# Сердечный трепет

Ильдико фон Кюрти

Они совершенно не подходят друг другу. Он преуспевающий адвокат, а у нее свое кафе в Гамбурге. Его переполняют нереализованные желания, а она пытается в них разобраться. Он любит свою мебель, а она – свои проблемы. И при этом оба любят друг друга. Но в одно проклятое утро все рушится в одночасье. С разбитым сердцем садится она в машину, одержимая жаждой мести. Тем более что завтра ей исполнится 32 года.

> Крошке Сюзанне, Давиду и моему парикмахеру («Дорогуша, ты великолепна!»)

## СУББОТА, 5:30

У меня плохой характер и хорошая фигура. Каждое утро, прежде чем открыть глаза, я благодарю судьбу, что я такая, какая есть. И каждое утро я радуюсь моим разнообразным достоинствам.

Я хорошо умею парковаться, еще лучше умею говорить «нет». Буквально вчера я врезала толстой надоедливой бабе у прилавка с сырами, которая пыталась втиснуться между мной и куском обезжиренной гауды. Я посчитала, что она лезет без очереди. А меня не стоит не замечать.

Сейчас я собираюсь расстаться со своим любовником. Он меня достал этой вечной болтовней о Голливуде, где как раз снимает свой первый фильм. Терпеть не могу, когда мужчины говорят только о себе. Когда же мне тогда поговорить обо мне?

Нет, я вовсе не из породы цветочков-анемонов, которые незамедлительно чахнут от недостатка восторгов и восхищения. Глаза широко открыты, крики: «а-а-а», «о-о-о», как будто при них только что зажгли олимпийский огонь. Фу-у! У меня рост метр шестьдесят, но я уже давно не стараюсь казаться выше. Каждый такого роста, насколько он себя ощущает. Можно чувствовать себя выше, если смотреть на других сверху вниз. Мужчины вообще любят тебя, если ты их унижаешь. Не спрашивай меня, почему. Но это так.

Мой любовник, к примеру, – не хотелось бы называть его имени, так как он очень известен, очень богат и, конечно, женат, – прервал свои съемки с Вайноной Райдер, когда на прошлой неделе я заявила ему по телефону, что он не мог бы сделать мне большей гадости, чем разойтись со своей женой. И что я с этого поимела? Вайнона устраивает скандал при посторонних. Любовник грозит мне разводом – со своей женой. А я-то – белая и пушистая, и мне светит нежное колечко от «Шоппар». Я никогда не понимала, почему после любовного приключения должна становиться богаче, причем не одним только жизненным опытом. Наверное, поэтому я предпочитаю расставаться сразу после Рождества или дня рождения.

Лично я подарков не делаю. Раньше у меня были подруги, которые мастерили своим мужчинам рождественские календари. Двадцать четыре маленьких мешочка и в них двадцать четыре маленьких подарочка. Это нечто! Сегодня у меня нет подруг.

Я не дарю подарки, не готовлю и никогда не прошу прощения. Женщины меня боятся. Потому что я могу иметь их мужей, когда только захочу. Но все они могут преспокойно надеть тапочки, смотреть телеигру «Давай поспорим…» и поглощать при этом массу печеных луковых колечек. Никого из их мужчин мне не надо.

У меня плохой характер и хорошая фигура… Чуть больше половины шестого… Субботнее утро… Это был только сон… Только сон.

### 5:35

Иногда я просыпаюсь, как вот теперь, и чувствую, что стала сильней, благодаря только что виденному сну. Я не могу вспомнить точно, что мне снилось, но остается ощущение чего-то очень хорошего. Как бы получше выразиться? Я открываю глаза и точно знаю, кто я. Но я не знаю точно, кем бы могла быть.

У меня хороший характер и плохая фигура. Но я клянусь всем, что мне свято – моей щеточкой для лица от Шисейдо, курточкой моей бабушки Амелии Чуппик, моим двойным CD Уитни Хьюстон, – я изменюсь. Да, я стану другой. С хорошим характером сегодня ничего хорошего не добьешься, впрочем, как и с толстыми бедрами. Последнее – вопрос дисциплины.

Снаружи постепенно светлеет. Я люблю просыпаться летом вместе с солнцем. Лучшее время, чтобы мечтать. Пара ранних птах начинает неторопливую беседу, комод у кровати медленно обретает очертания, постельное белье снова становится цветным. Светло-серым с розовым, с цветами по краям.

В те несколько минут между ночью и днем у меня иногда появляется чувство, что я могла бы начать все сначала. Тихо подняться, тихо уйти из своей прежней жизни и тихо вступить в другую.

Только в двух случаях я чувствую себя подобным образом, как в невесомости, с желанием начать что-то новое. Это когда Одри Хёпберн в «Завтраке у Тиффани» сидит на подоконнике и поет «Мун Ривер»:

There's such a lot of world to see[1]

В лице грусть. В Нью-Йорке, с гитарой, на подоконнике, стройная, плюющая на жалобы соседей: «Мисс Голлайтли!» Любить кошку и не того мужчину, да еще и петь. Это класс!

Или: едешь на машине. По абсолютно прямой улице. Одна.

Я замечательный водитель. Это отличает меня от большинства других женщин. Ничто другое меня от них не отличает. Я часто извиняюсь, вовсе не будучи уверенной в том, что вообще виновата. Я часто злюсь из-за прически, из-за ломких ногтей, из-за лишнего веса. Я выслушаю десять чужих мнений, прежде чем вынести свое, и считаю хорошим тот день, когда вешу хоть на триста граммов меньше, чем накануне вечером.

Но, дорогие мои, вы, которые ползете от светофора к светофору со скоростью пятнадцать километров в час, вцепившись в руль, как подстреленный ковбой в свой кольт, а на загородном шоссе полчаса плететесь позади тягача, потому что боитесь его обогнать: Я ХОРОШО ВОЖУ МАШИНУ. И не только это: я хорошо умею парковаться.

Водить машину – значит быть свободным. В любой момент я могу куда-нибудь свернуть. Когда я вижу дорожный указатель, на котором написано «Квакенбрюк», я могу решить, что именно в «Квакенбрюке» и найду свое счастье. Я показываю поворот, выезжаю и начинаю новую жизнь. Это так просто. В мечтах.

Утро субботы. Чуть больше половины шестого. Меня зовут Амелия «куколка» Штурм, завтра мне исполняется тридцать два – еще не совсем старуха – это единственное, что я могу сказать о себе наверняка.

Потому что я изменю свою жизнь еще прежде, чем этот проклятый комод обретет очертания, а постельное белье – цвет. Все будет не так, как прежде. Я очищу свою жизнь от хлама и избавлюсь от своих привычек. С легким сердцем я распрощаюсь со всеми и всем – исключая, конечно, моего парикмахера Бурги, мою любимую подругу Ибо, мою собаку Марпл и мой специальный спрей для ног. Женщине моего возраста пора знать, что ей нужно для путешествия в новую жизнь, а что лучше оставить. Одна вещь мне определенно больше не понадобится…

Я переворачиваюсь.

Филипп фон Бюлов всегда выглядит так, будто он уверен, что сейчас его будут фотографировать. Даже когда он спит, можно подумать, что он притворяется, будто спит, чтобы выглядеть по возможности более внушительно и красиво.

Я уверена, что если бы Филипп стал гостем программы «Big Brother»-Container, то он предпочел бы, чтобы ему три месяца не давали спать, чем позволить кому-то услышать, как он храпит.

Филипп всегда хорошо пахнет. У него никогда не бывает ни икоты, ни отрыжки – понятия не имею, куда он все это девает. Ни один прыщик не появляется на его лице, его темно-русые волосы серебрятся на висках, что, как известно, заставляет принимать всерьез даже Ричарда Гира и производит, хотя и ненадолго, сильное впечатление на Синди Кроуфорд.

Я благодарна тем редким мгновениям, когда Филипп фон Бюлов выглядит как обыкновенный человек.

Вот сейчас, например: легкая астматическая хрипотца. Каждый выдох напоминает легким запахом о прошлой ночи: о выкуренных сигариллах «Кохиба», еще больше – о водке с тоником и хорошей порции граппы. Рот Филиппа наполовину открыт, и один уголок рта опущен. Похоже на дверь, криво висящую на петлях. В такие моменты Филипп фон Бюлов выглядит так, как будто у него не все в порядке. В такие моменты я люблю его больше всего.

Мое несовершенство так трогательно. Бледная кожа. Склеенные волосы. Я смотрю на него и знаю, что ему стало бы стыдно, если бы он увидел себя и меня вот так, вместе. Редко он бывает мне ближе, чем сейчас, когда спит. Как будто я наконец вижу его истинное лицо. Мне хочется нежно пройтись пальцами вдоль его бровей и зацеловать эти тонкие губы.

Мне кажется, что у сильных, интересных и солидных мужчин, которые могут с шиком причинить женщине боль, всегда тонкие губы. Типы с полными губами выглядят так, как будто им все нипочем, будто они находятся в постоянной готовности делать незаконнорожденных детей любой из своих возлюбленных репродуктивного возраста.

### 5:37

Филипп тихо причмокивает во сне и прижимает к груди мою пуховую подушечку. Необъяснимый феномен: так как я легко замерзаю и очень нуждаюсь в том, чтобы к кому-то прислониться, я каждую ночь засыпаю на любимой шкуре ламы с уютной пуховой подушечкой в руках. По-другому не выходит. Даже на уикенды я выезжаю с огромным чемоданом, потому что не могу обойтись без этих постельных принадлежностей.

Однако каждое утро, за те годы, что я просыпаюсь рядом с Филиппом фон Бюловым, выясняется, что он лежит на моей ламе, обнимая мою пуховую подушечку, почти так же нежно, как Мел Гибсон своего сына, вырванного из лап злодеев-похитителей в фильме «Главные деньги». Понятия не имею, что происходит в нашей постели по ночам.

Мы вместе уже два с половиной года. Пара «Гамбург—Берлин». Пара на уикенд. Пара, которая перезванивается по три раза на дню и передает поцелуй с пожеланием спокойной ночи на расстоянии. У нас все в двух экземплярах: зубные щетки, расчески, маникюрные ножницы, пинцеты, ночные кремы, дневные кремы. В каждом городе – комплект. Только шкуру ламы и пуховую подушечку я постоянно таскаю туда-сюда. В жизни каждого должна быть вещь, которая существует в единственном числе. Спроси меня, как Филипп спит в середине недели, если во сне он ничего ни у кого не может отобрать?

Он опять причмокивает во сне.

Мой Бюлов-медвежонок.

Это ласкательное имя я выбрала, чтобы позлить Филиппа. Вначале это удавалось, потому что их благородию не нравилось выставлять свое имя на потеху. Но как бывает? Когда достаточно долго тебя что-то бесит, в конце концов с этим сживаешься. Взять хотя бы мои стеклоочистители, – чтобы наглядно пояснить эту теорию. Три месяца подряд они издавали омерзительный металлический лязг. А так, как я живу в Гамбурге, работы у них хоть отбавляй. Клац-клац-клац… С ума сойти!

Никто не мог понять причину. Но однажды, просто так, без ремонта, они снова заработали бесшумно. И что же? Я едва смогла выносить эту гнетущую тишину.

В подтверждение моего тезиса могу еще рассказать о наглости двух типов, свидетелей Иеговы, которые в течение целого года каждый вторник, по вечерам, выстаивали у меня под дверью и пытались поведать мне что-то о рае, но из-за них в передней совсем не оставалось места. Мне приходилось их выгонять, каждый вторник, около 19.30. И вот уже шесть недель они не приходят, и я подумываю, не послать ли мне в их журнал «Сторожевая башня» объявление о розыске? Уверена, мой Филипп почувствует что-то подобное, не слыша своего ласкательного прозвища. Однако предполагать это довольно-таки наивно.


Самое мое плохое качество: наивность. И хотя я стараюсь, изжить такие въевшиеся черты характера чертовски трудно. Я злюсь на себя из-за этого, но меня действительно легко провести. Я всегда считаю, что мне говорят только правду. И до сих пор верю в преданность – не в свою, разумеется, но это уже другая тема. Никогда не пересчитываю мелочь и верю каждому, кто говорит, что еще не встречал в своей жизни такую очаровательную женщину, как я.

Подобное сочетание фатальных черт характера иногда неблагоприятно сказывалось на моей жизни. Например, четыре месяца я угробила на одного типа с усиками: разговорившись со мной на улице, он пригласил меня, тогда нежную семнадцатилетнюю, на кастинг моделей.

«Тебе, наверное, постоянно это предлагают», – говорил он. А я таращила на него свои наивные глазки и хмыкала: «Гм-гм». Потому что еще никто никогда ничего похожего мне не предлагал. Я убрала со лба волосы небрежным жестом модели и скучающим тоном протянула: «Ах, не знаю…»

Что я должна была сказать? В тот же вечер я переспала с усатиком, а на следующий день распрощалась с моим супермилым первым другом. Он учился на класс старше меня, сейчас он детский врач в Мюнхене. Зигги! Если ты это читаешь: прости меня!

Моделью я не стала. Подлец, вкравшийся ко мне в доверие, оказался торговцем машинами, пил воду из банок, носил синтетические трусы и говорил что-то вроде: «Когда я снимаю брюки, ты, наверное, думаешь, что это пожарники забыли здесь свой шланг».

Стыдно, что мне понадобилось так много времени, чтобы раскусить этого негодяя. Кстати: через четыре месяца он меня бросил. Наверное, из-за модели.

Наивность и неспособность к жестким поступкам стоили мне следующих двух с половиной лет жизни. Это было время, проведенное с Хонкой. Собственно говоря, его звали Рюдигер, но поскольку он был до невозможности привязчив, благовоспитан и безобиден, его еще в школе окрестили в честь знаменитого серийного убийцы.

«Мое прозвище – самое плохое, что во мне есть» – так он сказал, представившись: «Хонка». Знала бы я, что он это серьезно, я никогда бы с ним всерьез не связалась. Но наша встреча была предопределена судьбой: его собака прыгнула на меня и столкнула с велосипеда, я свалилась и вывихнула ногу. Хонка повез меня в больницу – и упал там в обморок. Мне непременно надо было узнать, чем все кончится. Хотя мне было почти двадцать, я еще не понимала, что нужно избегать мужчин, которых не слушает их собственная собака.

Хонка был, что называется, бесконечно предупредителен. Он давал задний ход, если думал, что мне хотелось отдохнуть – собственно, даже если я совершенно не хотела отдыхать, а, наоборот, хотела, чтобы он приставал ко мне и тормошил меня. Он утешал меня, когда моя лучшая подруга на целый год уехала учиться в Австралию. Он отвозил меня домой, когда на вечеринке, напившись в стельку, я начинала хамить хозяевам. Он со стоическим спокойствием переносил то, что я выращивала на нашем балконе коноплю и просила нашего соседа, старшего вахмистра полицейского участка, поливать ее, когда мы уезжали в отпуск. Он держал надо мной зонтик, когда шел дождь. Когда я загорала на солнце, он заводил таймер и следил, чтобы я переворачивалась каждые пятнадцать минут и обязательно мазалась кремом. Он готовил мне овощной салат, чтобы я получала достаточно витаминов. Когда я на него орала, он молча выходил из комнаты, возвращался спустя полчаса и спрашивал, успокоилась ли я и можем ли мы теперь спокойно посмотреть сериал «Место преступления». Он делал мне педикюр, массаж головы, и если бы мы поженились, он непременно взял бы двойную фамилию и стал Рюдигер Майер-Штурм. Ох!

Я не против мужчин, которые стремятся выполнить любое желание боготворимой женщины, которое читают в ее глазах. Но есть тонкая грань между мужчиной и рохлей. Между истинным джентльменом и тем, кто, как говорится, плавает по бортику бассейна. Кому охота знакомиться с человеком, который готов стерпеть все? У меня однажды был такой, я в него запустила бутылкой Пеллегрино. В ресторане. Только капельку промахнулась. Он улыбнулся, ушел и исчез на три дня. Три дня! Когда он вернулся, то поцеловал меня и сказал: «Солнышко мое, я люблю, когда ты злишься».

Это, друзья мои, по-мужски. Это впечатляет.

Нет ничего хуже мужчины, который понимает женщин. Ну, или так: мужчина, который выказывает свои чувства и постоянно говорит о себе. Это внушает неуверенность и подрывает основы отношений.

Может, оно и не так, но я не знаю ни одной женщины, которая, по меньшей мере, два раза в неделю не высмеивала бы своего мужа; он, мол, эмоционально подавлен, и она просто очень хочет, чтобы он ей докладывал, что с ним творится. Но правда и то, что нет ничего более жалкого, чем мужчина, постоянно докладывающий о том, что с ним творится.

Кому это интересно, почему твой любимый сотрясается от подавленных рыданий, когда смотрит финал «Поющих в терновнике»? Или когда вечером он неожиданно выключает телевизор и говорит: «Я хочу откровенно поговорить с тобой о моих переживаниях».

Будем честны: эмоции – это дело женщин. В них мы разбираемся досконально. Это наша область. Нам просто лучше удается этот перформанс: истерические припадки, швыряние бьющимися предметами, плач и судорожный смех, цитирование советчиков по отношениям между мужчиной и женщиной; или сидеть, рыдая, в ванне и слушать Рэнди Кроуфорда – какая-нибудь причина для этого всегда найдется.

Единственное чувство, которое открыто может демонстрировать мужчина, – это любовь к нам. Ну, может быть, еще холодную ярость, когда какая-нибудь улитка женского рода в «фиате пунто» неуверенно тормозит прямо перед его носом, хотя зеленый сигнал еще вовсю горит. Потому что после зеленого, как известно, иногда абсолютно неожиданно включается желтый – а от семидесяти шести часов учебной езды должен же быть хоть какой-то толк.

Но вернемся к Хонке. Этот мужчина был таким необременительным, таким совершенным, таким невыносимо скучным, таким простым и ужаааасно любящим, что я два с половиной года не могла решиться расстаться с ним.

Два с половиной года я стеснялась сказать ему, что не люблю его, потому что боялась, как бы он не обвинил в этом себя. Никакой уважительной причины для разрыва мне просто в голову не приходило.

Я крепилась и обманывала его время от времени с какими-нибудь прыщавыми ди-джеями или легко соблазняемыми волейболистами, просто, чтобы потом рассказывать своим детям и внукам о бурной юности.

Случилось то, что должно было случиться. Хонка меня покинул. На занятиях бегом трусцой он столкнулся с плотной, коренастой женщиной, помощницей аптекаря, при этом вывихнул плечо, и там же на месте был взят в оборот этой тумбой в юбке. Все абсолютно очевидно: мягкость требует твердости. Тому, кто понимает женщин, требуется домоправительница. Мужчине-рохле необходима женщина-шеф.

Все разъяснилось, когда однажды вечером, незадолго до передачи «Тема дня», Хонка взял меня за руку и попросил о разговоре.

«Ах, ты мой маленький», – подумала я, заранее поскучнев. «Ну, что еще опять?» Я вдруг испугалась предложения руки и сердца. Или вдруг он захочет обсудить подарок моим родителям на Рождество? В любом случае я внутренне приготовилась отразить атаку и не очень-то слушала, когда он начал говорить.

«Куколка, – прошелестел Хонка, и я подавила зевок. – Куколка, я полюбил другую женщину и хочу уйти от тебя».

Минуты две я непонимающе пялилась на него.

«Ну вот, собственно, говорить больше не о чем, – сказал он наконец, чтобы что-то сказать. – Ты хочешь, чтобы я ушел сейчас же?»

Я все еще таращилась на него, как будто… ну да, таращилась, как на мужчину, который тебя бросает, но которого ты не любишь. Это особенно стыдно. Я думаю, все уже привыкли к тому, что мужчины бросают тех, кто вовсе не хочет быть брошенным. Это настоящая боль, исполненная драматизма и достойная уважения. Об этом написаны романы и книги полезных советов, как вести себя в подобной ситуации. Это пережил каждый. Тут требуется сочувствие, и никто не упрекнет, если ты за три недели прибавишь четыре килограмма исключительно с горя.

Но никто и не остается целых два с половиной года с мужчиной из жалости и – скажем прямо – из трусости, чтобы потом быть им брошенной. Можно было бы сэкономить кучу времени!

«Видишь, – говорила позже моя подруга Ибо, – тебе надо было бросить его гораздо раньше».

«Конечно, я бы его бросила раньше, если бы знала заранее, что он меня бросит!»

Дискутировать, право, излишне.

В любом случае, я не стала возражать Хонке. Он повторил свой вопрос:

«Куколка, ты хочешь, чтобы я ушел сейчас же? Я бы еще с удовольствием посмотрел „Тему дня"».

Я взглянула на часы, пожала плечами и сказала: «Я умирала от скуки с тобой два с половиной года, получасом больше – ничего не решает».

Да, я знаю, это дешево и абсолютно не стильно. Я вовсе не горжусь этим. И я очень переживала, что не смогла удержаться от такой низости.

Хонка, как всегда, не подумал обо мне плохо. Так или иначе, он еще посмотрел «Тему дня», прежде чем исчезнуть из моей жизни, чтобы соединиться с помощницей аптекаря.

Сегодня Хонки возглавляет предприятие, производящее наконечники для клистирных трубок. Сам Хонка, насколько мне известно, в третий раз посещает курсы для будущих рожениц.


Какой идиот утверждал, что опыт делает людей умнее? Едва было решила (после Хонки) никогда больше не связываться с мужчинами, потому что они будят мои худшие качества, – но ничего из этого не вышло. К сожалению, я никогда не влюблялась в мужчин, которых считала достойными людьми. Все они стали моими лучшими друзьями: Том, который выглядит потрясающе сексуально, поверяет мне свои проблемы с липшим весом и не доверяет ни одной женщине, которая принимает его всерьез.

Йо, поэт, такой умный и нежный. Ему подошла бы дипломированная мисс Мира, которая возбуждается от просмотра какой-нибудь тематической передачи по культуре.

Франк женат в третий раз. И опять удачно. Счастливец.

Я же, скорее, несчастна. Нет, несчастна – неверное слово. Но что-то постоянно не так. Каким-то образом я зациклена на своих проблемах. Они – мои верные спутники, заботятся, чтобы мне было чем заняться и о чем поговорить.

Я не особенно часто цитирую классиков немецкой словесности, – хватает с меня и современников: Элли МакБил, Зайнфельд и Ксавье Найда, – но сейчас вдруг вспомнился Гёте, который писал:

> «Ничто не переносится трудней,

> Чем череда вполне хороших дней».[2]

Он, право, не глуп, этот Гёте. Я и сама не смогла бы лучше выразить.

Если на вчерашней вечеринке я казалась себе неотразимой, значит, с утра мне гарантирован прыщ на подбородке. И как раз такой, который болит, даже если до него не дотрагиваться.

Если после смурной ночки я решаю молча и тихо покинуть апартаменты, гарантировано, что мою машину оттащили эвакуаторы. Мне приходится возвращаться и униженно просить позволения позвонить в полицию.

Если я рано ложусь спать, то, скорее всего, не услышу будильника утром.

Если я не пью вечером спиртного, с утра у меня все равно болит голова и опухают веки.

Если я влюбляюсь, то не в того.

Если меня бросают, то как раз те, кто нужен.

Если я худею, то исключительно за счет жидкости.

Если я получаю в подарок проигрыватель для CD, то бурно выражаю свою радость, хотя точно знаю, что никогда не смогу научиться им пользоваться.

Со мной все время что-нибудь случается. Но по-другому я и не хочу. Стоит мне решить одну проблему, сразу же возникает другая.

Но был в моей жизни момент, когда мне показалось, что все проблемы разом улетучились.

Когда я познакомилась с Филиппом фон Бюловом, мне почудилось, что небеса разверзлись и Иисус лично приказал: «Теперь, друзья мои, очередь вон той малышки!»

### 5:38

Если ты хочешь, чтобы любимый спутник жизни обнял тебя, нужно прошептать ему в ухо: «С добрым утром, Бюлов-медвежонок» и потом немного громче: «Я уже проснулась. Ты еще спишь, мой любимый?» Я не люблю просыпаться одна. Никогда так не делаю. Я плохо переношу, когда человек, лежащий со мной рядом, просыпается первым. Мне кажется, что мной пренебрегли, я чувствую себя одинокой и потерянной, лучше поспать еще, чем переживать, что проснулась одна. Я даже выработала особую методу, как разбудить друга так, чтобы он думал, будто проснулся сам. Или придумываю оправдание для столь раннего пробуждения: «мне приснился дурной сон», «тебе приснился дурной сон», «ты громко храпишь» или «мне кажется, на кухне кто-то есть».

Я все еще не определилась, какую стратегию применить нынче утром; пока же я подныриваю поближе к моему сладкому, протягиваю с любовью руку… как вдруг вовремя вспоминаю, что больше не люблю Филиппа фон Бюлова. Как раз со вчерашнего вечера.

Не хотелось так все усложнять, но вчера он, действительно, перегнул палку и слишком долго якшался с этой сучкой, с этим свиным рылом, этой тощей, как щепка, уродской вороной. Нет, против нее лично я ничего не имею, правда, ничего. Она его клиентка, он ведет ее договоры и ничего не может поделать с тем, что она такая стройная натуральная блондинка и три года назад у них была интрижка.

«Ничего серьезного. Просто секс», – попытался отшутиться Филипп, нечаянно проговорившись мне об этом романе.

Бенте Йохансон, я уже упоминала об этом, такая тощая благодаря своей профессии. Она из Швеции, и поэтому у нее, к сожалению, такой милый северный акцент студентки-иностранки. Ростом под метр восемьдесят и само собой – работала моделью в Париже, Милане и Нью-Йорке. С тех пор ее речь пестрит американизмами, произнося которые она широко разевает свой и без того неестественно большой рот, как будто хочет проглотить целиком двойной сандвич.

«Hi Phil, my Darling», – говорит Филиппу эта шведская хабалка и показывает при этом язычок. Проходя мимо, меня она не приветствует, – что я очень приветствую.

Бенте, к сожалению, избрала Филиппа не только своим адвокатом, но и советником по всем жизненным вопросам. Она информирует его о своих кризисах и звонит ему в офис по пять раз на дню, когда сердится на своего режиссера, осветителя или просто чувствует себя обойденной на празднике жизни.

Уже год Бенте, как ни печально, успешно работает в прямом эфире на канале RTL2 ведущей риэлти-шоу «Овуляция твоей жизни». Пятнадцать отобранных кандидаток высаживаются на пустынном острове «Яйцеландия» – такое оригинальное название, – где есть пара хижин, море полусухого шампанского и четыре парня. Кто через двенадцать недель, считай два цикла, забеременеет, попадает в финал.

Специальная звуковая реклама размещается еженедельно в интернете, а после рождения тест на ДНК определяет, кто из мужчин заделал больше детей. Тот и получает премию победителя в 250 ООО марок. Мамашки имеют право всю жизнь бесплатно заправляться бензином на колонках компании Эссо, а каждый из детей победителя получает к окончанию школы гарантированный договор на работу в качестве ведущего на канале RTL2.

В договорах есть пункт, что остальные дети имеют право по меньшей мере четыре раза принять участие в рекламном анонсе передачи «Акция Человек».

Филипп говорил мне, что Бенте неохотно участвует в этом шоу и ей хотелось бы вести передачи вроде «Зеркало-ТВ» или «Аспекты».

Смех, да и только. Ха! Ха! Ха!

Наверное, исключительно для того, чтобы утолить тоску по серьезной, содержательной работе, она приняла предложение догола раздеться для «Плейбоя».

Если спросят меня, я считаю наличие большой груди абсолютно переоцененным.

Однажды (Филипп и я встречались тогда еще менее полугода) мы пошли с Бенте, ее тогдашним спутником и ее лучшей подругой поужинать. Конечно, в ресторан Борхарда, где нередко ужинает канцлер Германии и где Бенте Йохансон всегда получит столик, даже не зарезервировав его, тогда как простой смертный ничего такого не получит, сколько бы он ни резервировал.

Как-то раз мы с Ибо выстояли огромную очередь из таких безымянных и униженных желающих, не представляющих сливки общества, и целый час ожидали свой заранее заказанный столик, доставшийся некоей даме, которая только что подошла. Видимо, это была Ханне-лоре Эльснер[3] или же госпожа министр сельского хозяйства земли Северный Рейн—Вестфалия.

Бенте заказала суп и маленькую порцию салата. Ее подруга, «черная газель», обошлась одним салатом. Она хихикала, стоило Филиппу отпустить очередную шутку или только пытаться сострить. Я думаю, она так живо реагировала на любой намек на шутку, чтобы лишний раз показать свои жемчужно-белые зубы на иссиня-черном лице.

Спутник Бенте за весь вечер не произнес ни слова, но выглядел при этом великолепно. Как Пирс Бронсон. Возможно, он боялся открыть рот, чтобы не испортить хорошее впечатление от своего внешнего вида. В таком случае, он вполне умный человек.

Собственно, все слушали Филиппа. Все, кроме меня. Потому что я знаю историю про Томаса Готтшалька почти наизусть. Или историю, как мужчина подал жалобу на газету «Бильд», потому что объявление о трагической смерти его жены озаглавили так: «Марго (42) был только 41 год».

Сверкающие улыбки.

Я молча занималась средних размеров шницелем. Раньше я всегда учтиво смеялась шуткам, даже известным, несмешным или непонятным. Но я уже давно стараюсь от этой дурной привычки избавиться.

Когда я, единственная из всех, заказала десерт, Бенте впервые обратила на меня внимание: «Малышка, – сказала она и пригубила бокал с простой водой, – мне кажется, это так здорово, что кто-то может есть просто удовольствия ради, не думая о фигуре. How should I say?[4] Стремление к получению удовольствия».

Я вспыхнула и подумала: «Бенте Йохансон, ты, мерзкий скелет! Я могу похудеть, когда захочу, а вот твое придурковатое лицо уже вряд ли что исправит! Я веселая и умная. У меня есть мужчина, по которому ты чахнешь, и я твердо решила заняться гимнастикой для живота!»

Я сказала: «А? Ах да? Спасибо. Вообще-то меня зовут „куколка"».

Она сказала: «Oh? How sweet!»[5] И я увидела, как она подмигнула Филиппу.

Это было началом пожизненной вражды – по крайней мере с моей стороны. Мы виделись еще раза три-четыре. В конце концов я решила с ней не здороваться. Чего, к сожалению, никто не заметил, потому что я и без того никогда с ней не здоровалась. Увы, Бенте не давала мне повода обходиться с ней плохо, так как она меня просто полностью игнорировала.

Я очень страдала. Еще и потому, что Филипп не высказывал никакого сочувствия моим душевным терзаниям: «Тебе это совершенно не нужно. Бенте – моя клиентка и хорошая знакомая, больше ничего. И она просто завидует тебе».

«Почему это?»

«Потому что ты такая естественная».

Я знаю, он считал это комплиментом. Но в присутствии Бенте я, несмотря ни на что, чувствовала себя как абориген из истории про капитана Жиля Сандера,[6] как непрооперированная рядом с Рамоной Друз,[7] как неодетая рядом с Гизеллой Бюндхен,[8] как необразованная рядом с Гансом Магнусом Энценсбергером[9] и так далее.

Мне и сегодня трудно вести себя свободно в обществе богатых и красивых, – наверное, потому, что большинство людей богаче и красивее меня.

Короче, вчера вечером Филипп и я решили пропустить еще по одной в «Парижском баре», до того мне приспичило! Едва мы переступили порог, как раздался резкий вопль: «Фил! Honey! Наконец-то!»

Бенте Йохансон спрыгнула со стула, облапила моего «медвежонка» и потащила его в сторону туалетов.

Я еще пробормотала что-то вроде: «Ах, Бенте, одетой я тебя еле узнала», но она не расслышала. Я стояла смущенная около стойки и пыталась сделать вид, будто не могу решить, к кому из моих многочисленных знакомых подсесть.

Я очень обрадовалась, когда обнаружила за одним из столиков Сильвию. Сильвия – лучшая актриса Германии и самая напористая личность из всех, кого я знаю. Она – единственная женщина в мире, которая отважилась бросить своего мужа, хотя ей уже за сорок, а ему под сорок. Я очень ее люблю. Особенно, потому что она тоже меня очень любит.

Женщины ее профессии обычно не слишком нежны друг к другу. Либо они сцепляются из-за ролей, либо из-за мужчин. И так как у меня нет ролей, мне нужно особенно внимательно следить за своим мужчиной.

Филипп почти тридцать четыре минуты не занимался мной. Я этого не выношу. Я – женщина. Если я здесь, пусть со мною считаются. И по возможности – исключительно со мной. Если нет, могут возникнуть проблемы.

С Сильвией я говорила о преимуществах молодых мужчин.

Филипп на восемь лет старше меня. Через два месяца он отпразднует свое сорокалетие. Но в своем тогдашнем состоянии я так ревностно отстаивала преимущества молодого любовника, что и сама Сильвия, которая сейчас проводит время с одним двадцатидвухлетним юнцом, малость насторожилась.

Во время нашего разговора я не теряла из вида проход к туалетам: Бенте, резко жестикулируя, что-то взволнованно говорила Филиппу. При этом она постоянно вскидывала голову, как женщины в рекламе лака для волос.

Я попыталась сконцентрироваться на Сильвии, которая болтала о фильме, где она опять должна играть обманутую жену.

«Знаешь, куколка, продюсеры совершенно не желают понимать, что женщина за сорок все еще с удовольствием трахается».

Я слегка сжалась, потому что Сильвия, по своему обыкновению, говорила очень громко.

«Правда?» – спросила я с надеждой.

Мне немного за тридцать, но если поставить меня перед выбором, заняться сексом или посмотреть новый фильм с Хью Грантом, честно говоря, я еще подумаю…

«Конечно, это так! – провозгласила Сильвия. – В тридцать пять я испытала первый вагинальный оргазм. И с тех пор ощущения все лучше и лучше».

Молоденький тип с художественно оформленной козлиной бородкой с интересом посмотрел в нашу сторону и спросил, чего бы мы хотели выпить.

Сильвия ушла около часа. С козлиной бородкой под ручку. Она поцеловала меня в губы и сказала на прощанье: «Послушай, малышка, на это невозможно смотреть. Ступай домой или дай своему Филиппу по физиономии».

Минут пять я медитировала на бокал с вином.

Перед внутренним взором вставали картины…

Вот я замахиваюсь.

Вот перекошенное лицо Филиппа и его распухающая щека. Из угла рта медленно течет кровь.

Вот я улыбаюсь.

Ткнув Бенте Обезжиренную Йохансон пальцем в костлявую грудь, говорю: «Девочка, пойди домой и хоть что-нибудь съешь».

Потом поворачиваюсь к Филиппу.

Он уставился на меня, не зная еще, как он выглядит.

Говорю: «Мой сладкий, ты очень аристократичен и у тебя отличный зад, но я – Амелия куколка Штурм и заслуживаю чего-то получше».

Затем я поворачиваюсь на носках, щелкнув пальцами, подзываю черного официанта, который выглядит вполне оригинально, как Денцел Вашингтон,[10] обнимаю его за талию и медленно иду к выходу – покачивая своими не худыми бедрами. Даааа…

Я печально вздохнула. Потом пошла домой.

Никем не привеченная. Присмиревшая. Но с твердым намерением восстановить свое достоинство завтра с утра.

### 5:40

Какой-то раздраженный черный дрозд вырывает меня из моих мрачных размышлений. С перил балкона он бросает сердитые проклятия – стокатто в сумеречное утро, брюзжит, вовсю старается.

Брюзжание мне нравится. Я тоже люблю это дело. Но брюзжать все время – надолго меня не хватит.

Без двадцати шесть. Я знаю, почему проснулась ни свет, ни заря. Иначе и быть не могло. После такой-то ночи. Но сегодня великий день. Сегодня я сделаю то, что раньше только грозилась совершить.

Сестренки! Часто ли вы запускали стаканом в стену, по крайней мере в мыслях, и злобно кричали: «С меня хватит! Ты больше меня не увидишь!» А случалось ли вам, схватив косметичку и восстанавливающий крем от Клиранс, хлопнув дверью, покидать дом? Дом, в котором ваш мужчина в это самое время наливает бокал хорошего красного вина и включает телевизор, прекрасно зная, что в следующие двадцать минут вы так и так будете стоять в дверях?

Приходилось ли вам возвращаться, только потому что он не побежал за вами?

Как часто вы снова ждали разговора, хотя знали, что говорить больше не о чем?

Так же часто, как я?

Тогда вам нужно организовать группу самопомощи для женщин, которые слишком много грозятся и слишком мало действуют. Разумеется, без меня. Я для разнообразия сделаю серьезный шаг.

Я осторожно отнимаю у Филиппа свою пуховую подушечку. Сантиметр за сантиметром тяну из-под спящего мое покрывало из ламы. Он деликатно причмокивает, энергично натягивает часть одеяла на себя и бесцеремонно в него заворачивается. Его волосы, если смотреть сзади, выглядят так, будто на его голове ночевало стадо коз, которые только что это место покинули.

Неужели же это будет последнее, что я увижу, бросив на Филиппа фон Бюлова прощальный взгляд?

С меня хватит.

Я иду на кухню и включаю кофеварку, хотя Филипп и по сей день считает, что я не умею ею пользоваться.

### 5:42

Я думаю, Филиппу фон Бюлову понравилось во мне то, что я его ошеломила. Ну, нужно добавить, это было не совсем приятное удивление, хотя мужчина его профессии должен настолько привыкнуть к неприятностям, что его не легко будет вывести из равновесия.

Филипп и его партнер-шеф Юлиус Шмитт – самые видные из виднейших адвокатов в Берлине. Филипп, например, ведет договоры о рекламе и большей частью своего состоянии он обязан резиновому мишке Томаса Готтшалька и шариковому дезодоранту Штеффи Граф. Я думаю, Филипп также имел дело с этой легендарной позорной аферой Йоганнеса Б. Кернера, который рекламировал йогурт, вертящийся вправо. За это Филиппу до сих пор немного стыдно, но я считаю, ему следовало бы знать заранее, что с этим Йоганнесом Б. Кернером вечно случается что-то такое, за что потом приходится стыдиться.

Филипп также ведет тяжбы с журналами, распространяющими ложные сведения о его доверителях, или защищает богатых людей. Последним был банкир, которого сосед обвинил в том, что четыре старых дуба, стоящие между виллой банкира и берегом озера Шлахтензее, были повалены ночью бригадой косовских албанцев. Филипп выручил беднягу.

Тэкс, тэкс, покупается, значит, домишко за шесть миллионов, перестраивается миллиона так за три, ландшафтные архитекторы и целая орда садовников делают на этом состояние – а единственное, о чем спрашивают товарищи по работе на вечеринке по поводу новоселья: «А почему не видно озера?» Нет, так, действительно, никуда не годится.

Филипп пережил много унижений. Он однажды намекнул мимоходом, что ему даже пришлось представлять интересы Юргена Древа и Женни Элверс. И несмотря на все это: мне удалось задеть его за живое.

Филипп навещал в Гамбурге свою сестру. Она праздновала свой день рождения. Было около половины третьего утра, когда на обратном пути в отель он резко протрезвел. Позднее он любил рассказывать в веселой компании, что предстало его изумленному взору:

«Была теплая летняя ночь, я возвращался пешком в гостиницу «Атлантик». Свернув на улицу Шмилинскиштрассе, я вдруг почувствовал запах жженой пластмассы. Я увидел маленького, возбужденного человечка в темном балахоне с капюшоном, скакавшего вокруг какого-то горящего предмета. Совершенно гротескная фигура! Я хотел вызвать по мобильнику полицию, как вдруг маленький человечек обернулся и посмотрел на меня явно испуганно.

Это была женщина! Из-за капюшона я мог разглядеть только ее лицо. Собственно – одни глаза – огромные, круглые карие глаза. И над ними еще – остатки бровей. Все вместе выглядело как слегка подпаленная монашка-медвежонок. Помнится, я еще подумал, что она хорошо бы смотрелась на следующих Олимпийских играх в качестве талисмана. Несколько секунд мы стояли, уставившись друг на друга. Позади нее поднимался густой дым и сильно воняло. Я спросил ее, что случилось, а она, в свою очередь, спросила меня, не хочу ли я пойти своей дорогой и сделать вид, что ничего не видел. Слеза упала из огромного глаза. Прямо мне в сердце. Я взял ее за руку и посмотрел поверх капюшона, что же горит: почтовый ящик полыхал пламенем. Ни с того ни с сего я вдруг почувствовал себя очень счастливым».


Разве не звучит это из его уст вполне романтично? Но все было, конечно, не так. А абсолютно по-идиотски! Полная глупость, впрочем легко объяснимая.

Я уже упоминала о моем друге Хонке, с которым рассталась из-за его бегающей трусцой валькирии. Мне тогда легко было справиться с этим. Две недели я была одиночкой поневоле, лето было жарким, я похудела от волнений на четыре килограмма, мне казалось, что я прекрасно выгляжу, хотя в ту ночь я не выспалась и была в плохом настроении, потому что думала, что не бывать мне счастливой, если не верну Хонку.

Ну, ладно, я с ним скучала, обманывала его. Но это еще не дает права другой с ним скучать и его обманывать.

Я все поставила на карту. На почтовую карточку. Я написала: «Хонка, ты моя жизнь! Вернись ко мне, и ты никогда об этом не пожалеешь! Всегда твоя куколка».

Открытку я бросила в почтовый ящик около двух часов ночи. Следующая выемка писем – в 7 часов.

В два двадцать мне стало ясно, что я – самая большая идиотка на свете.

Что я наделала?!

Что?!

Когда в полночь воздух теплее 22 градусов, женщины склонны вытворять такое, на что никогда не пошли бы при пятнадцати градусах. Жара всех отупляет. И неудивительно, что в южных странах Европы меньше людей с высшим образованием, чем в холодных, с обильными осадками, регионах континента. Я живу в Гамбурге, я не привыкла к такой жаре. Я вовсе не хотела возвращать Хонку! Совсем нет! А вдруг он из-за своей патологической любви к правде покажет мою открытку своей грязной аптекарше! Вполне в его духе! Что делать?

Я закуталась в мой балахон с капюшоном, который вообще-то надеваю только зимой, в темноте, когда бегаю, и прокралась обратно к почтовому ящику.

Десять минут я пыталась вытащить проклятую открытку. Чуть запястье не сломала. Временами боялась, что не вытащу руку из этой щели до утра. В два сорок меня охватило глухое отчаянье. Я была готова на все. Побежала домой и три минуты спустя вернулась с самодельным набором поджигателя: газетой «Бильд» и денатурированным спиртом. Обильно полила бумагу, бросила в почтовый ящик и кинула туда горящую спичку.

Ничего не произошло.

Сорок одна минута.

Сорок две.

Сорок три.

Обеспокоенная, я заглянула в щель – и как раз в этот момент изверглось облако дыма. За ним последовала струя пламени.

Я подумала о «Последних днях Помпеи» и о том, как было бы жаль потерять жизнь из-за взрывающегося почтового ящика. Я почувствовала запах сожженных бровей, ощутила копоть у себя на губах, панически забегала вокруг полыхающего ящика и тут же поклялась никому, даже моей любимой подруге Ибо, не рассказывать о своем сумасбродстве. Ведь что получается. Смелые люди в знак протеста забрасывали небоскреб Шпрингера «коктейлем Молотова». А я? Мне придется рассказывать своим детям, что я отважно сражалась с почтовым ящиком, потому что бросила туда безмозглую открытку? Нет уж, спасибо.

«Сердце женщины – бездонный океан, полный тайн». Это сказала Глория Стюарт в роли старухи-Розы из «Титаника».

А тайну почтового ящика я похороню очень глубоко, так сказать, в Марианской впадине моего океана-сердца.

Почтовый ящик все никак не прекращал вонять. Я с отвращением повернулась и – увидела мою судьбу.

### 5:45

«Ну, ты, толстая Марпл», – говорю я, и, как всегда по утрам, при взгляде на нее мое настроение резко улучшается.

Она, заспанная, выходит ко мне в переднюю, я сую ее себе под мышку и несу в ванную комнату. Она стонет при этом как третьеразрядная шлюха, которая симулирует оргазм.

Филипп строго-настрого запретил мне пускать Марпл в ванную. Негигиенично! В кровать ей, конечно, тоже нельзя. Косо смотрит он и на то, как она гуляет по кухне. Но сегодня мне доставляет удовольствие нарушать все его запреты. Прежде чем окончательно уйти, я еще брошу пару килограммов ватных тампонов в унитаз, не уберу сливочное масло в холодильник, еще – две, три царапины от каблука на свеженадраенном паркете и крошки от моего любимого печенья за подушками дивана.

Это прекрасно – знать, что оставил свой след в жизни другого человека.

Я осторожно сажаю Марпл на большой умывальный столик и смотрю на нас в зеркало.

Куколка и Марпл.

Марпл – это шарпей, собака в складку. Собственно, ее зовут Мисс Марпл. В честь мисс Марпл. Потому что она так же выглядит и вообще такая же в точности. Много-много складок, сварливый характер и склонность появляться там, где ее меньше всего ждешь.

Моя Марпл абрикосового окраса, ее толстая шкура с короткой шерсткой как будто велика ей на три размера. Много тяжелых складок на лбу, которые нависают над самыми глазами, придают ей выражение задумчивости и меланхолии.

Или, как выражается Филипп: «Она выглядит так, будто ее гнетут мировые проблемы». Марпл вошла в мою жизнь три года назад, когда я взяла ее у своей знакомой, которая купила щенка за большие деньги, а через две недели у нее началась аллергия на собачью шерсть. Может быть, у нее была аллергия и на внешний вид Марпл. Она действительно очень, очень безобразна.

Филипп всегда отказывался гулять с ней при дневном свете. В своем офисе он, само собой, никогда с ней не появлялся. Он говорил, что уронит свой авторитет, если приведет в бюро сморщенный, слюнявый абрикос на поводке.

Когда мы ночевали у него первый раз, Филипп приготовил для Марпл большую, страшно некрасивую собачью корзину. Сначала это глубоко меня тронуло: я подумала, что мой новый божественный друг хочет, чтобы моя маленькая Марпл чувствовала себя на уикендах этаким милым пудельком. Но он поставил корзину в самый неуютный темный угол своей 180-метровой квартиры: в крошечной каморке где-то между гладильной доской, бельевой стойкой и винными полками.

Я не хотела сложностей, промолчала и задвинула Марпл в ее угол. Это была ошибка.

Меня до сих пор мучают угрызения совести и кошмары.

Но в ту ночь мне было не до угрызений совести – я была слишком занята тем, чтобы произвести впечатление на Филиппа фон Бюлова и показать, какая я экстраклассная любовница. Я как раз впилась ногтями ему в позвоночник – именно так, как я вычитала в книге советов «Горячие точки для горячих ночек», когда оглушительный грохот сломал весь мой сценарий.

Скорее всего, Марпл плохо спала – это часто бывает в чужом и малоприветливом месте – и во сне толкнула гладильную доску. Она упала на бельевую стойку, а та – на полки с вином. Марпл лежала, не шевелясь, в огромной луже красного вина, которую я, без своих контактных линз, приняла за лужу крови. Я еще помню, как в горе упала на колени рядом с моей собакой и закричала: «Она мертва! Филипп, ты свинья, ты ее убил!»

В этот момент Марпл поднялась, отряхнула с шерсти вино и радостно завиляла хвостиком. У меня камень свалился с души, и сегодня Филипп тоже может над этим смеяться. По крайней мере, я так думаю.

Это похоже на фарс? Я к этому уже привыкла. Вся моя жизнь смахивает на второразрядную шутку. Со мной постоянно случаются вещи, которые, если рассказывать о них на следующий день в веселой компании, выглядят дешевой попыткой привлечь к себе внимание.

К сожалению, я часто многое ломаю и порчу. Не только предметы. Но и остроты, начатые с надеждой разговоры, хорошее настроение. К сожалению, я делаю это не намеренно, для этого я недостаточно зла. Филипп считает меня неуклюжей и неотесанной. Я же придерживаюсь мнения, что мне просто не везет. Порой это кончается большими неудачами.

### 5:47

Мое отражение в зеркале лучше, чем я думала. Волосы почти ровно лежат на голове, а выражение лица решительней, чем можно было ожидать. Из-за моих круглых карих глаз вид у меня какой-то удивленный. Как будто я вытаращила глаза от удивления. При этом я их совершенно не таращу. Они от природы широко раскрыты. Поэтому, к сожалению, кажется, будто меня интересует то, что рассказывают другие люди.

«Мужчины думают, что ты на них несправедливо обижена, – говорит моя подруга Ибо. – Ты разглядываешь их, как помесь испуганной молодой косули и опытной ночной сиделки».

Но в том-то и дело, что я вообще не разглядываю. Я просто хочу что-то увидеть! И это действительно плохо. Мои глаза кажутся широко распахнутыми, как открытые уши. И каждый блеет в них что-то свое. А когда они слышат еще и мое прозвище, то отпадает последнее желание утаить от меня что-то, чего мне знать вовсе ни к чему.

«„Куколка"? Какая прелесть! Так тебе подходит!»

С тех пор как я себя помню, люди называли меня куколка. Пошло это от моей бабушки Амелии Чуппик.

Моя мама хотела доставить своей маме особую радость, окрестив дочку Амелией. Ужасное имя, в этом не может быть сомнений, да бабушка Амелия Чуппик и не думала сомневаться.

Когда она увидела меня в первый раз, то разразилась диким смехом. Я орала благим матом, была очень маленькой и очень сморщенной. И с кучей волос на голове. Я и впрямь выглядела странно и смешно, и тем не менее моя мать огорчилась – какая же мать стерпит, что при одном взгляде на ее ребенка кого-то разбирает смех. Это сравнимо лишь тем, как мужчины относятся к своим гениталиям и женщины – к своей новой прическе.

Амелия Чуппик во всяком случае повеселилась по поводу моей прически: «Некоторые едва родились, а им уже пора к парикмахеру!», моих многочисленных складочек: «Боже, ребенок выглядит старше, чем я!» и в конце концов сказала: «Ну, тогда, моя маленькая куколка, будь у меня такое же глупое имя, я бы тоже орала, как под розгами».


По преданию, после этого я сразу успокоилась. И с этого момента я стала куколкой. Моя мама еще иногда называла меня Амелией, когда я отказывалась убирать со стола или курила тайком в садовой беседке.

Итак, меня зовут куколка, и так я и выгляжу. Так, как будто я засмеюсь, если нажать мне на живот, или автоматически закрою глаза, если положить меня на спину.

Филипп всегда считал, что мне надо было пойти в отдел убийств или репортером в отдел сплетен. Мне нужно только достаточно долго смотреть на человека, чтобы он признался, где спрятал части расчлененного трупа или с какой из женщин зачал по недосмотру дитя. К счастью, у меня другая профессия, которой я очень довольна.


Выбор моей профессии был совершенно случаен, и мне всегда становится теплее на сердце, когда я вспоминаю об этом.

Пять лет назад я – тоже случайно – познакомилась с Ибо. Ее полное имя – Ингеборг Химмельрайх, она на две головы выше меня, у нее короткие светлые волосы, крепкая фигура, крепкий характер и самые лучистые голубые глаза, которые я когда-либо видела. Она могла бы рекламировать цветные контактные линзы, не надевая цветных контактных линз.

Мы понравились друг другу с первого взгляда. Я пролила ей кофе на блузку, на что она радостно отреагировала: «Наконец-то один нормальный человек в этом скучнейшем заведении».

Ингеборг Химмельрайх работала экономистом, и три дня назад устроилась бухгалтером в фирму Зольдеманна, крупнейшего производителя ковровых покрытий в Гамбурге. Я работала там уже целый год и каждый день спрашивала себя – почему?

Когда-то я училась на дизайнера интерьера, потом – на дизайнера-графика, недоучилась, затем принялась было за германистику и, наконец, прослушала три семестра истории искусств. Пару месяцев я делала обложки CD для андеграундных групп. В двадцать шесть я решила зарабатывать деньги и приняла предложение от фирмы Зольдеманн разрабатывать дизайн ковровых покрытий.

Нет, скажите, какой идиот разрабатывает дизайн покрытий? Самый большой стыд в своей жизни я испытываю, когда на вечеринках меня, бывает, спрашивают, кто я по профессии. Что ответить? Я лично все равно предпочитаю паркет.

В отличие от меня, Ингеборг Химмельрайх не собиралась прозябать на фирме «Ковровые покрытия Зольдеманна». Для нее бухгалтерия этого предприятия была настолько неинтересна, что через три месяца она записалась на прием к Зольдеманну-младшему, положила ему на стол заявление об уходе и сказала: «Мне очень жаль, господин Зольдеманн, но вы не выдержали испытательный срок».

Я до сих пор восхищаюсь этим ее шагом. Мне нравятся решительные шаги – мне, к сожалению, они удаются крайне редко.

В тот день, когда Ибо уволилась, мы вместе вышли из офиса, бормоча что-то по поводу женских страданий, и засели в баре в павильоне Альстера.

Ингеборг Химмельрайх и куколка Штурм набирались до позднего вечера. Само собой, шампанским. «Вдова Клико». В маленьких бутылочках. Семнадцать штук. Ибо сказала, что мечтала об этом всегда: став добровольной безработной, упиться шампанским из этих наперстков и рухнуть под стол. Под конец мы уже чокались бутылками и при этом громко кричали: «Ничего нет ковровей ковровых покрытий!»

Далеко за полночь мы завалились ко мне и провели ночь в моей двуспальной кровати безудержно хихикая. Я съела мешок масляного печенья, а Ибо между тем глубокомысленно рассуждала, можно ли покраснеть, если в темноте станет стыдно. Это навело меня на другую мысль: как называют найденыша, прежде чем его найдут?

И почему приглушаешь радио, когда сидишь в машине и ищешь нужную улицу?

Мы долго говорили на подобные темы. Я могу обсуждать с Ибо такие вопросы, которые любой другой сочтет признаком слабоумия. Однажды мы просидели целый вечер напролет, наслаждаясь словесной игрой. Она заключалась в том, чтобы исковеркать названия всех известных нам чистящих средств. Типа «Омо-сексуализм».

В другой раз мы придумывали названия для парикмахерских. Как ни странно, моя идея оказалась лучшей: «Hair Force One» – «Военно-волосатые силы».

Ингеборг Химмельрайх – очень умная женщина, я горжусь тем, что я ее лучшая подруга, хотя до конца так нигде и недоучилась. Ингеборг говорит, что с ее внешностью у нее не было другого выбора, как стать умной. Я считаю, она малость кокетничает. О'кей, она не из тех, от которых мужчины исходят слюной и приглашают выпить. В глаза бросается ее интеллигентность, поэтому у семидесяти пяти процентов мужчин она изначально не вызывает интереса. За мной же, напротив, увязываются полные дураки, которым лучше бы меня остерегаться, – я бужу в них инстинкт защитника. Только когда я выхожу с Ибо, никто из этих придурков не рискует на меня бросаться. Нам спокойно.

Ночью, валяясь на моей двуспальной кровати, мы смотрели по видео «Завтрак у Тиффани», делали друг другу педикюр, а когда слушали «Мун Ривер», я все плакала от тоски по чему-то.

There's such a lot of world to see.

Где-то в полтретьего ночи нас посетила идея, которая через четыре, четыре с половиной года сделала нас счастливыми и относительно небедными.

В половине шестого все было решено.

В половине седьмого мы поднялись и начали день с горсти таблеток аспирина и последнего бокала шампанского.

На следующий день я уволилась и совместно с Ингеборг Химмельрайх стала владелицей кафе «Химмельрайх».

### 5:50

«Ну, Марпл, теперь дело пойдет!» – говорю я бодренько – что Марпл, к сожалению, воспринимает как повод повилять своим закрученным хвостиком. Одним ударом она смахивает с умывального столика Филиппову кисточку для бритья из шерсти барсука, его стаканчик для зубной пасты из французского фарфора и запонки с выгравированным фамильным гербом. Драгоценности плюхаются в умывальник, в котором отмокает пара моих лифчиков; Марпл же теперь вся в мыльной пене.

Я знаю, что моя собака бестолкова и безобразна, но в отличие от других я давно распознала достоинства Марпл: рядом с такой собакой ты всегда выглядишь хорошо, и можешь спокойно стареть не особенно заметно для окружающих.

С утра ты кажешься себе немного страшноватой? Мешки под глазами?

На лбу полосы, как от винтовой резьбы?

А декольте напоминает степь после засухи?

Выше голову, улыбнись, погляди на мисс Марпл. Бывает и хуже. Это как проснуться рядом с матерью Терезой. Как искупаться в озере с Ингой Мейзел.[11] Как сауна с Ильей Роговым.[12] Автоматически выпадает лучшая карта.

Я сажаю свою мокрую собаку в ванную, досуха вытираю ее полотенцем Филиппа и вешаю его на место. Почти шесть, а Филипп никогда не просыпается в выходной раньше пол-одиннадцатого. До этого времени полотенце высохнет, а я с моим нехитрым скарбом буду уже далеко.

Далеко. Бегство. Так и слышится яростный собачий лай в тумане, свет фонарей, режущих черноту ночи, так и видится рябой маршал армии США с лицом Томми Ли Джонса,[13] который говорит: «Перекройте всю местность в радиусе двадцати миль. Я хочу, чтобы вы нашли девчонку. Амелия „куколка" Штурм не должна уйти!».

Амелия «куколка» Штурм – одинокая, но гордая – с грохотом врывается в наступающий день. Ее руки – нежные, но решительные – лежат на вибрирующем руле. Ее волосы – растрепанные, но ей это идет – развевает утренний ветерок. Она прибавляет газу, тонкая сигарилла зажата в темно-красных накрашенных губах, складки на затылке ее собаки дрожат, а убогие, хромые малолитражки испуганно шарахаются с дороги после длинного сигнала фарами.

В половине одиннадцатого она разразится злобным смехом, представив, как почтенный Филипп фон Бюлов подставляет свое холеное тело под душ, а потом заботливо вытирается полотенцем из чудесного материала: тридцать процентов хлопка и семьдесят процентов натуральной собачьей шерсти абрикосового цвета.

### 5:55

Телефон!

Что?

Телефон!

Только я собралась отдаться полностью заботам о своей внешности и уже обрабатывала лицо щеточкой от Шисейдо, чтобы удалить отмершие клетки кожи, как именно в этот момент звонит чертов мобильник Филиппа фон Бюлова.

В панике я пытаюсь определить, откуда раздается звонок. Куда парень задевал свой телефон? Эти чертовы вещички сегодня такие малюсенькие, что ты можешь вдохнуть их ненароком вместе с воздухом, а потом долго гадать, почему у тебя звенят бронхи?

Я лихорадочно шныряю туда-сюда по комнатам.

«Туу-тууу-туу»

Кажется, мелодия «We are the champions»[14] раздается отовсюду, издеваясь надо мной. Я всегда говорила Филиппу, что такой сигнал для телефона просто смешон и каждому сразу ясно, что у него завышенное самомнение. А так быть не должно.

We are the Champions, my friend!

Где телефон? Где? Если Филипп проснется, весь мой план рухнет! Кажется, я уже слышу сердитый шум из спальни? Шаги в прихожей?

And we'll keep on fighting 'till end.[15]

Вот! Наконец-то!

Я нахожу крошечную вещичку в кармане пиджака. Неловко вытаскиваю ее, порвав подкладку, и нажимаю на зеленую кнопку. В тот же миг трезвон прекращается. Я выпускаю телефон из рук и, тяжело дыша, прислоняюсь к стене.

Слышал ли Филипп?

Расстроит ли он мое бегство?

Испортит ли он мой шикарный выход, если выйдет из спальни, протрет глаза и скажет: «Куколка, сходишь за «Зюддойтче Цайтунг» или мне спуститься?»

Я долго прислушиваюсь.

Ничего.

Кругом тишина.

Только Марпл шлепает в прихожей, разыскивая меня, и страшно радуется, когда находит в гардеробной, всю в поту.

«Ну что, моя маленькая толстушка», – говорю я, когда она, весело виляя хвостиком, подбегает ко мне. К счастью, она не хочет залаять, чтобы привлечь внимание к своим переживаниям. В противоположность мне.

Я наклоняюсь к Марпл, обнимаю ее, и в этот момент телефон Филиппа говорит мне:

«Вам сообщение».

«Вам сообщение».

«Вам сообщение».

### 5:58

Когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что я знала заранее. Но я не знала. Клянусь. Пусть это было наивно, глупо, идиотски. Все так и было. Но я действительно понятия не имела. До этого момента я хотела всего лишь немного проучить Филиппа фон Бюлова. Я хотела уехать вне себя от ярости, скорее всего, назад, в Гамбург. Хотела почувствовать себя беглянкой, вовсе не убегая. Хотела разыграть драму, не страдая. Хотела не отвечать на его звонки сорок восемь часов, жаловаться на него Ибо, а потом смилостивиться и снизойти до разговора о примирении.

Вот чего я хотела. И не раз ведь такое проделывала. Каждые три месяца я находила какую-нибудь возможность драматизировать ситуацию. Это не дает любви стареть и разнообразит отношения. Да, я склонна к чрезмерным реакциям, но менять ничего не хочу: мне так жить интересней, чем когда мои реакции адекватны.

До той минуты Филипп фон Бюлов не сделал мне ничего по-настоящему плохого. И если бы я так рано не проснулась, если бы не встала, чтобы приступить к моему маленькому, драматичному, но безобидному шоу, если бы еще вчера выплеснула свой гнев, если бы мы не пошли в «Парижский бар», если бы я не бросила идиотское письмо Хонке в этот чертов почтовый ящик, – я бы избежала всего этого.

### 5:59

«Вам сообщение». Прочесть? Или нет?

Я никогда не признавала секретности. Если кто-то хочет сохранить тайну, пожалуйста, пусть прячет ее от меня. Но если он плохо спрятал, пусть пеняет на себя. Когда я раскрою ее. Такова моя точка зрения.

Хорошо, я склонна к шпионажу, признаю. И я не знаю ни одной женщины, которая не разделяла бы со мной эту склонность. Пойду дальше и скажу, что отсутствие такой склонности для женщины противоестественно.

Представьте себе: женщина не читает открытку, присланную ее другу и вручную разрисованную сердечками. Это болезнь.

Представьте себе: женщина не интересуется присланным по факсу планом встреч своего милого на ближайшую неделю. Сомнительно.

Представьте себе: женщина находит на письменном столе незапечатанный конверт с пометкой «лично» и не заглядывает в него. Или слышит по мобильнику «Вам сообщение» и не открывает почту. Абсолютно не по-женски, нереально.

Я лично считаю шпионаж предосудительным только в том случае, когда остаются следы. Я никогда не стала бы вскрывать конверты или читать чужой e-mail, если бы не было функции «сохранить, как новый», никогда бы не стала рыться в его портмоне в поисках подозрительных квитанций, не будучи твердо уверена, что он крепко спит.

Нет, я не подозрительна. Я любопытна и жажду приключений. Шпионство доставляет удовольствие, хотя порой можно обнаружить такое, что отнюдь не доставит никакого удовольствия.

Логика, доступная не всякому. Находишь чаще всего только потому, что мужчины фактически ничего не прячут. Но большинству женщин этого мало. Тут мы придерживаемся чрезвычайно диалектической точки зрения. Теперь честно: кому нужен верный муж? Кому нужен некто, на кого никто не западает? Кому нужен мужчина, которому ты, когда он один уезжает на четыре недели в клуб «Робинзон» в Турцию, должна еще и пожелать «приятно провести время»?

Твой муж тебе верен? С чем и поздравляю! Может, его никто не хочет, кроме тебя?

Когда Ибо, например, впервые обманули, а она об этом догадалась – это был праздник! Она встречалась с Хайнером четыре месяца, потом поехала на выходные к родителям, а в понедельник, хорошенько пошарив, нашла в кармане его брюк ресторанный счет, который как-то не вязался с его заявлением: «Мы с Мартином, Удо и Джоном посидели немного, потом поиграли в бильярд», – ведь счет-то был на пятьсот восемьдесят марок за ужин для двоих в ресторане высшего класса Ле Канард, что в Гамбурге.

Ингеборг строго посмотрела на Хайнера, и тот сразу во всем признался: неожиданно объявилась бывшая подружка. Отпраздновали встречу. Много пили. Ничего, мол, не значит.

Много чего для мужчин «ничего не значит».

Но Ингеборг проявила характер и не упустила такой случай.

Наконец-то подходящий повод!

Она дала ему по башке дамской сумочкой, не сказала больше ни слова, собрала небольшой чемоданчик, вызвала такси и удалилась. В люкс одного из лучших отелей города.

Там она провела ночь, попивая коктейль на террасе. Благосклонно взирая на мобильный телефон, то звонивший, то принимавший эсемески от Хайнера.

Когда она позвонила мне около трех часов утра и поведала о его чудовищном преступлении, я обалдела: «Что? Этого я от него не ожидала».

К счастью, Ибо особенно не страдала. Она захихикала и сказала: «Я тоже». И принялась плакать.

Я поехала к ней на террасу.

Она приняла меня со словами: «И к чему эти слезы? Я его и не любила. А плохо мне оттого, что меня обманул мужчина, который ничего для меня не значит».

Я подумала о своем злосчастном опыте с нелюбимым Хонкой и тихо сказала: «Раз ты его не любишь, то сможешь простить».

Так и случилось. Они расстались два месяца спустя: Хайнер так и не смог переварить, что его измена так мало огорчила Ибо.

Отношение к правде и скрытности отличает мужчин от женщин. Женщины хотят быть обманутыми. Мужчины никогда не хотят знать всей правды.

Но это долгий разговор. При случае я вернусь к теме.

### 6:10

Я откупориваю бутылку дорогого, очень дорогого красного вина. Кажется, это подарок Каролины, принцессы Монако. Она прислала капельку Филиппу после того, как тот в очередной раз вынудил «Бунте»[16] возместить ей моральный ущерб.

«Искусственная грудь Каролины – так, кажется, звучало заглавие. Или «Каролина: беременна от Бориса Беккера»

Точнее не помню. Было время, когда чуть не каждая беременная считала, что ее ребенок от Бориса Беккера.

Я стою посредине гостиной с бутылкой в руке и смотрю на костер моей любви.

«Вам сообщение». Уже нет.

Это не весело. Но несколько трагикомично.

Я бы посмеялась, но, боюсь, станет дурно.

В прихожей я свалила костюмы Филиппа в кучу. Метра полтора высотой. Как адвокату, ему нужно каждый день выглядеть презентабельно. Дюжина кашемировых пуловеров и шелковых футболок. Светлые летние костюмы от Жиля Сандера и карамельного цвета льняной, шикарный костюм от Гуччи я положила сверху, потому что они очень нежные.

Я наливаю бокал, делаю пару глотков – а не надо бы перед завтраком – произношу: «За здоровье» и остатки из бутылки выливаю на кучу одежды.

Благородные ткани впитывают вино, как будто в прежней своей жизни были тщеславными половыми тряпками. Светлый лен оказался особенно жадным.

Я как бы со стороны наблюдаю за тем, что творю.

Вижу бутылку в руке и собственное лицо. Глаза горят. Я выгляжу очень решительной и сосредоточенной. Как будто успешно решаю мудреную задачу.


Может ли переживание быть столь же сильным, как рассказ о нем? Или же удовлетворение, месть, облегчение, счастье познаются только в воспоминаниях, в обработке?

Сознаюсь, некоторые вещи в жизни я совершила только затем, чтобы потом можно было о них рассказать.

Я, например, уверена, что оставалась бы девственницей значительно дольше, когда бы не жгучая потребность на равных участвовать в разговорах на школьном дворе. А сам пресловутый акт оказался куда менее интересным, чем последующее его описание в присутствии всех моих двенадцати тогдашних лучших подруг.

Переживание прекрасно. Но рассказ о нем лучше.

Разве не правда, что лишь в воспоминаниях мы определяем, каким был, собственно, момент, о котором мы вспоминаем? Вечеринки, секс, разговоры о предложениях, потасовки, петтинг: разве все эти приключения не кажутся хорошими лишь тогда, когда непринужденно рассказываешь о них лучшей подруге, за несколькими бокалами Кави ди Кави и парой пачек Голуаз?

Я бы никогда не спала с Томасом Клингом, никогда бы не целовалась с Михаэлем Тальхаймом, никогда бы не поехала с Жаном Германом на море, если бы перед этим с меня не брали обещания никому об этом не рассказывать!

Девочки, будем честны: вы бы многого не совершили, не будь у вас подруг, чтобы все им рассказывать? Как скучна была бы ваша жизнь, если бы вы не старались постоянно жить так, чтобы было о чем рассказать?

Мне нравится эта тема. Но пока что – довольно об этом.

Что я хотела сказать: облить хорошим красным вином дорогущие костюмы Филиппа фон Бюлова – вот лучшее, что я сделала в своей жизни.

Если, конечно, не считать моего запоздалого решения в следующем году приобрести наконец цветные линзы. Все было так красиво: и – что лучше всего – чувствую гениальность момента именно тогда, когда его проживаю. Это редкое чувство. За него надо быть благодарным.

Моя толстая Марпл, тихо виляя хвостом, стоит сзади. Запах вина, вид быстро растекающейся красной лужи, возможно, напоминает ей об ужасной первой ночи в этой квартире. Ее морщинистый лоб выражает особенную озабоченность. Я беру мисс Марпл на руки и крепко прижимаю к себе.

Моя собака и я – мы довольно настрадались.

Она тычется носом мне в ухо. Я уверена, что, окажись на месте Марпл младенец или растерянный малыш, ситуация показалась бы ему куда более драматичной.

Но ничего не изменить.

Это моя жизнь.

Это не Голливуд.

И так все достаточно плохо.

Я еще мгновение смотрю, как винная струйка медленно течет по желобку, бодро подбираясь к бежевому ковру.

«Ковер-самолет нашей любви», – забавно называл его Филипп.

Ах, боженька.

Вот я принесла из ванной тюбик Элмекса и выдавила его поверх костюма в тонкую полоску. Получилось красиво. Хорошо бы зубная паста раскрасила материал навсегда.

Я делаю глубокий вдох. И беру свои вещи.

### 6:30

Тихо закрываю за собой дверь. Все.

Кончено.

Так сказать, все кончено.

Я героически выпячиваю подбородок и, пытаясь сохранить гордую осанку, тащу вниз по лестнице тяжелый чемодан, огромную дорожную сумку и два пакета.

Марпл шаловливо скачет вокруг меня и так энергично виляет хвостиком, как будто хочет, чтобы он отвалился. Как всегда, на последних метрах лестницы она теряет равновесие, кувыркается и скользит, выставив вперед все четыре лапы, и врезается прямо во входную дверь.

Хлоп.

Каждый раз одно и то же. Марпл уже к этому привыкла и оповещает об этом столкновении характерным «пффффхтхххююю». Звук, как будто из очень сильно накаченной шины разом выпустили весь воздух.

Машина припаркована прямо у подъезда. Я заталкиваю чемоданы в багажник, открываю верх и сажаю Марпл на переднее сиденье. У меня фиат «Спайдер» небесно-голубого цвета с металлическим отливом. Это не просто какой-то «Спайдер», но первая модель, разработанная самим Пинином Фарина, потрясающий, единственный в своем роде небольшой кабриолет с чудесными дверными ручками и замечательными выпуклостями на капоте.

Я купила его еще тогда, когда мы с Ибо второй год нашей независимости еще числились в списках должников, в проклятых черных списках. На правой дверце надпись красными буквами: www.cafe-himmelreich.de. Я считаю это отличной рекламой, потому что небесно-голубой автомобиль – самая подходящая машина для женщины, которая даже на шпильках не достигает метра семидесяти.

Моя машина – как плюшевый мишка, которого прижимаешь к себе, если не можешь заснуть в чужом месте. Мой дом, моя отрада, мой кусочек родины в тяжелые времена, вдали от дома.

Мало найдется женщин, которые так же трепетно относятся к своей машине, как я. Например, когда садишься к Ибо, нужно повыше засучивать брючины, до того загажен салон. Повсюду – следы ее деятельности. Она просматривает почту, пока стоит на светофоре, за рулем она ест бананы, конфетки от кашля и шоколадки. Конверты, счета, открытки, обертки, фантики – все валяется на полу.

Кроме того, вещи, которые не помещаются в квартире, Ибо складывает в багажник.

Например, старые ролики, двенадцать томов «Разговорного словаря» Мейера, многофункциональный кухонный комбайн, который она получила на Рождество от своей глупой крестной. А когда Ибо стоит в пробке – а Ибо стоит в пробке каждое утро, она поворачивает к себе зеркало заднего вида и начинает выщипывать брови.

Просто отвратительно! Где не сядешь, брови Ибо обязательно прилипнут к пальцам. Или наткнешься на пинцет, который всегда лежит наготове на правом сиденье.

«Говорю тебе, куколка, выщипывание бровей может стать манией», – внушает Ибо.

И с тех пор, как я сама стала этим заниматься, поняла, что она права. Здесь у нас взаимопонимание. В остальном же достигается с трудом. Мы любим друг друга всем сердцем, но мы совершенно разные. И мне больно видеть, как мало внимания уделяет она действительно важным вещам: одежде, индексу роста и веса, мужчинам, сплетням и имиджу.

Как результат, Ибо и ее машина замечательно друг другу соответствуют. Это, собственно, и не настоящая машина. Это – опель «Астра».

«Главное дело, он двигается и едет налево, если мне надо налево», – говорит она.

Похоже, многие женщины отбирают себе мужчин по похожим критериям. Отчего отношения так часто кончаются крахом.

Во всяком случае, я запретила Ибо размещать рекламу нашего кафе «Химмельрайх» на дверце ее машины. Это могло бы привлечь совершенно не тех людей. Плохо уже то, что кафе принадлежит водителю опеля «Астра». Не хватало еще, чтобы и клиент приезжал на опелях «Астра».

Для Ибо машина не имеет большого значения, она не подумала как следует, прежде чем ее купить. Все же это лучше, когда человек долго ломает голову, а потом все равно покупает дрянную машину. Эти люди похожи на дамочек с подтяжками на лице, которые заходят в контору Филиппа, чтобы обжаловать свои брачные договоры, потому что мужья бросают их ради женщин, которые через десять лет, став такими же старыми клячами с подтяжками на лице, будут приходить к Филиппу за тем же самым.

Они так богато одеты, им наверняка выплатили бы по 80 000 марок за ущерб, вздумай они впасть в истерику. Они часами торчат в бутиках, брюзжа по поводу цен за фирменный знак, их сумочка зависит от одежды, а одежда – от цвета глаз. Они постоянно переживают за свою внешность и тем не менее выглядят жутко.

В этом Ибо нельзя упрекнуть. Она совсем не тратит времени на то, чтобы выглядеть плохо.

Я делаю глубокий вдох, поворачиваю ключ зажигания и принимаю решение – с этого момента делать все не так, как я привыкла.

К чему я пришла, делая все так, как привыкла?

Я вынуждена скрываться бог весть в какую рань. Оскорбленная, униженная, озлобленная, опасная для окружающих. Я слишком долго «все понимала». Со мной всегда можно иметь дело. Я такая естественная. Такая открытая. И такая дружелюбная.

Просто дура.

Но, друзья мои, все это в прошлом. У меня есть самая лучшая подруга, фантастический парикмахер, мне принадлежит половина кафе, дела которого идут хорошо, собака китайской породы шарпей и небесно-голубой кабриолет фиат «Спайдер». Я никому больше не позволю сказать мне что-то не так.

С естественностью покончено.

Отныне я стану злой.

### 6:33

Я жму на газ. И тут мне представляется крайне уместным, заскрежетав шинами, круто свернуть на Курфюрстендамм. Я долго тренировала этот маневр по ночам на неосвещенных и отдаленных площадках. Потому что нет ничего более жалкого, чем сорвавшаяся попытка эффектно стартовать, когда вдруг глохнет мотор и ты, сопровождаемая презрительными улыбками, отъезжаешь от светофора последней.

Это – вроде как: на стадионе хочешь свистнуть в два пальца, а выходит пшик, или: с гордым, надменным видом проходишь по пустой танцплощадке и, только садясь, замечаешь, что позади, зацепившаяся за чулок, тянется длинная лента туалетной бумаги.

К сожалению, поблизости нет никого, кто бы оценил мой голливудский скрежет шин. В такое время никого на дороге нет. Все магазины закрыты до десяти часов, и никто по субботам не встает раньше времени.

Я знаю совсем другую Курфюрстендамм. Полную людей, машин, запахов. И как всякое место, которое я помню полным жизни, эта улица, сейчас такая пустынная, трогает меня до глубины души.

То же самое ощущение я испытала очень давно после одной вечеринки.


Мои родители были на отдыхе, я пригласила друзей. В кухне я накрыла стол с закусками: салат с лапшой и бутербродики с сыром. Холодное шампанское, в холодильнике пиво. В гостиной громко играла группа «Police».

В спальне моих родителей Кристина Меркштайн, которая сидела рядом со мной на немецком, потеряла невинность. Георг Зайтц (он был хуже всех по математике) блевал в ванной, потому что выпил слишком много красного мартини. Иоахим целовал меня взасос, танцуя со мной возле шкафа, а Стинг пел:

Roxanne! You don't have to wear
that dress tonight
Walk the streets for money
You don't care if it's wrong or if it's right
Roxanne![17]

Около часа все закончилось. Друзья ушли, поцелуи прекратились, шампанское выпито, мартини выпит, дом пуст. Ни одно место не кажется более пустынным, чем то, где только что кипела жизнь.

Нигде мне не было так одиноко, как в таких местах. Когда суматоха позади. Когда еще кажется, что вот-вот услышишь смех и голоса. Но все тихо. Еще пахнет людьми, друзьями, но их больше нет. Пахнет куревом, но никто не спросит, не осталось ли еще сигарет. Вокруг нет больше людей, только их следы. Я знаю, как это бывает. Как будто это было вчера. Проклятье, как давно это было.

Передо мной тащится подметальная машина. Чистят Кудамм перед субботним штурмом. Я медленно обгоняю ее. Кто сидит внутри? Все равно. Это единственный друг, который есть у меня в этот час. Каждый, кто сейчас не спит и находится на улице, – мой друг. Я заглядываю в кабину водителя и глупо киваю.

Мужчина меня не видит. Он сосредоточенно смотрит в правое зеркало заднего вида, чтобы не пропустить ни клочка мусора. Оранжевая кепка глубоко надвинута на лоб, в углу рта прилепилась сигарета. Наверняка один из тех мужиков, кто в одиночку справляется со своими бедами.

Я рада, что он меня не заметил. Такой бы не кивнул в ответ. Мужчины в основном не склонны отвечать на кивки. Они вовсе не радуются, когда громко кричишь на всю столовую: «Эй, Олаф!» или если вечером в баре ты подкрадешься сзади, закроешь ему глаза и спросишь: «Угадай, кто это?», или на платформе, при виде его, ты от восторга уронишь чемодан и завоешь: «Кто меня обниииимеееет?»

С такими вещами они плохо справляются. Им может казаться забавным, когда другие не скрывают свои чувства, но выказывать волнение самим – нет, это ниже их достоинства. Такое допустимо лишь во время великих спортивных событий, например при оглушительной победе их любимой футбольной команды. Филипп любит повторять: «Куколка, представь: если бы мы оба были так эмоциональны, на что стала бы похожа наша мебель?»

Филипп более рассудительный, чем я. И – я это быстро заметила – он из тех мужчин, которые любят побыть наедине с собой.

Мне же, напротив, наедине с собой делать практически нечего. Я не тот тип. Если со мной что-то происходит, я обязательно должна поделиться. Если со мной ничего не происходит, мне тоже надо об этом рассказать. Когда у меня неприятности, я хочу нагрузить ими как можно больше людей. Если что-то болит, лучшее лекарство для меня – повышенное внимание к моей персоне. Если я весела, то не потерплю угрюмого лица рядом с собой. Если у меня проблемы, то я привлекаю как можно больше людей для их разрешения. Это как при погоне: чем больше ищеек участвуют в слежке, тем быстрее будет схвачен злодей.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

В мире так много всего, на что стоит взглянуть (англ.). Здесь и далее примеч. пер.

2

Пер. А. Шавердяна.

3

Известная актриса немецкого кино.

4

Как это сказать? (англ.)

5

Как мило! (англ.)

6

Персонаж романа Кэйт Дуглас «Lionheart».

7

Жена известного немецкого певца Удо Юргенса.

8

Бразильская топ-модель, на сегодняшний день – невеста Леонардо ди Каприо.

9

Известный немецкий писатель, поэт, философ.

10

Известный афро-американский актер.

11

Известная немецкая актриса, в старости посвятившая себя одной цели – дожить до ста лет.

12

Создатель популярного лекарственного препарата на основе чеснока.

13

Американский киноактер.

14

«Мы чемпионы» – знаменитая песня группы «Queen».

15

И будем биться до конца.

16

«Бунте» – «Пестрые страницы» – «желтый» журнал скандальных сплетен. Примеч. ред.

17

Роксана! Незачем было тебе

так наряжаться сегодня.

Иди на улицы добывать деньги.

Тебе все равно, плохо это или хорошо,

Роксана! (англ.)