая, чтобы быть женственной, но еще достаточно молодая, чтобы не беспокоиться о седине в волосах и морщинах. Однако пройдет год-два, и… кто знает, что будет дальше?

Рано или поздно она все-таки надоест Рафаэлю, а потому нужно заблаговременно о себе позаботиться, отложить кое-что на черный день, лучше драгоценности. Дреа Руссо знала, каково быть бедной, и твердо решила никогда больше не возвращаться к этому. Она уничтожила все, что ее связывало с той девочкой из нищей белой семьи, Энди Баттс, которая была постоянным объектом насмешек, в первую очередь из-за ее фамилии,[1] и взяла себе новое имя – Андреа, в котором ей слышалось нечто французское, и новую фамилию – Руссо, еще более непривычную.

– Ее, – проговорил киллер. – Хочу ее.

Дреа встрепенулась. Кого это «ее»? Дреа подняла глаза… и остолбенела. Убийца смотрел на нее все тем же холодным, застывшим взглядом, который она уже хорошо знала. Ее словно накрыло приливной волной. Ведь это же он о ней. Никаких других женщин в комнате нет. Ледяной ужас сдавил горло, но вот приступ паники прошел, и способность мыслить здраво к ней вернулась: Рафаэль, слава Богу, собственник. Он никогда…

– Попросите что-нибудь другое, – лениво протянул он и, обняв Дреа за плечи, прижал ее к себе. – Это мой талисман, не могу его отдать. – Рафаэль поцеловал ее в лоб, и Дреа, просияв, с улыбкой подняла на него глаза. От облегчения она едва могла пошевелиться, хотя и пыталась скрыть, что в какой-то момент струсила, как заяц.

– Она мне не нужна насовсем, – успокоил киллер, – Просто трахну ее, и все. Один раз.

Ободренная немедленным отказом Рафаэля и уверенная в собственной безопасности, Дреа рассмеялась. У нее был приятный, мелодичный, как звон колокольчика, смех. Рафаэль даже как-то сказал ей, что благодаря этому смеху, длинным вьющимся белокурым волосам да большим голубым глазам она похожа на ангела. Поэтому Дреа, когда надо, пользовалась этим смехом в качестве оружия, без слов напоминая Рафаэлю, что она и в самом деле его ангел и талисман.

Услышав ее смех, киллер, казалось, напрягся всем телом, а его внимание стало таким пристальным, что Дреа почти кожей почувствовала его. Если б она пригляделась к нему до этого повнимательнее, то заметила бы, что он все время настороже. Теперь же, казалось, все его чувства обострились, а взгляд просвечивал Дреа насквозь, она почти чувствовала, как он жжет ее кожу. Ее смех внезапно прервался, застряв в горле, будто на нем сомкнулась рука убийцы.

– Я ни с кем не делюсь, – сказал Рафаэль.

В его спокойном, непринужденном тоне послышалась нотка раздражения. Человеку такого уровня, как Рафаэль, несвойственно делиться своими женщинами. Подобное означало бы потерю некоего важного преимущества, то есть авторитета среди своих людей. Киллер, без сомнения, это знал. Но в пентхаусе они находились одни, и что сделает или не сделает Рафаэль, никто не узнал бы. Может, именно это навело убийцу на мысль, что он может получить желаемое.

Киллер опять ничего не ответил – просто стоял и смотрел. Он даже не пошевелился, но в воздухе вдруг запахло смертью. Дреа, сидевшая, прижавшись к Рафаэлю, почувствовала, как тот едва заметно вздрогнул, будто тоже уловил появившуюся в атмосфере угрозу.

– Ну будет вам, – попытался смягчить киллера Рафаэль, и Дреа, хорошо его знавшая, уловила беспокойство, которое он всеми силами пытался скрыть. Она не привыкла видеть его таким и, встревожившись, хотела даже посмотреть ему в лицо, но вовремя опомнилась и вместо этого принялась изучать ноготь на руке, будто заметила на нем облупившийся лак. – Предложенная мной сумма слишком велика, чтобы пренебрегать ею ради столь краткой забавы. Секс – вещь дешевая. На сто тысяч долларов этого добра можно поиметь сколько угодно.

Но киллер оставался безмолвным, как могила. Он уже высказал свое желание и теперь ждал ответа от Рафаэля. Без единого слова он ясно дал понять, что не возьмет предложенные ему деньги. А если он уйдет, так и не взяв их, Рафаэль в лучшем случае лишится его услуг. А в худшем… О том, что может быть в худшем случае, Дреа думать не хотела. С таким человеком все возможно.

Рафаэль вдруг перевел взгляд на Дреа и оценивающе посмотрел на нее своими темными холодными глазами. Перепуганная этим внезапно повеявшим от него холодом, она ждала, затаив дыхание. Неужели он всерьез обдумывает его просьбу, взвешивает все «за» и «против».

– А впрочем, – задумчиво проговорил он, – я, кажется, себя убедил. Секс действительно недорог, а сто тысяч долларов я и сам найду, на что потратить. – Он убрал руку с плеч Дреа, встал и одним ловким, привычным движением одернул брюки, да так ловко, что их кромка оказалась на его ботинках точно в нужном месте. – Один раз, говорите. Что ж, у меня в городе дела. Они займут часов пять, этого более чем достаточно. – И после паузы прибавил: – Только смотрите, без рукоприкладства. – После этого, даже не взглянув на нее, направился через всю гостиную к двери.

Что? Дреа вскочила на ноги. Голова отказывалась что-либо соображать. Что он такое сказал? Что он делает? Этого не может быть. Ведь это шутка?

Все еще не веря в происходящее, Дреа в отчаянии впилась взглядом в спину удалявшегося Рафаэля. В самом деле он же не это имел в виду. Такого просто не могло быть. Вот сейчас он обернется и захохочет, довольный своей шуткой, от которой у нее чуть не остановилось сердце. Но все это ей тогда будет не важно, она его и словом не попрекнет, лишь бы он остановился, лишь бы сказал: «Ты что, подумал, я это серьезно?»

Не может быть, чтобы он отдал ее киллеру, не может быть…

Рафаэль приблизился к двери, открыл ее… и ушел.

Дреа было трудно дышать, легкие парализовала паника, грозившая задушить ее совсем. Ничего не видя, она уставилась в закрытую дверь. Нет, дверь вот-вот распахнется, и он, конечно, вернется, радуясь произведенному эффекту. От ужаса она застыла на месте, не глядя на киллера. Ни пошевелиться, ни даже моргнуть она не могла. Кровь шумела в ушах, биение сердца напоминало удары грома. Сделанное Рафаэлем просто не укладывалось в голове. Но несмотря на оцепенение, где-то в глубине ее сознания засела мысль: Рафаэль не колеблясь бросил ее на съедение льву и ушел, не оглянувшись.

В поле ее зрения возник киллер. Бесшумно приблизившись к входной двери, он запер ее на все замки и засовы, даже дверную цепочку не забыл. Теперь никто не войдет без его ведома.

Вдруг в тело Дреа вновь бурным потоком хлынула жизнь. Сорвавшись, она понеслась, стуча четырехдюймовыми каблуками по мраморному полу. Движимое отчаянием тело действовало независимо от разума, без малейшей идеи или плана действий. Дреа кинулась в коридор, но вот мозг догнал тело. Пришедшая ей в голову мысль остановила Дреа: впереди располагались спальни, и оказаться в одной из них ей хотелось меньше всего.

Она в отчаянии огляделась по сторонам. Кухня… там ножи, молоток для отбивания мяса, быть может, она сумеет защититься.

Это от него-то? Любая подобная попытка лишь рассмешит его… или, того хуже, разозлит настолько, что он ее просто убьет. За несколько минут ее планы изменились: если поначалу она стремилась избежать предназначенной ей участи, то теперь решила выжить любой ценой. Умирать не хотелось. Совсем не хотелось, как бы грубо он с ней ни обошелся, что бы он с ней ни сделал.

Спрятаться было негде. Но даже отдавая себе в этом отчет, она не могла стоять в бездействии и – поскольку ничего другого не оставалось – выбежала на балкон, который располагался на головокружительной высоте. Все, дальше бежать некуда, разве что попытаться взлететь, но тут срабатывал инстинкт самосохранения. Придется обойтись без этого.

Ничего не видя перед собой, она схватилась за железные перила. Внизу раскинулся Центральный парк, зеленый оазис прохлады среди бетонных джунглей бескрайнего Манхэттена. Внизу парили птицы, над головой в чистой небесной синеве лениво проплывали белые облака. Лицо, открытые руки и плечи обожгло солнцем, легкий ветерок играючи подхватил ее локоны. Все это на краткий миг заставило Дреа забыть о настоящем, даже солнечное тепло на щеках вдруг показалось нереальным.

Но вот она почувствовала, как он приближается, как останавливается за ее спиной. Хотя не слышала ничего, кроме легкого шуршания ветерка да городского шума где-то внизу. И тем не менее она знала, что он здесь. Каждый ее нерв сигнализировал тревогу, сообщал, что смерть протягивает к ней свою руку.

Его ладонь легла на ее обнаженное плечо. И в голове Дреа словно произошел взрыв. Фейерверком взметнулся страх, лишив ее способности что-либо соображать и делать. Дреа не могла пошевелиться, только стояла, сотрясаясь всем телом, и больше ничего.

Медленно и неторопливо, с явным наслаждением касаясь ее гладкой кожи, он провел по ее плечу рукой, которая оказалась тяжелой и теплой, с грубыми жесткими пальцами и ладонью. Однако его прикосновение оказалось сдержанным и даже… нежным? Дреа уже готовилась к звериной жестокости и думала только о том, как бы выжить, поэтому реальность, в которой присутствует ласка, в ее сценарий не вписывалась. Это потрясло ее, как если бы он ее ударил.

Рука киллера соскользнула с ее плеча и достигла пальцев, до сих пор крепко сжимавших перила. Слегка погладив их, он начал движение вверх – так же медленно, как спускался. Добравшись до плеча, он стал приближаться к ее шее. Затем отодвинул в сторону копну ее волос, кончиками пальцев легко коснулся ее горла и пробежал по изгибу щеки вдоль тонких мышц и сухожилий. Дреа затрепетала. В следующую минуту его взгляд упал на широкую бретельку ее шелковой майки. Потеребив, он поддел ее пальцами и прошелся вниз под полоской материи. Если раньше он не заметил, что она без лифчика, то сейчас он в этом удостоверился.

– Дыши, – произнес он первое слово, обращенное к ней. У него был низкий, грубоватый голос, и слово прозвучало как приказ.

Дреа задышала, жадно хватая ртом воздух, и это принесло ей облегчение. Лишь сейчас она осознала, как долго сдерживала дыхание – еще чуть-чуть, и не миновать ей обморока.

Все так же медленно и неторопливо его рука поползла вниз по ее телу, жар его прикосновения обжигал тело сквозь тонкий шелк. Добравшись до края майки, он проник пальцами под одежду и стал ощупывать резинку ее тонких широких брюк, то поддевая ее, то касаясь тела Дреа. Теперь он знал и то, что на ней нет трусиков. Дреа сглотнула комок в горле и зажмурилась.

Это инстинктивное движение было продиктовано желанием хоть как-то отгородиться от этого человека, дистанцироваться от происходящего, но ее восприятие, кажется, лишь обострилось. Теперь, когда ей больше не на что было отвлечь свое внимание, она сосредоточилась на его прикосновениях – на его ладони, которая по ее животу поднималась все выше и выше. Мышцы Дреа свело судорогой, тело напряглось. Едва дыша, она застыла в ожидании.

Она судорожно выдохнула – его ладонь накрыла ее левую грудь. Он, словно взвешивая, поглаживал и сжимал ее в руке, царапая, водил большим огрубевшим пальцем по нежному соску, пока тот не набух и не затвердел. То же самое он проделал и со второй грудью.

Дреа почувствовала, как снова завибрировало ее тело. Невыразимое блаженство вытеснило из головы все мысли, оставив ее, жадно ловящую ртом воздух, цепляться за спасительный якорь, который удержал бы ее на месте. Она ждала от него всего, что угодно, только не… этого.

Он склонил к ней голову и, обдав жарким дыханием, мягкими губами коснулся ее шеи. Затем прильнул к ней всем телом. Дреа, которой до этого было холодно, буквально обожгло – столько в нем было огня. Она была готова к грубости, но он одним прикосновением, которое не содержало в себе ничего, кроме блаженства, проник сквозь кордон ее защиты.

– Я не сделаю тебе больно, – пробормотал он, прижимаясь губами к ее шее и забираясь рукой ей под майку. Не отрывая губ от ее тела, он вновь начал ласкать ее грудь, слегка пощипывая соски. У Дреа захватило дух, будто она неслась на американских горках, то взмывая, то стремительно обрушиваясь вниз.

Она не знала, как долго они так стояли, но могла сказать определенно: этому нежданному блаженству не было конца. Она лишилась ориентации, оставшись в открытом море без компаса. Все оказалось совсем не так, как она представляла, и поэтому не понимала, что делать. Удовольствие? Ее отношения с Рафаэлем строились совсем иначе. В их основе лежало ее стремление угодить и доставить удовольствие ему. Ее удовольствие не принималось в расчет. И она смирилась с этим, направив все свои усилия на то, чтобы ему с ней было хорошо. Дреа уж и не помнила, когда в последний раз мужчина стремился доставить ей физическое наслаждение. Она не помнила. Лет сто назад, наверное, так давно, что она уже перестала думать об этом. И вот сейчас почувствовать радость близости с мужчиной ее заставил наемный убийца в буквальном смысле этого слова. Невероятно.

Он слегка потянул ее за соски, и сразу же ей в пах хлынула волна сексуального возбуждения. Дреа поймала себя на том, что непроизвольно вытягивается вверх и подается назад, выгибаясь в его руках всем телом, скользя пальцами по его твердой могучей шее. Крепко прижавшись к нему, она словно со стороны услышала свои тихие призывные стоны, а подавшись назад, ощутила твердую выпуклость у него в паху. Мышцы живота снова свело судорогой, на этот раз от предвкушения того, что последует. Дреа попыталась развернуться к нему лицом.

Но он ей не дал, оставив держаться за перила. Внизу вокруг раскинулся город. Дреа почувствовала, как он потянул за резинку ее брюк, и в следующий момент ее голых ягодиц коснулась прохлада. Резинка оказалась у нее на бедрах.

Ее снова охватила паника. Она отказывалась в это верить. Неужели прямо здесь? На балконе, на открытом пространстве, где их могут увидеть? Правда, не с улицы – она слишком далеко внизу, но люди в соседних домах? Ведь в городе полно людей, обожающих шпионить за соседями, заглядывать через телескопы в чужие окна, и, уж конечно, нельзя сбрасывать со счетов ФБР, Управление по борьбе с наркотиками, или еще кто-то следит за Рафаэлем, а следовательно, и за ней… а этот человек поимеет ее, полураздетую, прямо здесь, на балконе.

Он еще теснее прижался к ней, что-то бормоча низким голосом, как бы успокаивая, затем его рука оказалась где-то между ним и ею. Послышался приглушенный скрежещущий звук расстегиваемой молнии, ягодиц Дреа коснулись костяшки его пальцев. Она сдавленно вскрикнула, а потом уже не ощущала ничего, кроме собственной мучительной наготы и давления его оголенного члена.

– Нагнись немного.

Его рука, прижатая к ее шее сзади, заставила ее подчиниться. Своими ногами, очутившимися между ее ног, он раздвинул их как можно шире, насколько это позволяли висящие на бедрах брюки. Затем слегка согнул колени, наклонился под нужным углом, другой рукой поводил головкой члена у ее промежности, увлажняя и то и другое, и наконец медленно и с трудом вошел в нее.

Дреа изогнулась всем телом, как червяк на крючке. Мышцы ее бедер напряглись и, задрожав, расслабились. Он, удержав ее, снова прижал к себе и поддерживал все то время, пока трудился над ней. Правой рукой прижимая ее к себе, он левой раздвинул мягкие складки ее плоти, сомкнул пальцы на ее клиторе и не выпускал его, пока двигался в ней. И вот его твердый большой пенис коснулся какой-то особой точки… возможно, точки «джи»… словом, что это за точка, Дреа не могла сказать, она знала только то, что стремительно, как ракета, движется к кульминации. Все произошло так быстро, что она, не успев опомниться, в следующий момент уже почувствовала мощный оргазм. Мышцы ее плоти сжались вокруг его члена, а из ее груди исторгся дикий, какой-то животный стон удовлетворения.

Если б он отпустил ее, она обязательно рухнула бы вперед. Он осторожно вышел из нее и повернул лицом к себе, продолжая удерживать ее, пока она, задыхаясь и содрогаясь всем телом, ловила ртом воздух и пока она не перестала плакать. Почему она плакала? Она никогда не плакала, по крайней мере по-настоящему. Но сейчас ее щеки были влажными. Дреа едва переводила дыхание. Когда ей удалось, хотя и с трудом, взять себя в руки, она открыла глаза и посмотрела на него. И, встретившись с ним взглядом, вновь почувствовал, как у нее захватило дух.

Оказалось, у него вовсе не карие, как ей показалось вначале, а какого-то орехового цвета глаза, хотя это сравнение не совсем точно. Это был не просто каре-зеленый с золотистым оттенком цвет, а какая-то смесь сине-серого с черным и с белыми крапинками поверх. Вблизи этот цвет напомнил ей темный опал, который встречается самых неожиданных оттенков. Она сделала еще одно открытие: его взгляд не был холоден. Напротив, огонь, горевший в его глазах, обжигал ее желанием. При этом он ничуть не остыл, что противоречило всему ее предыдущему опыту. Обычно, получив удовлетворение, мужчины тут же теряют всякий интерес к игре. Но у этого сохранялась эрекция, он был все еще готов и…

– Ты не кончил, – выпалила она, вдруг сообразив, что к чему.

Он повел ее к открытой стеклянной двери, и когда ее спущенные брюки грозили свалиться с нее, подхватил ее на руки.

– Только один раз, помнишь? – проговорил он. В его глазах пламенело желание. – Пока я не кончил, все это считается за один раз.

Глава 2

В здании напротив, расположенном под углом к дому Рафаэля, федеральный агент, с изумлением уставившись в монитор, потрясение объявил:

– Эге, да у подружки, оказывается, есть дружок.

– Что? – Старший агент тоже приблизился к экрану. – Ничего себе! – присвистнул он, хмуро разглядывая пару. – Салинас только что вышел из дома. Что-то не припоминаю этого парня. Мы можем установить его личность?

– Вряд ли. По крайней мере пока. Плохой ракурс, – ответил первый агент, Ксавье Джексон, но тем не менее проворно застучал пальцами по клавиатуре, пытаясь увеличить разрешение.

Салинас удачно выбрал пентхаус, ничего не скажешь: угол расположения, высота, расстояние – все это в лучшем случае затрудняло видеонаблюдение. Но каким бы скверным ни было качество изображения, видеозапись все равно оказывалась гораздо более информативной, чем любая из аудиозаписей, которые им на сегодняшний день удалось раздобыть. Квартира была снабжена не только звуковой изоляцией – Салинас дополнил ее каким-то хитрым устройством, предупреждавшим всяческие попытки прослушивания. Разрешения на установку прослушивающего устройства на его телефоне не выдавали, что, по мнению Джексона, могло означать только одно: в кармане дорогого, безупречно пошитого костюма Салинаса сидят такие же дорогие адвокаты. И это ужасно бесило Джексона, поскольку расходилось с его представлениями о добре и зле, правосудии и справедливости. Судьи тоже люди, и они тоже могут быть глупыми, пристрастными или просто никуда не годными, но они, черт побери, должны быть честными.

Джексон сделал стоп-кадр и ввел изображение в программу по распознаванию лиц, хотя на многое не рассчитывал.

Старшим агентом был Рик Коттон. Он проработал в ФБР почти двадцать восемь лет, за время службы успел поседеть. Спокойный человек, знающий свое дело специалист, он, однако, не обладал ни особым талантом, ни умением устраиваться, что позволило бы ему подняться выше своего нынешнего положения. Через год-два он выйдет в отставку, ему назначат пенсию, и его уход со службы не создаст бреши. Но его коллеги запомнят Рика Коттона как хорошего, надежного служаку.

Джексону за шесть лет службы в ФБР доводилось работать и с выдающимися людьми, которые, по сути, были мерзавцами, и того хуже – с бездельниками, которые при этом были подхалимами из подхалимов, а потому на Коттона Джексон не жаловался. Есть в жизни вещи куда хуже, чем работа с порядочным, компетентным человеком.

– Может, дело наконец сдвинется с мертвой точки, – сказал Коттон, пока они ждали, не выдаст ли компьютерная программа имени человека, портрет которого они только что ввели. В системе безопасности Салинаса до сих пор не удалось обнаружить ни единой бреши, однако видеозапись его подружки, кувыркающейся с каким-то кренделем, запросто могла быть использована против нее. Подобраться к кому-нибудь из ближайшего окружения Салинаса было большой удачей – таким образом они делали ощутимый рывок вперед. Правда, вряд ли Коттон смог бы извлечь пользу из этой ситуации, чтобы как-то упрочить свое служебное положение. Всегда найдется какой-нибудь шустрый ловкач, протирающий штаны в офисе, который найдет способ присвоить заслугу себе, а Коттон, промолчав, снова наденет ярмо и, как всегда, добросовестно продолжит тянуть лямку дальше.

Джексон подумал, что вполне и сам может стать этим находчивым ловкачом – будь он трижды проклят, если позволит кому-то присвоить себе эту заслугу после того, как они с Коттоном так долго и нудно корпели над этим делом. Впрочем, Коттона он тоже не забудет: мужик заслуживает лучшей участи.

Джексон не отрываясь смотрел на экран дисплея, выбирая наиболее удачный ракурс, но тот негодяй словно знал, где именно они расположились, поскольку ни разу не показал им своего лица полностью. Его правое ухо, однако… Джексон сделал стоп-кадр, на котором оно хорошо было видно. Уши получились отлично. Нет людей, у которых уши были бы абсолютно одинаковы, они у всех разной формы и разного размера, по-разному расположены на голове и по-разному изогнуты. Люди, скрывающие свое лицо, зачастую забывают об ушах.

Программа идентификации, как и ожидал Джексон, наконец сдалась, сообщив: «Ничего не найдено».

– Ну ладно, посмотрим нашу пташку, – пробормотал он. – Дай-ка я тебя сниму.

Джексон так сосредоточенно занимался делом, что лишь когда Коттон смущенно кашлянул, осознал, что происходит на его глазах.

– Вот это да! – бросил он. – Он ее прямо на балконе. – И хотя они с Коттоном толком ничего не видели, несколько позиций и совершаемые парой телодвижения не оставляли сомнений насчет того, что там происходило.

Но вот незнакомец развернулся, выставив перед камерой свой зад, и, подхватив девушку на руки, стал продвигаться в квартиру, а войдя внутрь, закрыл за собой зеркальную дверь.

Им так и не удалось отчетливо увидеть его лицо.

Яркий дневной свет и тепло залитого солнцем балкона сменились блаженной прохладой и полумраком не доступного посторонним взорам пентхауса. Чтобы устоять, Дреа вцепилась в своего партнера: ее ноги ослабли, превратившись в вареную лапшу, в голове была каша. Он нагнулся к ней и стал медленно целовать ее шею, затем ключицу.

– «Жучки» есть? – по своему обыкновению, едва слышно, почти не отрывая губ от ее плеча, спросил он. – Видеокамеры?

– Сейчас нет, – ответила Дреа. И вдруг что-то – не то желание, не то страх – накрыло ее волной. До сих пор она делала все возможное, чтобы казаться красивой туповатой пустышкой, полностью поглощенной собой, словом, вполне безобидной женщиной. Ее вполне устраивало, что ее недооценивают… однако этот человек, кажется, вовсе не ошибался на ее счет, что Дреа и нравилось, и в то же время пугало. Ведь если он смог понять, что она не дура, значит, ее могут раскусить и другие. Однако его уверенность в том, что она знает ответ на вопрос, столь для него важный, вдруг пробудила в ней безотчетное, но страстное желание общения на равных, на одном уровне.

Во всяком случае, продолжать строить из себя дурочку было поздно.

– Раньше были, но потом он решил, что записи могут представлять для него опасность, – наплевав на все предосторожности, прибавила она.

Поначалу Рафаэль вел за ней наблюдение. Скрытые камеры следили за ней повсюду – и в спальне, и в ванной. Она нигде ни на минуту не оставалась одна. В конце концов, махнув на это рукой, она отдалась на волю судьбы и стала заботиться лишь о том, чтобы все, что она ни делала, выглядело безобидно и скучно. Однажды она случайно подслушала (с тех пор как она поселилась у Рафаэля, прошло неполных пять месяцев), как он приказал Орландо Думасу, своему электронщику, классному специалисту, избавиться от всех видеокамер и микрофонов, а пленки сжечь. Орландо не стал утруждать себя объяснениями, что электроника сейчас цифровая, а потому никаких пленок и кассет быть не может, но Дреа про себя посмеялась над Рафаэлем.

Что ж, охота ему знать, как часто она ходит на маникюр, педикюр и в парикмахерскую, – на здоровье, пусть следит, если времени на это не жалко. И она бродила по магазинам, смотрела телевизор и взяла за привычку заглядывать в ближайшую библиотеку, откуда приносила роскошные издания, посвященные разным странам, их жизни и культуре. Дреа увлеченно разглядывала иллюстрации и с намеренной старательностью вслух зачитывала Рафаэлю фрагменты из книг о местных обычаях и географических особенностях, пока его терпение не подходило к концу. Тогда он прерывал ее, заявляя, что его не интересуют хорьки и лемуры, а также то, какой водопад самый высокий в мире. В таких случаях Дреа притворялась слегка обиженной, но в итоге получала, что хотела. Вскоре после этого он снимал слежку, и она могла выходить из квартиры по своим делам беспрепятственно.

Но Дреа почти никогда не рисковала и даже без слежки вела себя так, как если бы за ней наблюдали. Она часто ходила в косметические салоны и много времени проводила в магазинах, как в обычных, так и в виртуальных. Телевизор у нее в спальне всегда был настроен на канал «Магазин на диване». Рядом всегда лежал блокнот с записанными в нем номерами товаров. Некоторые из них она время от времени вычеркивала или изменяла на тот случай, если Рафаэль вдруг поручит их кому-то проверить. Среди них были даже реальные номера рекламируемых предметов одежды: кто его знает, вдруг Рафаэль зайдет так далеко, что начнет проверять и это? В общем, Дреа тратила много времени на те дела, которыми, по мнению Рафаэля, ей естественно заниматься.

И все же у нее были и другие занятия. Рафаэль был человеком беспощадным и проницательным, однако Дреа сумела убедить его, что она недостаточно умна, чтобы проворачивать за его спиной свои делишки, а потому ей это часто удавалось.

Но тот, кто сейчас держал ее в руках, этот киллер каким-то образом сумел заглянуть под маску тщательно сконструированного ею образа и, сорвав ее, оставить Дреа без защиты. Он сделал это так же легко, как стащил с нее брюки. Она пристально посмотрела в его прищуренные глаза, гадая, что еще он мог о ней понять. Сохранит ли он ее секрет или оставит про запас, как карту, которую сможет разыграть в любой момент, когда это ему будет выгодно? Наверное, он хочет получить от нее какую-то информацию о Рафаэле. И ей, судя по всему, придется ему ее дать – у нее нет выбора. Хотя подобный итог ее размышлений Дреа вовсе не огорчал, поскольку человек этот был одним из немногих – в этом она готова была поклясться, – кто играл против Рафаэля.

Эти мысли на время отвлекли Дреа от одолевавших ее чувств, и когда ясность вернулась к ней, она вновь почувствовала, как панический ужас сдавил горло. Этот киллер с ней еще не закончил. Пока что он не причинил ей вреда, даже наоборот, но это вовсе не значит, что ей ничего не грозит. Может, он просто играет с ней, стараясь, чтобы она потеряла бдительность, расслабилась. Может, от сокрушительных ударов без предупреждения он ловит кайф.

– Ты слишком много думаешь, – пробормотал он. – Ты снова напряглась.

«Думай!» – приказала себе Дреа, стараясь унять панику. Надо думать, взять себя в руки. Господи, ну не совсем же она тронулась умом! Что ж она ведет себя как тупица, которая не знает, для чего ей дано тело. Надо же его использовать со смыслом и делать то, что ей удается лучше всего, а именно: заставить мужчину почувствовать себя особенным.

Дреа перевела взгляд на свои руки – ее пальцы впивались в его стальные плечи – и попыталась привести их в действие. Нужно ласкать его. Сделать ему минет, пусть он кончит, а потом… Господи, ну, пожалуйста, сделай так, чтобы, когда он уйдет, у нее осталось бы время, чтобы решить, как действовать дальше. Нужно будет много всего сделать, но это потом, в настоящий момент все это было неактуально.

– Где спальня? – спросил он и, подняв голову, стал настороженно обводить взглядом квартиру. – Не та, где ты спишь с Салинасом. Какая-нибудь другая.

– Мы не… мы не спим вместе, – выговорила она, снова чувствуя неодолимое желание выложить ему всю правду. Киллер перевел взгляд на нее и еще сильнее прищурился. В каждом его движении Дреа виделась скрытая угроза. По телу пробежал холодок. – Не спим. Мы не спим вместе. У меня своя спальня.

В ожидании его ответа ее сердце глухо стучало.

– Ты приходишь к нему, – наконец сказал он.

Слова прозвучали утвердительно, будто человек, сказавший это, так же как и ее, насквозь видел Рафаэля. Но Дреа тем не менее согласно кивнула. Она действительно сама приходила в комнату Рафаэля, когда он хотел секса. Так уж повелось: Рафаэль ни к кому никуда не ходил, люди сами приходили к нему. После секса Дреа всегда возвращалась к себе в комнату, которую оформила в соответствии с образом куклы Барби, которому следовала, – с рюшечками, оборочками и разными женскими финтифлюшками.

– Твоя комната, – напомнил он.

Дреа указала взглядом направо:

– Вдоль по коридору.

Он наклонился и сдернул с нее брюки совсем. Они повисли у нее на лодыжках.

– Перешагни, – приказал он, и Дреа послушно вытащила ногу из облака тонкой белой материи. На ней ничего не осталось, кроме майки и четырехдюймовых каблуков, но времени смущаться не было, поскольку он оторвал ее от пола, и, чтобы удержаться, ей пришлось обхватить его ногами вокруг бедер, а в следующую секунду он уже нес ее по коридору.

Его эрегированный член очутился возле ее промежности и при каждом шаге утыкался в ее чувствительные, набухшие складки. Крепче сжав его бедра ногами, Дреа потерлась промежностью о его член, оставляя на нем свою влагу, стараясь заставить мужчину потерять контроль над собой. Неожиданно для Дреа в месте, которого касался член, возник сгусток сильнейших ощущений, который стал растекаться по ее телу. Уже испытав оргазм, она не ожидала, что сможет снова возбудиться. Она вообще, черт возьми, не ожидала, что в таких обстоятельствах что-то подобное почувствует. Все в сложившейся ситуации было для нее неожиданно, и хоть она по-прежнему пыталась совладать с собой, ей никак это не удавалось, ее снова уносило куда-то в сторону.

Он достиг двери ее комнаты, и Дреа через силу сдавленным голосом произнесла: «Здесь», – но заставить себя выпустить его, чтобы повернуть дверную ручку, оказалась не в силах. Это сделал он – одной рукой открыв дверь, другой поддерживая ее под зад и крепко прижимая к себе. Пока они двигались к постели, его член оказался возле самого ее влагалища. Каждый нерв Дреа обжигало словно током. Из ее груди вырвался стон, каждый мускул тела судорожно напрягся. Она беспомощно задвигала бедрами, пытаясь втянуть его член как можно глубже в себя, но в его крепких объятиях это у нее плохо получалось. Ей удалось углубить пенис всего на два-три дюйма. Однако благодаря ее активным движениям бедрами толстая головка его доставила ей особенное удовольствие – по ее телу словно прокатились маленькие взрывы. Дреа этого было мало – она хотела его всего целиком, глубоко, сильно и быстро.

Дыхание мужчины немного сбилось, но, кроме эрекции, это было единственное, что указывало на его возбуждение. Дреа внезапно почувствовала унижение: он явно хотел секса, но этим его интерес к ней исчерпывался. Она застыла и, к своему ужасу, почувствовала, что глаза ее снова обожгли слезы. Она упрямо заморгала, чтобы их скрыть.

В чем дело? Ведь она не из тех, кто теряет голову. Секс всегда был для нее способом контроля над мужчинами. Что с ней случилось? Как произошло, что этот человек напугал ее настолько, что все ее надежные средства защиты вышли из строя? Судя по всему, он из крутых, но ведь она всю жизнь имела дело с такими и главное усвоила прочно – когда член вступает в свои права, голова перестает работать.

Однако к этому мужчине настоящее утверждение, кажется, не относилось. Хотя в другой ситуации она, пожалуй, его все же заставила бы забыться. Она знала, что ей это по силам. Дреа хотелось, чтобы и он стал таким же беспомощным, какой себя чувствовала сейчас она, ей хотелось, чтобы он распалился и сотрясался от вожделения, чтобы это он находился в ее власти, а не она в его. И она бы его тоже не пощадила, совсем как он ее.

Он приблизился к кровати, оторвал от себя Дреа и бросил на постель. К тому времени как кровать перестала под ней вибрировать, на нем уже почти не осталось одежды. Затаив дыхание, она наблюдала за ним. Он оказался крепким и мускулистым, почти худым, грудь покрывала легкая поросль. Очевидно, он какое-то время находился на солнце обнаженным: все его тело без исключения было покрыто ровным загаром. Представив, как он, разморенный, спит на солнце в чем мать родила, Дреа ощутила внутренний трепет.

Он склонился и снял с нее майку, оставив в одних туфлях на убийственно высоких каблуках. Его глаза цвета темного опала застыли на ее груди. Откровенный мужской интерес, читавшийся в этом взгляде, заставил соски Дреа отвердеть, будто он прошелся по ним языком. Она вздрогнула и еле удержалась, чтобы не закрыть грудь руками. Под его взглядом она отчего-то чувствовала себя более незащищенной, более уязвимой и как бы более обнаженной.

Легко, едва касаясь, он обвел кончиком пальца оба соска, затем, упершись руками в кровать по обеим сторонам от Дреа, пригнул голову и по очереди прижался губами к ее грудям, так нежно трогая их языком, что Дреа почувствовала жар.

Ее дыхание прервалось, и она, выгнувшись всем телом, подалась вперед, стремясь получить больше.

Она отчаянно искала рукой его могучий член, желая и стремясь поучаствовать в этой игре на равных. Наконец ее пальцы сжали его пенис, но в следующую секунду рука убийцы, железной хваткой сомкнувшись на запястье Дреа, твердо и решительно отвела ее руку в сторону.

– Нет, – сказал он так спокойно, будто она предложила ему кусочек хлеба.

– Да, – распалившись и забыв об осторожности, упрямо сказала Дреа и снова потянулась к нему. – Я хочу взять его в рот. – По опыту она знала, что от этого не может отказаться ни один мужчина.

Но этот снова перехватил ее руку и решительно пригвоздил ее к кровати. Жесткая линия его губ чуть заметно изогнулась в легкой усмешке.

– Чтобы я кончил? Ты слишком торопишься от меня отделаться.

Дреа подняла на него глаза. Обуревавшие ее эмоции: желание, злость и ни на миг не отпускавший страх – поднялись в ней таким ураганом, что она задрожала всем телом.

Он прижал к постели ее вторую руку и, крепко удерживая, устроился сверху. Затем взял то, что хотел.

Последующие часы прошли в тумане желания, секса и усталости. Однако некоторые моменты ясно отпечатались в ее сознании. Обессиленная, измученная его возбуждающими ласками, ни на что больше не способная, Дреа после третьего оргазма попыталась, извиваясь всем телом, выползти из-под него.

– Оставь меня в покое, – капризно проговорила она, шлепнув его по рукам, когда он снова было потянул ее к себе. Он рассмеялся.

В самом деле рассмеялся.

Дреа смотрела на изогнутую линию его губ, на быстрый проблеск белых зубов и снова чувствовала, как сводит судорогой мышцы живота, как захватывает дух. И вот она снова стремглав понеслась в темную бездну желания, которую он разбудил в ней. Никто из бывших мужчин никогда, забыв о себе, не заботился так о ее удовольствии, как он. Никто, как он, не колдовал столько времени над ее телом – медленными прикосновениями и жаркими поцелуями. Оргазм до сих пор был для нее тем, что она имитировала в постели с мужчиной и чего достигала сама, оставаясь одна. В некотором смысле это был ее собственный выбор – отвлекаясь на свои ощущения, она не смогла бы доставить максимум удовольствия партнеру.

Этот же взял ее обычную роль на себя, бросив все силы, чтобы доставить ей наслаждение, получив которое она чувствовала себя чуть ли не пьяной. Несколько раз он еле сдерживался, оказываясь у финальной черты, и тогда его напряжение становилось наконец заметно. Волосы его взмокли от пота, на лице застыло какое-то суровое, сосредоточенное выражение, глаза горели желанием, таким горячим, что Дреа показалось, на ее коже от этого взгляда останется ожог.

Но вот он рассмеялся и на долю секунды – Дреа заметила это – расслабился, оставшись незащищенным.

До сих пор он ни разу не поцеловал ее в губы. И Дреа внезапно очень захотелось, чтобы это произошло. В безотчетном порыве она протянула к нему руку и дотронулась до его лица, коснулась пальцами жесткой линии его челюсти, почувствовав легкую небритость и тепло его кожи. Его темные брови вопросительно приподнялись, словно ее жест озадачил его. Дреа подчинилась своему желанию и, приподнявшись, прижилась к его губам.

Он словно окаменел и с минуту оставался неподвижен, точно с трудом удерживался, чтобы не отпрянуть. Она испугалась, что он сейчас отвергнет ее поцелуй, и у нее защемило в груди.

Но нет, он его не отверг, и тогда Дреа сделала следующий шаг – слегка наклонила голову, чтобы прижаться к нему теснее. Его губы оказались теплыми и мягкими, запах его разгоряченного тела наполнил ее ноздри, разбудил, позвал ее, и чувство насыщения вдруг вновь сменилось желанием. Он не разомкнул губ, хотя Дреа этого хотелось больше всего, но она боялась просить большего и отважилась только на то, чтобы бегло, едва-едва коснуться этих нежных губ кончиком языка.

И вдруг он ответил, тем самым вновь лишив ее контроля над собой. Снова прижав ее к кровати своим тяжелым телом, он целовал ее, словно сорвавшийся с цепи первобытный зверь, желавший ее сожрать. Его жадные, горячие губы требовали своего, язык плясал вокруг ее языка, добиваясь ответа. Дреа прильнула к нему, обвившись вокруг его тела руками и ногами, и отдалась на волю урагана, поднятого ею самой.

В следующий момент, обессиленная, в полудреме, она вдруг вспомнила, что даже не знает его имени. От этого где-то в самом потайном уголке ее души, куда никому не было доступа, она ощутила боль. Раскинувшись, он лежал рядом с ней, и она, ободренная его поцелуями, положила ему на грудь руку. Его сердце под ее пальцами билось сильно и часто. Дреа как можно сильнее прижала свою руку к его груди, словно могла таким образом стать причастной к биению этой жизни.

– Как тебя зовут? – спросила она тихо, будто со сна. После минутной паузы, в течение которой он как будто прикидывал, что заставило ее задать ему этот вопрос, он негромко и решительно закрыл тему:

– Тебе это знать не нужно.

Дреа молча убрала руку с его груди и, отодвинувшись на свою сторону, свернулась калачиком. Больше всего ей хотелось растолкать его, растормошить и вытянуть-таки у него ответ. Но одно из выработанных ею за долгие годы правил запрещало все, что могло вызвать у партнера раздражение. Она должна была оставаться неизменно приятной, и эти правила, предписывающие какое-либо действие или, напротив, его отсутствие, так глубоко укоренились в ее сознании, что Дреа не могла их нарушать. И все-таки его недоверие ее огорчало. Она уже готова была поверить, что между ними возникла некая странная связь, но он, по всему выходило, думал иначе. Он был киллером и оставался на пике карьеры благодаря тому, что не доверял никому.

Немного погодя он приподнял голову и взглянул на часы. Дреа сделала то же самое. Прошло почти четыре часа.

– Пора, – проговорил он низким грубым голосом и, взобравшись на нее, раздвинул ее ноги. Затем вошел в нее. Его мышцы напряглись, родившийся в его груди стон прокатился по гортани. По его телу пробежала дрожь. Дав себе наконец волю, он испытывал острейшее наслаждение, граничившее с болью.

Дреа задержала дыхание – таким мощным было его вторжение. Складки ее промежности распухли и болели от недавних упражнений в постели, но она не хотела, чтобы это кончалось.

– У нас еще час в запасе, – услышала она словно со стороны собственный голос и, уловив в нем умоляющую нотку, внутренне поморщилась.

Его взгляд ожесточило циничное выражение.

– Полные пять часов Салинас не даст, – ответил он, начиная глубокие и длинные толчки. Казалось, вдруг рухнула какая-то дамба, и сила, до сих пор сдерживаемая, внезапно хлынула вперед. Дреа могла только одно – прижавшись к нему, стараться выдержать этот натиск, с такой же щедростью позволив ему воспользоваться ее телом, с какой он недавно предоставлял ей свое… однако в очередной раз она неожиданно для себя с некоторым ошеломлением обнаружила в себе силы на ответную реакцию. Он напрягся всем телом и стал приближаться к финишу. Из его груди рвались стоны, он продолжал двигаться в мощном ритме. Дреа обхватила его ногами, выгнулась, подалась к нему всем телом, исторгая хриплые звуки, – она следовала за ним к наивысшей точке.

Едва их тела замерли, как он сразу же отстранился и, встав с постели, пошел прочь.

– Ничего, если я воспользуюсь твоим душем? – спросил он, направляясь в ванную.

– Конечно, – сделав над собой усилие, пробормотала Дреа.

Но ее позволение оказалось никому не нужным – не дослушав ее, он уже закрыл за собой дверь.

Дреа лежала среди скомканных простыней, зная, что нужно встать, но сделать это не было сил. Тело отяжелело и сделалось безвольным, веки поднимались с трудом. В голове то появлялись, то исчезали обрывки мыслей. Все изменилось, но как она точно не знала. Ее связь с Рафаэлем, безусловно, закончилась или почти закончилась, и ей следует об этом подумать, а также подумать о том, что ей теперь делать. И вдруг Дреа поняла, чего хочет. Пришедшая ей в голову идея оказалась столь нова и непривычна, что она с трудом могла ее переварить.

Через десять минут он вышел из ванной с мокрыми волосами, благоухающий ее мылом. Молча, сохраняя на лице бесстрастное и отстраненное выражение, будто погруженный в какие-то думы, он начал одеваться. Дреа наблюдала за ним, впитывая в себя каждую пядь его тела. Она ждала, когда же он наконец взглянет на нее. Благодаря ему за последние несколько часов она испытала такой мощный накал чувств, какого еще не случалось в ее жизни. Между прошлым и настоящим пролегла четкая граница – все, что было до встречи с этим мужчиной, представлялось ей в каких-то тусклых, серых тонах, а по другую сторону этой линии все было расцвечено самыми яркими и сочными красками.

Дреа выжидала, но он молчал. Она ждала, уверенная, что он, закончив одеваться, все же посмотрит на нее и скажет… Что скажет? Она не знала, что ей нужно, чтобы он сказал, и уже знакомая ей щемящая боль снова начала подниматься в груди, боль, грозившая полностью завладеть ею. Оставаться с Рафаэлем Дреа больше не могла, она хотела… Боже, она хотела этого мужчину. Ее желание было столь мощным, что она не могла в полной мере оценить глубину и силу этого чувства.

Не сказав ни слова, он повернулся к двери, и Дреа в панике резко села на кровати, прижимая простыню к груди. Он просто не мог уйти от нее также, как Рафаэль, уйти, словно она ничего не значит, словно сама она пустое место.

– Возьми меня с собой, – выпалила она, глотая постыдные жгучие слезы.

Взявшись за ручку двери, он замер и наконец, слегка нахмурившись, обернулся к ней.

– Зачем? – сказал он с каким-то недоумением в голосе, будто не мог взять в толк, с чего это ей пришла в голову такая странная вещь. – Одного раза хватит. – И вышел, а Дреа осталась неподвижно сидеть на постели. Он передвигался так бесшумно, что она не слышала звука открываемой или закрываемой двери, но чувствовала его и точно знала ту минуту, когда он покинул квартиру.

Вокруг нее сомкнулась мертвая, гробовая тишина. Дреа сознавала, что нужно что-то делать, но действовать было выше ее сил. Она могла лишь одно – сидеть, едва дыша, созерцая развалины, в которые в одночасье превратилась ее жизнь. Ее просто поимели. И не только в буквальном смысле.

Глава 3

Покинув пентхаус Салинаса, киллер не воспользовался лифтом, а бесшумно направился к лестничному пролету и спустился на четыре этажа вниз. Вытащив из кармана ключ, он отпер дверь роскошных апартаментов, которые снял на пару месяцев. Надо же ему где-то жить, а он, даже часто переезжая с места на место, любил комфорт. При необходимости он мог – и не только мог, но так и поступал – долго терпеть неудобства, но сейчас был не такой случай. Кроме того, его забавляло, что он живет прямо под носом у Салинаса.

Тишина окутала долгожданным одеялом. Лишь оставаясь один, он полностью расслаблялся. Комнаты были пустыми, но не потому что он не мог себе позволить купить мебель, а потому, что любил свободное пространство. Ему было где спать и на чем сидеть. У него был телевизор и компьютер, полностью оборудованная кухня. Больше он ни в чем не нуждался.

Съезжая с этой квартиры, он все вокруг протрет растворителем, чтобы уничтожить отпечатки пальцев, а всю имеющуюся у него мебель подарит какому-нибудь благотворительному фонду. Квартиру оставит чистой, словно его здесь и не было, – ведь он профессионал.

Кое-что из одежды придется взять с собой, хотя обычно одежду он, как и мебель, использовал недолго, надевал от силы несколько раз, а потом сдавал их куда-нибудь. Так что если какой-то очень зоркий эксперт и отыщет ниточку, ускользнувшую сначала от его, киллера, внимания, а затем и от внимания службы по уборке помещений, и если сыщику улыбнется какая-то колоссальная удача, которая выведет его на след убийцы, то эту ниточку нельзя будет идентифицировать ни с одной вещью из его гардероба.

Ахиллесовой пятой киллера был компьютер. Но без него было невозможно готовиться к выполнению задания, поэтому приходилось делать все возможное, чтобы свести риск к минимуму, – периодически стирать всю информацию с жесткого диска и, заменив его новым, уничтожать. Подобные меры предосторожности отнимали много времени, но являлись неотъемлемой частью его работы и не вызывали в нем раздражения, он просто делал свое дело, и все.

Путешествовал он налегке и передвигался быстро. Ни к кому и ни к чему не питал сентиментальной привязанности, а потому он был свободен как ветер. Что до людей… к ним он относился, в общем, также, как и к вещам, – то есть как к явлениям временным. Были в его жизни люди, которых он любил на расстоянии, но никто не вызывал в нем сколько-нибудь сильные эмоции. Он даже никогда не злился, считая это пустой тратой времени, – если дело плевое, просто уходил; если оно требовало решения, то решал проблему спокойно и эффективно, не теряя времени понапрасну на беспокойство о том, что будет потом.

К своей работе он относился без лишних эмоций. Он просто делал то, что умел. Киллер знал себя и принимал таким, как есть. Он не чувствовал того, что чувствуют другие. Ничто не трогало его глубоко, сильные чувства были ему недоступны, а потому ничто не властвовало над его мыслями. Он был очень умен и силен физически, обладал молниеносной реакцией и великолепной координацией, что свойственно всем очень метким стрелкам. То есть он по всем параметрам как нельзя лучше подходил для избранной им профессии.

Возможно, у него не было жизненных принципов – ведь они обусловлены некой системой моральных ценностей, – но правила у него тем не менее были. Первое гласило: никогда не убивай полицейского. Никогда. Ни в коем случае. Гнев правоохранительных органов не обрушится на твою голову более сокрушительно, чем в случае причинения вреда одному из них. Так же упорно он избегал заданий, связанных с амурными делами, – в них все очень запутано и много на них не заработаешь. Его главные объекты обычно имели связь с преступным миром, промышленным шпионажем или политикой. Первые фараонов не очень заботили. Проблемы со вторыми старались не слишком афишировать. Что касается политических заказов, он их в этой стране никогда не брал. Эти правила освобождали его от лишних трудностей и позволяли довольно неплохо существовать. Он вошел в спальню и разделся. Бросив одежду в корзину для грязного белья, он голым направился в ванную, где осторожно отделил от мочек ушей латекс телесного цвета. Он постоянно менял какие-нибудь детали внешности, хотя предусмотреть абсолютно все было невозможно. Ведь камеры наблюдения в наши дни – спасибо треклятым террористам – на каждом шагу. Поэтому киллер, заранее допуская, что его заснимут, всегда продумывал, какие места на теле в первую очередь имеют шанс попасть в поле зрения аппаратуры, и в соответствии с этим проводил подготовительную работу.

Он мог бы не мыться в ванной Дреа, подождать до дома. Но девчонка на самом деле совсем не так глупа, как хочет казаться. Мало кто в отсутствие крайней необходимости после четырех часов секса отказался бы от душа – разве что тот, кто имеет возможность очень скоро принять ванну где-то поблизости. Например, так сделал бы любой из жителей этого дома. Неизвестно, додумалась бы она до этого или нет, но рисковать, во всяком случае, не стоило. С любым, кому удавалось втирать Салинасу очки, нужно держать ухо востро. Что же, вторая половина дня прошла… удовлетворительно. Даже очень. Он не только многое узнал о Салинасе, ему в очередной раз представилась возможность потренироваться в умении владеть собой, и это доставило ему большое удовольствие. Ему хотелось выяснить, насколько в нем нуждался Салинас, и ответ был очевиден: он в нем очень нуждался. Безусловным подтверждением тому было уже то, что он уступил ему свою женщину, что противоречило его понятиям, не соответствовало его положению и задевало его самолюбие. Человек такого калибра, как Салинас, отдаст свою женщину лишь в одном случае – если она ему надоела, а киллер готов был поклясться, что в данном случае это не так.

Киллера очень заинтересовала личность его последнего объекта. Это был крупный наркоторговец из Мексики. Салинас и сам занимался контрабандой наркотиков и являлся не менее крупной фигурой в этом бизнесе. Но он стоял в конце цепочки. Среди наркодилеров постоянно шла борьба не на жизнь, а на смерть, но чтобы распространитель убрал поставщика… это странно. Что-то здесь происходит, какая-то мышиная возня, из которой более ловкий может извлечь большую выгоду.

Киллер все досконально изучил, просчитал все варианты и придумал способ выяснить то, что его интересовало. Если Салинас согласится, значит, ему вскоре очень понадобятся услуги наемного убийцы, а это, в свою очередь, означало, что наемник сможет диктовать свою цену. Откажет – тоже не беда: тогда ему придется выполнить данное себе обещание никогда больше не работать на Салинаса – недостатка в работе у него никогда не бывает. Желающих замочить кого-то более чем достаточно. Так что с экономической точки зрения он по-любому ничего не теряет. Положительный же ответ Салинаса обещал хороший бонус, а именно Дреа.

По своей натуре киллер был одиночкой, но отнюдь не монахом. Он любил женщин и секс, хотя и первое, и второе, в общем, рассматривал как одну из составляющих для физического комфорта. Другими словами, в случае необходимости мог без этого обойтись. От чужих женщин он обычно держался подальше: дело могло принять нежелательный оборот, а он не хотел привлекать к своей персоне повышенного внимания. Однако Дреа чем-то сразу его зацепила.

Определенно не внешностью. У него не было какого-то особого, излюбленного типа женщины, хотя и на тощих, излишне сексуальных, длинноволосых телок он тоже никогда не западал. Но к этой он почувствовал влечение – внезапное и сильное. Наверное, это химия тел, предположил он, перевесила все отрицательные факторы и заставила его обратить внимание на Дреа. Все случилось именно в тот момент, когда он понял, что Дреа вовсе не дурочка – как бы она ни выглядела и как бы себя ни вела.

Однако ее выдало не поведение. Он был вынужден признать, что свою роль она сыграла безукоризненно. Все дело было в его собственной повышенной настороженности, которую он ощутил в ее присутствии. Проницательность, дарованная ему природой, постоянно совершенствовалась благодаря его профессии. Живший в нем хищнический инстинкт точно улавливал моментальные изменения в выражениях лица и движениях тела. Он не мог точно сказать, что именно его насторожило, только внезапно понял: в этой головке скрывается острый ум, благодаря которому эта женщина играет на Салинасе как на скрипке.

Его интерес к ней рос, а ее актерские способности его просто восхищали. При всем том она не жульничала. Киллер не сомневался, что Салинас за свои деньги получает достойную компенсацию, но она определенно рисковала. Если хоть что-то его насторожит в ней, Салинас убьет ее не моргнув глазом.

Людей, обладающих волей к жизни, киллер уважал, а Дреа была как раз из таких. Усмотрев возможность заполучить ее, он ни минуты не колебался.

Ее первоначальная реакция его удивила. Женщины вроде нее, торгующие собой, стремятся вытянуть из мужчин, подобных Салинасу, все возможное, и секс для них, как правило, только способ достижения своих целей. Сначала киллеру пришло в голову, что она просто хочет побаловать самолюбие Салинаса. Но когда стало очевидно, что она себя не помнит от страха, он, мысленно пожав плечами, решил отказаться от своей затеи. Все, что хотел, он выяснил – ему было довольно одной реакции Салинаса.

Когда она выбежала на балкон, он уже было собрался ретироваться, но какой-то неведомый порыв толкнул его за ней. Она, казалось, с перепугу готова была спрыгнуть с балкона. Это не входило в его планы. Появляться на балконе было рискованно: федералы глаз не спускали с Салинаса, но, как оказалось в итоге, игра стоила свеч. Он дотронулся до ее руки, и его ладонь словно обожгло, а через несколько секунд Дреа уже отвечала на его прикосновения – правда, вначале робко и испуганно, но могучая химия тел уже сделала свое дело.

Ему нравился неспешный секс, но сегодня был необычный случай. Как только Дреа перестала бояться, она так распалилась, что об нее можно было обжечься. По неистовству ее ответных ласк он понял, как ей не хватает внимания и нежности, как хочется ей предстать в своей истинной сущности. Салинас, как видно, никудышный любовник, эгоистичный и ленивый, раз его женщина так истосковалась по ласке.

Но как бы ни было все это приятно, повторения киллер не планировал. Как он ей и сказал, одного раза достаточно. Сейчас он исчезнет до тех пор, пока Салинас снова не выйдет на связь, а уж тогда постарается новую ситуацию повернуть для себя финансовой выгодой.

Через сорок минут из парадного чуть ковыляющей походкой вышел сгорбленный пожилой господин. Опираясь на палку, он остановился у обочины, ожидая, когда портье вызовет ему такси.

Ксавье Джексон с Риком Коттоном, которые в это время вели наблюдение из окон верхнего этажа дома напротив, заприметили старика, выходящего из подъезда. Но они уже видели его неоднократно. Поверхностное расследование выявило, что он в этом доме снимает квартиру, а потому их внимание на нем не задержалось.

Глава 4

Сукин сын прав: Рафаэль заявится раньше.

Превозмогая себя, Дреа выползла из постели. Ноги словно налились свинцом и стали непослушными, внутри все болело. Она покачнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за кровать. Зуб на зуб не попадал от пробиравшего ее до костей холода. Даже кровь, похоже, застыла в жилах, тело сковало льдом.

Никогда еще она не испытывала ничего подобного. Однако позволить себе роскошь нежиться в постели под одеялами Дреа не могла. Следовало срочно что-то предпринять, чтобы отвести беду, и единственное, что ей пришло в голову, было делом рисковым, но в случае успеха сулившим большой выигрыш. Очень старательно она расправила простыни и подушки, затем проковыляла на кухню. Схватив там баллончик дезодоранта «Фибриз» для тканевых поверхностей, она вернулась в спальню и обработала им кровать с простынями. Тщательно их заправив, она накинула на постель пуховое одеяло, разложила поверх в обычном порядке декоративные подушки и напоследок побрызгала освежителем воздуха в спальне и ванной. Может, все это лишь ее фантазии, но она могла поклясться, что до сих пор чувствует запах этого мужчины.

Отчего ей так холодно? Дреа казалось, в квартире жуткий холод, но тратить время на то, чтобы налаживать термостат, она не могла. Она отнесла «Фибриз» на кухню, затем собрала раскиданную в спальне по полу одежду, которую взяла с собой в ванную и там, как всегда это делала, бросила ее на пол. Потом она включила горячую воду – такую горячую, насколько могла вынести, – и быстро залезла под душ, смывая с себя пот и запахи. Только под водой она чуть-чуть согрелась.

«Думай! Надо думать».

Но Дреа это никак не удавалось. Гнев клокотал в ней, как густая смола, чернотой обволакивая мозг. «Надо же быть такой идиоткой! Дура, дура, дура!» Дреа почувствовала к себе отвращение. Кому, как не ей, известно, что жизнь не сказка со счастливым концом. И надо же ей было после нескольких часов с каким-то мужиком, умеющим орудовать своим концом, умолять его взять ее с собой. При этом мужику этому убить человека – все равно что почистить зубы.

Дреа чувствовала себя абсолютным ничтожеством. Стыд душил ее, сдавливая грудь. Дреа казалось, что она вот-вот задохнется. Что ей взбрело в голову? Неужто она решила, что раз он был внимателен к ней, нетороплив и отзывчив, раз он доставил ей удовольствие, то значит, он уже в нее влюбился? Как бы не так! Размечталась! В его арсенале много разных приемов, а в остальном он не лучше любого другого мужчины из тех, что у нее были, – получат свое и моментально теряют ко всему интерес.

Стыд, как голодный зверь, терзал Дреа. Ну почему и она не могла, отключив эмоции, просто получать удовольствие от секса? Она вела себя как наивная дура, какой была в пятнадцать лет. Тогда она полагала, что, как только с ней рядом появится мужчина, ее жизнь наладится и, уж конечно, не станет хуже.

Но она была еще совсем зеленой девчонкой, когда в первый раз по вине мужчины выставила себя дурой и в итоге осталась одна да еще беременной. Тогда некоторым оправданием собственной глупости мог служить возраст. Сейчас у нее нет никаких оправданий.

Дреа ополоснулась, вылезла из-под душа и, пересиливая брезгливость, почти граничащую с тошнотой, заставила себя вытереться полотенцем, которым пользовался убийца. Рафаэль зорко подмечал все мелочи, а потому лишнее полотенце выдало бы ее с головой.

Поток воздуха, исходящий от кондиционера, ледяной струей коснулся влажного тела, и Дреа снова затряслась от холода. Полотенце совсем намокло, поэтому промокать им мокрые волосы было почти без толку. Отбросив его в сторону, Дреа сдернула с крючка толстый махровый халат и завернулась в него, затем взяла с мраморного столика расческу и прошлась по волосам.

Взглянув в зеркало, она с отстраненным удивлением увидела свое мокрое лицо и поняла, что плачет, Опять. Второй раз за день – это для нее рекорд.

Хватит, больше она не будет плакать из-за этого. Слезами горю не поможешь. И Дреа поспешно смахнула их.

Однако глаза снова наполнились влагой. Дреа стояла, глядя на отражение в зеркале, и никак не могла отделаться от ощущения, что видит не себя, а совсем другого человека, которого давным-давно нет. Белое, чистое, без косметики лицо, волосы зализаны назад, в глазах застыло суровое выражение – перед ней вновь была та девочка, чей ребенок умер, забрав с собой все ее так и не сбывшиеся мечты.

Дреа выбежала из ванной, задыхаясь от горечи. Нужно поскорее навести красоту – высушить волосы и накраситься, нужно выглядеть как можно лучше и сексуальнее. Одним это было выше ее сил: так долго смотреть на себя… ну уж нет! Она автоматически влетела в гостиную и, понурившись, в нерешительности остановилась, как заводная игрушка со сломанной пружиной. Что теперь? Что ей делать? И что она может сделать?

Дреа очень замерзла. Казалось, вокруг нее кружил, пробирая ее до костей, могильный холод. Даже на покрытом ковром полу босые ноги Дреа заледенели и стали белыми, бескровными, Яркий лак на фоне бледной кожи выглядел еще более вульгарно. Она вспомнила, как противно ей было смотреть на свои ноги с яркими ногтями, когда он закинул их себе на плечи…

Из ее груди вырвался какой-то гортанный, животный звук. Прогнав от себя наконец ненавистное воспоминание, Дреа, пошатываясь, направилась к раздвижным дверям балкона, манившего ее своим теплом.

Однако, ступив на нагретые солнцем каменные плитки, она почти не почувствовала приятного тепла – ее тут же обступили отвратительные картины недавних событий. Избегая смотреть на перила, возле которых она сегодня стояла, Дреа опустилась прямо на плиточный пол и прислонилась спиной к стене. Стена нагрелась на ярком солнце, и блаженное тепло стало наконец проникать в ее тело. Постанывая от удовольствия, она подтянула ноги к груди и, прикрыв их халатом, уперлась лбом в колени.

Послышались сдавленные рыдания, ее отчаянию не было предела. Дреа не понимала ни себя, ни этого человека. Что с ней? Она никогда не сдавалась, всегда хитрила и выворачивалась, умудряясь находить выход из любого положения. Нужно собраться, сделать над собой усилие, соблазнить Рафаэля…

Нет! Слово само собой слетело с ее уст и, словно эхом, отдалось во всем теле. Неожиданная сила собственной реакции потрясла ее – ведь Дреа давно научилась управлять своими чувствами. Успокоившись, она поняла: все правильно, с ней все в порядке, просто с Рафаэлем у нее все кончено. Он отдал ее в пользование, будто она для него пустое место… будто она сама ничто.

Она ненавидела его. Даже больше, чем себя. Полностью став его рабой, она привыкла помалкивать, улыбаться и выполнять все его прихоти. И что в итоге? В итоге он обошелся с ней как с заурядной шлюхой. Дреа затрясло от какого-то первобытного желания причинить ему боль, увидеть его кровь, избить его, искусать, впиться в него ногтями.

Но она знала, что это недостижимо. Его головорезы либо пристрелят ее на месте, либо, утащив куда-нибудь, избавятся от нее, когда будет время. Признание собственной беспомощности подействовало на Дреа еще более удручающе.

Однако какая-то часть ее сознания, сохранившая способность рационально мыслить, приказала ей взять себя в руки и подумать над тем, как это осуществить. Но подавить в себе бурю эмоций Дреа никак не удавалось. Гигантские волны чувств пытались смести ее оборону, в третий раз утягивая ее на дно.

Рафаэль должен заплатить. Дреа не знала как, но чувствовала, что не отступится от своего. Она не сможет жить дальше, если ему, окончательно растоптавшему ее, сойдет это с рук. До каких бы крайностей ни доводила ее жизнь, она всегда утешала себя тем, что ей по крайней мере не пришлось идти на панель. Она считала себя любовницей Рафаэля, а это совсем не то, что шлюха. Возможно, грань между первым и вторым не слишком заметная, однако для нее она существовала.

Теперь она лишилась утешения в виде этой иллюзии. Для Рафаэля она не более чем товар, которым расплачиваются за услуги. И зеркало, которое она подносила к лицу, отражало лишь то, что он видел. Внезапно нахлынувшие рыдания потрясли ее тело, горло сдавило судорогой. Дреа почувствовала тошнотворные позывы, но желудок был пуст, а потому от спазмов из горла вырывался лишь воздух.

Наконец он пришел, хлопнув дверью громче обычного, словно желал подчеркнуть отсутствие у него каких бы то ни было сожалений. Он желал и в дальнейшем пользоваться услугами киллера. Это для него было важнее, чем удержать ее, и…

На этой горькой мысли Дреа вдруг запнулась. И ее на миг словно парализовало. Ей наконец все стало ясно. Она поняла, что к чему. Он и в дальнейшем желал пользоваться услугами киллера… Ему нужно убрать еще кого-то, причем позарез, так что он даже проглотил свою гордость и отдал… одолжил… дал напрокат свою любовницу другому мужчине. Хотя, может, из этого поступка следовало, что он ценит ее больше, чем можно было бы подумать вначале. И это давало ей преимущество.

Голова работала с трудом, словно мозги склеило патокой, и, прежде чем Дреа успела еще раз все обдумать, в проеме между раздвижными дверями показался Рафаэль. Он прошел на балкон и, увидев ее, остановился.

– Почему ты здесь?

Он произнес это как ни в чем не бывало, так небрежно, что в груди у нее снова заклокотал яростный, жгучий гнев. Ей пришлось вцепиться руками в складки своего халата, чтобы не расцарапать глаза Рафаэлю. Она жадно ловила ртом воздух, силясь взять себя в руки, стараясь снова обрести способность соображать. Нужно что-то сделать, что-то сказать.

Дреа подняла голову, и Рафаэль вздрогнул. Его глаза потрясенно расширились. Дреа хорошо понимала, как сейчас выглядит – заплывшие глаза, измятое лицо. Раньше она представала перед Рафаэлем только в безупречном виде, но теперь ей было на все плевать.

Ее вдруг в очередной раз озарило. Снизошедшее на нее просветление сейчас было даже более ярким, чем в первый раз, и она внезапно отчетливо поняла, что сделает и что скажет. Ее замысел был настолько грандиозным, что, помедли она еще мгновение, и могла бы струсить. Рафаэль должен заплатить, и теперь она знала, каким образом она этого добьется.

Дреа сделала глубокий вздох, сотрясаясь всем телом, но смогла взять себя в руки.

– Прости, – задыхаясь проговорила она, заливаясь слезами, снова хлынувшими из глаз от усилия, которое ей пришлось сделать над собой, чтобы попросить у мерзавца прощения. – Я не знала… я не знала, что тебе на-надоела… – Ее голос прервался, и она закрыла лицо руками. Плечи ее ходили ходуном от рыданий.

Послышалось шарканье ботинок по плитке – Рафаэль подошел ближе и остановился в нерешительности, будто не знал, что делать, либо знал, но не хотел. Наконец его ладонь легла ей на плечо.

– Дреа… – начал он.

Она отпрянула, не в силах вынести даже малейшее его прикосновение.

– Не надо! – судорожно выдохнула она и вытерла лицо рукавом халата, но слезы тут же с новой силой побежали по щекам. – Мне не нужна твоя жалость. Я знала, что ты меня не любишь, – шепотом проговорила она, – но д-думала, у меня есть шанс, думала, быть может, когда-нибудь ты сможешь меня полюбить. Но теперь я вижу, что заблуждалась. – Ее губы и подбородок дрожали. Она устремила взгляд вдаль, хотя почти весь обзор был закрыт стеной. Смотреть на Рафаэля она не решалась – боялась, что он прочтет в ее глазах безграничную ненависть к нему. Слава Богу, слезы не унимались. Правда, придется убедить Рафаэля, что плачет она из-за него, а не…

Но нет. Она плакала вовсе не из-за этого проклятого киллера. Она и сама не знала из-за чего. Может, она свихнулась или что-то еще в этом роде. Как бы то ни было, а она будет играть выбранную ею роль на пределе своих возможностей. Дреа рассчитывала на самолюбие Рафаэля, на то, что ему польстит ее любовь и он купится на все, что она ему преподнесет.

Он опустился рядом на корточки, пытливо заглядывая ей в лицо своими темными глазами. Дреа продолжала смотреть перед собой. Возможно, в том, что происходило сегодня, есть и ее вина – она выпустила ситуацию из-под контроля, но с Рафаэлем Салинасом она все устроит как надо или по крайней мере постарается.

– Он сделал тебе больно? – в конце концов тихо спросил Рафаэль. В его бесстрастном тоне ей послышалось что-то новое.

Но Дреа не стала анализировать это, целиком и полностью подчинившись своей интуиции.

– Он ко мне даже не прикоснулся. Я была сама не своя, и он… он сказал, я того не стою, и ушел. – Дреа коротко и горько рассмеялась. – Так что ты ему, наверное, остался должен сто тысяч… Извини. – Рафаэль – латинос. Если б он знал, что киллер отымел ее, то цена Дреа резко упала бы в его глазах, возможно, настолько, что он не пожелал бы более держать ее при себе. Но Дреа была не готова уйти – пока не готова, – а потому стремилась убедить его, будто ничего не произошло.

– Он тебя не тронул? – не в силах скрыть потрясения, переспросил Рафаэль.

– И он тоже. Он тоже не захотел меня. – Дреа не собиралась этого говорить, слишком глубокой и острой была обида, но слова вырвались у нее сами собой. Ей было жаль, что она не сдержалась и приоткрыла перед Рафаэлем свои истинные чувства, но зато благодаря именно этому ее игра выглядела весьма убедительно.

Одного раза достаточно.

Да пошел он к черту! Для нее этого одного раза даже больше, чем достаточно. Дреа поняла, в чем дело – он вел с Рафаэлем какую-то игру, причем такую тонкую, что Рафаэль даже не подозревал, что участвует в ней. Игра называлась «Кто лучше в постели», и в ней киллер вышел победителем. Он так ублажил Дреа, что она, потеряв голову, стала проситься с ним. Да, дурища она та еще, причем мозги у нее, кажется, до сих пор набекрень, иначе бы перестала реветь белугой.

Боль, до сих пор свежая и пронзительная, снова накрыла ее волной. Она уткнулась лицом в колени и зарыдала.

Рафаэль топтался, переминаясь с ноги на ногу, рядом, словно никак не мог решить, что делать. До сих пор ничто в их отношениях даже не намекало о том, что подобное возможно. Дреа всегда была покладиста, улыбчива, немного примитивна, в общем, украшала его жизнь. Он никогда не видел ее расстроенной или даже раздраженной. Она не сомневалась, что убедила Рафаэля в отсутствии у нее каких-либо других интересов, кроме магазинов и своей внешности, она из кожи вон лезла, чтобы заставить его в это поверить.

– Я принесу тебе воды, – наконец проговорил он и исчез в квартире.

Воды! Будто ее можно было успокоить водой. Она не хочет пить, ей плохо. И все-таки этот жест говорил о многом: не в правилах Рафаэля было кого-то обслуживать – обычно бывало наоборот.

Он отсутствовал дольше, чем требовалось для того, чтобы налить стакан воды, и Дреа поняла: он осматривает квартиру в поисках того, что могло бы уличить ее во лжи. Она быстро припомнила все свои действия, гадая, не упустила ли чего из виду.

Наконец Рафаэль снова появился на балконе и присел рядом на корточки.

– Вот, – сказал он. – Выпей.

Слезы перестали течь, и Дреа показалось, что теперь она может говорить. Она приподняла голову, вытерла лицо и, взяв стакан, сделала глоток.

– Я хотела начать собирать вещи, – с несчастным видом призналась она. Ее слова звучали невнятно, с трудом продираясь из сведенного судорогой горла. – Но мне не-некуда идти. Я постараюсь найти себе жилье, если ты позволишь мне остаться здесь на пару дней.

– Тебе не нужно переезжать, – ответил Рафаэль, снова опуская ей руку на плечо. – Я не хочу, чтобы ты уезжала.

– Я тебе не нужна, – сказала Дреа, удрученно качая головой, и наконец отважилась взглянуть на него или по крайней мере в его сторону. Из-за слез, отуманивавших ей глаза, его лицо ей показалось бесформенным пятном. Она сглотнула комок в горле и продолжила с дрожью в голосе: – Ты о-отдал меня ему. Хотя мог бы просто попросить уйти. Мне бы вовремя заметить, что я стала тебе надоедать, но я очень надеялась и, как видно, зря, что ты сможешь меня полюбить, что я… – Она умолкла и снова покачала головой. – Впрочем, все это теперь не имеет значения.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – настойчиво повторил Рафаэль. – Я бы никогда… Послушай, он держит меня за жабры и знает это. – Рафаэль оглянулся, словно оценивая возможности «жучков», и нетерпеливо позвал: – Пойдем-ка внутрь, здесь нельзя говорить.

Дреа позволила Рафаэлю поднять себя на ноги, и он, по-хозяйски положив ей руку на талию, подтолкнул ее в квартиру. Дреа охватило ликование, и слезы, по крайней мере на время, высохли. Йес! Она выиграла. Теперь ей хватит времени, чтобы привести свой план в исполнение. Правда, придется еще поиграть, но тут она уж так поднаторела, что это не составит ей труда.

Рафаэль заплатит за все и по самой высокой ставке.

* * *

– Ну и как это, по-твоему, понимать? – потрясенно спросил Ксавье Джексон, в недоумении глядя на параболический микрофон. Качество звука из-за ветра, расстояния и прочих факторов оставляло желать лучшего, но значительную часть помех компьютерная программа могла отфильтровать.

– Думаю, нужно выяснять, кто этот загадочный незнакомец, – ответил Коттон, – раз он такая важная птица, что заставил даже Салинаса поделиться своей девушкой. Он еще не выходил из здания?

– Если выходил, мы его просмотрели. Но ведь и то, как он входил, мы тоже не видели. Ни разу.

– Значит, у него есть какой-то потайной подземный ход, туннель, по которому он передвигается, либо он так хорошо маскируется.

– Ну, туннель я исключаю, – насмешливо сказал Джексон. На самом деле под городом имелось множество заброшенных туннелей. Но ни один из имеющихся у них чертежей не показывал ничего подобного в этом месте, хотя это вовсе не значило, что туннеля там действительно не было. Это предстояло проверить, хотя Джексон склонялся в пользу второго предположения. Надо заново просмотреть записи камер наблюдения и сравнить каждого, кто покидал здание, с заснятым на видео человеком на балконе. – Не понимаю, отчего подружка Салинаса так рьяно стремится убедить его, что между ней и тем парнем ничего не было, хотя Салинас сам ее отдал ему?

– Кто его знает, – вздохнул Коттон, с досадой потирая затылок. – Однако подобраться к ней с помощью этой записи не получится: даже если Салинас и выяснит, что они там кувыркались, то это все равно с его подачи. Эх, провались все пропадом!

Оба разочарованно уставились в монитор, который в данный момент демонстрировал результаты их работы – то есть пустоту.

Глава 5

Рафаэль Салинас бесшумно открыл дверь спальни Дреа и приблизился к ее постели. Он редко сюда заходил, хотя комнату регулярно по его распоряжению обыскивали, чтобы удостовериться в отсутствии тайного умысла Дреа. Всякий раз, лишь только он оказывался в ее спальне, у него сводило скулы от ее приторной аляповатости, а Рафаэль старался всячески избегать лишних напоминаний о дурном вкусе любовницы. Сегодня, однако, все это не только не раздражало его, но и, как это ни странно, даже показалось трогательным, почти непорочным в своей вульгарности. Он словно бы очутился в спальне девочки, которой любящая мать позволила делать со своей комнатой все, что ей заблагорассудится.

Дреа спала спиной к двери, свернувшись калачиком на самом краю постели, и казалась необычно маленькой. Свет, проникший из коридора, коснулся ее лица, по-восточному высоких скул, рассыпавшейся по ним тяжелой копны вьющихся волос. Даже в тусклом свете спальни бросались в глаза припухлости ее век – она плакала до изнеможения.

До сих пор Рафаэль не знал, что такое сомнения. Сомнения, считал он, удел дураков и женщин, которые либо не знают, что делают, либо у них кишка тонка сделать то, что они хотят. И вот впервые за долгие годы – да что там годы! десятилетия! – Рафаэля вдруг стали терзать сомнения.

Паника, гнев и смятение бродили в его душе. Как же так получилось? Почему именно Дреа так его зацепила?

Угрюмо глядя на нее, он опустился на стул у кровати. Она прожила с ним два года, дольше, чем другие женщины, но лишь потому, что имела спокойный нрав и ничего не требовала. На хныканья, надутые губки и всевозможные притязания ему не хватало ни времени, ни терпения. С уравновешенной, несколько ограниченной Дреа не было проблем: она интересовалась только магазинами и своей внешностью. Она не закатывала сцен, не выходила из себя, не требовала дорогих подарков или, не дай Бог, его времени. И никогда не занимала его мыслей. Она просто была рядом – всегда улыбчивая и готовая к услугам, когда он хотел секса.

Пожалуй, секс – единственное, из-за чего Рафаэль держал ее при себе. Отдавать ее этому сукину сыну он, само собой, не хотел – какой нормальный мужик отдаст свою женщину другому? Но вариантов у него было мало, и все никуда не годные. Скажи он «нет», как того требовали гордость и самолюбие, и он лишился бы очень ценных услуг киллера, услуг, которые ему в свое время очень понадобятся. Существовала и еще одна реальная опасность – его отказ киллер мог принять как личное оскорбление, и хоть Рафаэль никого не боялся, ему хватало ума понять, что есть люди, с которыми шутить нельзя. И наемный убийца как раз из таких.

Поэтому Рафаэль, проглотив свою гордость и злость, сказал «да», хотя ему это было как ножом по сердцу. Он промаялся весь день, все представлял, как его женщина, голая, лежит в постели с другим, и даже, черт возьми, поймал себя на том, что гадает: не больше ли, случайно, у того козла конец. Переживать из-за такого дерьма не стоило, и Рафаэль злился, что в душу его вполз этот червячок сомнения. У него есть деньги и власть, а женщинам вроде Дреа только это и нужно.

Но, даже увидев в ее глазах потрясение в тот миг, когда он позволил киллеру попользоваться ею, Рафаэль никак не ожидал, что она примет все это так близко к сердцу. Ведь секс в конце концов ее монета. А потому подумаешь, какая важность!

Он был почти уверен, что застанет ее, как всегда, невозмутимой, с пилочкой для ногтей в руках или перед телевизором, по которому идет этот дурацкий канал покупок, который она обожает. И когда вместо этого нашел ее забившейся в угол на балконе и рыдающей в три ручья, ему показалось, будто он получил удар под дых. Ее вид его потряс: мокрые зализанные назад волосы, ни следа косметики, распухшие от слез глаза. Лицо измученное и бледное, как у человека, перенесшего шок, а уж взгляд…

Будто в ней что-то надломилось. Только эти слова, по его мнению, могли лишь приблизительно отразить впечатление от ее вида.

Сначала Рафаэлю пришло в голову, что она испытывает физическую боль: а что, если этот гад получает удовлетворение, издеваясь над женщинами? И опять же эта мысль вдруг вызвала в нем совсем неожиданную реакцию – бешеный гнев ударил ему в голову: кто-то посмел поднять руку на то, что принадлежит ему, Рафаэлю, что с Дреа, которая и мухи не обидит, обошлись жестоко. Чего бы это ему ни стоило, а он этого так не оставит, доберется когда-нибудь до этого киллера.

Но дело, как выяснилось, не в этом. Оказывается, Дреа страдала от того, что усмотрела в поступке Рафаэля доказательство его равнодушия к ней, которое лишало ее надежды, что он когда-нибудь ее полюбит. Рафаэль мысленно сложил фрагменты мозаики и получил еще один удар под дых.

Последний удар окончательно его добил и вывел из игры. Дреа его любит.

У Рафаэля такое до сих пор не укладывалось в голове. Любовь не являлась условием их сделки. И вот тебе на. Она собиралась его оставить, поскольку поняла, что она ему не нужна. Киллер к ней даже не притронулся. Каким бы невероятным это ни казалось, у нее вроде бы нет причин лгать насчет этого: ведь он, Рафаэль, сам все это устроил, и ей нечего было от него скрывать. Поэтому Рафаэль, славившийся своей подозрительностью, обыскал пентхаус. Ни одна кровать в квартире не указывала на то, что ею воспользовались. Дреа была только что из душа, в ванной еще стояла сырость, одежда, которую она сняла, как всегда, валялась на полу, одно использованное полотенце было беспечно отброшено в сторону. Приходилось ей верить.

Рафаэль почувствовал себя обманутым: Дреа оказалась не той, какой он ее видел и к которой привык. Оказывается, она жила с ним не по расчету, не из-за денег, связей или еще каких-то меркантильных соображений, обычно привязывающих женщин вроде нее к мужчинам. Она с ним потому, что любит его. Рафаэль был растерян, разъярен и – черт возьми! – польщен. Правда, вместо этого он предпочел бы, чтобы все снова стало как раньше. Он не хотел, чтобы ее любовь как-то волновала его, но уже ничего не мог с этим поделать.

Его не должно заботить, съедет она с его квартиры или нет – найти ей замену не составит труда. Женщины сами возникали рядом, он их даже не искал. Однако мысль о том, что он может ее потерять, повергала его в панику. Он, Рафаэль Салинас, переживал из-за женщины! Смешно, ей-богу! И тем не менее факт оставался фактом: он не хотел ее терять. Он не хотел другую женщину. Ему нужна была только Дреа. Он хотел одевать и обувать ее, осыпать деньгами – пусть тратит, как ей заблагорассудится, – но больше всего ему хотелось, чтобы она его любила. Это и было самое смешное. Как нелепо, что любовь этой женщины вообще имела для него какое-то значение.

Уж не влюбился ли он, часом, в нее, думал Салинас, сидя в полутьме спальни. Нет, это невозможно. Но как еще тогда объяснить эту панику, это смятение, эту боль? Он давно уже – с детства – ни к кому и ни к чему не испытывал привязанности. Он вырос в самом бандитском районе Лос-Анджелеса и с тех пор прочно усвоил одну истину: твое хорошее отношение вполне может быть использовано против тебя. Так что пора кончать с этими мыслями, немедленно.

Но слишком бурным было это чувство, от него бешено колотилось сердце и захватывало дух. Рафаэль впервые за свою жизнь понял, отчего влюбленные совершают глупости. Странная смесь эйфории и ужаса действовала на него как какой-то неведомый наркотик, одна доза которого вызывала мгновенное привыкание: не успеешь уколоться, как уже хочется еще.

Он перевел взгляд на постель: Дреа зашевелилась. В груди Рафаэля засела тупая боль. Дреа перевернулась на другой бок и снова съежилась, подтянув ноги к груди, словно и во сне старалась защититься, стать еще меньше и незаметнее. А ведь она нуждается в нем, в Рафаэле Салинасе, думал Рафаэль, ей необходимо, чтобы он стоял между ней и миром, тем самым создавая у нее ощущение надежности. Такая, как она, милая и доверчивая глупышка, оставшись одна, мигом станет легкой добычей.

Но вот Дреа открыла глаза: то ли ее сон не был так уж крепок, то ли ее разбудил его пронзительный взгляд. С минуту она, кажется, не замечала сидящего в полумраке Рафаэля, затем, увидев приоткрытую дверь, удивленно заморгала. Протерев глаза, она наконец разглядела Рафаэля и тихо ойкнула. В ее все еще сиплом от слез голосе слышалась усталость.

Рафаэлю захотелось сделать то, чего он никогда в жизни не делал. Ни для кого. Ему захотелось приласкать ее. Раздевшись, скользнуть к ней под одеяло, крепко прижать ее к себе и зашептать на ухо какие-нибудь слова утешения, все, что угодно, лишь бы из ее глаз ушло это несчастное выражение – будто что-то в ней надломилось. Его останавливало одно – он не был уверен, что она его примет, – мысль, никогда прежде не посещавшая Рафаэля. Его гордость и самолюбие сегодня и без того порядком пострадали, оказаться ко всему прочему еще и отвергнутым не хотелось. Пожалуй, он рискнет это сделать завтра.

– Вот решил проведать тебя, – сказал Рафаэль, не повышая голоса и стараясь говорить будничным тоном, словно зайти проведать ее для него обычное дело.

– Я в порядке.

Но судя по ее голосу, это было неправдой. Ее голос звучал так, словно она совершенно пала духом и никогда больше даже тень улыбки не появится на ее губах.

В груди защемило, и это мешало говорить. Рафаэль провел языком по пересохшим губам и нервно сглотнул. Это все он виноват, это он, глубоко оскорбив ее, лишил способности по-детски радоваться жизни. Да, это все он, яростно клял себя Рафаэль. Ну ничего, он ее уломает, как-нибудь уговорит остаться. В его власти устроить так, чтобы она не смогла найти жилье, и таким образом он удержит ее возле себя. Не важно, какие средства он употребит, главное – результат.

Не далее как сегодня утром – не прошло еще двенадцати часов – она обхаживала его, суетилась, интересовалась, не хочет ли он чего, старалась всеми силами угодить. И вот теперь лежит – ни слова в ответ, и между ними пропасть в тысячу миль. Лучше бы она устроила ему сцену, как другие женщины, с тоской думал Рафаэль. Тогда бы и он пришел в ярость и не чувствовал бы себя таким беспомощным, как теперь. Но Дреа никогда ни на кого не срывалась. Рафаэль не знал даже, способна ли она на это вообще.

Как-то раз он кому-то в шутку сказал, что она глубока, как чашка Петри, и вот теперь мечтал, чтобы его утверждение оказалось правдой.

Он посмеялся над ней, швырнул другому. Он принимал как должное и не ценил ее преданность. Любить – тяжкий труд, но быть любимым несравненно труднее, чужая любовь – штука коварная, накладывает постоянную ответственность за тех, кто тебя любит. Всего двенадцать часов назад он был свободным человеком. А теперь в плену чувств, цепи которых связывают его так надежно, словно выкованы из стали.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросил Рафаэль, принуждая себя подняться на ноги: нельзя же все сидеть и сидеть у ее постели, как последний идиот.

Дреа поколебалась несколько секунд, во время которых сердце Рафаэля екнуло, исполнившись надеждой, и наконец сказала:

– Немного поспать.

И Рафаэль понял, что ее медлительность происходила исключительно от усталости, а не от нерешительности.

– Ну тогда до завтра. – Он склонился над постелью и поцеловал Дреа в щеку. Двенадцать часов назад она бы повернула к нему голову, чтобы найти его губы, но теперь даже не шевельнулась. Не успел он выйти из комнаты, как она закрыла глаза.

Едва дверь за ним закрылась, Дреа широко распахнула глаза, и ее передернуло от омерзения. Она была хорошей актрисой, но знала, что сейчас не сможет сыграть достаточно хорошо, чтобы скрыть свои эмоции, попытайся он заняться с ней сексом. Еще одного раза она бы не вынесла. И точно не с ним. Нужно было исчезнуть до того, как дело действительно дойдет до секса, – Дреа не доверяла себе, опасаясь в решительный момент не совладать с собой.

Хорошо, что завтра Рафаэль вновь окажется в окружении своей обычной свиты, он сегодня утром отпустил людей, чтобы встретиться с киллером без свидетелей. Обычно постоянное сопровождение Рафаэля его накачанными охранниками действовало ей на нервы, но сейчас она думала об их возвращении с облегчением. Рафаэль постарается держаться с ней как всегда, чтобы никто не догадался о случившемся. Его самолюбие не допустит, чтобы об этом стало известно. Он отправится по делам в соответствии со своим расписанием. Хорошо бы он улетел куда-нибудь в другой город, но если б такая поездка планировалась, она бы знала.

Вел он себя сейчас как-то… странно. Дреа ждала, что, узнав о ее любви, он будет польщен, но не ожидала, что это открытие так ошарашит его. Принес воды, заглянул, справился, как она… сидел в ее спальне без света! Будто его подменили, и от этого становилось жутко. Можно подумать, он в нее влюбился, хотя это предположение звучит довольно нелепо – Рафаэль никого не любил. Наверное, даже мать, думала Дреа.

Но если ему такое показалось, это давало ей орудие воздействия на него, по крайней мере в настоящий момент. Хотя тут возникали другие проблемы: у него может появиться желание быть все время рядом с ней, тогда как Дреа этого хотелось меньше всего. Ей нужно какое-то время побыть одной, чтобы разработать план и привести его в действие.

С самого начала своих отношений с Рафаэлем она приняла меры, чтобы обеспечить свое будущее. Она и мысли никогда не допускала, что драгоценности, которые ей дарил Рафаэль, он оставит ей, когда выгонит. Затеяв хитрую игру, Дреа сделала снимки драгоценностей, с каждой сняла слепок и заказала качественные подделки. Правда, ей пришлось раскошелиться, но они того стоили. Каждый раз на выход с Рафаэлем она надевала подлинник, а когда приходило время возвращать украшение Салинасу, чтобы он запер его в сейф, совершала подмену. Выходило, что Рафаэль хранил в сейфе фальшивки, а Дреа бегала тайком в банк, где у нее имелась ячейка, о которой он ничего не знал.

Итак, некоторое время она сможет жить, причем безбедно, на деньги, которые выручит с продажи украшений, но этого мало. Убежав с драгоценностями, она его разозлит, но это не тот сокрушительный удар, который заденет Рафаэля за живое. Все-таки он подарил ей эти драгоценности, значит, они принадлежат ей. Дреа хотелось выставить его на посмешище, чтобы он запомнил это на всю жизнь.

Она, конечно, понимала, что дело это опасное. Но она все досконально продумала и, оказавшись подальше от Нью-Йорка, получит преимущество. Рафаэль может жить только в большом городе. Он с самого рождения жил либо в Лос-Анджелесе, либо в Нью-Йорке. Провинциальная Америка ему так же незнакома, как Тимбукту. Но Дреа выросла в маленьком городке в Центральной Америке и знала, как стать незаметной, как затеряться среди других. Существовало множество мест, где она могла сменить обличье. Рафаэлю это в голову не придет – он считал ее слишком тупой, чтобы провернуть такое дело. Однако ведь он также не предполагает, что ей хватит ума обчистить его, но скоро узнает, что ошибался на ее счет.

Придется действовать быстро и двигаться без остановок. При этом на каждом этапе нужно иметь запасной план на тот случай, если что-то пойдет не так. А иметь в виду это непременно нужно, тогда она не запаникует, если действительно что-то случится.

Отправляться в дорогу придется самое большее через несколько часов. Если к тому времени она не вырвется из Нью-Йорка, ей конец.

Глава 6

Проснувшись позже обычного, Дреа кое-как вылезла из постели. Она чувствовала себя изувеченной – и физически, и морально. Четырехчасовой качественный секс, может, дело хорошее, но его повторения, пусть даже без той бури эмоций, которая ему сопутствовала в этот раз, Дреа не хотела бы. Да, удовольствие она получила – кто спорит. Однако она предпочитала всегда оставаться хозяйкой положения и во время секса сохранять ясный ум. Свои же собственные потребности можно удовлетворить и потом, оставшись в одиночестве. Вон какой дурой она стала после двух оргазмов, а всего и радости на несколько минут. Впредь она будет умнее. Если у кого и помутится в голове, пусть лучше это будет ее партнер.

Сегодня утром она не побоялась взглянуть на себя – смело посмотрела в зеркало и долго вглядывалась в свое отражение. Сегодня она видела совсем другое лицо – не то, что много лет назад. Теперь она не глупенькая девочка, которую каждый может обидеть, так что и думать о ней нечего.

А нынешняя Дреа, прямо сказать, выглядела скверно, вынесла она безжалостный вердикт, рассматривая себя в разных ракурсах. Лицо бесцветное, если не считать синяков под опухшими глазами. Спутанные волосы напоминают гнездо, в котором возились крысы. Возможно, в Дреа говорило самолюбие, но она не желала выглядеть жалко. Стереть следы вчерашнего она не могла, но все же кое-что сделать, чтобы выглядеть лучше, ей было по силам.

Впервые Дреа, прежде чем раздеться, заперла дверь ванной. Плевать, что об этом подумает и как к этому отнесется Рафаэль.

Вооружившись гребнем, она стала яростно расчесывать космы на голове, затем встала под душ и принялась намыливаться любимым душистым гелем. Вчера днем она не успела втереть в волосы бальзам, оттого-то сегодня утром у нее на голове такое безобразие. Сейчас Дреа не спешила, и вскоре густые локоны под ее пальцами приобрели мягкость и шелковисто заблестели.

Первое, что надо сделать, решила Дреа, – это состричь все это. Не только потому, что ее длинные волосы были яркой приметой, но и потому, что эти длинные кудри ей не нравились. Чтобы завить ее от природы волнистые волосы этими мелкими кудряшками, требовались многочасовая процедура и обработка вонючими химикатами. Дреа специально выбрала для себя этот образ, пытаясь выглядеть более легкомысленной и беспомощной. Но как же, черт возьми, ей это осточертело. Осточертело притворяться безмозглой дурой, осточертело постоянно подлаживаться под кого-то в ущерб своим собственным желаниям.

Дреа натянула халат, крепко завязала пояс и принялась торопливо накладывать косметику, чувствуя, как уходит время – у нее оставалось всего несколько часов, чтобы исчезнуть. Не стоило ей так долго спать. Надо было завести будильник, но, раз уж она этого не сделала, придется действовать в темпе. Рафаэль своим давешним поведением совершенно сбил ее с толку. По всему выходило, что он внезапно обнаружил в себе глубокие чувства к ней. Да, как же! Что он выкинет дальше, нельзя предугадать, и эта неизвестность пугала Дреа. Рафаэль очень умен и опасен. Стоит раз оговориться или, забывшись на секунду, не уследить за своим лицом, и он тут же почует неладное. Прожив с Рафаэлем два года, Дреа ни разу не допустила такой оплошности, что стоило ей огромного напряжения. Она не доверяла ему, а теперь перестала доверять и себе.

Ей в голову вдруг пришла мысль. Если задуманное выгорит, она получит преимущество, а нет – хуже от этого по крайней мере не станет. Дреа заставила себя кашлянуть. Звук вышел слабый, но это только поначалу. Она кашлянула еще, затем еще и еще, ее кашель постепенно становился все глубже и грубее. Через какое-то время она остановилась и, решив опробовать голос, произнесла: «Черт!» Голос осип, но Дреа это показалось недостаточно. Напрягаясь всей грудью, она покашляла еще. Горло засаднило. В случае болезни у нее появлялось законное оправдание не подпускать к себе Рафаэля, если ему вдруг вздумается заняться сексом. Кроме того, станет ясно, откуда эта бледность. Это являлось не более чем проявлением ее самолюбия, но после вчерашнего ей как никогда требовалось разбудить его в себе – ведь Рафаэль и киллер смешали ее с грязью.

В спальне послышался шорох, и Дреа похолодела. Рафаэль! Она резко развернулась и отперла дверь. Затем, широко распахнув ее, вышла, не глядя по сторонам, словно не подозревала, что он там и чуть не наткнувшись на него. Изобразив возглас удивления, она отскочила в сторону.

– Я не знала, что ты здесь, – прохрипела она, довольная своим голосом.

Рафаэль положил руки ей на талию и, хмуря брови, посмотрел ей в лицо:

– Ты что, заболела? У тебя ужасный голос.

– Простыла, наверное, – промямлила Дреа, глядя в пол. – Проснулась от кашля.

Рафаэль приподнял ее голову, и его темные глаза зашарили по ее бледному лицу, по синим кругам под глазами. Дреа неподвижно стояла, с трудом сдерживая отвращение от его прикосновений, хотя Рафаэль был красив – с густыми черными волосами и правильными чертами лица. Даже в лучшие времена жизнь с ним доставляла Дреа мало радости, а уж теперь об этом и говорить нечего – ненависть в ней горела мощным пламенем.

Тем не менее ей удалось взять себя в руки: когда она наконец, подняв голову, посмотрела на Рафаэля, на ее лице было написано страдание. Она закрыла глаза и с усилием сглотнула, затем выпрямилась и, мягко высвободившись из его рук, направилась к закрытой нише с одеждой. Открыв дверцу, она включила свет и заглянула внутрь – там по всему полу в беспорядке валялись туфли, весь шкаф был забит вешалками с одеждой, втиснутыми как попало, без всякой системы.

– Мне нужно искать работу, – беспомощно и растерянно проговорила она подрагивающим голосом. – Но я не знаю, что в этом случае надеть.

Ничего подходящего, в чем можно было бы ходить на собеседования, у нее в шкафу не нашлось. Впрочем, там вообще не было ничего, с чем было бы жаль расстаться. Каждый предмет одежды выбирался только с тем расчетом, чтобы как можно выгоднее продемонстрировать внешние достоинства Дреа, то есть ее вещи выглядели либо слишком ярко, либо чересчур открыто. Ни одной более-менее скромной вещи: все юбки или выше колена, или с сексапильным разрезом сбоку.

Рафаэль приблизился к Дреа сзади и, обхватив ее рукой, притянул к себе, затем наклонил голову и прижал свои теплые губы к ее виску.

– По-моему, у тебя жар, – вполголоса проговорил он. – Тебе сегодня лучше посидеть дома. Поправишься – будешь думать, что надеть. – Он коротко и снисходительно улыбнулся, словно говорил с ребенком.

– Но мне нужно… – Дреа отлично знала, что никакой температуры у нее нет, но именно этих слов ждала от Рафаэля.

– Нет, – перебил ее он. – Тебе незачем выходить и уж тем более искать работу. Тебе вообще ничего не нужно делать, отдыхай.

Дреа отстранилась и с несчастным видом посмотрела ему в лицо. Ее губы едва заметно подрагивали.

– Но… вчера…

– Вчера я был идиотом, – с нажимом проговорил Рафаэль. – Послушай, детка, не знаю, сколько раз тебе это повторять, но ты мне не наскучила, клянусь. Я не хочу, чтобы ты уходила. Я хочу, чтобы ты осталась, а я, как и раньше, буду о тебе заботиться. Ты же не сможешь жить одна. Ты ни на что не способна, кроме того как быть красивой. Но с этим ты чертовски хорошо справляешься.

Она устало вздохнула и склонила голову на плечо Рафаэлю.

– Я не знаю, что делать. – Беззащитность, сквозившая в ее позе, обезоружила Рафаэля, и Дреа в очередной раз уверилась, что способна управлять своим лицом. Она не поверила, что Рафаэль – впервые в жизни – согласился признать свою неправоту, и пришла в ярость, услышав его суждения о ее умственных способностях. Последнее по логике вещей не должно было бы ее задеть – ведь она сама костьми ложилась, чтобы убедить его в этом. Но к черту логику. Только ненависть и ярость могли прервать ее бесконечное эмоциональное падение. Только за них она могла зацепиться. Рука Рафаэля скользнула вниз по спине и, задержавшись, слегка погладила ее поясницу.

– О чем и речь: тебе ничего не нужно делать. Будем жить, как жили раньше. Не надо ничего менять.

Он даже представить себе не мог, как много уже изменилось. Дреа помолчала, делая вид, что обдумывает его слова, затем – на всякий случай – зашлась в кашле. Меньше всего ей хотелось, чтобы ее голос восстановился.

Притянув Дреа к себе, Рафаэль сжал ее в объятиях.

– Сегодня тебе нужно отдохнуть, расслабиться. Посмотрим, как ты будешь чувствовать себя завтра. Хочешь получить вечером подарок? Скажи что.

– Не знаю, – снова вздохнула Дреа. – Пожалуй, я действительно сегодня посижу дома. Ходить по магазинам не хочется. А ты сегодня что делаешь? Ты дома? – Дреа подпустила в голос нотку слабой надежды, словно бы желала, чтобы он остался с ней, хотя почти на сто процентов была уверена в обратном. Рафаэль днем редко сидел дома. Он любил бывать на людях, других посмотреть и себя показать, при этом никогда не брал Дреа с собой, разве что намечалась вечеринка, где он мог с ней показаться.

– Нет, у меня дела. Я оставлю с тобой пару ребят, ты не против? Будет что-нибудь нужно или захочешь куда-нибудь пойти, скажи им. – Рафаэль всегда оставлял в квартире кого-то из своих. Это осложняло задачу ФБР и вообще всем жаждущим проникнуть в пентхаус и установить там свои средства наблюдения. Поначалу за Дреа постоянно присматривали две «няньки». Когда она куда-то выходила, один обязательно шел с ней, другой оставался сторожить квартиру. Позже, когда Рафаэль заключил, что ей можно доверять, необходимость в «няньке» для Дреа отпала, и она стала выходить одна, а в пентхаусе оставался только один охранник. Сейчас Рафаэль, наверное, думал, что, оставляя сопровождающего для нее, он осчастливил Дреа, тогда как на самом деле сильно осложнял ей задачу.

– Кого? – «Только не Орландо», – молила про себя Дреа. Орландо Думас был самой острой стрелой в колчане Рафаэля, специалистом по компьютерам. А ей вовсе не хотелось, чтобы специалист по компьютерам заглядывал ей через плечо. Когда она переехала к Рафаэлю, Орландо оставался с ней чаще других, поскольку, по мнению Рафаэля, был самым дотошным из всех.

– А кого ты хочешь?

– Мне все равно, – равнодушно ответила Дреа. Выскажи она какое-либо предпочтение, Рафаэль сразу бы насторожился: с чего это вдруг? Нельзя было также сказать, кого она не хочет, – все с тем же результатом. Поэтому, чтобы не подвергать себя лишнему риску, стоило ему самому предоставить выбор. Она справится в любом случае. – Наверное, посмотрю кое-что в интернет-магазинах, а если почувствую себя лучше, схожу в библиотеку.

– Вот и славно. – Он снова поцеловал ее, на этот раз в лоб. – Не знаю, когда вернусь, так что ужинай без меня, хорошо?

– Хорошо. – «Просто отлично». Она часто ужинала без него, как, впрочем, и обедала. Завтракали они, правда, вместе, сегодняшний день был исключением: Дреа проспала и опоздала к столу. Она никогда не заблуждалась на свой счет, зная, какое незначительное место занимает в жизни Рафаэля. И как можно было этого не знать – ведь ее держали здесь лишь в качестве сексуальной игрушки, которая всегда под рукой. Найти ей замену ничего не стоит, ее легко забыть… а также заплатить ею за услугу.

Но это изменится. После всего, что она сделает, Рафаэль никогда ее не забудет.

Успокоенный тем, что угроза переворота в его налаженном быту благополучно миновала, Рафаэль еще раз обнял Дреа, чмокнул в щеку и вышел из комнаты. Она с облегчением вздохнула. В ногах после сильного напряжения чувствовалась слабость. Играть роль, следить за каждым своим словом и выражением лица ей никогда не составляло труда, но теперь для этого от нее требовались неимоверные усилия, вызывавшие у Дреа страшную усталость. В голове у нее словно тикали часы, напоминая, что долго она продолжать в таком же духе не сможет.

И все-таки она действовала чрезвычайно осмотрительно: перед тем как уйти, он мог еще раз заглянуть к ней. Дреа включила телевизор, нашла канал покупок, приглушила звук и устроилась на кресле, накинув на колени кашемировый плед. Закрыв глаза и напрягая слух, она ждала, когда раздастся щелчок закрываемой двери. Она вообще убрала бы звук. Но пока он не ушел, в любой момент мог появиться в ее комнате. Сколько же времени ей приходилось тратить на «подготовку почвы», на то, чтобы даже в случае малейшей вероятности вызвать у него подозрения все было шито-крыто, чтобы никто ни к чему не мог придраться.

И на этот раз ее старания не пропали даром. Рафаэль без стука открыл дверь и направился к ней через всю комнату. Открыв глаза, Дреа с изумлением увидела, что у него в руке чашка кофе.

– Вот, принес тебе кофе, – сказал он. – Это хорошо для горла.

Она едва сдержала раздражение, хотелось стиснуть зубы, но она не позволила себе этого, иначе Рафаэль бы заметил, как задвигались у нее желваки на скулах, и понял, что она ломает перед ним комедию. Господи, да уйдет же он когда-нибудь! Должно быть, его все же гложет червячок сомнения.

– Как это мило. – Дреа приняла у него из рук чашку и опять немного покашляла. – Спасибо.

– Сливки и три кусочка сахара, верно?

– Верно. – Не верно. На самом деле – два кусочка сахара и обезжиренное молоко. Это показывает, насколько он раньше был к ней внимателен. Теперь, чтобы компенсировать лишние калории, придется отказаться от утреннего тоста. Пригубив чересчур сладкий, чересчур густой кофе, Дреа улыбнулась Рафаэлю: – Отлично.

Его высокие скулы тронул едва заметный румянец. Ей стоило немалого труда, чтобы не раскрыть глаза от изумления. Что это? Неужели Рафаэль Салинас краснеет? Похоже, ее привычному миру пришел конец за то время, пока ее использовали в качестве последней шлюхи.

Дреа снова откинула голову на спинку кресла и тяжко вздохнула, показывая своим видом, как скверно она себя чувствует. Может, сукин сын поймет намек и оставит ее наконец в покое. Тут, однако, следовало соблюдать меру, не переиграть, не то он мог притащить к ней врача. Хорошо бы и сам перестал к ней шастать. Рафаэль никогда раньше этого не делал, но сегодня, судя по всему, день открытий.

– Позвони, если понадоблюсь, – сказал Рафаэль.

– Хорошо.

Он явно колебался: ему нужно было ехать по делам, и в то же время он не желал оставлять ее одну. И Дреа в первый раз ничего не приходило в голову. Она мечтала, чтобы он поскорее ушел, но не могла придумать, как выставить его за дверь, а потому лишь поглубже забилась в кресло и прикрыла глаза – так по крайней мере можно было на него не смотреть.

И – о чудо! – либо ее маневр сработал, либо Рафаэль не мог больше найти причин задерживаться, Дреа услышала, как он вышел из спальни. Затем до нее донесся рокот мужских голосов и наконец долгожданный щелчок закрываемой двери. Сквозь звук работающего в гостиной телевизора прозвучало какое-то замечание одного из двух оставленных Рафаэлем охранников: они смотрели какую-то спортивную программу.

Дреа насилу сдержалась, чтобы не выглянуть, кого Рафаэль с ней оставил. Ведь она вроде как больна и должна лежать в постели. Выскочи она из спальни, едва за Рафаэлем захлопнулась дверь, это сразу вызовет ненужные подозрения. Никто ее с исполнением плана не торопил, однако и Рафаэлю хорошо бы оставить как можно меньше времени, не дать быстро среагировать.

Ей предстояло многое сделать. Приблизившись на цыпочках к двери, Дреа повернула ключ в замке. Подобные замки непрочны и людей Рафаэля задержат не более чем на несколько секунд, но даже с этой маленькой предосторожностью ей было спокойнее.

Дреа подошла к нише с одеждой, вытащила оттуда большую кожаную сумку и положила туда пару туфель на плоской подошве. Как только удастся улизнуть от «няньки», придется поработать ногами. Четырех-пятидюймовые каблуки, которые она обычно носила, выглядят эффектно, ничего не скажешь, но черта с два в них походишь.

Ее беспокоило одно – она плохо представляла, насколько широко распространяется влияние Рафаэля. Есть ли у него в городе связи среди трафик-инженеров или в полиции, сможет ли он получить доступ к записям камер и отследить ее передвижения. Ведь в городе на каждом шагу – в магазинах, на улицах, в метро – установлены камеры наблюдения, не говоря уж о банках. Правда, банки Дреа волновали меньше: Рафаэль не знал ни о ее банке, ни о ее банковской ячейке. Однако приходилось идти на риск – возможно, где-то и учат дематериализации, но где это, Дреа не знала.

Почти все свои вещи она оставляла здесь. Она взяла минимум косметики – достаточно, чтобы как-то перебиться, но так, чтобы Рафаэль не заметил пропажу. Остальное разбросала на туалетном столике, будто собиралась вот-вот вернуться. Свернув валиком черные укороченные брюки и маленькую черную юбочку, она тоже сунула их в сумку. Черный – самый неприметный и самый распространенный цвет в Нью-Йорке: его носят многие даже летом. За брюками и юбкой в сумку отправилась еще одна сумка, поменьше и попроще.

Вот и все. Остальное она будет покупать по мере необходимости. Осмотревшись, Дреа осталась довольна: каждый, кто увидит эту комнату, подумает, что она вышла прогуляться по магазинам, собираясь вот-вот вернуться. Зная ее любовь к тряпкам и косметике, Рафаэль никогда не поверит, что она по своей воле бросила все свое добро, и это позволит ей выиграть драгоценное время… во всяком случае, Дреа на это надеялась. Побег должен быть обставлен идеально. Если «нянька» ее увидит и попытается задержать, форы во времени она не получит.

Она принялась мерить шагами комнату и все время поглядывала на часы. Вскоре Дреа ужасно захотелось есть, и ей пришлось пройти на кухню. Рафаэль не держал повара – не доверял людям со стороны, а среди его головорезов одаренного кулинара не нашлось, поэтому еду заказывали на дом и на кухне всегда было что-нибудь, чем можно поживиться.

Дреа заставила себя идти медленно, словно совсем обессилела. Двое, сидевших в гостиной, оглянулись, и Дреа с облегчением обнаружила, что Орландо Думаса нет. Охранников звали Амадо и Гектор. Их фамилии ничего ей не говорили. Эти парни были, если можно так выразиться, серединка на половинку – не самые толковые, но и не совсем безмозглые. Прекрасно. С ними она справится.

– Вам лучше? – поинтересовался Гектор.

– Немного. – Дреа забыла, что нужно кашлять, правда, ее голос все еще хрипел. – Собираюсь разогреть на обед суп. Будете? – Она не сомневалась, что они откажутся: на кофейном столике до сих пор стояли тарелки и стаканы, значит, они уже поели. Кроме того, Амадо сидел, засунув руку в огромный пакет начос.

– Спасибо, мы уже пообедали…

Для отморозка манеры Гектора были выше всяких похвал.

Дреа прошла в кухню и, разогрев в микроволновке миску супа, съела его, даже не присев у кухонной стойки. Сердце начинало биться все быстрее, кровь будоражил адреналин. Она взглянула на часы: четырнадцать ноль-ноль.

Шоу начинается.

Глава 7

Заперев за собой дверь спальни, Дреа достала лэптоп и подключилась к Сети. Все, что нужно, она разузнала заранее – не потому что все это время вынашивала планы сбежать от Рафаэля, почистив его банковский счет, а просто так, на всякий пожарный.

Если бы Рафаэль вел с ней честную игру, она бы так и канителилась с ним, пока сама ему не надоела, а после взяла бы свои драгоценности и спокойно ушла. Так она думала и продолжала играть свою роль безобидной глупышки, всем своим поведением внушая Рафаэлю: она ничего не подсмотрит и не подслушает.

И потом, вдруг Рафаэля убьют? С такими, как он, подобное часто бывает. И случись что, Дреа не видела смысла оставлять его деньги на замороженных счетах, дожидаясь, пока их заграбастают федералы.

Словом, она думала о будущем – о своем будущем.

Где и в каком виде Рафаэль держит черную бухгалтерию – те бешеные деньги, которые еще только предстояло отмыть, – она не имела понятия и даже не пыталась это выяснить – слишком уж для нее это рискованно. Другое дело банковский счет, предназначенный для личных нужд Рафаэля, а также тот, который он открыл специально для нее.

В квартире был кабельный разветвитель. Орландо посоветовал Рафаэлю пользоваться именно им, а не радиоканалом: передачу по радиоканалу легче перехватить. У лэптопа Дреа и у компьютера Рафаэля были разные IP-адреса, но сервер на другом конце регистрировал только один, следовательно, она может открыть счет Рафаэля со своего компьютера – банковский сервер зарегистрирует все тот же IP-адрес.

Чтобы узнать пароль Рафаэля, Дреа пришлось подглядывать за ним целый месяц, при каждом удобном случае наблюдать за движением рук Рафаэля, стараясь угадать, какие клавиши он нажимал. Если б Рафаэль регулярно менял пароль, у нее ничего бы не вышло, но он, как и большинство, не придавал этому значения. Да и пароль-то у него оказался не больно хитрый – номер его сотового. У Рафаэля имелось два мобильника: один был зашифрован – его достал ему Орландо, – другим он пользовался для обычных звонков. Номер первого телефона был Дреа не известен, но на другой она часто звонила. Определив три клавиши, которые он нажимал, вводя пароль, она тут же сообразила, что к чему.

Дреа нашла сайт банка, вошла под именем Рафаэля и затаила дыхание в ожидании. Наконец на экране появилась информация по счету. Но сначала она открыла «настройки» и поменяла адрес электронной почты Рафаэля на свой, чтобы все уведомления приходили ей. Она выяснила, что при перечислении очень крупных сумм банк присылает по е-мейлу уведомление о переводе, а потому подстраховалась, чтобы Рафаэль его сегодня не получил.

Сколько времени пройдет, прежде чем он – или, скорее, Орландо – догадается проверить ее электронную почту, оставалось только гадать. Сообразив, что она исчезла, Рафаэль для начала обыщет ее комнату. Он не поверит, что она могла бросить все свои наряды, а потому снарядит людей на ее поиски. Это означало, что и лэптоп ей тоже, как это ни печально, придется оставить: пропажу компьютера Рафаэль мигом заметит. Впрочем, Дреа это не заботило: в компьютере не было ни нужных ей файлов, ни фотографий.

Вдобавок ко всему ей просто хотелось, чтобы Рафаэль узнал, что она сделала, – но, конечно, не сейчас, а когда она окажется подальше от него. Ей хотелось, чтобы он узнал, что она заставила его заплатить. Что счет его опустел, он обнаружит, вероятно, только когда у него не примут чек, а до этого скорее всего пройдет еще не один день. Это удачный сценарий, но иногда и на старуху бывает проруха. Дреа, правда, надеялась, что эта участь ее минует, поскольку собиралась бежать далеко и быстро. Придется сменить имя и потратиться на новые документы, с которыми можно будет по крайней мере первое время не бояться никаких проверок. Дреа уже знала, как изменить свою личность, а потому предстоящие хлопоты ее не пугали.

Решив вопрос с электронной почтой, она снова перешла к информации по счету Рафаэля и впервые обратила внимание на итоговую сумму. Ее охватило бурное ликование. Два миллиона сто восемьдесят восемь тысяч четыреста тридцать три доллара и два цента. Два цента она ему, так и быть, оставит, решила Дреа, – она оперирует только круглыми суммами.

А может, разумнее взять только два миллиона, а сто восемьдесят восемь тысяч оставить. Тогда его чеки еще долго будут обналичиваться, и эта отсрочка сыграет ей на руку. С другой стороны, сто тысяч, как изволил выразился Рафаэль, – это сто тысяч. Это как раз те тридцать серебряников, именно та цена, которую он назначил за нее. Выходит, сотни штук она точно стоит. Так с какой стати их оставлять ему?

Два миллиона сто тысяч долларов. Как это ласкает слух. Дреа ввела цифры, преодолела все необходимые этапы электронного пути и с помощью одного-единственного нажатия клавиши стала миллионершей. Подождав с минуту, она открыла свой собственный счет и удовлетворенно воззрилась на длинный, милый взору ряд цифр. Решив предупредить попытку Рафаэля (в том случае если ему станет известно о ее махинациях) вернуть деньги обратно на счет, она сменила пароль. Теперь доступ к деньгам для него закрыт – и в самом деле: если рассуждать с позиций банка, ведь он сам их ей отдал, а стало быть, они принадлежат ей, и она вольна поступать с ними, как ей заблагорассудится.

Следующий шаг: перевод кругленькой суммы в другой банк. Но не сию минуту. Пока рано. Стандартное электронное извещение о переводе – еще полбеды, хуже всего личный телефонный звонок. Она подождет час или около того и перед самым закрытием банка переведет деньги на два разных счета – часть в банк города Элизабет, штат Нью-Джерси, а львиную долю – в маленький частный банк в Гриссоме, что в Канзасе, где до сих пор сохранился ее самый первый в жизни банковский счет. Здешний банк по закону не сможет предоставить Рафаэлю какую-либо информацию о том, как она распорядилась деньгами, после того как они упали на ее счет.

Дреа не удержалась от улыбки. Рафаэль настоял, чтобы она открыла счет в его банке – ему, мол, так проще переводить ей деньги. Он настаивал, чтобы на счете стояло и его имя тоже, но в банк Дреа отправилась без него и случайно «забыла» эту часть данных ей инструкций, хотя о том, чтобы выписки по счету аккуратно высылались Рафаэлю для учета ее трат, она позаботилась. Рафаэль был раздосадован, но все же не настолько, чтобы это побудило его к каким-либо действиям, – он полагал, что раз движение денег на ее счете у него под контролем, то значит, и сама Дреа тоже. Что ж, он ошибался тогда и ошибается сейчас.

Расхаживая по комнате, Дреа еще раз шаг за шагом прокрутила в голове свои действия – она старалась припомнить, все ли учтено, и после раздумий сунула в сумку с вещами черную фуфайку с капюшоном, чтобы было чем прикрыть волосы, пока она их не состригла. Можно было захватить с собой ножницы и откромсать волосы самостоятельно, да не хотелось, чтобы кто-то, обнаружив в мусорном баке длинные пряди, догадался об этом. Лучше завтра сходить в парикмахерскую, как все нормальные люди, чтобы не привлекать к себе никакого внимания.

Проверив заряд своего «Блэкберри», Дреа бросила его в сумку и, добавив к вещам еще один, последний, предмет, а именно пустой кошелек, наконец закончила сборы. Ну вот, пожалуй, и все. У нее с собой минимум вещей, лишь самое необходимое на данный момент. Она готова.

Тьфу-ты, черт! Не готова. Мысленно шлепнув себя по лбу, Дреа бросилась к нише с одеждой и достала ключ от банковской ячейки, который хранила приклеенным скотчем изнутри к верхней части ее домашних атласных туфель. Без этого не будет ни драгоценностей, ни банковских кодов, которые тоже хранились в ячейке. Просто не верилось, что она собиралась уйти без ключа. Ведь без него она как без рук, не способна что-либо сделать. И пришлось бы ей возвращаться сюда за ключом, идти на риск оказаться во власти Рафаэля, который к тому времени вполне мог прознать о ее проделке. От этой мысли Дреа передернуло. Но даже если б он ни о чем не догадался, а просто сегодня вечером ему, возможно, пришла бы охота заняться с ней любовью, Дреа не смогла бы этого перенести. У нее нет больше сил притворяться, нет сил скрывать свои мысли и чувства.

Приблизившись к двери, Дреа несколько раз кашлянула, чтобы заглушить звук отпираемого замка, и распахнула ее. Затем подошла к гостиной и остановилась на пороге. Амадо с Гектором обернулись.

– Мне стало получше, – просипела она. – Можно, я съезжу в библиотеку?

Будучи в курсе оставленных охранникам распоряжений, она все равно построила фразу в форме вопроса. Людям Рафаэля она никогда не дерзила, никогда не вставала перед ними в позу и старалась быть тише воды ниже травы. Так же и сейчас.

– Пойду за машиной. – Амадо покорно поднялся. Они с Гектором, как видно, заранее бросили жребий, кому ее сопровождать, если понадобится. Ехать выпало бедному Амадо. Ему предстояло искать место для парковки, а потом париться в машине в ожидании ее звонка. Гектор же оставался дома смотреть спортивную передачу.

– Я мигом – только переоденусь, – пообещала Дреа, но знала, что никто ее слова не воспринял всерьез: собиралась она обычно целую вечность, но сегодня вопреки обыкновению все делала быстро и целенаправленно. Натянув кремовые шелковые брюки и майку им в тон, Дреа надела поверх ярко-розовый шелковый жакет с короткими рукавами. В этой одежде она так бросалась в глаза, что, переодевшись, наверняка проскользнет перед носом у Амадо, который будет высматривать розовый жакет и копну вьющихся волос, незамеченной.

Повесив сумку на плечо, она в последний раз окинула взглядом комнату, прощаясь с Дреа Руссо. Она сделала свое дело, но пришло время от нее избавляться.

– Пока, Гектор, – попрощалась она, выйдя из спальни, и направилась к выходу. – До скорого.

Не отрываясь от экрана, Гектор махнул ей рукой. Она закрыла за собой дверь квартиры и вошла в лифт. Кроме нее, в кабинке никого не было. Как только Дреа нажала кнопку первого этажа и лифт начал движение вниз, к ней постепенно стало приходить ощущение легкости и свободы, словно одна за одной падали сковывавшие ее цепи. «Скоро», – звучало у нее в голове. Скоро, еще несколько минут – и она на свободе. Она снова станет собой. Еще несколько минут притворства с Амадо – и она наконец перевернет эту станицу своей жизни.

В вестибюле Дреа приветствовала портье своей обычной дружелюбно-легкомысленной улыбкой. Едва она ступила на тротуар, Амадо тут же подрулил к бордюру. Ее расторопность его, судя по всему, слегка удивила, однако он живо выскочил из машины и распахнул перед ней заднюю дверцу черного линкольна «таун-кар», очень распространенного в Нью-Йорке. Такими автомобилями пользуются все службы такси. Рафаэль же ездил на них потому, что они легко терялись в общем потоке таких же машин, сбивая с толку возможный «хвост».

Едва Дреа занесла ногу в машину, как ей показалось, что она увидела киллера. Ее сердце сжалось, кровь застыла в жилах. Она споткнулась и чуть не упала – ноги отказывались ей повиноваться. Амадо поддержал ее за руку.

– Вы в порядке?

Взгляд Дреа снова метнулся туда, где ей что-то будто бы напомнило об убийце. Но она его не увидела. По тротуару по-прежнему сновали прохожие, но его среди них не было. Поблизости не наблюдалось никого, кто двигался бы с той характерной, присущей ему пластичностью или кого-то с его посадкой головы. Дреа закрыла глаза и, стараясь успокоить бешеное сердцебиение, попыталась несколько раз глубоко вздохнуть.

На миг она оперлась о Амадо.

– Я подвернула ногу, – беспомощно проговорила она. – Простите.

– Растянули?

– Вряд ли. Ну если и растянула, то совсем чуть-чуть. – Она осторожно пошевелила правой ступней. – Все в порядке. – Когда Амадо сел за руль, она еще раз оглянулась по сторонам. Ничего. Кругом было полно темноволосых мужчин, но ни одного, похожего на него. Должно быть, померещилось, глаз уловил какую-то деталь, напомнившую его, вот и все. Его здесь нет. Был бы – она бы знала.

Дреа решительно прогнала от себя мысли о киллере. Нельзя отвлекаться на посторонние вещи, не то наделает ошибок, а каждая из них может оказаться фатальной. Нужно собраться и действовать без промедления.

Когда Амадо затормозил перед библиотекой, Дреа уже снова была готова к действиям.

– Выйду, наверное, где-то через час, – неопределенно сказала Дреа, вылезая из машины.

– Не торопитесь. Позвоните, когда надумаете уходить.

По смирению в голосе Амадо Дреа поняла, что увидеть ее через час он даже не надеется – по его прикидкам, она пробудет в библиотеке гораздо дольше. Дреа, которую он знал, которую они все знали, не чувствовала времени и почти всегда опаздывала. Если она говорила: «Это займет всего несколько минут», – значит, жди не меньше часа, чем бы она ни была занята.

– Какой у вас номер? – спросила она. – У меня, кажется, была ручка… – Она закопошилась в сумке.

– Дайте мне ваш телефон, – сказал Амадо. Пара обозленных водителей за ним бешено засигналили.

Дреа вытащила из кармашка «Блэкберри» и протянула его Амадо. Тот, храня поистине спартанское терпение, ни вздохом, ни чем другим не выказал своего раздражения – просто ввел в память ее телефона свой номер.

– Телефонной книгой пользоваться умеете? – на всякий случай поинтересовался он.

– Да, Рафаэль мне показывал, – кивнула Дреа, мысленно закатывая глаза.

Какофония автомобильных гудков сзади становилась все настойчивее.

– Не спешите, – повторил Амадо, снова усаживаясь за руль. Несмотря на возраставшее нетерпение водителей, он дождался, пока она подойдет к лестнице и начнет подниматься по ступеням. Дреа специально стала прихрамывать – ровно настолько, чтобы Амадо заметил это. Ее отличительных примет становилось все больше и больше. Теперь он будет высматривать женщину в ярко-розовом жакете да еще слегка хромающую.

Оказавшись в здании, Дреа прямым ходом направилась в туалет. Запершись в кабинке, она живо переоделась и сменила обувь. Старые вещи сложила в сумку с намерением избавиться от них позже, затем переложила свои водительские права и все наличные из кошелька от Гуччи, подаренного ей Рафаэлем, в самый обычный, который купила в одном из сетевых магазинов. Кредитные карты оставила в дизайнерском кошельке: во-первых, воспользовавшись этими кредитками, она подписала бы себе смертный приговор, а во-вторых, есть надежда, что кто-то не слишком честный найдет бумажник и воспользуется карточками, тем самым сильнее запутав ее следы.

Однако оставлять кошелек на видном месте не следовало – слишком уж это было бы подозрительно. Сунув его обратно в сумку, Дреа спустила воду и вышла из кабинки.

Перед умывальниками стояли две женщины. Стараясь растянуть время, Дреа помыла руки, подкрасила губы и начала прихорашиваться перед зеркалом. Наконец женщины ушли. Дреа быстро смочила волосы водой. Они после этого стали темнее, кудряшки распрямились. Дреа зализала их назад и свернула в тугой пучок, который зафиксировала, воткнув в него ручку, – это все равно ненадолго.

Оставалось еще кое-что. Смочив бумажное полотенце, Дреа стерла с лица косметику и как ни в чем не бывало вышла из туалета – простая жительница Нью-Йорка, вечно занятая, спешащая и озабоченная. Одна из многих, не привлекающая к себе внимания.

У выхода Дреа вынула из сумки дизайнерский кошелек и, держа его в опущенной руке, остановилась возле урны. Стараясь проделать это как можно незаметнее, она уронила кошелек на землю и мыском ноги затолкнула его подальше за урну, где он был почти не виден. Кто-то его найдет, причем скоро. Честный человек передаст его сотрудникам библиотеки, нечестный вытащит кредитки и пойдет вовсю тратить чужие денежки. Как первый, так и второй сценарий Дреа вполне устраивали, хотя второй Рафаэлю доставит гораздо больше хлопот.

Пройдя быстрым шагом пару кварталов, Дреа поймала такси и назвала водителю адрес. Ехать по прямой быстрее, но тогда и отследить ее передвижение будет проще. Дреа вышла из машины и, одолев еще пару кварталов, взяла другое такси. Сменив третий автомобиль, она наконец добралась до места назначения в городе Элизабет штата Нью-Джерси.

Время истекало, солнце клонилось к закату. Дреа зашла в банк и запросила доступ к своей ячейке. Поставив подпись, она вытащила из сумки ключ, и худенькая молодая азиатка проводила ее в маленькое помещение с рядами ячеек, тянувшихся от пола до потолка.

Маленькая ячейка Дреа располагалась внизу, почти у самого пола. Чтобы вставить в замок ключ, ей пришлось присесть на корточки. Молодая банковская служащая вставила в скважину ключ банка, затем повернула оба ключа и отперла дверцу. В ответ на благодарность Дреа женщина улыбнулась в ответ и удалилась. Дреа осталась одна.

На все про все ушло не больше минуты. Из сумки Дреа вытащила одежду, а из ячейки – бархатный мешочек с драгоценностями, который бросила в сумку. В ячейке оставалось еще кое-что – желто-коричневый конверт с документами на ее счета. Взяв и его, а также запихнув напоследок ненужную одежду в ячейку, она снова ее заперла и спрятала ключ в сумку.

Дреа вышла из банка, не глядя по сторонам, торопясь поскорее скрыться, и тут же поймала еще одно такси. В ответ на просьбу отвезти ее в какой-нибудь отель поприличнее водитель проворчал что-то в ответ. По дороге Дреа вытащила «Блэкберри», чтобы проверить информацию по счету, и принялась за работу.

Через пять минут дело было сделано. Два миллиона долларов были переведены на ее счет в Гриссоме, штат Канзас, и сто тысяч долларов – на ее счет в банке, который она только что покинула. Пожалуй, сегодня деньги на ее счет не попадут – слишком поздно, но завтра утром будут. Она дождется, когда деньги окажутся на счете, убедится в этом по «Блэкберри» и избавится от КПК. Дреа вздохнула: этой штуковины ей будет не хватать.

Отключив «Блэкберри», она еще раз вздохнула и откинулась на спинку сиденья. Дело сделано. Она действовала быстро и устала так, словно пробежала марафон. Если повезет, Амадо лишь сейчас начинает беспокоиться и проявлять нетерпение. Звонков от него пока не было, а значит, он ее еще не искал. Ждать этого, однако, осталось недолго. Не дозвонившись ей, он отправится на поиски, предположив, что в библиотеке, возможно, как в казино, кто-то блокирует сотовую связь.

Не найдя ее в библиотеке, он забеспокоится всерьез, поднимет персонал на уши и заставит обойти все туалеты, зная, что ей нездоровится, и лишь после безуспешных поисков свяжется с Рафаэлем.

Учитывая подозрительность последнего, надо думать, он сначала попросит Гектора обыскать ее комнату, проверить, все ли из ее вещей на месте. Когда же Гектор сообщит, что косметика в ванной, лэптоп никуда не исчез, телевизор включен и с собой она ничего не взяла, Рафаэль задумается, не случилось ли с ней чего, и снарядит людей на ее поиски. Те, конечно, будут искать где-то возле библиотеки. Если какая-то честная душа, обнаружив кошелек, передаст его сотрудникам, Рафаэль, возможно даже, позвонит в полицию.

Вот будет весело: Рафаэль Салинас обращается в полицию за помощью. Дреа даже заплатила бы, чтобы увидеть такое.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Слово «butt» в англ. языке кроме прочего означает «задница».

Вернуться