# Роза и лилия

Жеральд Мессадье

Удивительная история нормандской крестьянки Жанны, которой Мессадье посвятил целую трилогию, разворачивается во Франции середины и конца XV века: от последних битв Столетней войны – до первых экспедиций в только что открытую Америку. Жанна вынуждена бежать из разоренной войной Нормандии в Париж. Здесь судьба вовлекает ее в интриги королевского двора, здесь ее ждет и любовь, и слава, здесь ей предстоит встретиться и с королем Карлом VII и с поэтом Франсуа Вийоном.

## Часть первая. Спутанные карты

### 1. Неправильная молитва

Увлекшись грибами, она совсем позабыла про время. Ну и ладно, да и час не такой уж и поздний – к вечерней молитве еще не звонили. Матушка все равно не станет ее ругать, когда увидит, сколько она всего насобирала. Полная корзина белых! Да еще столько лисичек! «Суп будет на славу», – подумала Жанна и словно вдохнула его отдающий чесноком запах. И отчего это нельзя сажать грибы в огороде? Она вдруг вспомнила, что ей однажды ответил отец: – Грибы – они будто бродяги, нипочем не могут расти в огороде. Грибы рождаются абы как, словно дети матросов.

Оставалось тайной, отчего это дети матросов рождаются абы как. Но ведь отец ее сам был когда-то матросом, значит, ему виднее.

Она снова бросила взгляд на корзину и улыбнулась. Белые всякий раз напоминали ей Гийеметту, жену кузнеца, а лисички – маленьких девочек. Она представила себе сценку, которую разыграет перед младшим братиком Дени, расставив три лисички вокруг белого гриба.

Петляя по ведущей в долину тропинке, она невольно отыскала глазами свой дом и облизнула с губ остатки сорванной по пути ежевики. Жанна сделала еще несколько шагов и вдруг сдвинула брови: как это так, из трубы не валит дым? Она ускорила шаг и не на шутку разволновалась: отчего это хлебный ларь валяется посреди дороги? Это был именно их ларь, она бы и издалека не спутала ни с каким другим. И почему он перевернут?

До дома оставалось не более десяти шагов, и она позвала:

– Матушка? Матушка?

Ответом ей были лишь сердитые крики соек. Жанна ступила на порог. В глаза ей бросились чьи-то раздвинутые ноги на полу, а в нос ударил резкий запах крови.

– Отец!

Она выронила корзинку и закричала что есть мочи. Рана на горле. Рот, отверстый в последнем мучительном вопле. Закатившиеся глаза. Связанные за спиной руки.

Жанна не узнала сиплого звука, вырвавшегося из ее горла.

– Матушка?

Вот и она, голова в очаге, на еще теплом пепле, рядом с перевернутым пустым котлом.

– Мамочка…

У нее тоже горло черное от запекшейся крови. Но глаза закрыты.

– Дени?

Жанна разрыдалась. Зашлась в безумном крике. Мир бешено завертелся вокруг, и она провалилась в ужасную кровавую темноту.

Придя в себя, она узнала балки под крышей их дома и удивилась. Разве она не умерла? А может, покойники тоже видят?

Наполнявший дом запах привел ее в чувство. Она присела на каменные плиты пола, обернулась и снова увидела мать, уткнувшуюся головой в очаг. Сделав над собой усилие, Жанна поднялась и оттащила ее. Волосы на затылке сгорели.

Она принялась бродить по дому. Где же отцовская одежда? Исчезла. Ну и хлеб, конечно, ларь-то ведь пустой. И полкуска масла. Яблочное варенье. Все вино и сидр. Бандиты, даже суп без остатка съели! Она хотела было глотнуть воды из кувшина, но ее чуть не стошнило. Жанна вышла наружу и закричала:

– Дени!

Она оглянулась вокруг, надеясь увидеть брата, приближающегося своей обычной неспешной походкой. Он ведь тоже мог пойти погулять, чтобы вернуться к ужину… Куда они увели его? А может, убили не в доме?

Кустарник вдали задрожал. Жанну охватил ужас, и она бросилась в дом за огромным кухонным ножом. Нож куда-то запропастился, и ей пришла мысль забраться на балки под потолком. Необычный звук заставил ее замереть. Нет. Это был крик осла.

– Донки!

Жанна на цыпочках подошла к двери.

– Донки!

Ослик понурил голову. Он был один, со своими вечными корзинами.

Донки – так прозвал его человек с перерезанным горлом.

Жанна бросилась к пришельцу и, едва живая, повисла у него на шее. Потом уткнулась в землю у ног осла. Слезы душили ее, она икала и всхлипывала. Горе-то какое! Он все понял и смотрел на девочку добрыми и грустными глазами. Она проплакала всю ночь, изредка прерываясь. Жизни не жалко, лишь бы только еще раз услышать их голоса. Висельники, перерезали горло. Этот проклятый нож отрезал ее от прошлого. И от будущего. И от самой себя, смутно думалось ей.

Раздавленная бедой, она провела эту ночь словно в небытии, погрузившись в какое-то животное оцепенение, которое помогло ей укрыться от невыносимой действительности. На рассвете она, отупевшая, обнаружила, что так и лежит у ног ослика, всю ночь простоявшего без движения и сейчас вдруг издавшего резкий крик. Жанна подняла глаза и вопросительно взглянула на него. Что он мог рассказать? Как вовремя унес ноги? Неподалеку она заметила лису, очевидно привлеченную запахом крови.

Внезапно ее молнией поразила мысль: что делать с мертвыми? У нее нет даже заступа, чтобы вырыть могилу, да и откуда взять силы? Надо спросить отца Годфруа. Жанна закрыла дверь и взобралась на осла. По дороге она решила, что лучше отправиться за помощью в деревню.

В Ла-Кудрэ царило такое возбуждение, что на девчушку никто даже не взглянул. Жанна прислушалась к разговорам, и ее снова охватил ужас. На рассвете фермер Жанен отправился за кюре, чтобы привести его к умирающему отцу. Колоколенка церкви виднелась в трети лье от деревни. У самого алтаря Жанен нашел священника с перерезанным горлом. В храме царил разгром, крест и серебряная дароносица пропали, повсюду виднелись следы испражнений. Более того, в домишке, служившем кюре жильем, обнаружилась с перерезанным горлом и Маринетта, «матушка», как ее здесь называли. И тут все было перевернуто вверх дном.

Жанна пошатнулась. Годфруа, тот самый, который научил ее читать по-латыни Pater Noster и Ave Maria.

Вокруг раздавались крики:

– Это собаки-англичане! Они еще шатаются по лесам! Волки!

Толпа взревела.

Англичан вовсе не всегда звали «собаками». У отца самой Жанны, да и у многих других жителей Ла-Кудрэ и окрестных деревень текла в жилах их кровь!

Но вот три луны назад появились их вояки, только-только прибывшие из той Британии, что за Проливом, Великой Британии, как повелось говорить. И крестьяне возроптали, как всегда, когда им на шею садится чужая солдатня.

Эти светловолосые и рыжие парни пришли из Руана, чтобы выручить свои крепости на западе, которым стали угрожать французы. Они двигались отрядами, требуя в деревнях вина и мяса, угрожая мужчинам и насилуя женщин. Они не говорили, а лаяли на каком-то тарабарском языке, смахивавшем на валлийский или нижнесаксонский. Попробуй не услужить им вовремя – они шли прямиком в курятник или хлев и хватали что приглянется, чтобы зажарить во время разнузданной пирушки.

Люди жаловались их командирам. Переждав два-три дня, солдаты возвращались и мстили.

Тогда их стали звать «собаками».

К счастью, они не задерживались на одном месте подолгу – неделю, не больше, а там уж и время сложить голову в драке.

Жители Ла-Кудрэ как-то узнали о большом сражении, случившемся в пятидесяти лье от них. О нем рассказали беженцы, мужчины и женщины, сами тянувшие нагруженные поклажей повозки, ибо даже ослы оказались в руках англичан. Они шли из Сен-Ло, Сен-Мартен-де-Безаса, Виллер-Бокажа и других разоренных войной мест. Они говорили, что там французы дерутся с англичанами и те ведут себя как дикари.

– Они забрали все! Все сожгли! Все! Даже поля!

Лишившись всего, они тянулись к востоку, подальше от войн и сражений.

Потом все узнали, что англичанам изменило счастье. Войска короля Карла VII разбили их наголову и отбросили к самому морю.

То, что Нормандия больше не была английской, мало кого волновало. Англичанин или француз – сеньор есть сеньор, которому подай сборы и десятину. Разоренные земли и шайки англичан в лесах – вот что и вправду заботило всех. Чего ждать от голодных и отчаявшихся беглецов? Знамо чего.

Мертвенно-бледная Жанна протиснулась в толпу крестьян. Среди этих людей, морщинистых, курносых, с узловатыми руками и всклокоченными волосами, она казалась цветком льна, пробившимся через переплетение виноградных лоз. Темное платье делало ее лицо неестественно бледным, а волосы совсем белыми.

– Моих родителей тоже. Зарезали. Я пришла просить помощи.

Все разом повернулись к ней. Ее изможденное, землистого цвета лицо сказало им все. Кто-то положил ей на плечо руку. Это была Гийеметта, жена кузнеца Тибальда, которого в деревне испокон веку звали Тибо. Больше никто не нападал на «собак-англичан», ведь убит был не кто иной, как Матье Англичанин.

– Жанна Пэрриш, – спросил Тибо, коренастый человек с обожженным у горна лицом, которого в деревне считали за старшего, – что это ты говоришь?

– Они перерезали горло моим родителям. Мой брат Дени пропал.

– Когда?

– Вчера после полудня. А когда точно, не знаю. Я ходила за грибами. Когда вернулась, еще не звонили к вечерне…

– К вечерне вчера не звонили, – сказал Гито, чье грубое лицо было словно вырублено топором, – мы-то все думали, что кюре перебрал и спит себе преспокойно.

Она припомнила, что и вправду не слышала колокольного звона. Несмотря на весь ужас и горе, а может быть, именно поэтому она бы его не пропустила.

Тибо погрузился в раздумье, сложив руки на закопченном от огня фартуке. Его кулачищи, казалось, могли ковать железо без всякого молота. Потом он сказал:

– Все случилось в один и тот же час. Они пришли по дороге из Мальбрэ, что идет вдоль леса, вот их никто и не видел. Все наши были в полях с другой стороны. Сам-то я был в кузне. Они явились из леса.

– Тогда пойдем в лес и отыщем их! – выкрикнул Гито.

– Мы безоружны, да и есть у нас более срочное дело, Гито, – сказала Гийеметта.

– Да уж, – начал арендатор мэтр Бурри, – если у них мечи и луки, не пойдем же мы с вилами…

Да и сколько их было, этих бандитов? Никто и представить себе не мог, но, наверно, не очень много, ведь на саму-то деревню они напасть не решились. Полдюжины, подумал Тибо. Сбежали от англичан в прошлом году.

– Нам нужно похоронить пятерых, – заключил Жанен.

Жанна пошатнулась. Гийеметта поддержала ее и увела к себе съесть миску горячей каши с голубиным мясом. Снаружи раздавались крики мужчин, божившихся, что бросят все на свете и пойдут к вассалу графа де Клермона шевалье де Морбизу, к самому графу, к епископу! К королю, наконец! Гийеметта вышла на порог и крикнула:

– Сначала займемся мертвыми!

Мэтр Бурри запряг свою двуколку, туда забрались Гийеметта и еще две женщины, которые должны были обмыть покойных. Вернуться им предстояло пешком. Жанна верхом на Донки ехала следом, а мужчины вышагивали рядом. Через полчаса они добрались до местечка Бук-де-Шен.

На пороге дома пристроились две вороны.

Когда Жанна отперла дверь, она чуть было снова не лишилась сознания.

Женщины перекрестились, мужчины стянули с головы шапки. Дом наполнился шепотками.

Потом Гийеметта и Дениза, жена мясника Гризе, отправились за водой, чтобы обмыть мертвых. Жанна преклонила колени возле матери, затем возле отца. Она хотела молиться, но не смогла припомнить слова, которым научил ее отец Годфруа. В голове у нее все смешалось. Неужели Господь говорит только на латыни?

Мужчины тоже встали на колени. Они разделяли ее горе.

– И позволено же такому случаться! – пробурчал один из них.

Дела между тем не терпели отлагательств, и Кривой Жаке отправился в поле за двумя быками, чтобы отвести их в стойло.

Худшее ждало их по дороге на кладбище. Раны на горле были такими глубокими, что на каждой колдобине головы могли попросту отвалиться. Жанна поддерживала голову отца, а Гийеметта – матери.

Там уже зияли пять могил, вокруг которых собралась вся деревня. Мужчины, чтобы скоротать время, прихлебывали сидр. День потерян для всех, что ни говори.

Кюре, отец Жанена и «матушка» Маринетта уже лежали в гробах, которые начали заколачивать. Потом в гробы уложили Матье и Жозефину.

– Хочешь взять их обручальные кольца? – спросил Тибо Жанну.

Она взглянула на серебряные кольца, словно приросшие к узловатым пальцам, и помотала головой:

– Они обручены навеки, и не надо их разлучать.

Соблюдая некую неписаную иерархию, первым в могилу опустили тело кюре. Потом тело отца Жанена, который скончался раньше. Потом отца Жанны, за ним ее мать. Последней упокоилась «матушка». Поскольку кюре больше не было, не было и мессы. Кто во что горазд люди читали молитвы у самых могил. Кто-то зазвонил в колокол, и надо же, почти как положено: один удар колокола каждые тридцать ударов сердца.

Все ждали, когда Жанна громко прочтет молитву. Она понимала, что не сумеет сделать это как надо. В тихом утреннем воздухе зазвучал ее тонкий и ясный голос:

– Господь наш, Иисус Христос, и Ты, Отец его, мои родители ни в чем не виноваты. Если Ты не отомстишь за них, значит, Тебя нету. Если Ты существуешь, даруй им благодать Твою в небесах. И еще верни мне братика Дени.

Все широко раскрыли глаза. Эта молитва была почти кощунством. Тогда Гийеметта упрямо кивнула, призывая людей к тишине. Разве не была она женой кузнеца? Когда пришла пора помолиться за кюре и Маринетту, Елизавета, сестра Гийеметты, встала между двух могил:

– Господь Иисус Христос, Отче наш и Дух Святой, вы позволили зарезать беззащитных слуг ваших. Дьявол вчера одержал верх. Именем веры нашей заклинаем вас отомстить за них. И побыстрее, еще до того, как упокоятся наши души. Это были добрые люди. Они не заслужили такой судьбы. Аминь.

Люди слушали с раскрытыми ртами. Потом в могилы посыпались первые комья земли.

Белесое небо Нормандии пребывало совершенно безучастным к происходящему в тот день – 18 мая 1450 года, ровно месяц спустя после предпоследней битвы Столетней войны. Оно видало кое-что и похуже. И чего только оно не слышало!

И все же, когда люди уже втыкали кресты в мягкие холмики, оно из вежливости пролило слезы. Закапал не по-весеннему мелкий дождик, заставивший затрепетать листья деревьев.

### 2. Голоса французских пушек и складной нож

Форминьи? Несколько месяцев назад Жанна слышала от отца это название. Там была битва. Но какое дело юным крестьянкам до сражений, которые ведет загадочное племя господ? Жанне и в голову не приходило, что история с двумя пушками, случившаяся за месяц до того, 15 апреля 1450 года, в местечке Форминьи, что между Каном и Трегье, до некоторой степени изменила и ее судьбу.

Мэтью, Маттиу, потом Матье, отец постоянно говорил об «англичанах» и «французах». Жанна пропускала все это мимо ушей. Во-первых, отец плохо освоил нормандское наречие, а Жанна едва понимала английский, ибо мать всегда говорила с ней по-нормандски. Частенько Жанна просто не разбирала, о чем толкует отец. Ну а потом, крестьянский здравый смысл, унаследованный от матери, подсказывал Жанне, что слова «англичане», «французы» ровно ничего не значат. Разве все они одинаковы? У англичанок что, не такие же груди, как у француженок? Разве французы едят не тот же хлеб, что англичане? Не все ли они молятся одному доброму Боженьке?

До всех этих отцовских различий ей не было никакого дела.

Она ничего не ведала об истории рода людского…

В ту пору Нормандия принадлежала Англии. Так продолжалось с 1419 года, и все это очень не нравилось Карлу VII, в насмешку прозванному «королем Буржа», сыну безумного монарха и Изабеллы Баварской, которая коварно объявила его незаконнорожденным, дабы лишить права на трон. Изабелла была тучной сладострастной интриганкой, пившей для похудания медовые отвары на чистом золоте! Чего от нее ждать? Но Карл встретил в Шиноне некую Жанну, странную девушку, которую англичане и епископ со свинячим именем,[1] потом сожгли в Руане. Она вернула ему уверенность в себе. Нет, он не был незаконнорожденным, он был истинным королем Франции. Тогда-то он и решил отвоевать Нормандию.

И вот, в одно прекрасное утро, властелин Нормандии, герцог Сомерсет, обнаружил перед своей резиденцией в Кане огромное войско французов во главе с Карлом VII. Все дороги были перекрыты. Пищи в обрез. Тогда он призвал на помощь Лондон, откуда ему выслали не менее четырех с половиной тысяч воинов во главе с сэром Томасом Кириелем. Тот попытался прорвать блокаду, но у местечка Форминьи сошелся с тремя тысячами французских лучников и двумя тысячами пехоты под водительством графа де Клермона. Но самое страшное – на англичан смотрели жерла двух пушек, которые привезли его люди. В те времена на войне были лучники, копейщики и всадники. Первые градом стрел вносили смятение в ряды врага, потом в атаку бросались копейщики, а уж затем в дело вступали всадники. Это и была старая добрая заваруха, где без разбору крушили людей и лошадей. Но пушки? Что за дикая идея?

Еще за сто лет до того, в 1346 году, Эдуард III Английский испытал при Креси новое пороховое оружие, которое прозвали «железный горшок». Это было нечто вроде сосуда, к которому приделывалась труба. В это смахивавшее на реторту устройство засыпали черный порох, адскую смесь из селитры, серы и древесного угля, которую, по слухам, выдумали китайцы. Потом в трубу закладывали увесистый круглый камень и поджигали порох. Когда все шло гладко, камень улетал на триста шагов, но ни в чем нельзя было быть уверенным, ибо «горшок» делался из кованого железа неравной плотности и нередко взрывался. Кроме того, не было ничего мучительнее, чем пытаться поджечь порох через маленькое отверстие в ветреную или дождливую погоду.

И все же «железным горшком» заинтересовались на континенте, и над его конструкцией немало потрудились французы и генуэзцы. Им удалось создать два новых типа огнестрельного оружия, бомбарду и пушку, главным козырем которой была более прицельная стрельба. Французы научились отливать пушки в цельной форме, что резко снижало риск взрыва.

Именно это новое оружие и решил испытать граф де Клермон под Форминьи, в который раз доказав, что изобретения, на первый взгляд не стоящие внимания, могут со временем изменить судьбы человечества.

Ничего этого Кириель не знал. Он расположил своих воинов в саду на берегу реки и, следуя классической схеме войны, велел вырыть траншею, а за ней поставить наклонную изгородь для защиты лучников. Он полагал, что град стрел, которые они обрушат на французов, быстро остудит пыл вояк Карла VII, как это случилось при Креси в самом начале Столетней войны. Вдобавок у его лучников были большие луки, которые считались более грозным оружием, чем привычные на континенте.

Клермон переиграл англичан, для начала затевая там и сям мелкие стычки. Не он ли и выдумал войну нервов? Англичане поддались на его уловку, в уверенности, что это сражение не будет ничем отличаться от прошлых. Но у Клермона были совсем иные планы. Он приказал Жиро, первому помощнику, подвезти пушки и открыть огонь по изгороди, за которой англичане считали себя недосягаемыми для врага.

Французские ядра крушили изгородь и сеяли панику среди лучников. С мужеством отчаяния те бросили свои позиции и яростно атаковали пушки, французы же ударили на них с тыла, и это стало залогом победы. В полной неразберихе англичане не могли пустить луки в ход и схватились с французами врукопашную. Потери их были огромны. Подоспевшие отряды графов де Ришмона и де Лаваля довершили разгром войск Кириеля.

Потери англичан составили три тысячи семьсот пятьдесят человек, французов – втрое меньше. В битве при Креси все было наоборот.

Герцогство Нормандия было потеряно для английской короны и снова досталось Франции. Карл VII, посвященный в рыцари пастушкой, отомстил за своего великого предка Филиппа VI Валуа.

Так пушка вторглась в военное дело, и ее появление обернулось для англичан горьким разочарованием.

Англичане разбежались кто куда, и те, кто не попали в плен, добирались до родины на всех имевшихся в наличии кораблях. Но в Англию вернулись не все. Несколько дюжин беглецов разбрелись по лесам, решив мстить за коварство французов и за треклятые пушки. Они питались тем, что попадалось под руку, и промышляли грабежами, а время от времени и убийствами.

Тридцать один год, со времен захвата ее Генрихом V в 1419 году, Нормандия была в руках англичан. Множество английских рыбаков, пахарей и ремесленников обосновались в этих краях. Они переженились на местных, ибо любовь смеется над наследственными распрями и границами. Бежавшие с поля битвы солдаты ничего об этом не знали.

Оттого-то и убили они своего соотечественника Матье и супругу его, нормандку Жозефину, сделав сиротой их дочь и уведя сына в рабство. Оттого-то и стояла теперь Жанна с залитым слезами лицом на сельском погосте.

Она размышляла.


За несколько недель до смерти мать сказала ей: «Ты родилась пятнадцать сочельников назад».

Это случилось ровно через год после того, как двадцатишестилетний уроженец Пула Матье Пэрриш променял море на сушу.

Однажды зимним вечером он рассказал об этом дочке. Матье служил матросом на рыбацком судне, принадлежавшем брату герцога Сомерсета, и случилось ему в год 1435-й от Рождества Христова избегнуть погибели в страшный шторм в проливе Ла-Манш. Ни жив, ни мертв, очнулся он на песчаном берегу близ Фекана. Все товарищи его утонули. Какой-то корабельный плотник подобрал Матье, вернул к жизни, накормил и одел. Моряк стал помощником плотника и, честно отслужив свой долг, решил навсегда распрощаться с чудовищем по имени море. Он страстно полюбил землю и деревья. Что может быть устойчивее дерева! Один из арендаторов взял Матье к себе на работу, а вскоре замолвил за него словечко у шевалье де Монклери, мелкого дворянина из Сомерсета, и моряк получил кусочек земли с домом и колодцем в местечке Бук-де-Шен, что в трети лье от Ла-Кудрэ. Он арендовал свой участок за пятьдесят солей[2] с условием платить со второго года. Это было вовсе не много, но ведь в первый год на земле мало что уродится. Тот год Пэрриш питался морковью и капустой да мясом дроф, которых ловил голыми руками.

Монклери дал ему еще и двух быков для обработки четырех гектаров земли с условием, что быки остаются его собственностью, а Матье вспашет еще два гектара подлеска, которые он хотел расчистить в конце зимы. Треть земли, объяснял Матье дочке, всегда обрабатывается, а две трети, как исстари заведено, лежат под паром.

Главной ценностью были быки, за которых давали вдвое больше, чем за все земли. Ели они всегда вволю, но выглядели исхудалыми. Чтобы раздобыть лемех, Матье задолжал кузнецу Тибо. За лемех давали тогда шестую часть цены быка. Пэрриш вернул долг за три года. Щепетильная аккуратность, с которой Матье выплачивал долг, сблизила его с кузнецом, и тот два раза в год исправно точил его лемех.

Матье Пэрриш был парнем хоть куда, и свое сердце отдала ему Жозефина, старшая дочь арендатора. Тот дал согласие на свадьбу, и Жозефина немедля перебралась к Матье.

Первой родилась она, Жанна, а через три года на свет появился Дени. Два года спустя был и третий ребенок, мальчик, но он скоро скончался, бедняга, от жесточайшего воспаления горла.

Жанна бросила взгляд на могилу маленького Матье, который первым из их семьи очутился на этом кладбище и теперь покоился на отведенном для детей участке.

– Мне кажется порой, что у меня два мальчика, – говорила Жанне мать. – Ты так похожа на сорванца.

Жанна смеялась.

У нее и правду были мальчишеские ухватки. Она любила лазить по деревьям в поисках птичьих яиц и не гнушалась брать у отца тесло, отправляясь за хворостом.

Тесло…

Из ее измученной груди вырвался вздох. Сколько воспоминаний!

Тесло нашлось совершенно случайно. Перепахивая подлесок, Матье вдруг наткнулся в земле на что-то твердое – это оказался топор, уже не одно поколение покоившийся в лесу. Осмотрев находку, кузнец объявил, что топор слишком ржавый, чтобы служить по назначению, но тесло из него вполне можно сделать. Так и порешили.

Железо в те времена стоило дорого.

Да, она смахивала на мальчишку, хотя год назад и была потрясена приходом первых месячных. Ей показалось, что она умирает, и только смех матери привел ее в чувство.

– Это такое очищение для девочек, – сказала мать.

Жанна не очень хорошо поняла ее. Отчего это мальчишки не должны очищаться, а девочки должны?

Внешность ее с тех пор ничуть не изменилась. Стройная как тис, со стриженными острым кухонным ножом под горшок волосами, она походила на отца, от которого унаследовала телосложение и серебристую белизну волос. От матери ей достались только серо-голубые глаза и кожа, которую солнце во время работы в полях тронуло едва заметной смуглотой. Жанна упорно не хотела расставаться с коричневатыми мальчишескими штанами и еще менее женственной рубахой, застегнутой на все пуговицы. Да и руки у нее были сильные, мускулистые, с прямоугольными ногтями, которые она подравнивала плотницким напильником отца…

– Быть может, ты станешь как Жанна д'Арк, – говорила ей мать. – Те, кто ее знавал, говорили, что она тоже походила на юношу.

Мать рассказывала ей историю той, другой Жанны, когда отца не бывало дома, ведь он все-таки был англичанином и гордился своим происхождением, пусть даже его соплеменники со своим мерзким сообщником епископом и сожгли девушку после подстроенного суда.

Жанна пыталась прислушиваться, но небесные голоса до нее не долетали. Все было как всегда: говор соек зимой да пересвистывание дроздов по весне, зимний треск заледеневших деревьев и стук весеннего дождя по соломенной крыше.

Через год и освобождать больше было нечего, но Жанна по-прежнему сражалась с братишкой Дени, представляя историю своей тезки. Вооружившись прутьями из орешника, они наводили ужас на заросли хвоща и полевого мака, крича от радости и боевого задора.

Отец Годфруа, который покоился теперь в гробу, единственный раз в жизни вышел из себя, когда Жанна спросила его, отчего это епископ Кошон так подло повел себя с девой.

– Девочкам нечего совать свой нос в мужские дела! – сказал он.

Девочкам! Будто сама Жанна д'Арк не была девочкой!


– Жанна…

Рука Гийеметты легла на плечо Жанны, и ее голос вывел девочку из оцепенения. Она вздрогнула.

– Жанна, надо где-то укрыться.

Гийеметта увела девочку к себе. Бандиты могли вернуться, да и как оставить ее одну в разоренном доме?

Но и в доме Тибо и Гийеметты она не смогла уснуть. Ее уложили на соломенный тюфяк, на котором спали дети кузнеца. У него были двое сыновей – шестнадцати и четырнадцати лет, старший храпел как кузнечный горн. Они спали голыми, младший пинал Жанну ногами, а рукой придавил ей грудь, что вовсе не располагало ко сну. Как здорово, что она не сняла белье и рубаху, а то бы спасения не было от этих обнаженных тел, раскинувшихся во сне. В довершение всего младшая дочь кузнеца, двенадцатилетняя Франсина что-то бормотала во сне.

Жанна поднялась еще до рассвета, натянула штаны и вышла за башмаками. В располагавшейся по соседству конюшне возле бретонской лошадки с льняной гривой и хитрыми глазами терпеливо поджидал ее Донки. Жанна отвязала осла и направилась к дому. В пути она старалась не смотреть по сторонам. Привычный с детства и милый сердцу пейзаж стал ей отвратителен. Два-три раза она украдкой бросала взгляд на обступавший дорогу лес Тюри, откуда могли появиться бандиты. Если она хочет выжить, подумалось ей, придется обзавестись ножом. Тогда она сможет дорого продать свою жизнь.

Было еще темно, когда она добралась до того, что было раньше ее родным домом. Ее мучил голод, ведь после давешней миски каши она ничего не ела. Жанна еще не успела переступить порог, как ее пронзила мысль – отсюда надо бежать. Но куда? Она никогда не была в городе, но наивно полагала, что там-то уж ей не перережут горло бродячие разбойники. Она заберет с собой все, что может пригодиться. И главное – нож.

Она стала искать длинный нож и никак не могла найти. Ясное дело, они унесли и его тоже. В конце концов Жанна даже обрадовалась, ведь, наверное, именно этим ножом убили ее родителей.

Тогда она принялась искать маленький нож, которым ее отец разрезал веревки на снопах сена. Между делом она немного прибрала в доме, поставила ларь на место, повесила над очагом котел, вернула на крючок сковородку. Потом собрала солому, клочьями устилавшую пол, и сложила ее на кровать, где она в последний раз спала с Дени еще в той жизни, которая теперь казалась давным-давно канувшей в небытие. Время от времени она задумывалась об умерших родителях. О брате. Он, должно быть, плакал, бедняга. Жанна приставила лестницу ко входу на сеновал, поднялась и заглянула внутрь. Пусто. Она спустилась вниз и дернула за кольцо в люке погреба. Открыв крышку, опустила вниз лестницу. В глаза ей бросились мешки с суржей.[3] Отец на время определил их сюда, собираясь извести на сеновале долгоносиков и заткнуть все мышиные лазы. Два мешка по двенадцать ливров[4] каждый и рядом – маленький нож. Чуть поодаль драгоценный мешочек соли и нетронутый кусок масла. Что же произошло? Почему отец оставил все это здесь? Быть может, он как раз что-то делал в погребе, когда появились бандиты? Они, должно быть, не заметили крышку из-за разбросанной повсюду соломы.

Жанна подняла мешки наверх, сгорая от желания поскорее покинуть дом. Тут до нее донеслось нетерпеливое мычание. Быки! Она открыла ворота хлева, набрала воды и вылила ее в корыто. Когда быки напились, Жанна выгнала их на луг. Теперь-то они наберут вес, работы ведь больше нет. Потом она насыпала зерна курам.

Нож она сложила и опустила в карман. Отыскала пустой мешок, засунула туда уже начинающие темнеть грибы, мешочек соли, орехи и сковородку. Масло завернула в чистую тряпицу, а затем в простыню, которую нашла под кроватью. Мешок она пристроила в одну из корзин Донки.

Она сама не верила, что все это происходит с ней на самом деле.

Вдруг страшная мысль пришла ей в голову. Жанна опрометью бросилась к колодцу и стала лихорадочно крутить ручку, чтобы поднять ведро. Нет, внизу пусто. Ни следа Дени. Не приходилось сомневаться, что они увели его с собой.

При виде воды ей захотелось помыться. Жанна отволокла ведро с водой в дом и водрузила его на камень у входа. Она разделась, смыла слезы с лица, потом пот и пыль с тела. Ее затрясло от холода. По ее худому белокожему телу стекала вода. Груди у нее напряглись, Жанна смутилась и натянула одежду.

Вдруг она вспомнила о тайнике, про который совершенно позабыла посреди всего этого горя и ужаса.

– В изголовье кровати, четвертый камень в восьмом ряду, считая от пола, – пробормотала она, вспоминая слова матери.

Поковыряв ножом, Жанна вынула камень. В углублении лежал кошель, а в нем четыре старых французских экю и несколько солей.

Цена двух жизней.

### 3. Прощание

Нужно было предупредить людей в деревне. Сначала Жанна пошла к Гийеметте. Жена кузнеца бросила взгляд на осла и его поклажу, повернулась и вопросительно взглянула на Жанну.

– Я ухожу, Гийеметта.

– Куда?

– В какой-нибудь город.

– Ты хочешь идти в Кан?

– Может быть, я просто не могу оставаться в Бук-де-Шен.

Гийеметта вздохнула. Прямолинейное упрямство молодости было ей прекрасно знакомо.

– Ты бы могла найти кого-то и здесь. Жить вдали от родины тяжело…

Она бы с радостью свела девочку со своим старшим, Квентином. Жанна покачала головой, и Гийеметта увидела, что глаза ее приобрели стальной цвет.

– Ты пойдешь совсем одна? Не боишься?

– Я смогу себя защитить.

– А если вернется Дени?

– Если он жив, то нипочем не вернется. Это же их смертный приговор. Гийеметта, я оставляю дом. Я там все прибрала. Мне ничего оттуда не нужно, но я хотела бы продать быков.

Про этих быков знала вся округа. Все дело было в том, что когда-то они принадлежали английскому дворянину Монклери, но теперь англичане ушли, и хозяина у них больше не было. Граф де Клермон не заявил на них прав, и Жанна могла считать их добычей в войне, до которой ни ей, ни ее родителям не было никакого дела. Но это одно, а вот продать их…

Гийеметта снова вздохнула:

– Послушай, я должна сперва поговорить с Тибо. Привяжи-ка осла и пойдем со мной.

Они вышли на улицу. Перед кузницей собрался народ. Люди хотели идти к сеньору.

– Это просто глупо, – говорил им Тибо. – Мы оставим деревню разбойникам на разграбление. Все равно ни он, ни епископ не примут всех нас. Надо выбрать троих.

Тут он заметил Жанну:

– И Жанну Пэрриш.

– Жанна уходит, – объявила Гийеметта.

– Далеко ли? – спросил Тибо. – Да куда бы ты ни шла, придется идти через Кан. Вот и пойдешь с нами.

Внушительный тон и рассудительность кузнеца почти убедили Жанну. Чувствуя, что она все еще колеблется, Тибо посмотрел ей прямо в глаза:

– Если ты уйдешь просто так на все четыре стороны, ты вроде как оставишь родителей неотомщенными. Надо, чтобы ты рассказала все вместе с нами.

Да, против этого не возразишь.

Поразмыслив, все сошлись на том, что идти надо самому кузнецу, мэтру Бурри и арендатору Юмберу де Виру, самому богатому жителю деревни. Выходило, что они сопровождают Жанну, с которой судьба обошлась особенно жестоко.

Жанна хотела взять с собой осла, чтобы больше не возвращаться в деревню, но Гийеметта объяснила ей, что за Донки с поклажей придется платить пошлину у городских ворот. Решили оставить осла на ее попечение.

– Жанна, теперь я тебе вместо матери. С ними тебе ничего не грозит. Иди и спокойно возвращайся, а уж осел будет здесь в безопасности.

Они обнялись и заплакали. Гийеметта бросилась в дом, завязала в узелок хлеба и колбасы и подала Жанне вместе с флягой пива. Мужчины ждали у дверей.

Вскоре двуколка покатила вдоль Орна. Жанне и в голову не приходило, что река может быть такой широкой, ведь раньше она видала лишь ручейки в Ла-Кудрэ. Часа через два взору изумленной Жанны открылись пригороды и крепостные стены Кана. Господи, сколько домов! Огромных! Черепичные крыши, трубы повсюду, а улицы! Стены! Соборы! Они вздымались к самому небу, и сердце Жанны тоже устремилось ввысь. Тибо заметил ее восхищение.

– Большой храм слева – это собор Сен-Пьер, а вон там, справа, церковь Сент-Этьен.

Дорога становилась все более людной, и к городским воротам им пришлось двигаться шагом, не раз останавливаясь среди вереницы повозок и водоворота из лошадей, ослов, мулов, быков и свиней. Наконец показался дворец сеньора. Никогда еще Жанна не видела и даже представить себе не могла таких больших домов. На высоте тридцати локтей лениво прохаживались лучники. А камни! Наверное, весом не меньше трехсот ливров каждый! Мужчины отыскали место для повозки и слезли на землю. Тибо направился к посту охраны, мимо которого навстречу ему как раз проходили три стражника в форме и плащах, перетянутых на поясе. Тибо осведомился у одного из них, можно ли видеть сеньора. Тот смерил его взглядом и посмотрел на остальных – ясное дело, деревенщины, мужичье. И без подношения: ни петуха в руках, ни бутылки.

– Зачем вам? Сеньор де Морбиз сегодня не принимает.

– Речь идет о четырех убийствах, – ответил Тибо, и в его голосе прозвучал металл. Это, похоже, проняло стражника. Четыре убийства, черт побери! Он даже вытаращил глаза.

– Идите к шамбеллану,[5] вон туда. – И он указал на дверь справа во дворе замка.

Наверху лестницы их встретил упитанный человек с хитроватым лицом. От восхищения Жанны не осталось почти ни следа. Она была достаточно чувствительна, чтобы ощутить дух высокомерия, царивший здесь повсюду. Ей открылись богатства города, но и унизительность собственного положения. Она всего лишь крестьянка, пришедшая с такими же, как она, людьми без силы и власти.

Толстяк произнес нечто вовсе невразумительное с вопросительной интонацией:

– Quod possumus per vos facere, hospites ruris nostri?[6]

На секунду растерявшийся Юмбер де Вир пришел в себя и сказал твердым голосом:

– Мы не говорим на латыни, дружище. Нас привело сюда дело о четырех убийствах. Вы говорите по-французски?

С лица толстяка мигом слетело сытое и самодовольное выражение.

– Четыре убийства? – растерянно произнес он на французском языке.

– Именно так. Мы пришли говорить с сеньором. Нам сказали, что он сегодня не принимает, и отправили к шамбеллану. Это вы?

– Нет. Я доложу ему. Подождите здесь.

Жанна окинула взглядом просторную залу, освещенную лившимся из окон светом, – подобных окон ей еще не приходилось видеть. Из мебели тут были только скамьи по бокам огромного стола, два табурета да украшенное позолотой кресло с высокой спинкой. На другом конце залы в камине горел огонь.

Через несколько мгновений в залу вошел человек, одетый в расшитые плащ и шапочку. На ногах у него были туфли с загнутыми носками, длина которых показалась Жанне просто дурацкой. За ним шел встретивший их толстяк.

– Я шамбеллан Жан де Клеси, которого вы желали видеть, – произнес человек. – Вы говорили об убийствах?

– О четырех убийствах, – уточнил Юмбер.

Шамбеллан сделал им знак следовать за собой и, указав всем места на скамье, уселся в золоченое кресло. У другого конца стола пристроился толстяк с пухлой книгой, чернильницей и пером.

Юмбер поведал о всем происшедшем. Он, как видно, уже имел опыт таких разговоров, ибо в своем рассказе не упустил ничего – ни одного имени, ни одного названия селений, ни одной мелочи. Шамбеллан ни разу не прервал его. Уткнувшись носом в книгу, писарь царапал пером по бумаге. Когда рассказ был закончен, шамбеллан наклонился к Жанне и спросил:

– Это ты Жанна Пэрриш?

– Да, это я.

– Я принял тебя за юношу.

Он обернулся к писарю и сказал:

– Пошлите пристава… Нет, ступайте сами и спросите сеньора де Морбиза, не желает ли он ознакомиться с этим делом. Моих полномочий здесь недостаточно. Да, и велите подать вина.

Вскоре слуга поставил на стол поднос с графином вина и бокалами. Полуденный звон донесся с колоколен церквей Сент-Этьен и Сен-Пьер. Воздух, казалось, был наполнен мириадами золотых блесток. Слуга подал вина шамбеллану, затем его гостям. Те пригубили: да, это не кислятина, как на мессах бедняги отца Годфруа. Жан де Клеси по-прежнему хранил молчание. Снова зазвонили колокола, и тут в залу вошел молодой человек в голубом платье с длинными рукавами и сдвинутой набок шапочке.

– Встаньте, – велел Жан де Клеси посетителям и, покинув свое кресло, двинулся навстречу вошедшему. Он что-то вполголоса сказал своему господину, и тот повернулся к просителям.

Это был сам шевалье де Морбиз, наместник графа де Клермона, временного управляющего герцогством Нормандия. Жанна разглядывала его: самоуверен, напорист, возможно, хитер, гордится своим положением. А цвет лица! Жанна и не думала, что мужчины бывают такими белокожими.

Морбиз устроился в кресле, которое до него занимал де Клеси, а шамбеллан переместился на другой край стола и сел напротив писаря. Тот встал и пододвинул к сеньору книгу. Морбиз снял перчатку с правой руки, и Жанна в очередной раз сказала себе, что на свете воистину есть множество вещей, о существовании которых она и не подозревала. Где было ей видеть такие светлые и длинные перчатки? Шевалье пробежал глазами запись показаний Юмбера.

– Я вижу, – сказал он, закончив чтение, ясным, сильным и приятным голосом, – что ваше дело должно быть рассмотрено судьей, но вы не обратились к нему, ибо не знаете личности убийц. Я своей властью принимаю три решения. Во-первых, мы прочешем лес, где, как вы говорите, укрылись разбойники. Я немедля выделяю для этого три сотни людей, включая лучников. Во-вторых, я сообщу обо всем епископу, чтобы он назначил в ваш приход нового священника. И наконец… Кстати, а кто тут Жанна Пэрриш?

– Это я.

– Я готов был поклясться, что вы юноша, – сказал шевалье, улыбнувшись. – Ну так вот, поскольку вы остались сиротой, я выделяю вам именем короля Франции, нашего возлюбленного Карла Седьмого, и правителя Нормандии графа де Клермона pretium doloris[7] размером в пять золотых экю, которые следуют всем пострадавшим от чужеземцев.

Он сделал знак шамбеллану, и тот удалился, по всей видимости, за деньгами. Шевалье посмотрел на Жанну.

– Благодарю вас, монсеньор, – сказала та.

Все это время писарь продолжал делать пометки в книге.

– Жанна Пэрриш, – сказал вернувшийся в зал де Клеси, – встань и подойди к сиру де Морбизу.

Жанна приблизилась к столу. Де Морбиз окинул ее долгим взглядом, слишком долгим, подумалось Жанне. Потом он протянул ей кошель.

– Монсеньор, – сказала она, – когда ваши люди будут прочесывать лес, они могут найти вместе с разбойниками маленького мальчика. Это мой братишка Дени. Они увели его с собой.

Морбиз кивнул.

– Писарь, внесите это в записи, а я отдам приказ стрелкам, – сказал он.

Жанна вернулась на место, и тут раздался голос Тибо:

– Монсеньор, – сказал он, – мы исправно платим налоги, пошлины, церковную десятину. И что же, мы так и останемся без всякой защиты, если эти душегубы надумают вернуться или придут другие?

– Я не могу приставить лучников к каждому дому в Нормандии, – ответил Морбиз. – В каждой деревне не разместишь солдат. Платить за них пришлось бы вам самим, и вы первые возмутились бы и взбунтовались.

– Что же нам делать?

– Если я верно понял, церковь и дом Жанны Пэрриш отделены от Ла-Кудрэ лесом.

– Да, лесом Тюри, – уточнил Юмбер де Вир.

– Сведите его.

– У нас не хватит людей.

Морбиз на секунду задумался, потом сделал знак писарю:

– Впишите: мы советуем епископству учредить за свой счет повинность по расчистке леса для безопасности церкви в Ла – Кудрэ. Срубленными деревьями оно может воспользоваться по своему усмотрению.

Жанна поняла, что, пока лес не будет сведен, никто не возьмет себе Бук-де-Шен. Уж слишком уединенное место. Решение покинуть его было верным. Жанна ни словом не обмолвилась о хозяйстве родителей, чтобы не возникло вопросов о возможных долгах.

Пробило час дня.

– Итак, – произнес Морбиз, – это все, что я могу для вас сделать. Надеюсь, что вы удовлетворены. Благослови вас Господь.

Он поднялся, его примеру последовали шамбеллан и писарь. Морбиз натянул на руку свою перчатку из светлой кожи, кивнул головой и проследовал к двери. Шамбеллан поспешил отворить ее. Морбиз удалился, но тот продолжал держать дверь открытой, давая понять, что посетителям пора уходить. Они отыскали свою повозку и отправились в путь, намереваясь прибыть в Ла-Кудрэ еще до вечерней молитвы.

По дороге домой Жанна напряженно размышляла. Нет, другого решения быть не могло. Она завела с мэтром Бурри разговор о цене быков и птичника. В конце концов они сошлись на ста двадцати пяти ливрах за все. Быки стоили, конечно, гораздо дороже, но ведь родители и не заявили о них как о законной военной добыче. Она потеряла день, зато выиграла пять экю и сто двадцать пять ливров.

В Ла-Кудрэ Жанна забрала Донки и вернулась домой, чтобы загнать быков в хлев. К тому же ей не хотелось снова делить постель с двумя обнаженными парнями.

Она собрала немного хвороста и не без труда разожгла огонь при помощи кремня и пакли, которую отыскала за очагом. Потом покрепче подперла дверь, поужинала остатками хлеба, колбасой и пивом. Жанна вспоминала увиденное и пережитое в тот день. Большой город. Надменность власть имущих. Взгляд Морбиза. Его перчатки. О деньгах она почти позабыла.

Но даже горе не могло прогнать другого чувства. Она ведь вдруг стала почти богата. Но деньги не могли вернуть ей близких.

### 4. Первое отражение

Нет, она не пойдет в Кан, говорила Жанна Гийеметте. Она пойдет прямо в Париж. – Париж! – воскликнула Гийеметта. – Но это же не меньше пятидесяти лье пути!

– Я сообщу тебе, где устроилась, как только смогу, – говорила Жанна, уверенная, что отыщет кого-нибудь, кто сможет написать за нее письмецо. Сама-то она писать не умела, да и Гийеметте тоже придется искать грамотея, способного разобрать буквы.

Почему Париж? Как-то вечером мать, которой молодое вино развязало язык, заговорила о том, как хотела бы увидеть Париж, «где живет сам король». Матье Пэрриш шутил:

– Еще и на Луну слетай, там живет Мелюзина!

И подвыпившие родители смеялись.

Жанна отправилась в путь тотчас после того, как Юмбер де Вир прибыл на своей двуколке и рассчитался за быков и кур.

– Сначала иди в Аржантан, – сказал он, – а оттуда уж прямая дорога на Париж.

Юмбер знал, о чем говорил, ибо сам бывал в тех краях. Жанна пустилась по дороге на Тюри-Аркур, ближайшему к Ла-Кудрэ местечку. Она добралась туда к полудню и решила продолжать путь, поскольку дни становились все длиннее. Жанна хотела двигаться днем и укрываться где-нибудь на ночь, но опасалась, что не дойдет до другого селения ко времени, которое зовут «часом между собакой и волком». На всякий случай она прихватила с собой толстую палку и пристроила ее к ручке одной из корзин Донки. Мало ли какие случаются встречи. В час, когда заходящее солнце позолотило все вокруг, Жанна была в Фалезе – вся в пыли и едва живая от усталости. У одного из трактирщиков она спросила, где ей найти сарай, чтобы скоротать ночь. Тот предложил свой собственный и запросил за постой один соль. Жанна никак не могла решиться.

– Да там только две мои лошади, паренек, – сказал хозяин, понимая причину ее сомнений.

Крупные монеты Жанна оставила в кошельке Морбиза и спрятала его под одеждой, чтобы не привлекать ничьего любопытства, а мелкие сложила в другой кошелек. Его-то она и вытащила из складок плаща, скуповатым движением достала один соль и протянула монету трактирщику. Потом она отдала ему еще один соль, чтобы тот наполнил медом опустевшую флягу Гийеметты.

– Я выгоняю лошадей на рассвете, – предупредил хозяин.

У Жанны кончился хлеб, и ее мучил голод. За еще одну монетку она получила целый каравай. Сарай показался ей огромным. В полумраке она различила окорока и куски оленины, подвешенные к балкам. Есть захотелось еще сильнее. Захваченным из дома ножом Жанна отрезала ломоть хлеба и закусила колбасой Гийеметты. Утолив голод, она вышла справить нужду, а потом улеглась на подстилку из соломы.

Проснулась она от рева осла. Донки был настоящим сторожем. Жанна различила склонившегося над ней красномордого трактирщика и испугалась.

– Уже утро, парень. Ты спишь как убитый.

Дверь сарая была открыта, и снаружи лился солнечный свет.

Жанна помотала головой и в ответ на вопросительный взгляд трактирщика выдавила из себя подобие улыбки.

– Благослови вас Господь, – сказала она, уже возясь с поклажей Донки.

– Да хранит тебя Бог, – ответил трактирщик.

Потом ей указали дорогу на Аржантан.

В пути Жанне встречались лучники, всадники, торговцы, женщины с узлами на головах, какие-то бродяги, чьих лиц нельзя было различить под широкополыми шляпами, а плащи скрывали преступные следы нищеты и безумия. Она поплотнее натянула шапку, чтобы скрыть свои светлые волосы. Жанне не довелось еще видеть зеркало, взглядов людей ей хватало.

В Аржантане шумела ярмарка. Здесь продавали все: лошадей, мулов, ослов, быков, свиней, собак, гусей, уток, всякую птицу и рыбу, капусту, окорока… Толстых кошек для ловли мышей. Торговцы раскладывали ткани, холст, лен, расшитые шелка, шляпы, обувь и еще сотни штуковин, каких Жанна отродясь не видала. Штаны, платья, плащи, два десятка видов шапок. Здесь продавали растертый в пыль крахмал для женских лиц. Украшения. И даже рабочую силу – десять солей в день за работягу. Еще не наступил сезон весенней страды, так, что людей тут толкалось много, и лица у них были мрачными.

Жанна прогуливалась вдоль рядов. У самого края рынка она заметила группу людей, собравшихся у стола, покоящегося на козлах. За ним восседал хорошо одетый толстяк в черной бархатной шапочке, ловко управлявшийся с маленькими весами. За его спиной возвышались два стражника с кинжалами на поясе. Жанна подошла ближе и не поверила своим глазам, увидев возвышающиеся на столе горки золотых, серебряных и медных монет.

Жанна смотрела и слушала. Толстяк занимался обменом монет. Экю, альфонсины, серебряные монеты Лотарингии, монеты Фландрии и английские монеты с поражающим дракона ангелом – их было больше всего – шли за старые экю и французские экю с изображением солнца. Тут были даже венецианские дукаты, папские экю и имперские гульдены. За каждый обмен человек брал свою долю – двадцатую часть. Рядом с ним пристроился помощник – худощавый юноша со смуглым лицом. Он взвешивал монеты, а толстяк вписывал цифры в реестр.

Какой-то купец из имперских земель подал ему письмо. Толстяк поправил стеклышки для чтения и внимательно прочел его. Пришелец и меняла перекинулись фразами на латыни. Жанна оглядела купца и восхитилась его подстриженной веером шелковистой седой бородой, черной бархатной шапочкой с красными прорезями и просторным черным плащом с серебряными галунами.

Вот это власть! Вот это богатство! У Жанны даже закружилась голова, и она глубоко вздохнула. Как бы ей хотелось показать все это Дени, оглядеть вместе с ним все вокруг…

– Кто этот человек? – спросила Жанна торговку певчими птицами, худощавую смуглянку с глазами сороки.

– Меняла? – ответила та. – Это мэтр Борболан, первый богатей в наших краях. Он богаче самого епископа. Он ходит по ярмаркам, и всякий раз зарабатывает больше, чем я за полгода.

Да уж, на торговле чижиками не разбогатеешь.

Толстяк между тем подравнивал стоявшие перед ним столбиком золотые монеты.

– Как же так? Разве епископ богат? – спросила Жанна, вспоминая о нищенской жизни отца Годфруа, питавшегося исключительно крапивным или капустным супом, бобами да кроликами, которых он ловил поблизости от дома. Случалось, что на столе у него появлялись молодые вороны, подстреленные из лука старшим из сыновей Тибо.

Торговка расхохоталась в ответ, показав всему свету свои редкие зубы:

– Ну надо же! Ты откуда явился, парнишка? В твоих краях что, нет епископов?

Она вылупила на Жанну свои круглые черные глаза.

– Епископ Аржантана, сынок, владеет всеми лучшими землями в округе! Пшеница! Рожь! Ячмень! А виноградники!

А кожевенные мастерские! А в придачу фермы, дома! Видел бы ты его дворец! Прислугу! Его куколку!

Жанна раскрыла рот от удивления:

– Дворец? Куколку?

– Да ты вправду откуда, приятель? Думаешь, эти люди и кошелька никогда не видели? Живут святыми дарами?

Она хлопнула себя по ляжке, и вдруг, словно по сигналу, запели ее птицы. Обескураженная Жанна даже не рассмеялась при виде такого фокуса. Так и не придя в себя, она двинулась дальше.

Поодаль, немного в стороне, под хлипким навесом сидела, словно прячась, какая-то женщина с лицом настолько морщинистым, что оно напоминало выжатое под прессом яблоко. Она о чем-то беседовала с сидевшей напротив молодой крестьянкой. Интересно, о чем?

Жанна тихонько приблизилась к ним и увидела, что женщины склонились над доской, лежавшей у них на коленях. На доске были разложены маленькие прямоугольнички с цветными картинками.

– Опрокинутый акробат… Любовник, тоже опрокинутый… Богадельня! О небеса! Остерегайтесь этого человека. Вам грозит невиданный обман, а за ним и несчастье. Возьмите карту. Дитя мое, это отшельник! Только он один отведет горе…

Мудрый человек, ушедший от мира. Быть может, монах. Уж он-то даст вам добрый совет.

Ага, гадалка за работой. Девушка, которой предсказывали будущее, горестно схватилась за голову.

– Не нужно так уж печалиться. Карты подсказывают, но не всегда говорят точно. Теперь вы будете настороже.

– О, Боже мой, – воскликнула девушка, – и это тот, кого я считала таким благородным! Надо же, и мать меня предупреждала!

– У нее сердце-вещун.

Жанна слушала и забавлялась. Три соля перешли из рук в руки. Гадалка собрала карты и отодвинула доску. Опечаленная девушка поднялась, отошла в сторону и затерялась в толпе.

– Ну, парнишка, ты тоже задумался о своем будущем?

«Да еще как!» – подумала Жанна, но только улыбнулась и покачала головой:

– У меня нет монетки.

– Да ладно, садись. У такого юноши все будущее в кармане, не так ли? – сказала гадалка с насмешкой.

– Да что вы, просто у меня нет денег.

– Послушай, я сегодня неплохо заработала. Погадаю уж тебе даром, лицо у тебя больно славное. Согласен?

Жанна заколебалась:

– Совсем задаром?

– Ну да.

От гадалки попахивало вином. Она смешала карты:

– Пойми, твоей судьбой управляют вот эти картинки.

Жанна плохо разбирала слова гадалки, чей язык мало напоминал знакомое нормандское наречие. К тому же фраза звучала загадочно. Ничего не ответив, она подняла глаза на гадалку.

– Ладно, вытаскивай пять карт, – сказала та Жанне и протянула ей веер из карт рубашками вверх.

Жанна выбрала карту, и вскоре вокруг нее крестом легли еще четыре.

– Переверни верхнюю! Вот это да! Мир! Так вот сразу! Большая удача! Ты встретишь людей, которые тебе помогут. Теперь нижнюю. Опрокинутое колесо Фортуны… Мм… Удача переменчива. Теперь левую. Отлично. Сила. Теперь правую. Колесница! Ну надо же, как у тебя сходятся карты! Ты не засидишься на месте. Впереди у тебя странствия, а там, куда ты придешь, тебя будут любить. Ты хоть понимаешь, о чем я?

Озадаченная таким потоком слов, о смысле которых она едва догадывалась, Жанна растерянно покачала головой.

– Хорошо, а теперь центральную карту.

На ней обнаружилась обнаженная женщина, склонившаяся над водой. Над ее головой красовались восемь звезд. Как ни странно, женщина лила воду в озеро.

– Звезды. Точно легло.

Гадалка взглянула на Жанну:

– Ты славный мальчик. Мечтатель. Тобой управляет любовь. Хочешь знать больше?

Жанна неуверенно пожала плечами, что могло значить: а почему бы и нет? Она взяла еще одну карту.

В этот самый миг неожиданно налетевший ветер смешал карты, две из них унесло в сторону. Женщина вскрикнула. Жанна встала, чтобы подобрать карты, но ветер относил их все дальше и дальше.

В конце концов ей удалось их поймать, и она вернула карты гадалке. Та посмотрела на них и пробормотала:

– Мир. Колесница.

Она внимательно посмотрела на Жанну:

– Как по-твоему, что это значит, когда ветер смешивает карты? Стихии оспаривают на тебя право! Посмотри на эти две карты. Не будет тебе покоя в жизни.

Удивленная Жанна молчала. Она не очень-то доверяла гадалке, но страстность женщины притягивала ее.

– Теперь иди, – сказала гадалка. – Хорошо, что я не взяла с тебя плату. Как знать, может, ты сам сведущ в ворожбе!

Жанна едва не расхохоталась. По всему видно, гадалка сегодня перебрала. Жанна встала, поблагодарила женщину и снова принялась бродить между рядами, частенько останавливаясь у поваров, которые на глазах зевак демонстрировали свое искусство. Одни торговали супом в мисках, другие лепешками, третьи жарили птицу на вертеле. В воздухе носились аппетитные запахи.

В конце концов Жанна купила лепешку и принялась не спеша откусывать от нее. Чуть поодаль она разглядела шатер, выглядевший побогаче соседних, и направилась прямо к нему, держа Донки за повод. На ее глазах из шатра вышла необычно одетая женщина, от которой струился запах каких-то благовоний.

Войдя внутрь, Жанна была поражена царившей там расточительной роскошью. Повсюду на козлах висели шелка такой немыслимой красоты, что и в райских кущах не сыскалось бы им подобных. Сами козлы стояли на пестром ковре, от которого Жанна не могла отвести глаз. Подняв взгляд, девочка обнаружила рулон красной парчи, великолепие которой показалось ей просто неправдоподобным. В глубине шатра сидел худощавый человек, одетый в черный плащ с красной каймой и меховую шапку. Башмаки на нем были из мягкой кожи. Сквозь складки плаща проглядывала желтая шелковая рубаха. Тонкие белые руки мужчины были небрежно сложены на коленях. Как и от дивных шелков, от него просто нельзя было отвести взгляд. На бледном лице с угольно-черными бровями светились загадочным блеском темные глаза. Под изящно очерченным носом змеились усы, переходившие в аккуратно подстриженную бородку, обрамлявшую тонкие розовые губы. Да, с таких губ могли слетать лишь обжигающие пламенем речи, врезающиеся в мозг и разрывающие сердце.

Он смотрел на Жанну заинтересованным и немного усталым взглядом.

Жанна замерла, пораженная.

Мужчина провел рукой по лбу, немного сдвинув назад свою шапку.

Он показался Жанне таинственно и опасно притягательным. Взгляд ее упал на ручное зеркальце, круглое и отделанное серебром. Ручку его украшал синий камень. Зеркало лежало так, что отражения нельзя было видеть, да Жанна и понятия не имела, что делать с этим предметом, ведь ей в жизни не приходилось видеть ничего подобного.

– Что это? – спросила она.

– Венецианское зеркало, – ответил мужчина. Жанна не поняла ни слова и смутилась.

– Ты можешь взять его в руку, только не урони, а то накличешь семь лет несчастий.

В жизни никто так не говорил с ней. Проникновенный голос мужчины словно создан был для пения, а не для беседы. Совершенно очарованная им и всем, что ее окружало, она наконец осмелилась взять в руку зеркало. Потом она повернула его к себе.

Такого ужаса Жанна еще никогда не испытывала. Она едва сдержала крик. Ноги ее подкашивались. Она отвела глаза и глубоко вздохнула.

Перед ней предстало лицо, живое лицо в серебряном обрамлении. Лицо, которое настороженно ее разглядывало.

Жанна с опаской положила зеркало на место, страшась навлечь на себя семь лет несчастий или еще чего похуже.

Мужчина по-прежнему смотрел на нее. Он улыбался все шире.

Огромным усилием воли Жанна заставила себя еще раз взять зеркало. В ладони ее снова засверкал синий камень. Она подняла глаза. То же самое лицо, такое же перепуганное, как она сама.

Она вгляделась в изображение, заметила белокурую прядь волос и вдруг, словно в мистическом прозрении, поняла, кто перед ней.

Она! Я! Я, Жанна!

На этот раз она не смогла сдержать крика. Торговец усмехнулся.

– Оно очень чистой воды, не правда ли? – спросил он.

Жанна повернулась к мужчине. В его взоре она прочла… да нет, не разобрать было, что излучали эти глаза, созданные, чтобы разгонять ночную тьму. Чувства древние и глубокие. Нежность. Насмешка. Может быть, вспышка желания.

Жанна снова положила зеркало и перевела дух. Прекрасно понимая, в какое впала безумие, она решила, что больше не сможет жить без этой вещи.

– А… оно всегда отражает… то, что видит?

Торговец рассмеялся:

– Это серебряная амальгама. На целую жизнь хватит, да и дальше ему ничего не сделается. Такие умеют мастерить только венецианцы.

– Оно, должно быть, дорого стоит? – спросила Жанна.

– Как раз нынче утром я продал такое мэтру Борболану для его дочери за пятнадцать ливров.

Эта сумма повергла Жанну в замешательство. Мужчина конечно же понял это, ибо, должно быть, в мире не было для него тайн.

– Я что-то не видел мальчишек, которые интересуются зеркалами. А может, ты не простой мальчишка?

Жанна промолчала, опасаясь, что правда ухудшит ее положение. Ей захотелось немедленно убежать.

– Ты хочешь это зеркало?

Задыхаясь от ужаса, она едва выдавила:

– Я не могу заплатить таких денег.

– Но зеркало все-таки хочешь?

Смятение Жанны было почти так же велико, как в момент, когда она обнаружила мертвых родителей. Она дрожала, нет, сотрясалась от охватившего ее чувства. Даже бежать больше не было сил. Что, желание заполучить зеркало или сам разговор с этим человеком повергли ее в такое состояние?

– Ладно, приходи к вечеру на постоялый двор «Спутники святого Иакова». Спроси Исаака Пражанина. Там мы обговорим цену, которая тебя устроит.

Тут вошел какой-то богатый клиент, и чары отступили. Но не рассеялись.

Пробило два часа пополудни.

Жанна еще походила по ярмарке, потом присела в сторонке у края поля, отрезала себе хлеба и колбасы и стала есть, запивая трапезу остатками меда из фляги.

Она пыталась отогнать от себя мысли о зеркальце и Исааке Пражанине. Со вздохом пришлось признать: нет, ничего не выходит.

### 5. Человек с зеркалом

По мере того, как солнце клонилось к закату, волнение Жанны росло. От него сводило живот и туманило голову. Она бы не могла страдать больше, назначь ей встречу сам дьявол. А вдруг Исаак Пражанин и есть дьявол? А зеркальце – какое-то колдовское орудие? Но как же ей его хотелось! Еще раз увидеть себя, хоть бы один раз! А уж иметь его всегда при себе! Начал накрапывать дождь. Ярмарочная площадь опустела. Порывы ветра шевелили мусор, капустные листья и перья, прилипшие к лепешкам навоза. На небе выстроилась длинная череда темнеющих облаков, что обещало затяжное ненастье. Пора было искать укрытие.

Сразу с нескольких храмов звонили к вечерне. Донки опустил голову. Жанна подбежала к спешившему куда-то монаху и спросила, где найти постоялый двор «Спутники святого Иакова».

– В конце главной улицы!

Донки с радостью последовал за Жанной.

«Да какой же это постоялый двор?» – удивилась Жанна, добравшись до цели. Какое-то аббатство за высокой стеной да и только! Но разве бывала она на постоялых дворах? Жанна поспешила войти в ворота и обнаружила справа крытую коновязь, защищавшую от дождя лошадей, ослов и мулов. Она отвела Донки туда и подумала о навьюченных на него корзинах. Ее размышления прервал местный конюх, который, разгадав причину ее сомнений, заверил Жанну, что коновязь всегда под охраной, а ворота на ночь запираются. Ей это обойдется всего в один соль. Жанна дала ему монетку и торопливо пересекла двор.

Внутри царили тепло, свет, раздавался хохот. Очаг, который легко поглотил бы ствол дуба, сиял пламенем. Зал освещался множеством свечей, пристроенных в железных подсвечниках к стенам и подвешенных к балкам. Их яркое пламя трепетало от движения воздуха.

Не считая нескольких матрон, за длинными столами на козлах восседали одни мужчины. Жанна смутилась. Она никак не могла заставить себя хотя бы спросить слугу, где отыскать Исаака Пражанина.

Что за безумие было вообще приходить сюда!

И тут она заметила Исаака в проходе между столами.

– Я рад тебя снова видеть. Моя скамья там, в глубине, пойдем, сделай милость, – произнес он тем же певучим голосом, который днем очаровал Жанну.

Их проводили взглядами. Скамья располагалась в углублении, освещенном еще не догоревшим светом дня и двумя свечами, прикрепленными к стенам. Исаак пригласил Жанну сесть и предложил напиток из кувшина, из которого наливал себе. Жанна замерзла и с готовностью отхлебнула вина, отдававшего запахом орехов и ежевики.

Мужчина оглядел ее с тем же заинтересованным и любезным видом, что и днем:

– Ты первый раз в жизни на постоялом дворе?

Жанна непроизвольно улыбнулась и кивнула. От вина по телу ее разливалось тепло, в душу проникал покой и умиление. Она допила свой стакан. Исаак снова наполнил его.

– Мы будем ужинать, – сказал он, – уже время. Ты ведь хочешь есть?

Он говорил с ней мягко, но не так, как говорят с детьми. Это была почтительность взрослого, беседующего с равным. К этому Жанна совсем не привыкла. Он по-прежнему обращался к ней на «ты».

– Я хочу есть, – ответила Жанна с улыбкой.

– Как тебя зовут?

– Жанна.

– Ну вот, так мне и показалось.

– Что… тебе… показалось:

– Мальчишки не бывают такими чуткими и пугливыми, да к тому же не интересуются зеркалами. Что ты будешь есть?

Жанна не знала, что ответить. Ей еще никогда не приходилось есть в харчевне. Всего четыре дня назад она нашла трупы своих родителей, а ее братишка пропал. Она пустилась в путь наудачу и вот по прихоти судьбы встретилась на ярмарке с этим загадочным человеком. Она выпила полтора стакана вина и, после первого ощущения блаженной истомы, чувствовала себя совершенно растерянной. Жанна бросила на Исаака отчаянный взгляд.

Догадался ли он о ее смятении?

– Я заказал суп и каплуна. Разделишь мой ужин?

Жанна кивнула.

Ей подали суп в отдельной миске и положили ложку, а ведь до сих пор она всегда ела из одной миски с братом.

– Из каких ты краев?

– Из Бук-де-Шен.

– А где это?

– Недалеко от Ла-Кудрэ.

– А если понятней?

Жанна сдерживалась, чтобы не есть слишком быстро. Суп, в котором был лук, разваренный невесть в чем – ей чудился запах кервеля, – казался ей невероятно вкусным.

– В шести лье от Кана.

– Куда ты направляешься?

– В Париж.

Исаак поднял брови:

– Там у тебя родня?

– Нет.

Он положил на стол ложку с таким видом, будто она сказала совершеннейшую нелепость, потом достал из кармана плаща льняной платок и вытер губы.

– Ты решила покинуть Нормандию и отправиться в Париж, где у тебя никого нет?

Из глаз Жанны хлынули слезы. Он подал ей свой надушенный платок. Жанна приложила его к глазам. Исаак улыбнулся:

– Что у тебя случилось?

– Моих родителей зарезали.

Исаак подался вперед и посмотрел на Жанну так, что ей стало боязно:

– Когда?

– Пять дней назад.

Мужчина склонился над ней, и Жанне стало еще страшнее. То, что он сделал затем, повергло ее в смятение. Исаак взял ее за руку и поцеловал в ладонь.

– Англичане… – пробормотала Жанна. – Почему? Мой отец сам был англичанином.

Исаак быстро объяснил ей, что значит для всех битва при Форминьи и откуда взялись эти разбойничьи шайки. Ее поразило, как много он знает. Исаак улыбнулся.

Трактирщик принес каплуна, нож и вилку.

Не отойдя еще от поцелуя Исаака, Жанна в восторге смотрела на каплуна. Ни разу еще не доводилось ей видеть такой упитанной, так хорошо зажаренной птицы, из которой сочился пахнущий розмарином и шалфеем жир. Жанна вытаращила глаза.

Исаак воткнул вилку в птицу и стал резать ее на куски. В миску Жанны он положил кусок бедра, а потом взял мяса себе. Трактирщик с восхищением наблюдал за ловкостью Исаака. Тот заказал ему еще кувшин вина.

Жанна была очарована.

Исаак подал ей нож, чтобы отрезать нижнюю часть ножки, долил вина и подал пример: впился зубами в мясо.

Жанна принялась за свою порцию.

– Я бы оставила половину на завтра, – сказала она. Исаак рассмеялся.

– Ешь сейчас, пока не забрали, – сказал он. Она принялась за третий стакан вина. Боже, до чего вкусно!

В качестве освежающей закуски трактирщик подал им сливы в масле и уксусе.

– Отчего ты так добр ко мне? – спросила Жанна Исаака.

– Ты думаешь, для этого нужна причина? Этим вопросом она никогда не задавалась!

– А может быть, я вовсе и не добр, – сказал Исаак. – Как знать, не потому ли ты здесь, что просто мне нравишься?

Жанна удивилась и даже перестала жевать.

– А я ведь нравлюсь тебе? – спросил Исаак.

– Да. Твои глаза. Твой голос. Твоя доброта.

– Ты хочешь сказать, что мое удовольствие доставляет тебе удовольствие? – сказал он, смеясь.

Не понимая толком, в чем дело, Жанна тоже расхохоталась.

Она доела мясо и посмотрела на две косточки в своей миске.

– Что это значит – «Пражанин»?

– Что я из Праги.

– Это такой город?

– Далеко отсюда. Очень далеко. В Богемии.

– Он красивый?

– Очень красивый.

– Такой же, как Париж?

Он рассмеялся:

– Да, такой же красивый.

– Там тоже есть король?

– Да. Фридрих Третий.

– У тебя нет никакого другого имени? Только Исаак?

– Нет, отчего же. Есть. Штерн.

– Штерн, – повторила за ним Жанна.

– По-немецки это значит «звезда».

– Ты немец?

– Нет, – ответил мужчина, по-прежнему смеясь. – Я из Богемии. Я еврей.

Про евреев она слыхала однажды от отца Годфруа. В незапамятные времена евреи распяли Иисуса. Но в самом Ла-Кудрэ евреев никто никогда не видел. Для отца Годфруа евреи были худшими из рода человеческого, а вот Жанне вовсе не показалось, что Исаак достоин лишь ненависти. Совсем наоборот. Она вздохнула. Тяжело, когда приходится все время в чем-то разбираться. Больно уж много всего на свете надо узнать и понять. Жанна откинула голову. Она захмелела, и ей было хорошо.

– Где ты собралась провести ночь?

– Не знаю. В конюшне.

– У меня есть флигелек. Там потеплее, чем в дырявой конюшне.

Точь-в-точь как днем, Жанна почувствовала волнение. Но ведь флигелек и вправду лучше конюшни…

Исаак расплатился. Жанна наблюдала, как серебряные монетки ложатся на деревянную столешницу. Потом они встали и прошли сквозь толпу гуляк, которые с каждой минутой гомонили все громче. Двор все так же поливал дождь и продувал ветер. Сделав пару шагов, они оказались в том помещении, что Исаак называл «флигельком». На деле это была просторная комната. В очаге пылал огонь. На сундуке Жанна увидела зеркальце. Она не решалась даже смотреть на него. Ее сердце могло не выдержать. Жанна едва стояла на ногах от усталости и хмеля. Она поняла, что зеркало больше не имеет для нее значения. Оно свою роль сыграло. Оно открыло ей ее лицо. Жанна смотрела на тюфяк, мечтая лишь об одном – улечься.

– Ложись, – сказал ей Исаак. – Тебе надо поспать.

Вот уж верно. С самого… короче, за эти пять дней она спала всего одну ночь в сарае в Фалезе. Жанна сбросила башмаки и улеглась. Господи, тут в изголовье даже была подушка, а на тюфяке простыня! Спустя мгновение она уже спала.

Было еще темно, когда она проснулась от непонятного и не испытанного доселе чувства наслаждения во всем теле.

Правую грудь ласкали чьи-то губы. На левой лежала рука.

– О! – простонала она, выгибаясь.

Никогда в жизни она не ощущала ничего более сладостного. Груди ее напряглись. Она подставила их жадным губам. Загадочные губы коснулись левого соска и стали его сосать.

– О! – повторила она громче.

Что это, сон?

«Исаак!» – вдруг осенило ее, она протянула руку и нащупала голову с шелковистыми волосами. Рука скользнула по затылку. Ниже. У него теплая и гладкая кожа. Голое плечо.

Жанна села, стянула рубаху и сорочку, потом снова легла и отдалась удовольствию.

Оно все полнее овладевало ее телом.

– Исаак, – прошептала она.

Его рука гладила ее бедра, живот и руки, потом спустилась ниже, скользнула по правой ягодице.

Жанна притянула его тело к себе, прижала и заключила в объятья. Она обнимала его с такой страстью, какой и не подозревала в себе. Она сжала руками его голову, и он, не ожидавший такого бурного порыва, обнял ее еще крепче.

– Что это? – спросила она, удивленная тем, что неведомая часть тела Исаака уперлась ей в живот.

– Это всего лишь я, – усмехнулся Исаак.

Ей уже приходилось видеть эту часть тела мужчины, когда братик ее, Дени, умывался, спал голым подле нее. Между тем ей бы и в голову не пришло, что она может быть такой большой. Она потрогала член Исаака, погладила его. Вдруг Исаак опустился ниже, стянул с Жанны штаны и стал целовать низ ее живота.

– О! – простонала она, задыхаясь и выгибаясь еще сильнее.

Исаак ласкал Жанну языком и руками, словно пробуя ее на вкус.

Его член, который она едва видела в темноте, был совсем близко от ее губ.

Жанна чувствовала, что близится развязка драмы. Она только не знала, какой она будет. Скоро она просто не выдержит того напряжения, которое ощущала в каждой клеточке своего тела.

Исаак раздел ее полностью, и она подставила губы плоти, дарившей ей это безумие. Она поняла, что отдает долг наслаждения, которым сама охвачена, но не смогла длить его столько, сколько бы ей хотелось. Развязка неумолимо приближалась, и Жанна словно лишалась разума. Ласкавший ее язык Исаака доводил ее до исступления. Она вытянула ноги и замерла.

Случившееся дальше было подобно удару грома. Жанна взвыла и сжала плоть Исаака. Мозг ее плавился, по телу прошли судороги. Исаак не желал умерить свой пыл. Жанна глухо вскрикнула и стиснула его плоть. Она извергла из себя семя. Жанна положила руку на бедро Исаака, чувствуя, что нечто похожее случилось и с ней.

Водовороты ночи успокоились, она превратилась в темное озеро, в котором отражались лишь звезды.

Жанну вдруг охватило неведомое ей прежде чувство освобождения. Исаак опустился на ее подушку. Она сжала его в объятьях и стала искать его губы. Как сможет она оторваться от них?

– Исаак?

Он покрыл ее лицо поцелуями.

– Исаак.

Мир вокруг, казалось, родился заново. На соседней колокольне зазвонили. Жанна очнулась от сна. Исаак встал, пошевелил кочергой угли и зажег свечу.

– Вставай, Жанна, одевайся и уходи, пока никто не видит.

Она поглядела на обнаженное тело любимого, изумившее ее белизной кожи, села на кровати и спросила:

– Но почему?

Он сделал шаг к ней и сказал с грустью:

– Не дело, чтобы тебя видели выходящей из комнаты еврея. Тебя станут поносить, бить или сделают еще чего похуже.

– Но почему?

– Ты что, и вправду не знаешь, что такое еврей? Ты не заметила, что даже в зале мы сидели отдельно от всех? Что комната у меня на отшибе? Меня тут терпят, но никто не позволит, чтобы христианка или, если угодно, христианский парнишка, провел ночь в комнате еврея.

Жанна слушала, не веря своим ушам.

– Можешь мне поверить. Я не вынесу, если с тобой обойдутся плохо. Ведь я ничего не смогу для тебя сделать. Мне и самому придется несладко.

Жанна заплакала:

– Но, Исаак… я не могу жить без тебя! Как мне тебя найти?

– А нужно ли меня искать?

– Да! – воскликнула Жанна.

– Для начала оденься.

Жанна встала с постели и принялась медленно натягивать одежду – штаны, рубаху, куртку, башмаки. Из рая она попала прямиком в ад.

– Я не должен был… – прошептал Исаак.

– Не должен чего? – спросила Жанна, приблизившись и положив руки ему на грудь.

Он принялся гладить ее волосы. Жанна прижала его к себе и обняла.

– Исаак, ты будто заново родил меня на свет. Теперь ты мне и мать и отец.

Он посмотрел на нее. Жанна не смогла разобрать, что таится в глубине его темных глаз. Вдруг из них брызнули слезы и потекли по щекам.

– Ты? – вскрикнула Жанна.

Он склонил голову.

– Я. Тебе этого никогда не понять, – пробормотал Исаак и отвернулся.

– Исаак…

– Уходи. Скорее.

Сквозь стекла в свинцовых переплетах начал пробиваться свет.

Исаак подал ей зеркальце. А она о нем и забыла. Ведь это Исаак заворожил ее. Он позволил ей увидеть себя самое. Исаак подтолкнул ее к двери. Стоя на пороге, он произнес:

– Мой отец живет в Париже. Спроси Исидора Штерна, улица Жюиври. Там ты получишь вести обо мне, если и вправду захочешь.

Холодный и промозглый рассвет полнился звуками, но сейчас это были не звуки небес, а песни во славу вселенской боли.

Жанна отвязала Донки. Ворота были открыты. За ними ее ждала целая жизнь.

### 6. Ночь в Сен-Жермен-Пре

Под непрерывным дождем она добралась до Нонан-ле-Пена и там наконец укрылась под навесом какого-то постоялого двора. Дороги покрылись рытвинами, небо почернело. Отчего это? Не оттого ли, что она отдалась Исааку? Или, напротив, из-за того, что она так страдала, покинув его?

Пробило полдень. Жанна доела свой хлеб с колбасой, вспоминая поджаристого каплуна, потом напилась из фонтана. Облака на время рассеялись, и ей удалось без приключений добраться до Мерлеро, где она собиралась остаться на ночь. Не спросив денег, ее пустили переночевать в сарай. Там уже устроились два бродяги, исподтишка бросавшие на нее взгляды. За всю ночь Жанне так и не удалось уснуть. На другой день все вокруг было залито солнцем. Из Сент-Гобюржа Жанна легко добралась до Эгля. На другой день она миновала Верней и Тильер. Отправившись в путь на рассвете, к полудню Жанна увидела Дре. День был базарный, но что было ей до капусты, свиней, птицы и золотых безделушек! Для нее во всем свете существовал один лишь Исаак. Она перешла по мосту через Эр и устроилась на ночлег на ближайшей ферме. Два дня пути от Дре до Сен-Жермена Жанну никто не беспокоил, если не считать трех калек, некоторое время настойчиво преследовавших ее. В конце концов это ей надоело, она остановилась и с вызовом взглянула на них. Три существа, в которых не осталось почти ничего человеческого, разглядывали ее своими крысиными глазками. Жанна уперла руки в бока. Один из преследователей шагнул вперед. Жанна сунула руку в карман и вытащила складной нож.

– Если жизнь кажется вам слишком долгой, – сказала она, вспоминая негодяев, зарезавших ее родителей и похитивших Дени, – я охотно вам помогу.

Лезвие сверкнуло на солнце. Бродяги решили, что овчинка не стоит выделки, и пошли своей дорогой. Собственная смелость придала Жанне бодрости, которая совсем было покинула ее из-за тягот пути и пережитых горестей.

На десятый день людей на пути стало встречаться все больше и больше, и Жанна догадалась, что цель ее путешествия близится. Вдоль дороги простирались болота, среди которых там и сям возвышались холмы. Потом пошли леса, названия которых ей ничего не говорили: Булонь, Шавиль, Медон… Ее обогнал отряд из пятнадцати широко шагавших лучников. Ей пришлось посторониться, пропуская их.

– Куда ведет эта дорога? – спросила Жанна.

– В Париж!

Потом сзади послышался скрип колес крытой повозки, и Жанне снова пришлось уступить дорогу. Она уже стала различать первые дома предместий, потом послышался и звон колоколов – уж не с собора ли Парижской Богоматери? Громкое хрюканье заставило ее обернуться: так и есть, огромное стадо свиней. Какой же широкой оказалась Сена! Жанна знала, что идет правильно, но город лежал по другую сторону реки. Наконец ей попались огородники, тащившие тележки, полные овощей.

– Как перейти реку? – спросила Жанна.

– Иди вдоль берега. Пройдешь остров Лувье, потом Сен-Луи, а там увидишь мосты у острова Сите.

В окружении повозок, мулов и нагруженных клетками с птицей тележек Жанна добралась до Деревянной башни.

– Я иду в аббатство, – решительно заявила она стоявшему у входа стражнику, ибо знала, что товары для Церкви не облагались пошлиной. Все остальные вокруг давали стражнику по монетке.

– В какое аббатство? – спросил стражник, смерив взглядом деревенского парня.

– Сен-Жермен, – ответила Жанна уверенно. Она слышала об этом месте в дороге.

Солдат как будто удивился, но Жанна не знала ни отчего он так на нее смотрит, ни какой дорогой идти к этому самому аббатству. В конце концов стражник пропустил ее, и это было главное. Она даже не сообразила придумать название деревни, из которой будто бы несла церковную десятину.

Вокруг там и сям были разбросаны дома, отделенные друг от друга лугами и огородами. Берег напротив был совсем пуст. Жанна шла вдоль тенистого и заросшего травой берега. В этом городе оказалось не так-то легко разыскать пустой сарай. Наконец ее глазам открылся мост, упершийся в воду каменными арками и застроенный какими-то лавками. Это был знаменитый мост Менял, но в ту пору Жанна еще ничего о нем не знала. Проход между возвышавшимися вдоль моста строениями был совсем узенький, а толчея такая, что Жанна отчаялась добраться до другого берега. Движение шло в обе стороны, так что встречные потоки людей и животных далеко не всегда могли разойтись. Донки с двумя навьюченными на него корзинами временами полностью перегораживал путь, люди отчаянно ругались, и Жанна не один раз услышала проклятья в адрес «этой деревенщины с ее ослом». Девушка жадно вслушивалась в разговоры прохожих, пытаясь узнать как можно больше о том мире, в котором она очутилась. Говор вокруг был ей непривычен: все парижане тараторили так быстро, что понять их ей удавалось не всегда. Наконец Жанна продралась сквозь толпу на мосту и очутилась, как ей показалось, на острове. Это действительно был остров Сите, о котором ей рассказывали. Неужели она и вправду в Париже?

Ну как же: вдалеке высились башни собора Парижской Богоматери. Даже в Ла-Кудрэ, где никто толком ничего не знал, говаривали: Париж – это Парижская Богоматерь. Завороженная красотой собора, Жанна забыла и думать о поисках крова. Она шла вперед, словно повинуясь зову самой Пресвятой Девы. Не думая ни о чем и отдавшись движению толпы, Жанна не заметила, как очутилась на паперти храма. Она подняла глаза. Перед ней возвышалось величественное розово-серое чудо гармонии и слаженности. Жанне передалось чувство торжествующего блаженства, исходящее от этих камней. С высоты храма, благожелательные и задумчивые, каменные лица наблюдали за толпой смертных. Ну конечно же, сказала себе девушка, где еще и жить королю, как не возле этого воплощения могущества. Ей показалось, что она находится в самом средоточии силы и власти.

В который уже раз она вспомнила своих родителей. И Дени. Как бы ей хотелось, чтобы он смог увидеть все это! Она поискала в памяти молитву, подобающую такой красоте, но поняла, что само ее созерцание сродни молитве.

Между тем время шло, и следовало подумать о том, где провести ночь. Жанна вернулась назад и обнаружила мост Сен-Мишель, оказавшийся продолжением первого. Она решила, что раз уж случай подсказал ей название Сен-Жермен, отчего бы и вправду не отправиться в это аббатство? Нет ничего могущественней церкви, у нее и надо просить убежища.

По пути Жанне попался фонтан, и она, вспомнив о лежавшем в ее корзине куске масла, достала его и смочила водой льняную тряпицу, в которую он был завернут.

Какая-то матрона подсказала девушке, как дойти до аббатства, и тут-то Жанна поняла, отчего так удивился стражник: оно располагалось за стенами города. Узнала она и его полное название – Сен-Жермен-де-Пре. Жанна прошла сквозь ворота Сен-Мишель и очутилась на дороге, ведущей к аббатству. Она пошла по ней с терпением и упорством истинно бесхитростной души.

Вдруг она заметила в стороне от дороги нечто заставившее ее прищуриться и подумать, уж не обманывает ли ее зрение. Это было сооружение высотой в добрых пятнадцать туазов,[8] вокруг которого кружили стаи ворон и ястребов, яростно переругивавшихся и отчаянно хлопавших крыльями. На самом верху ветер мирно раскачивал семь обрубков человеческих тел и развевал на головах клочья волос.

Жанна вскрикнула, но не в силах была отвести взгляд. У большинства висельников – ибо это было не что иное, как виселица, – не хватало разных частей тела. У кого руки, у кого стопы или всей ноги до бедра. Черепа их были раздроблены птичьими клювами, а мозги выедены жадными до свежатины стервятниками. Глаза всех бедняг тоже стали добычей птиц.

Внизу, у основания постройки, Жанна услышала какое-то копошение. Лисы, конечно, а может быть, волки. Несколько тел уже сорвались с веревок зверью на поживу. В вышине болтались пустые петли.

Жанне случалось видеть мертвецов, но ни разу таких, как эти: мертвых, отвергнутых не только живыми, но и своими собратьями.

Отвернувшись, Жанна ускорила шаг. Цель близка. Она уже шла вдоль высокой стены, за которой виднелась листва деревьев. Вот наконец и окошечко в массивных закрытых воротах. За ним она различила монаха, уткнувшегося в маленькую пухлую книгу. Губы его слегка шевелились. Он заметил ее и поднял глаза:

– Что я могу для тебя сделать?

Жанна не нашлась что ответить. Как объяснить, что ей нужна помощь, чья-то поддержка, кров? Она пришла сюда, потому что знала, что клирики имеют власть и опыт. Милосердие – это ведь их долг. Она открыла рот, но не смогла выдавить из себя ни слова.

Бенедиктинец склонился к Жанне и заметил ее осла. Он, должно быть, решил, что пришелец глуховат, ибо снова задал свой вопрос, повысив голос. На этот раз он прибавил «мой мальчик». Ну вот, опять та же путаница!

– Мне нужна помощь, – сказала Жанна.

Бенедиктинец внимательно рассматривал Жанну, пытаясь уяснить, кто она такая и из каких краев.

– Какая помощь? – спросил он.

Через окошечко Жанна могла разглядеть три башни храма.

– Я из Нормандии, моих родителей зарезали, – стала она объяснять. – Моего маленького братика похитили. Я здесь никого не знаю и не могу отыскать сарай, чтобы укрыться на ночь.

– Кто убил твоих родителей?

– Говорили, что это англичане.

Бенедиктинец обдумал ответ:

– Ты знаешь кого-нибудь в нашем аббатстве?

Жанна помотала головой.

– Кто указал тебе на нас?

– Никто.

Монах растерянно заморгал:

– Ты крещен? Жанна кивнула.

– Когда умертвили твоих родителей?

Жанна не вполне поняла это слово, но догадалась, что оно значит:

– За день до моего ухода из Нормандии. С тех пор я в пути.

– Ты ни с кем не знаком в Париже?

Жанна опять помотала головой. Она вспомнила имя Исидора Штерна с улицы Жюиври, но, учитывая все, что рассказал ей Исаак об отношении к евреям, поостереглась его упоминать.

– Ты пришел из Нормандии в Париж, никого здесь не зная?

Тут наконец Жанна осознала все безумие своего решения. Но как объяснить, что она просто не могла оставаться на земле, которая для нее навеки будет пахнуть кровью?

– Подожди меня тут, – сказал монах.

Жанна осталась у входа. Пробило четверть второго. Что будет с ней, если ее не пустят? Она подавила желание немедленно уйти отсюда. Пробило половину второго. Монах наконец воротился в обществе своего собрата, выглядевшего более внушительно. Он отпер ворота и сделал ей знак войти. Жанна заколебалась: а как же Донки?

– Ты можешь войти с ним, – сказал монах. – Дом Лукас согласился тебя выслушать.

Жанна оглядела монаха с крупным лицом и проницательными глазами.

Дом Лукас повел Жанну к строгого вида четырехэтажному зданию, к которому было пристроено перпендикулярное крыло. Вокруг бродили монахи. Дом Лукас поднялся с ней на третий этаж, углубился в коридор и отпер одну из дверей. Когда Жанна вошла, он притворил за ней дверь. Стены в комнате были выбелены известью, а пол покрыт каменными плитами. Из мебели тут находились массивный стол с тремя стульями, шкаф, узкая кровать да полки с книгами и рукописями. На столе красовалось массивное серебряное распятие и подсвечник на три свечи. Дом Лукас присел за стол и указал Жанне на один из оставшихся двух стульев. Девушка снова повторила свою историю, не упомянув только о пяти золотых монетах и, конечно, о встрече с Исааком Пражанином.

– Ты пришел совсем один из Нормандии?

Жанна кивнула.

– И ты не боялся?

Жанна помотала головой и показала свой нож. Монах улыбнулся и кивнул. Его массивные плечи слегка приподнялись.

– Аббатство – это папская территория и не может служить убежищем для бездомных. Для этого в Париже есть особые места, но, учитывая твой возраст, я не могу тебя туда направить. Итак, в виде исключения я разрешаю тебе остаться с нами на одну, может быть, две ночи. Потом я постараюсь найти христианскую семью, где за работу тебе дадут кров и пищу. Юноша твоего возраста не должен бояться работы.

– Я не юноша, – сказала Жанна.

Монах недоверчиво остановил свой взгляд на груди девушки.

– Ты что, убогая?

– Убогая?

– Ты с самого рождения девочка?

– Да, – удивившись, ответила Жанна, – разве я не сказала, что меня зовут Жанна?

– Ты так говоришь, что мне послышалось «Джон». Отчего же ты оделась как мальчик?

– Я не оделась как мальчик. В наших краях не привыкли тратить деньги на наряды.

Монах растерянно посмотрел на нее:

– Что ты умеешь делать? Я мог бы отправить тебя к Христовым Девам или к сестрам-кордельеркам.

С тем же успехом он мог предложить ей отправиться на Луну. У Жанны было ощущение, что она лишняя фигура на шахматной доске и никто не знает, что с ней делать. Она смутно понимала, что перед ней тот самый мир власти, который лишь приоткрылся ей в Кане. Люди здесь не принадлежали сами себе, и не было никакого смысла взывать к их милосердию в надежде обрести кров. Каждому отводилось место там, где это было угодно власти. Что-то в Жанне восставало против доставшейся ей роли.

– Там в обители тебе самое место, – сказал монах, словно желая укрепить Жанну в ее неясных предчувствиях. – Девушке твоего возраста не подобает шляться по улицам.

Он встал:

– И хорошо бы тебе выглядеть соответственно твоему полу. Лицедейство неугодно Создателю. Пойдем, я покажу тебе, где ты сможешь переночевать.

Отчего это он так уверенно толкует волю Создателя? Неужели Господь менее проницателен, чем Исаак, который сразу разглядел в ней женщину?

Монах снял два ключа с висевшей на стене массивной доски, на которой красовалось множество связок. Они спустились вниз.

– Забери своего осла. На нем что, все твои пожитки?

Жанна кивнула и не стала говорить о сурже. Она забрала стоявшего у ворот Донки и возвратилась. Монах и Жанна обогнули угловое здание и пошли вдоль огорода. Какой-то монах рыхлил землю между грядами ранней капусты. По пути Донки наложил две лепешки. Звук их падения на землю привлек внимание Дома Лукаса. Он остановился, взял у огородника грабли и отнес лепешки к куче перегноя.

– Гляди-ка, от этого ослика есть польза, – удовлетворенно проговорил он.

Они направились к приземистому строению, располагавшемуся прямо за огородом. Монах открыл створку широких ворот, и Жанна увидела трех лошадей неизвестной ей породы. Две были гнедыми, а третья бурой. Все три повернули головы и уставились на пришедших. Особенно их заинтересовал осел. Донки выгнул шею, и Жанна вдруг испугалась того, что лошади и осел не поладят. Страх ее быстро прошел, ибо монах пересек конюшню и с грохотом открыл дверь, за которой виднелось пустое помещение, по-видимому служившее сеновалом: охапки соломы и сена еще валялись у стены.

– Вот здесь ты и твой ослик можете провести ночь, – сказал монах.

Помещение освещалось только светом, проникавшим через отдушину.

– Женщине не подобает бродить по аббатству, – важно сказал Дом Лукас, – тебе придется оставаться здесь.

– Вы меня запрете?

– Нет.

Монах открыл еще одну дверь, которая, как оказалось, выходила в поле.

– Ты можешь выйти отсюда и прогуляться. У тебя есть еда?

Жанна с извиняющимся видом покачала головой.

– Кто-нибудь из братьев принесет тебе миску супа, хлеб и воду. Завтра я решу, в какую обитель тебя отправить. Помолись перед сном Богу и поблагодари Его, что Он даровал тебе кров на ночь.

Монах направился к двери в перегородке, вышел и запер ее с прежним грохотом.

Так вот он, значит, какой, Париж.

Жанна вышла справить нужду в поле, а потом перетрясла две охапки соломы, надеясь соорудить из них постель поудобней.

Четыре раза пробил колокол.

Жанна снова вышла посмотреть на небо и поле. Никогда в Ла-Кудрэ никто не попрекал ее одеждой и не давал столь откровенно понять, что она всего лишь женщина. Работа на ферме и в поле касалась всех одинаково, и если пахота приходилась на долю мужчин, то это оттого, что они были покрепче.

Здесь же она оказалась в мире мужчин. Жанна пожалела о том, что обратилась в это аббатство. Лучше было бы просто бродить по улицам в надежде на удачу. Звон к вечерне застал ее в колебаниях между разочарованием и безрассудной надеждой.

Загремел замок, и дверь, ведущая в конюшню, отворилась. Оттолкнув ее ногой, вошел монах с миской супа и хлебом в одной руке, кувшином в другой. Он украдкой посмотрел на Жанну, поставил все на землю, вышел и запер за собой дверь. Казалось, что он боялся лишний раз взглянуть на девушку.

Она съела весь суп и хлеб, потом попила воды, оставив немного, чтобы смочить тряпицу, в которую было завернуто масло. Донки утолял голод разбросанной повсюду соломой.

Потом при помощи тяжелой палки Жанна заперла дверь в поле, достала из корзины одеяло, закуталась в него и улеглась. Она вытащила из кармана плаща зеркальце и в последних лучах заходящего солнца посмотрела на свое отражение. Ей почудилось, что она вновь рождается на свет.

Жанна перебирала в памяти все, связанное с Исааком. Она не сомневалась, что они еще встретятся. Теперь ей предстояло отыскать двоих – его и Дени.

Вскоре она погрузилась в глубокий сон.

### 7. Бегство от добродетели

Утром снова загремел замок. Жанна уже проснулась и предусмотрительно спрятала зеркальце в карман плаща. В двери появился все тот же монах с кружкой молока в руках. За ним шел Дом Лукас.

– Ты уже помолилась? – спросил он у Жанны.

Он строго посмотрел на нее. Жанна осторожно кивнула. Она лгала, ибо не произнесла сегодня ни слова на латыни.

– Я принял решение, – объявил Дом Лукас. – Ты отправишься к нашим сестрам, монахиням-кордельеркам. Это лучшее место для того, чтобы сберечь твою добродетель до свадьбы или до того дня, когда с их согласия ты решишь принять постриг.

Это прямо невероятно, вот так взять и решить все за нее! Разве монахи и стражники – это одно и то же? Монах подал Жанне кружку, а Дом Лукас вручил ей клочок бумаги, который достал из кармана.

– Ты передашь это от меня матушке Елизавете, настоятельнице обители.

Жанна поставила кружку на землю и взяла письмо. Читать она все равно не умела, так что и притворяться не стоило. Кроме того, эти люди уж точно пишут все на латыни.

– Брат Батистен покажет тебе дорогу. Да пребудет с тобой воля Божья, – сказал Дом Лукас и вышел.

Брат Батистен посмотрел на Жанну остекленевшим взглядом.

– Я жду, когда ты допьешь молоко, – произнес он.

Жанна поспешила покончить с завтраком и протянула монаху кружку. Тот поставил ее в миску, водрузил сверху кувшин и объяснил, как дойти до женской обители ордена кордельеров. Путь был недолгим, но идти предстояло через поле, ибо монах и мысли не допускал, что девушка снова окажется на земле аббатства. Выйти надо тотчас, чтобы он мог запереть наружную дверь. Ее просто-напросто выставляли вон.

Жанна сложила одеяло и спрятала его в одну из корзин. В поле она вышла в самом скверном настроении. Идти к кордельеркам? Вряд ли ей уготован там лучший прием, чем в аббатстве. Но, быть может, женщины окажутся добрее к сироте?

Жанна добралась до цели к самому концу службы. Под звон колоколов из храма выходила вереница женщин в коричневых платьях, символически подпоясанных шнуром с тремя узлами.[9] Их лица были почти скрыты капюшонами, а под платьями угадывались изможденные тела. Голые ноги монахинь были обуты в сандалии. Жанна спросила одну из сестер, где ей найти настоятельницу, – та оказалась рядом. Она уставилась на девушку и спросила:

– Что делает юноша в нашей обители?

– Я не юноша, – твердо ответила Жанна. – Я девушка, и меня послал Дом Лукас из аббатства Сен-Жермен-де-Пре.

В этот миг настоятельница откинула капюшон, и Жанна едва удержалась от смеха: матушка Елизавета оказалась точной копией кузнеца Тибо. Даже усы были на месте. Жанна вытащила из кармана письмо. Настоятельница взяла его и развернула с разгневанным видом.

– В твоих краях так одеваются все девушки?

– Да, все бедные крестьянки.

– Надо говорить: да, матушка.


Дело принимало плохой оборот. Монахиня прочитала письмо, прищурилась и машинально пожевала что-то, оставшееся за зубами с завтрака.

– Иди за мной.

– А мой осел?

– Это твой?

Матушка Елизавета велела одной из сестер отвести осла в конюшню. Жанна искоса наблюдала за Донки, которого разместили под большим навесом у здания при входе в обитель. Потом девушку отвели в комнату на первом этаже, оказавшуюся немногим привлекательней, чем обиталище Дома Лукаса. Пожалуй, она выглядела даже победнее. На низкой кровати, над которой висело распятие из черного дерева, не оказалось даже тюфяка. Монахиня стояла, так что и Жанне не оставалось ничего другого.

– Ты разбираешь латынь?

Жанна помотала головой.

– Дом Лукас бесконечно добр и просит нас взять тебя послушницей под защиту обители нашей и веры, ибо нет для дьявола добычи соблазнительней и легче, чем молодая неискушенная в делах мира сего девушка. Наши сестры принимают три обета: целомудрия, бедности и послушания. Мы строго следим, чтобы они не нарушались в этих стенах. Хотя послушницы и не дают клятву, они должны подчиняться всем нашим правилам.

Произнеся все это грозным тоном, монахиня вперила в Жанну немигающий взгляд. Да уж, он был острее гвоздей!

– У тебя есть пожитки?

Жанна помотала головой.

– Но осел все же твой?

– Да.

– Это уже имущество. А чем он нагружен?

– Там вещи, которые я прихватила из дома.

– Что за вещи?

– Сковорода… кусок масла… немного соли. И еще одеяло.

Матушка Елизавета кивнула:

– С приходом сюда ты должна отказаться от всего этого и передать вещи в распоряжение обители. Взамен мы обеспечим тебя едой, будем учить и заботиться о твоей душе. Ты станешь выполнять любую порученную тебе работу, помня о совершеннейшем послушании.

Жанна вздрогнула. А как же зеркальце? Зачем оно сестрам, которые и думать забыли о своем женском естестве? Жанна недоверчиво посмотрела на настоятельницу. Она хочет жить, а ее замуровывают заживо! Судьба и так лишила ее самого дорогого, а тут хотят оборвать последние связи с миром. У нее почти ничего не было, и вот следует расстаться с последним.

– Ты поняла, что я говорю?

Жанна кивнула.

– Тогда ступай за своими вещами, а там мы поглядим, чем они могут послужить обители.

Жанна встала и направилась к двери.

– Жанна Пэрриш, – промолвила матушка Елизавета, – не думай, что твое молчание меня обманет. Я знаю все девичьи уловки.

Жанна обернулась и посмотрела на нее без всякого выражения. Потом повернула ручку двери.

Не сомневаясь, что за ней внимательно наблюдают из окна, Жанна медленно побрела к конюшне. Саму же конюшню настоятельница видеть не могла. Жанна отвязала Донки, вывела его к воротам и вышла, не ускоряя шага. Оказавшись снаружи, она стегнула осла поводьями, и тот затрусил порезвее. Жанна бежала рядом, и вместе они свернули на первом же углу.

Она счастливо ускользнула из пут добродетели. И тут же едва не попала в худшую переделку.

Прямо над ее головой раздался какой-то крик, но Жанна не обратила на это внимания. Парижане вообще почем зря драли глотку.

– Берводы!

Таинственное заклинание прозвучало громче и настойчивее.

– Берводы!

Господи, что это значит? Какой-то цеховой клич? Слово на местном наречии?

Жанна подняла голову в тот самый момент, когда некая исчерпавшая свое терпение женщина уже собралась в третий раз издать странный вопль. В один миг Жанна все поняла. Она резво отскочила и потянула за собой Донки. Женщина держала в руках ночной горшок, который намеревалась прямо с третьего этажа опорожнить в протекавший внизу ручей. Поток мочи и нечистот обрушился в канавку. Она здорово прицелилась! Так вот что она кричала: берегись воды!

Жанна не знала тогда, что специальным эдиктом король Карл VII обязал всех трижды предупреждать прохожих, прежде чем выливать из окон нечистоты. Сколько добрых горожан приходили в те времена домой, украшенные помоями и нечистотами!

Через две улицы перед Жанной вдруг возникла огромная туша, лишь отдаленно напоминавшая человека. Там, где у нее должна была быть рука, торчала голая кость, лицо было окровавлено. Потрясая ею, туша принялась что-то канючить. Кудлатые волосы образины разметались по жирному и грязному лицу, с которого на Жанну уставились звериные глазки. Девушка отпрянула.

– Сжальтесь! Один денье!

Жанна уже собралась дать монетку, но тут заметила, что рукав, из которого торчала кость, как-то странно изогнут. Нет сомнения, бедняга спрятал руку в рукав и держал в ней кость, пытаясь разжалобить и испугать девушку. Было чего пугаться – при желании кость могла стать грозным оружием. Приглядевшись, Жанна заметила, что и кровь, стекавшая по лицу нищего, была необычного цвета. Цвет настоящей крови был ей знаком – увы – слишком хорошо.

Конечно, оборванец просто измазал себя ежевикой!

Быстро позабыв о приступе щедрости, Жанна осторожно обошла несчастного лицедея, умудрившегося напугать, похоже, и Донки. Да, Париж оказался куда менее гостеприимным, чем забытая Богом деревушка Ла-Кудрэ. В этом вместилище силы и власти следует быть осмотрительной. Жанна не очень-то понимала разницу между королевскими слугами и клириками, но решила, что они друг друга стоят. При этой мысли она даже скорчила гримасу.

Звук колокола напомнил ей, что оставалось еще несколько часов, чтобы найти убежище на ночь. Случай привел Жанну на улицу Монтань-Сент-Женевьев. Из каких-то ворот высыпала толпа опрятно одетых молодых людей, в своих черных шапках они напоминали стаю галок. У двери валялся еще один нищий с босыми почерневшими ногами, но без кости и ежевичного сока. Два или три молодых человека подали ему несколько монет и кусок хлеба. Когда они удалились, Жанна спросила у нищего, что это за здание.

– Ломбардский коллеж, – ответил тот, – это для тех, кто учен и богат. Богат!

Солнце припекало, и Жанна свернула в переулок, огибавший коллеж. Протекавший по нему ручеек был так глубок и загажен, что ей стоило труда сохранить равновесие.

Пройдя шагов двадцать, Жанна заметила створку незапертой двери. Она заглянула в щель и обнаружила за дверью похожее на сарай помещение с такими закопченными стенами, что они казались черными. На земляном полу валялось сломанное колесо, а у стен стояли козлы. Все это выглядело совершенно заброшенным. Жанна вошла внутрь и сначала робко, а потом во весь голос позвала хозяев. Ответа не было. Девушка завела в сарай Донки, прикрыла дверь и осмотрелась. Помещение было просторным, примерно пятнадцать на пятнадцать шагов. Одна из стен была особенно закопченной, должно быть, там прежде располагался очаг. Об этом же говорила дыра в потолке между балок. Два узких окошка по сторонам от входа едва пропускали дневной свет. На полках в глубине сарая Жанна нашла несколько гвоздей и дощечек.

Судя по этим находкам, остаткам стружки и щепкам, когда-то здесь помещалась мастерская плотника. В глубине Жанна наткнулась на железное ведро, совершенно почерневшее от сажи. В стенках его были пробиты дырки, а на дне лежали остатки угля. Жаровня. Вот, значит, где мастер разжигал огонь. В углу у двери стояла тяжелая палка, чье предназначение выдавали железные крюки по сторонам от двери. Поскольку другого выхода отсюда не было, видно, здешний обитатель запирался изнутри. Зачем? Наверное, на время сна. Но вот постели-то Жанна и не обнаружила. Интересно, как он закрывал мастерскую снаружи? В тяжелой двери был замок, но ключ отсутствовал.

Вдруг девушке показалось, что где-то струится вода. Внимательно приглядевшись, Жанна увидела еще одну дверь, прямо напротив входной. За ней открывался крошечный дворик с обросшим мхом фонтанчиком.

Жанна вернулась в мастерскую, ибо ничем другим это помещение быть не могло. Отчего же его забросили? Как давно? Можно ли здесь обосноваться? Здесь было прохладно, что обещало отдых от летнего зноя. Но каково-то будет в зимнюю стужу?

Жанна решила дождаться прихода хозяина, но шло время, и никто не появлялся. Нужно было достать еды для себя и сена для Донки, но Жанна решила не двигаться с места столько, сколько вытерпит. Сюда ее привело, похоже, само Провидение, и следовало лишь понять, действительно ли это так.

Жанна подкрепилась орехами и сходила за водой к фонтанчику. Она отмыла лицо от пота и пыли большой дороги. Хорошо было бы помыться целиком, но Жанна дрожала при мысли о том, что кто-то застанет ее голой.

На соседней колокольне зазвонили, и Жанна решилась выйти наружу. Она прошла по переулку до самого конца, где он выходил на широкую, частично замощенную дорогу. Слева, за оградой Ломбардского коллежа, она упиралась в поле. Две женщины пристроились там, справляя нужду. Жанна последовала их примеру. Трава тут была редкой, но на ужин для Донки хватит, решила она.

Жанна вернулась в мастерскую, дрожа при мысли, что обнаружит там человека, копающегося в ее пожитках и поджидающего владелицу. Она сунула руку в карман и нащупала нож.

Затаив дыхание, Жанна толкнула дверь. Никого. Может, остаться здесь на ночь? А на чем спать? Да ладно, главное – у нее была крыша над головой. Хорошо бы разжечь огонь, но она забыла прихватить огниво из Бук-де-Шен. Да и жечь все равно было нечего, здесь не нашлось даже огарка свечи.

Жанна боролась со слезами. Она всхлипнула и взяла себя в руки.

Снова зазвонили колокола. С улицы послышались голоса. Девушка высунулась наружу. Там, за поворотом, из коллежа, должно быть, расходились по домам довольные и веселые молодые люди. Жанна ошибалась: позже ей предстояло узнать, что юноши радовались концу занятий прямо во дворе коллежа.

На улице смеркалось, в переулке стало сумрачно, а в мастерской чересчур прохладно. Жанна отвела Донки на поле пощипать траву. Осел был так любезен, что справил там и свою нужду.

Звуки колокола разносились в тихом и ласковом июньском воздухе. Жанна вернулась в мастерскую и принялась устраиваться на ночь.

Если она останется здесь, сколько еще всего придется сделать: поставить запор, раздобыть кровать и топливо для очага…

Жанна вспомнила монахинь и раздраженно вздохнула. Они хотели защитить ее добродетель, но добродетель, которую защищают насильно, становится первой жертвой насилия.

Жанна сняла с Донки корзины и поглядела на свои пожитки. Можно бы продать мешки с суржей, но им есть и другое употребление. Жанна завернулась в одеяло и, перегородив дверь палкой, устроилась в том углу, который показался ей самым теплым.

Она услышала звон колокола и, погрузившись в мечты об Исааке, наконец уснула.

### 8. Deliciae angelorum

К утру тело ее онемело так, что она с трудом поднялась на ноги. На улице с каким-то исступлением пели птицы. Жанна снова отправилась в поле, раздумывая о том, как запирать дверь снаружи: не могла же она вечно сидеть внутри, как в мышеловке! Выход подсказал ей попавшийся на глаза большой, плохо обтесанный камень почти кубической формы. Жанна с трудом доволокла его до мастерской. Теперь необходимо было найти веревку. Жанна была крестьянкой и прекрасно знала, что дело это непростое. Она вернулась в поле и нарезала высокой травы. В мастерской она очистила ее и связала в жгут длиной в добрых четыре локтя. Жанна обвязала его вокруг камня, просунула свободный конец в отверстие в створке двери и опробовала свое изобретение: дергая за веревку снаружи, она подтаскивала камень к двери. И та казалась закрытой. Довольная собой, Жанна отправилась на поиски вещей, которые требовалось раздобыть. На страже мастерской остался Донки.

Побродив по окрестностям, Жанна нашла лавку, где ей продали огниво за три соля, паклю за один соль, пять свечек за десять, хлеб и колбасу. Кузнец-жестянщик за двенадцать солей уступил ей кувшин и за двадцать пять – тесло. Сосновую плашку длиной с руку, на которую Жанна украдкой посматривала, он просто подарил ей. Так было потрачено маленькое состояние, но зачем вообще нужны деньги, если не тратить их, когда возникнет нужда?

Отнеся все свои сокровища в мастерскую, Жанна снова отправилась в город и в рощице, которую она приметила за монастырем доминиканцев, вооружившись теслом, добыла сухих веток и собрала их в вязанки. Вышло целых пять.

Вернувшись, она отнесла козлы, сосновую плашку, кувшин воды и ведро с хворостом к перекрестку своего переулка и улицы Монтань-Сент-Женевьев. Нищий был на прежнем месте, и Жанна, пообещав денье, препоручила ему надзор за своим имуществом. Через несколько минут она вернулась, таща мешок с суржей, кусок масла, немного соли и сумку с орехами. Ей не терпелось привести в исполнение недавно родившийся план. Из суржевой муки, воды и щепотки соли она замесила тесто, нарезала его треугольниками и положила на них очищенные орехи. Самое трудное было еще впереди. Предстояло разжечь огонь. Пакля занялась тотчас, но слишком зеленые ветки никак не хотели разгораться и противно дымили. Наконец появился огонь. На все это ушло никак не меньше часа, ибо, когда все было кончено, прозвонили одиннадцать. Жанна отрезала немного масла, бросила его на сковородку и поставила ту на огонь. В раскаленное масло она поместила свои треугольнички, которые на глазах стали покрываться золотистой корочкой. Нищий учуял аппетитный запах. Он поднялся и, волоча за собой ногу, приблизился.

– Пахнет неплохо, – сказал он.

– Ну что, хочешь денье или пирожок? – спросила Жанна.

Нищий задумался.

– Если я надеюсь удержать душу в теле, вернее мне взять пирожок, – сказал он и подцепил один деревянной палочкой, которую ему протянула Жанна. Она наблюдала за своим первым клиентом. Нищий распробовал лакомство, закрыл глаза и пробормотал, шамкая беззубым ртом:

– Язык проглотишь, черт побери!

Жанна так и застыла с деревянной палочкой в руке. Этого выражения она никогда не слыхала. Неужели первый клиент испортит ей все дело?

– Невкусно?

– Так меня накормят в раю, если я, конечно, попаду в него.

– Тебе понравилось?

– А я о чем толкую? Сколько ты берешь за штуку?

– Три денье.

– Мало, – запротестовал нищий с выразительным жестом, – мало! Четыре!

Жанна расхохоталась. Прозвонили полдень. Школяры, как и вчера, появились в воротах коллежа. По улице струился запах поджаренного теста. Двое юношей приблизились и вытянули шеи.

– Что это там у тебя?

– Пирожки с орехами.

– Да нет, печенье ангелов, – воскликнул нищий.

Они засмеялись.

– Почем продаешь?

– Три денье.

– Я, пожалуй, возьму один.

Первый настоящий клиент Жанны получил пирожок прямо со сковородки. Парень, костлявый дылда с длинным носом и глазами ласки, протянул Жанне монетки и поспешил отведать покупку. Он ел и постанывал от удовольствия:

– Deliciae angelorum quasi quam stuprum![10]

Жанна не поняла ни слова, но увидела, что еще двое юношей устремились к сковороде. Поглощая кушанье, они даже пританцовывали. На сковороде оставалось два пирожка, которые были немедленно проданы. Жанна снова взялась за дело. Около нее собралась целая группа школяров, с нетерпением наблюдавших, как она месит тесто, солит его, начиняет орехами, кладет масло на сковородку.

– Парнишка, – сказал первый покупатель, – не худо бы тебе еще и вино продавать.

Кто-то ответил ему на латыни. Жанна снова ничего не разобрала, но по сальным смешкам его товарищей догадалась, что парень сказал непристойность. Еще кто-то посоветовал Жанне дать нищему пару монет, чтобы он убрался отсюда.

– Это будет не по-христиански, – сказала Жанна.

– Не по-христиански будет сдохнуть от эпидемии из-за этого мешка со вшами! – настаивал парень. – Уж и не знаю, как он ускользнул от стражи, но мы сами позаботимся, чтобы и духу его здесь не было.

– А что такое пидемия? – спросила Жанна.

– Эпидемия, – поправил ее парень с длинным носом, судя по всему, слывший здесь за умника, – это когда много людей заболевают одной и той же болезнью, которую Бог знает как передают друг другу. Ты что, вчера родился? Где ты был пять лет назад? У нас тут была эпидемия оспы. Видел бы ты это! Все тело покрывается нарывами, а в конце концов человек не может дышать и умирает. Он начинает гнить еще до того, как отдает Богу душу. Никто не хотел выходить на улицу и никого не пускал к себе.

Жанну передернуло.

– А семь лет назад была еще одна. – Дылда продолжал нагнетать страсти. – Пятьдесят тысяч трупов! Везде мертвецы, на кладбищах не хватало места! Некоторых сбрасывали прямо в Сену, и среди них попадались еще живые. В Отель-Дье их клали по пятеро на одну койку. Среди них чудом попадались живые, но и те недолго протягивали!

– Довольно! – вскрикнула Жанна.

Парень хохотал, довольный произведенным эффектом. Его приятели тоже смеялись над этой тирадой и ужасом, в который она повергла Жанну.

– Из каких ты краев? – спросил болтун. – Ты с ярмарки?

Жанна уже знала, как отвечать на такой вопрос, ибо тех, кто болтался при ярмарках, считали бродягами и людьми никчемными.

– Нет, – сказала она, – я из Нормандии.

– Вот что я скажу тебе, приятель: если дело у тебя идет хорошо, то это не только из-за пирожков, но и благодаря твоей персиковой мордашке. Избавься от этого вонючки!

Сам вонючка все слышал, но сидел помалкивая. Жанна поймала его взгляд, похожий на взгляд загнанного зверя.

О персиковом цвете своего лица она уже знала, поглядывая временами в зеркальце и всякий раз испытывая потрясение.

Жанна трудилась не покладая рук, пока не пробило пять. В дело пошел весь хворост, половина куска масла и всех орехов и треть мешка суржи.

Сама Жанна не попробовала ни одного пирожка, но понимала, что коричневая суржевая мука придавала им совершенно особенный вкус.

Выручка ее составила двести восемнадцать денье, иначе говоря, она окупила потраченные сорок один соль и заработала еще двадцать три.

– Как ты думаешь, приходить вечером? – спросила она нищего.

– Нет, – ответил тот, – лучше завтра к полудню. Я буду ждать тебя. Послезавтра воскресенье, тебе лучше быть на месте к концу мессы, часов в девять. Знаешь, облатками сыт не будешь.

Думая о своем, Жанна вернулась в мастерскую. Она зажгла свечку, впервые за несколько дней вымылась у фонтана и, не зная, чем вытереться, стала, подрагивая, греться у жаровни. Надо бы найти еще хворосту. Суржи, масла и соли надолго не хватит. Придется покупать, и, быть может, стоит придумать еще какую-нибудь начинку.

Жанна оделась при свете свечи, совершенно одна в пустой мастерской.

Ей было трудно заснуть в эту ночь. Ко всему еще полнолуние. Исаак. Дени.

### 9. Дракон

Назавтра она заработала тридцать один соль. Нищий по праву получил свой пирожок. Надо же, его звали Матье, как и ее отца. Родился он в Орлеане тому уж лет двадцать. Поскольку раз в день Жанне, хочешь не хочешь, приходилось отлучаться, чтобы наполнить кувшин водой, он сделался хранителем ее козел с жаровней.

В воскресенье она заработала сорок шесть солей и вскрыла второй мешок с суржей.

В понедельник – двадцать семь солей. Настало время купить три охапки соломы, чтобы устроить себе ложе помягче и потеплее, чем голая земля.

Жанна прикинула, что, тратя в день сорок солей на закупку провизии, она может заработать вдвое больше. Выходила тысяча двести солей в месяц, примерно сорок турских ливров. Ей вполне хватит, чтобы нанять помощника, ибо как успеть одной делать покупки, собирать хворост, наблюдать за лотком и всем прочим?

Во вторник Жанна дала пять солей Матье, наказав отправиться в баню и вывести вшей кедровым паром и настойкой камфары. Она дала ему белье, штаны и рубаху, купленные по случаю у старьевщика за двадцать пять солей.

– Я хочу, чтобы ты сжег свои старые вещи, – сказала она вежливо, но твердо.

– Но я стану похож на доброго горожанина и не смогу просить милостыню!

– Матье! Ты больше не нищий, и мне нет дела до того, что ты думаешь! Погляди, что ты зарабатываешь: едва один соль в день. С воскресными подаяниями. Не больше тридцати пяти солей в месяц. Я обещаю тебе верных пятьдесят, если будешь работать на меня. Вот только на ноги твои глядеть страшно, не поймешь даже, какого они цвета!

Нищий нервно переступил, одна нога у него была длинней другой, отчего он ходил вперевалку.

– Быть чистым денег стоит, – сказал он в свое оправдание.

– Не в деньгах дело, а в лени, – возразила Жанна. – Отчего не помыть их в фонтане?

Матье поморщился и взглянул на Жанну:

– Пятьдесят солей?

– Даю слово.

– И пирожок в придачу?

– А как же! Вот и будет пятьдесят шесть солей.

Нищий смотрел на нее по-прежнему нерешительным и даже недовольным взглядом:

– Ну ладно, пятьдесят пять солей и пирожки?

Жанна взглянула на него и улыбнулась:

– Сначала помойся, если тебя не вышвырнут из бани.

– А отчего это меня должны вышвырнуть? – обиделся Матье.

– Потому что такого бродягу, как ты, еще поискать. Да, и чтоб на глаза мне больше не попадалась эта твоя шляпа!

– Не тебе, паренек, учить меня жить!

– Я вовсе не паренек, Матье, а девчонка. Ясно?

Тот уставился на Жанну, моргая от удивления:

– Черт побери, ты девчонка, ты?

– Самая что ни на есть, Матье. Разве парень подарил бы тебе эти тряпки? Сказано тебе, иди мыться!

– И возвращаться босиком?

– Ты грязь носил вместо башмаков!

Матье рассмеялся:

– Да уж, язычок у тебя подвешен!

Он наконец удалился, неся на руке новое платье.

Матье вернулся, когда звонили к вечерне. Жанна узнала его только по рубахе. Ей даже показалось, что хромота его куда-то исчезла. Неужто он так зарос грязью? Даже оскал беззубого рта не очень-то бросался в глаза. От него несло камфорой, должно быть, борцы со вшами поработали на совесть. Волосы были тщательно приглажены и еще не высохли.

– Они не хотели меня пускать.

– Я их понимаю.

Жанна достала из кошелька два соля и подала ему:

– Теперь быстро к цирюльнику, у тебя борода разбойника с большой дороги. И скажи им, чтобы укоротили волосы, ты совсем зарос.

– Я что, босым пойду к цирюльнику?

Матье, казалось, ни о чем, кроме башмаков, и думать не мог.

– Завтра я куплю тебе башмаки. Ты и так обошелся мне сегодня в пятьдесят солей.

– Ну так завтра я и пойду к цирюльнику.

– Нет уж, сначала бриться, потом башмаки. Послушай, у меня самой и постели-то нет, а ты не хочешь день обождать!

– Дожил, девчонка поучает меня! А сама ты в какие лохмотья одета?

– Зато я чистая. Иди брейся, я скоро вернусь сюда и проверю.

Он ведь и вправду не знал, где она живет. Матье повиновался. Жанна отправилась в свое дарованное судьбой жилище проверить, не появлялись ли там в ее отсутствие непрошеные гости. Она вывела Донки наружу. Осел явно соскучился в одиночестве и теперь с удовольствием втягивал свежий воздух и щипал молодую травку. Завтра она купит ему сена.

Потом Жанна вернулась проверить, как идут дела у Матье. Она просто не поверила своим глазам: перед ней стоял совсем другой человек, настоящий красавец. Она улыбнулась, Матье улыбнулся в ответ. Он в который уже раз взглянул на свои ноги. Жанна отметила, что они длинные и сильные. Теперь, когда они были чистые, на них было просто приятно смотреть. Интересно, из-за какого увечья он стал калекой?

– Знаешь, от всего этого я зверски проголодался!

Жанна весело рассмеялась:

– Я приглашаю тебя отобедать в таверну «Бычий двор».

У парня так и отвисла челюсть.

– Ты что, хочешь за мной приударить? Отправишься в таверну с босяком?

– Тебе осталось быть босяком всего лишь до завтра.

Матье посмотрел на Жанну, и она не отвела взгляда. От светлой голубизны его глаз ей сделалось не по себе. Матье то и дело проводил рукой по своим выбритым щекам, которые стали такими белыми, что казались напудренными.

Они отправились в таверну. Матье еще меньше привык к обществу, чем она сама. Он жил отбросами, а тут вдруг оказался за столом той самой таверны, объедки из которой еще вчера вылавливал в соседнем ручье.

– Что будем есть? – спросил он, неуверенно присаживаясь на скамью.

– Суп и жареные сосиски с салатом, – ответила Жанна.

Матье вытаращил на нее глаза:

– Так много?

– Так много.

– Так ты богачка?

– Сам видел, что я заработала.

Она заказала кувшин вина. Матье в удивлении покачивал головой.

– Имей в виду, так будет не каждый вечер, – сказала Жанна.

– Тогда по какому случаю праздник?

– Твой день рождения! Ты стал другим человеком!

Он рассмеялся:

– Верно, я не такой, как раньше. Да и в голове что-то не то.

Ума не приложу, кто я теперь такой.

Матье не умел управляться с ложкой, и Жанне пришлось преподать ему эту науку.

– Из каких ты краев? – спросил Матье.

Ей хватило несколько фраз, чтобы рассказать о себе. Не забыла она и о посещении аббатства и обители сестер-кордельерок.

– Отчаянная ты! Вот отчаянная! – восклицал Матье, опорожняя свой стакан.

Они пили местное кисленькое вино, но это было все же лучше, чем пиво. В таверну «Бычий двор» не заглядывали богатые торговцы; ее посещали по большей части служащие и студенты, собиравшиеся здесь заработать на еду чтением стихов и при случае побузить.

Матье рассказал о себе. Ему было двадцать два или двадцать три года. Три года он в компании бывших наемников, грабителей и прочего сброда промышлял разбойным ремеслом в Париже и окрестностях. Год за воровство ему довелось провести в сырой камере тюрьмы Лучников, что стояла на берегу Сены.

– Вот и все, что я видел в жизни, – добавил Матье.

Под конец срока какой-то стражник предложил ему завербоваться – по примеру многих бывших подельников – в Королевские вспомогательные войска, но так как Матье не выносил, чтобы им командовали, то стал изображать из себя хромого. Вот так он и улизнул от службы в армии. Если уж воевать, говорил Матье, то за себя самого, а не за господина. С той поры он жил нищенством.

– Так, значит, ты не хромой?

– Нет, это так, по привычке.

– За что же тебя посадили в тюрьму?

– Как-то раз украл двух каплунов, в другой – распятие в церкви.

Матье пристально посмотрел на Жанну:

– Я не обворую тебя. Никогда в жизни. Я больше вообще не стану воровать. Почему ты все это для меня делаешь?

– Что?

– Ну все это.

Чутье подсказало Жанне, что главное – не пытаться наставить его на путь праведный.

– Потому что оба мы с тобой бедняки, – сказала она. – Бедняк бедняка всегда поймет. А еще потому, что ты мне нужен.

– Я и вправду тебе нужен?

– Я же не могу одна заниматься всем этим. Ты видел, дело пошло. Мне все равно нужен помощник.

Глаза Матье загорелись. Он, возможно, в первый раз в жизни понял, что может быть полезным.

– Завтра ты станешь богатой.

– Стало быть, богатым станешь и ты.

Они улыбнулись и подняли стаканы.

Жанна научила Матье резать столовым ножом истекавшие соком сосиски.

Человек со скрипкой принялся наигрывать какую-то мелодию в надежде заработать мелкую монетку. Жанна никогда не слышала ничего, кроме хора, который отцу Годфруа удавалось собрать на воскресную службу. А Матье знал в музыке толк. Хлебнув вина, оба они расчувствовались от незатейливого мотива, но это оказалось только прелюдией к выступлению какого-то юноши. Он был в плаще и сдвинутой набок шапочке. Пробравшись между скамеек, юноша вышел вперед и принялся декламировать проникновенным голосом в такт музыке:

Когда приходит милый май
Над ложем петь…

Посетители встретили песню восторженно. В шапочке музыканта зазвенели монеты, которыми он поделился со стихотворцем. Обоих пригласили к столу и принялись потчевать ужином. Отовсюду сыпались двусмысленные шуточки. Жанна видела только лицо молодого поэта, которому нельзя было дать больше двадцати. Черты лица его были одновременно резки и изысканны, словно его сначала грубо обтесали, а потом обработали резцом. Темные завитки волос спускались на слегка выпуклый лоб, в обрамлении юношеской бородки пламенели губы. Жанна не могла удержаться от мысли о губах Исаака. Вдруг взгляды их встретились, и его карие блестящие глаза напомнили девушке глаза оленя.

Жанной овладели неведомые дотоле чувства. Она была счастлива, сама не зная отчего, но счастье было подернуто грустью, навеянной услышанными стихами.

Что делает сейчас Исаак?

Стоя в дверях таверны, Жанна вдруг поняла, что попала в сложное, почти безвыходное положение. Она приоткрыла Матье двери рая, и тот почувствовал себя словно заново родившимся. Теперь, расставаясь, она возвращала его к прежней жизни. Это было очень похоже на то, что она сама испытала с Исааком в таверне Аржантана.

Матье смотрел на нее, шевеля пальцами босых ног в уличной пыли.

– Где ты ночуешь? – спросила Жанна.

– Мне разрешают спать в привратницкой коллежа с условием, что я уберусь сразу после заутрени.

После заутрени, значит, еще до зари.

– У меня немногим лучше, – сказала Жанна, – даже кровати нет. Могу предложить тебе охапку соломы да общество моего осла.

– Охапку соломы! – рассмеялся Матье. – Вот это по-королевски!

Дойдя до дверей своего жилища, Жанна вдруг испугалась. Ее тайна станет достоянием того, кто еще несколько часов назад был простым бродягой.

Она попыталась зажечь свечу, но не смогла справиться с огнивом; у Матье все получилось с первого раза. Он обследовал помещение и ласково потрепал осла. Донки казался довольным и радостно встряхивал головой. Жанна бросила охапку соломы у двери, а себе постелила в дальнем углу. Она понимала, что рискует, но ничего лучшего придумать не могла.

Матье стянул с себя рубаху и улегся на солому, блаженно улыбаясь.

– Ты знаешь, с самого детства я не спал на соломе, – сказал он.

– Доброй ночи, – ответила Жанна и задула свечу.

Первый час прошел спокойно. На колокольне коллежа пробило десять.

Тут-то и проснулся худший враг Жанны – ее собственное естество. Как любой настоящий враг, он отогнал от нее сон.

– Жанна? – послышался тихий голос.

Сердце ее забилось от волнения.

– Так ты не спишь? – спросила она, стараясь говорить сонным голосом.

– Ты прекрасно знаешь, что нет.

Какое бесстыдство!

Жанна надолго замолчала.

– Жанна?

Матье не стал дожидаться ответа, он отлично понимал, что девушка не спит.

– Жанна, я целую вечность не прикасался к женщине!

Жанна пыталась бороться – не с ним, скорее с собой.

– Послушай, Матье, я девственница и не собираюсь в ближайшее время рожать детей. Я тебя не люблю.

– Жанна, я прошу тебя о милости. Дотронуться до тебя, только дотронуться.

Этот ход оказался удачным.

– Только дотронуться, и я смогу умереть счастливым.

По голосу Жанна догадалась, что Матье сидит на охапке соломы.

– Матье, ты пьян, а у меня вовсе нет желания драться со своим будущим помощником.

– Ты и не будешь драться. Я вовсе не зверь. Жанна, ты сделала меня другим человеком. Я больше не бродяга.

– Потому что ты вымылся в бане?

Чего он мудрит? – сказала себе Жанна. Отчего он до сих пор еще не у ее ног?

Он оказался там в следующее мгновение.

– Баня – это было как второе крещение, – сказал Матье.

Она слышала его и свое дыхание. Она чувствовала жар, исходивший от этого человека. Он положил руку на ее ногу. Жанна вздрогнула всем телом. Она попыталась представить себе его лицо. Рука Матье оставалась неподвижной целую вечность. Потом она поднялась к ее животу. К пупку.

К груди.

Жанна подумала об Исааке, и на нее нахлынула бездонная грусть. Она едва сдерживала слезы.

Матье отдернул ее рубаху и погладил груди. Потом поцеловал их.

– Ласкай их, – прошептала Жанна, сама не своя.

Матье бросился на нее и принялся сосать груди, как младенец. Одну, потом вторую. Жанна высвободила руку и погладила его по обнаженной теплой спине.

Значит, все снова! Ну и пусть! Жанна вся отдалась наслаждению случайной игры. Она медленно отталкивала голову Матье к животу.

Она была его госпожой. Ее раб был готов на все.

Он растянулся на подстилке всем своим покорным телом. Жанна поняла, что он снял с себя всю одежду. Она протянула руку к его члену.

– Жанна! – вскрикнул Матье так, как если бы она вонзила в него кинжал.

Она осознала всю его беззащитность, когда Матье застонал. Ей и в голову не приходило, что мужчина способен издавать такие звуки. Чтобы заставить его замолчать, она уткнула его голову себе между ног. Матье впился в девушку.

А потом она в него.

Судороги, которых она уже ждала, едва не прервались диким воплем. Зверь, лежащий подле нее, содрогался всем телом и рыдал так, что Жанну охватил страх. Этот парень лишился рассудка. Он обнимал ее ноги, сжимал их, покрывал поцелуями, потом по-звериному извернулся и обнял ее всю с необыкновенной силой. И вот, наконец, он расслабленно вытянулся рядом с девушкой, все еще держа ее в объятиях.

Жанна не могла прийти в себя от изумления. Она принялась гладить Матье по голове, стараясь привести его в чувство. Он вздрагивал все реже и реже, пока наконец не успокоился. Резкий запах его семени удивил Жанну.

Она говорила себе словами Исаака: я не должна была этого делать, но понимала, что иначе поступить не могла.

Исаак был жертвой.

Матье был жертвой.

И она сама тоже, призналась себе Жанна.

Ей захотелось, чтобы он вернулся к себе в угол на солому. Потом расхотелось. Он лежал подле нее, стихия, вызванная ею из мрака и ею же прирученная. Вот так, наверное, и с драконами. Он спал. Она заснула гораздо позже, думая о том, что главное ее желание исполнилось: свою девственность она хотела отдать только Исааку.

Но жизнь ее отныне связана и с Матье.

### 10. Страсти на холме

Она вернулась после полудня, держа в руках башмаки. Совсем новые башмаки из грубой кожи. Матье одарил Жанну долгим взглядом и, к ее превеликому удивлению, отправился к фонтанчику мыть ноги.

Жанна рассмеялась:

– Смотри-ка, ты приучился к мытью!

Матье подхватил ее на руки и закружил в воздухе. Жанна вскрикнула.

– Дай мне тридцать солей, – сказал Матье.

– Тридцать солей! Зачем тебе?

– Куплю доски и сделаю тебе кровать.

– Как это?

– В юности в Орлеане я был подмастерьем у столяра. Уж сколотить кровать сумею.

– Матье, ты нужен мне для другого. Вот смотри, даже хворост кончился.

– Я буду работать по вечерам.

– Тебе понадобится пила.

– Возьму где-нибудь на время.

– И гвозди.

– Не так уж много. Настоящий столяр умеет обходиться без гвоздей. Я посмотрел, у нас здесь уже есть девятнадцать. Хватит с лихвой.

Жанна дала ему тридцать солей и отправилась на Патриарший рынок. Идея соорудить кровать имела один изъян: это значит, что Матье намерен прочно обосноваться у нее, а она не была уверена, что ей так уж хочется этого. Когда-нибудь он предъявит права на ее девственность, а этот дар был предназначен только Исааку.

Она старалась поменьше думать о нем, чтобы не очень грустить. Лучше было размышлять о своей торговле.

Людям, решила она, скоро надоедят пирожки с орехами. Она и дальше будет их печь, но придется делать и другие начинки. У птичницы с улицы Монтань Жанна приобрела два ливра куриных потрохов. Потом она купила горшочек меда и четыре ливра персиков. Она знала, что будет делать.

Вооружившись новой сковородкой, чтобы не перебить вкус, Жанна стала жарить в одной соленые пирожки с орехами и потрохами, а в другой – с политыми медом персиками. Мед стоил недешево, и Жанна брала за них пять денье. Доход ее быстро удвоился, ибо те, кто уже пристрастились к соленым пирожкам, покупали сладкие на десерт. Итого – два пирожка на каждого.

Среди ее покупателей были теперь не только школяры из Ломбардского коллежа. К Жанне стали приходить профессора, которые прослышали о ее пирожках и хотели побаловать себя после однообразной казенной пищи. Как-то раз пришел даже повар коллежа, хотя досаду свою скрыть не сумел. Потом к ней потянулись и жители окрестных домов.

По вечерам, закупив все необходимое на завтра, Матье при свете свечи выделывал пазы и шипы из доброго дуба, что-то налаживал, разбирал и подтачивал при помощи напильника, который Жанна принесла с собой из Ла-Кудрэ.

Потом они укладывались спать на один тюфяк.

У их тел больше не было друг от друга секретов. К счастью, удовольствие Матье теперь выражалось не так бурно, как в первую ночь.

В мастерской не было очага, и Жанне приходилось готовить суп на жаровне.

К концу июня Жанна обладала кругленькой суммой в восемьдесят три ливра.

И вдруг все пошло вкривь и вкось.

Духовный наставник коллежа, монах-бернардинец, заинтересовался необычной парой и решил сам разузнать, что к чему. Он подошел к Жанне и шутливо спросил:

– Ты где научился стряпать, мой мальчик?

Учуяв врага, Жанна не поддержала его тон.

– Матушка научила меня этому в Бретани, отец мой.

– Твоя матушка бретонка?

– Да, отец мой.

Жанне пришло в голову, что матушка Елизавета сообщила кому нужно об исчезновении несостоявшейся послушницы, которую к ней прислал Дом Лукас. Ясное дело, она решила, что рекомендация монаха и ее собственное согласие уже сделали из Жанны таковую. В этом случае она становилась беглянкой.

– Сколько тебе лет, сын мой?

– Скоро четырнадцать, отец.

– Подбородок-то у тебя еще совсем гладкий, – сказал бернардинец и склонился над Жанной.

– В нашем роду это у всех так, отец мой.

Монах обратил взор на Матье, который смотрел на него весьма недружелюбно.

– А это твой друг?

– Да, отец мой. Он помогает мне в делах.

– В какой церкви ты исповедуешься?

– В соборе Сен-Жак, отец мой.

Жанна уже знала, что в этом храме всегда было много народу и запомнить кого-то не представлялось возможным.

– Отчего же так далеко отсюда? Это ведь не твой приход?

– Так уж вышло, отец мой, я там живу и там закупаю товар. Хотите попробовать мой пирожок?

– Нет, спасибо, сын мой, я остерегаюсь греха чревоугодия.

На счастье, другие покупатели оттеснили монаха. Он ушел прочь, пробормотав обычное благословение, но Жанна поняла, что если бернардинец догадается, что она девушка, то запретит ученикам покупать пирожки у безбожного создания, переодетого юношей. А если не догадается, но узнает, что она живет вместе с мужчиной, то обвинит ее в мужеложстве, а это еще хуже. Тогда от нее отвернутся не только школяры, но и простые горожане.

Вообще-то она и сама хотела предстать перед всеми женщиной, но не сразу, а через некоторое время.

Вечером она поделилась своей тревогой с Матье.

– Да ладно, – сказал тот, – если здесь не получится, пойдем в другое место. Тебя в округе уже все знают. Что нам этот Ломбардский коллеж?

Он снова принялся мастерить кровать. Плоды его трудов были уже налицо, и все было бы хорошо, если бы не ужасный запах клея, который Матье варил из рыбьей чешуи, время от времени подливая в него немного уксуса.

Жанна мечтала о тачке. Но им не следовало ни привлекать к себе излишнего внимания, ни показывать своего благополучия: завистников везде довольно.

Между тем было уже поздно. Жанна поняла это через два дня, когда заметила на другой стороне улицы мужчину с солидным брюшком, одетого в длинное платье и сдвинутую на ухо шапочку. Он не отрываясь смотрел на девушку. С ним был какой-то хитроватого вида парень, державший в руках большой плоский предмет непонятного назначения. На счастье, незнакомец пришел в десятом часу и проторчал на месте почти час. Это было самое спокойное время. Жанна все время пыталась понять, кто таков этот пришелец, не желавший ничего покупать. И вот, наконец, он пересек улицу и представился: Оноре Буштон, нотарий цеха пирожников, находившегося под покровительством святого Макария. Он явился взять пошлину за продажу товара, которую полагалось платить за торговлю, как в лавке, так и на улице.

– Кто тут у вас хозяин? – спросил он надменно.

Жанна встревожилась: если она назовет себя, по всей округе пойдут сплетни, и неизвестно, что из всего этого выйдет.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Фамилия епископа Кошон (Cauchon) созвучна слову «свинья» (cochon). (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, прим. пер.).

2

Старинная французская золотая монета (с XVIII в. – су).

3

Пшеница, смешанная во время посева с рожью.

4

Старинная французская единица веса (489,5 г) и денежная единица.

5

В ведении шамбеллана или камергера находились комнаты и домашняя утварь.

6

Что мы можем сделать для вас, гости нашей деревни? (лат.)

7

Компенсация, досл.: «цена скорби» (лат.).

8

Туаз – старинная французская мера длины, около двух метров.

9

Название ордена (кордельеры) происходит от французского слова cordelle (бечева).

10

Услады ангелов паче разврата! (лат.)