Т. Корагессан Бойл
Дорога на Вэлвилл

Жизнь – это временная победа над факторами, чреватыми смертью.

Сильвестр Грэм «Лекция об эпидемических заболевания»

Часть I
Диагноз

Глава первая
О бифштексе и грехе

Доктор Джон Харви Келлог, изобретатель кукурузных хлопьев и арахисового масла, а также карамельно-зернового кофе, бромоза, наттолина и еще семидесяти пяти гастрономически корректных продуктов питания, держал паузу, в упор глядя на дебелую даму, сидевшую в первом ряду. Он отказывался верить собственным ушам. Судя по дружному вздоху, прокатившемуся по залу, аудитория тоже. Только что, вскинув руку и неуверенно поднявшись, дама задала вопрос. Что такого уж греховного в хорошем филейном бифштексе, желала она знать. Ведь, кажется, первооткрывателей Америки он устраивал? Ее отец и отец ее отца тоже ели бифштексы – и ничего, не жаловались, а?

Доктор задумчиво поправил очки в строгой белой оправе. Со стороны казалось, будто ученый собирается с мыслями, чтобы точнее сформулировать ответ, на самом же деле Келлог пытался вспомнить, как эту даму зовут. Как ее имя? Ведь он же знает, знает. Этот нос, глаза… Он помнил по именам их всех и очень этим гордился… Тут в мозгу щелкнуло: Тиндермарш. Миссис Вайолет Тиндермарш. Жалобы на болезненную тучность. Причина заболевания – автоинтоксикация. Тиндермарш, ну конечно. Поневоле загордишься собой: чуть не тысяча пациентов, а он помнит все про каждого, словно видит их медицинские карты… Однако медлить далее было нельзя. Монолит, единая обнаженная душа – аудитория – ждала длани, укрывшей бы ее спасительным покровом. Доктор Келлог откашлялся.

– Моя дорогая миссис Тиндермарш, спасибо за ваш вопрос, – начал он, и немедленно сам собой созрел ответ – прелесть, а не ответ, коротенькие ножки доктора от удовольствия чуть не пустились в пляс. – Только скажите мне, многие ли из этих мясоедов дожили до сорока лет? (Слушатели зашевелились, разом представив скелетообразного доходягу в енотовой шапке, подыхающего от солонины и жирных оладьев.) Многие ли из них, включая и ваших почтенных предков, спокойно спали по ночам, не мучимые диспепсией и кошмарными видениями разлагающейся плоти? – Келлог помолчал, дал красочному образу как следует впитаться. – Вот что я скажу вам, миссис Тиндермарш, а также всем вам, дамы и господа, скажу от чистого сердца… – Коротенькая пауза, и на раз-два: – Бифштекс так же смертоносен, как пуля. Хуже, чем пуля. Если к голове приставили дуло и спустили курок, конец наступает с милосердной быстротой, а вот бифштекс… Поистине жестоки и неизбывны страдания пожирателей мяса, их кишечники засорены гниющими отбросами, бедные желудки налиты кровью, надорванные сердца переполнены хищнической агрессией. Бифштекс убивает этих несчастных день за днем, минута за минутой, превращает всю их жизнь в сплошную муку.

Вот теперь аудитория прониклась как следует. В глазах страх и отвращение, челюсти судорожно сжаты – каждый мысленно прикидывает, сколько бифштексов, сосисок, котлет, цыплят и гусей сожрал за долгие годы чревоугодия и невежества.

– Впрочем, вы не должны верить мне на слово, – широко развел руками доктор. – Давайте подойдем к этому вопросу по-научному. В конце концов, наш Санаторий недаром слывет подлинным символом биологического образа жизни и научного анализа, истинным Храмом Здоровья. Давайте проведем маленький эксперимент, прямо здесь и сейчас.

Он отошел чуть вглубь освещенной сцены и зычно крикнул:

– Фрэнк! Доктор Линниман, вы здесь?

Шевеление в дальнем конце зала, дружный поворот трех сотен голов – по проходу бодрой походкой шагает ассистент: подбородок выпячен, осанка безупречна. Достаточно одного взгляда на Фрэнка Линнимана, чтобы понять: этот, не раздумывая, бросится в пропасть, если таков будет приказ шефа. Ассистент остановился перед кафедрой, посмотрел снизу вверх на сияющий подиум.

– Да, доктор?

– Знаете ли вы заведение, именуемое «Таверна Поста»? Самый шикарный отель в нашем Бэттл-Крик, да, пожалуй, и во всем штате Мичиган?

Бог знает в который раз разыгрывал Келлог эту нехитрую репризу, и все же на миг перед его мысленным взором злодейским кинжалом мелькнуло видение – сам Чарли Пост, красивый, обходительный, статный (у, подлый Иуда!) – и подпортило сладость момента.

– Да, доктор, я знаю это заведение.

Сам Келлог ни ростом, ни статью не отличался. Он говорил, что с ростом у него все в порядке, просто ноги коротковаты. Сидя в кресле, он смотрелся куда как солидно. На шестом десятке доктора несколько разнесло вширь, но это было даже кстати – усиливало впечатление цветущего здоровья и непререкаемой авторитетности. Келлог еще и подчеркивал этот эффект, одеваясь исключительно в белое. Вот и сегодня он был сущим олицетворением чистоты, этаким Санта-Клаусом здоровья – от белых пуговок на безупречно чистых штиблетах до остроконечной бородки и аккуратно венчавших макушку благородных седин.

Доктор отпил воды из стакана и прополоскал рот, словно желая избавиться от неприятного привкуса. Поставил стакан на место, окинул взглядом зал, увидел, что аудитория, затаив дыхание, следит за каждым его жестом; несколько человек от усердия даже рты разинули. Одарив слушателей взором, исполненным бесконечной мудрости, Келлог повернулся к ассистенту:

– Фрэнк, я хочу, чтобы вы сходили к тамошнему шеф-повару, звезде мировой величины, кудеснику кулинарии, специально выписанному мистером Постом из самого Парижа (его, кажется, зовут мсье Дерален?), купили у него самый лучший бифштекс и принесли сюда, на эту сцену. А мы его как следует изучим.

По залу прокатился робкий смешок, заскрипели стулья.

– Ну же, Фрэнк, чего вы ждете? Вперед и поскорей возвращайтесь.

Линниман отлично знал сценарий. Прекрасный человек, вот уж на кого можно положиться, благослови его Господь.

– Бифштекс, сэр?

– Не просто бифштекс, а самый лучший из всех бифштексов на свете.

Фрэнк был сама растерянность. Невинный, смущенный, такой же озадаченный, как все, но желающий во что бы то ни стало угодить шефу.

– Я мигом, – объявил он и уже повернулся к выходу, когда Келлог заговорил вновь.

– И вот что, Фрэнк. Окажите мне еще одну услугу.

Полнейшая тишина. Ни вдоха, ни вздоха.

– Загляните по дороге на конюшню и прихватите с собой еще один объект для исследования. С целью сравнительного анализа. – Доктор добродушно хмыкнул – такой славный, милый, домашний, прямо олицетворение сердечности и здравого смысла. – Я имею в виду кусок… э-э-э… конских выделений. – Смех в зале, сначала приглушенный, потом разрастающийся и наконец такой громкий, что конец фразы почти не было слышно. – Весом этак граммов четыреста сорок восемь, то бишь ровнехонько в шестнадцать унций, как у хорошего бифштекса.

* * *

Дело было в понедельник, как две капли воды похожий на все другие понедельники в Санатории «Бэттл-Крик», бастионе правильномыслия, вегетарианства и самоусовершенствования, цитадели умеренности и современного стиля одежды, а вдобавок (по совершенно не случайному совпадению) и полезнейшем для здоровья заведении на всей планете. Дамы здесь не носили корсетов, мужчины не подпоясывались ремнями, а запросто расхаживали в подтяжках, питались все полезными нетоксичными продуктами, будучи огражденными от табака, алкоголя, солонины, бараньих котлет, кофеина и прочей гадости. После ужина, наполнив желудки и умиротворив сердца, собирались в Большой Гостиной послушать наставления доктора Келлога о физическом процветании и его благословенном спутнике – долголетии. Вся эта публика могла бы сейчас развлекаться где-нибудь в Бадене, Ворисхофене или Саратоге, однако же предпочла прославленным курортам продуваемый ледяными ветрами Мичиган, да еще платила хорошие денежки – а все потому, что другого такого места было не сыскать ни на одной карте.

Тридцать один год директорствовал доктор Келлог в Санатории (коротко и любовно именуемом «Сан»), еще с тех давних времен, когда здесь был скромный адвентистский пансиончик, специализировавшийся на лечебном питании хлебом из муки грубого помола и минеральными водами. А теперь слава Храма Здоровья не только гремела по всей Америке, от берега до берега, но и перехлестывала через просторы Атлантики, достигая Лондона, Парижа, Гейдельберга и даже краев еще более отдаленных. Ежегодно Санаторий принимал две тысячи восемьсот пациентов, которых обслуживала тысяча служащих, включая двадцать постоянных врачей и триста медсестер, сиделок, банщиков. Все здесь потрясало воображение: монументальный шестиэтажный корпус, роскошный вестибюль размером с половину футбольного поля, количество номеров (четыреста) и процедурных человекомест (тысяча), лифты, центральное отопление и кондиционирование, крытые бассейны, всевозможные терапевтические приспособления, аттракционы для развлечения публики – одним словом, Сан был одновременно шикарным отелем, госпиталем и курортом, можно сказать, флагманом всего лечебно-реабилитационного бизнеса.

Возглавлял, направлял и вдохновлял все это хозяйство организационный гений Джона Харви Келлога. Проповедуя умеренность в пище и естественный образ жизни, доктор вел чрезмерно корпулентных дам и страдающих от запора предпринимателей по тернистой тропе просветления и физического самосовершенствования. Тяжело больных – онкологических, сумасшедших, калек или просто чересчур дряхлых – в Санаторий не принимали. Заведение было рассчитано на публику взыскательную и разборчивую, которой вряд ли понравилось бы сидеть за одним столом с плебеем, невежей или неудачником, имевшим неосторожность подцепить какую-нибудь по-настоящему опасную болезнь. О нет, люди приезжали сюда для того, чтобы других посмотреть и себя показать, пообщаться с просто богатыми, баснословно богатыми и знаменитыми, набраться оптимизма, насладиться правильным питанием и, конечно, избавиться от хвороб, чему должны были способствовать заботливый уход, воздержание и отдых.

Сейчас, в осенний сезон 1907 года, в Санатории гостило целое созвездие очень важных персон: начальник Военно-морской академии адмирал Ниблок, литератор Элтон Синклер с супругой, прославленный диетолог Хорейс Б. Флетчер, итальянский тенор Тьеполо Капучини, а также изрядное количество влиятельных депутатов, магнатов, адвокатов, не говоря уж про всевозможных герцогов, графинь и баронетов. Ожидалось, что в скором будущем Храм Здоровья почтут своим прибытием Генри Форд, Харви Файрстоун,[1] Томас Эдисон, адмирал Ричард М. Берд и слоноподобный Вильям Говард Тафт.[2] Доктор Келлог был весьма неглуп и умел извлекать из посещений подобных пациентов максимум пользы – тут тебе и превосходная реклама, и нешуточные пожертвования. Отлично понимал он и то, что диетическое питание в виде белкового филе, свекольной ботвы и орехового бульона в сочетании с запретом на «искусственные стимуляторы» и продолжительным «тихим часом» могут (уж будем откровенны) навеять скуку на людей, привыкших к деятельной жизни и великосветским развлечениям. Поэтому скучать своим подопечным доктор не давал: сеансы лечения чередовались с отдыхом, гимнастикой, занятиями спортом, да и с культурным досугом все тоже было в порядке. Хочешь – концерты, хочешь – лекции, катание на санях, парады, хоровое пение. Сегодня, допустим, выступает негритянский ансамбль «Юбилейные Певцы», завтра Джордж В. Лейт, двадцать лет проживший в Индии, демонстрирует стереоскопические картинки, на следующий день Сэмми Сигель (только-только из гастрольного турне) услаждает слух игрой на мандолине, потом публику веселят близнецы Тозер со своими дрессированными таксами. А вечером в понедельник на сцену выходил сам Келлог и подвергал аудиторию двух-споловинойчасовой канонаде, просвещая, наставляя и до полусмерти запугивая слушателей.

* * *

За четверть часа, понадобившиеся Фрэнку Линниману, чтобы сбегать в «Таверну Поста», Келлог успел разобраться еще с двумя вопросами. Первый был задан джентльменом из задних рядов (кажется, мистер Эбернати: подагра, чахотка, нервы), который желал знать, насколько опасно для женского здоровья противоестественное стягивание талии, к коему модницы прибегают во имя достижения так называемой фигуры в рюмочку. Доктор повторил вопрос, чтобы услышали те, кто сидел впереди, погладил белую шелковистую бородку и предостерегающе воздел палец:

– Мой дорогой сэр, скажу вам без малейшего преувеличения, что, если бы статистика должным образом регистрировала количество смертей, вызванных чрезмерным затягиванием корсетов, все просто пришли бы в ужас. Когда я проходил стажировку в клинике Бельвю, мне довелось присутствовать при вскрытии одной из этих несчастных – бедняжка не дожила и до тридцати. Мы с изумлением обнаружили, что все ее внутренние органы смещены: печень прижата к легким, а кишечник так закупорен, будто его намеренно заткнули пробкой. – Келлог сокрушенно покачал импозантной головой, горько вздохнул – да так, чтоб было слышно даже в последнем ряду. – Такая трагедия… – Голос стал тихим. – Поверьте, я не мог смотреть на это без слез.

Второй вопрос прозвучал из уст молодой дамы, сидевшей в пятом ряду, – высокой и весьма эффектной, но с несколько зеленоватым цветом лица (Манц, мисс Ида Манц: анемия, автоинтоксикация). Она встала, откашлялась, волнуясь под взглядом сотен любопытных глаз, и спросила тоненьким, целомудренным голосом:

– Доктор, а что вы думаете о тех молодых леди, которые курят сигареты – разумеется, тайком?

Доктор насупился и, охваченный священной яростью, обратился в огненный столп праведного гнева и карающей мощи. Его суровый взгляд обрушился на присутствующих в зале рецидивистов-курильщиков.

– Мадам или, вернее, мадемуазель Манц, я могу сказать только одно, и это будет относиться к представителям обоих полов. Табак, – от одного слова Келлога передернуло, – разрушает половые железы.

Кто-то охнул. Мисс Манц, сраженная, рухнула на стул. А взор доктора был тверже камня.

– И это, – сказал он, – факт, доказанный медициной.

Тут-то в дверях и появился доктор Линниман – запыхавшийся, деловитый, с двумя одинаковыми бумажными пакетами в руках.

– Ага! – воскликнул Келлог, поправляя очки. – Вот и доктор Линниман. – Он задрал подбородок, обращаясь ко всему просторному залу. – Давайте вернемся к вопросу миссис Тиндермарш о филейном бифштексе и его питательных свойствах…

Он наклонился к Линниману и стал его инструктировать:

– Фрэнк, поверьте, пожалуйста, весы и отделите от каждого из экспонатов по срезу идентичного размера… Отлично, благодарю вас.

Перешептывание в аудитории. Хихиканье, местами аплодисменты.

– Дамы и господа, сейчас я продемонстрирую вам два небольших эксперимента, которые, надеюсь, раз и навсегда отвратят вас от этой омерзительной и противоестественной пищи. Я говорю «омерзительной», потому что в мясе необычайно высока концентрация бактерий – едва ли ниже, чем в конском навозе. Я говорю «противоестественной», потому что мясоедство – плод испорченности и деградации человеческого рода. Как доказали почтенные исследователи – фон Фрайлинг из Германии и дю Пон из института Пастера, – наши предки были абсолютно травоядны. А если воспользоваться определением, которое употребила миссис Тиндермарш, подобная пища еще и «греховна» – и не только из-за греха убийства наших меньших братьев (хотя жалобное блеяние невинных созданий, влекомых на бойню, должно было бы лишить мясоедов сна и покоя), но еще более из-за тягчайшего греха, каковым, разумеется, является осквернение храма человеческого тела.

Слушатели заворожено притихли, застыли в своих ортопедически корректных «физиологических» креслах, разработанных самим Келлогом. Кто-то (мистер Претц из Кливленда?) закашлялся.

– Фрэнк, мы готовы? – деловито обернулся доктор к Линниману, который расположился тут же, на сцене, но чуть сзади.

На столике лежали объекты для анализа – бифштекс из гостиничного ресторана и пахучий трофей из конюшни; рядом с ними – два одинаковых микроскопа и голая электрическая лампочка.

– Да, сэр. Все готово.

– Отлично.

Келлог снова повернулся к аудитории, просиял ослепительной улыбкой и смачно потер руки.

– Ну-с, а теперь нам понадобится беспристрастный наблюдатель. Есть ли добровольцы? Нет? Может быть, вы, мисс Манц?

Тихое «ах!», смущенное хихиканье, и в пятом ряду, очаровательно зарумянившись, поднялась Ида Манц.

– Не стесняйтесь, мисс Манц, это необходимо во имя науки.

Сопровождаемая шепотом ободрения, Ида прошелестела юбками меж рядов и грациозно преодолела три ступеньки, ведущие на подиум.

– Итак, мисс Манц, – начал было доктор, но сбился, обескураженный тем, что наблюдательница оказалась чуть ли не на голову выше его. Конечно, она миленькая и, невзирая на анемию, хорошо смотрится на сцене, но как же можно было выдернуть из зала этакую дылду! Келлог замялся, что с ним случалось крайне редко, и пришлось начать заново:

– Мисс Манц… Так вот, мисс Манц, я хочу, чтобы вы исследовали срезы с обоих образцов, расположенные под совершенно одинаковыми микроскопами, и описали нам то, что вы увидите. И не будем забывать, что лишь доктор Линниман знает, какой из срезов отделен от дорогого сердцу миссис Тиндермарш бифштекса, а какой… м-м-м (смех в зале)… от продукта жизнедеятельности млекопитающего, близкого родственника несчастных созданий, приносимых в жертву неумеренным аппетитам гурманов из «Таверны Поста».

Картинка получилась просто загляденье: девица прелестно изогнулась над микроскопом, мужчины подались вперед, чтобы насладиться зрелищем, на лицах женщин появилась заговорщическая улыбка, а доктор стоял, словно мудрый, благожелательный и всемогущий пастырь послушного стада.

– И что же вы там видите, под первым микроскопом, моя дорогая мисс Манц?

– Ну, тут все такое черное… Ой, нет! Вижу!

– Что именно?

– Такие малюсенькие штучки. Ой, они двигаются! Как соломинки или рисинки, только живые.

– Хорошо, мисс Манц, очень хорошо. Это бактерии, – объяснил Келлог аудитории. – Весьма несимпатичные бактерии, называются В. welchii, В. coli и Proteus vulgaris – те самые виды, которые мы столь часто обнаруживаем в стуле пациентов, только что прибывших в наш Санаторий. А не могли бы вы, мисс Манц, сосчитать, сколько их там? Она оглянулась на него, вся в ореоле яркого, хрустального света, и удивленно воскликнула:

– Что вы, доктор! Их там сотни, многие сотни!

– Тогда окажите нам еще одну услугу, загляните, пожалуйста, во второй микроскоп.

Снова зашуршали юбки, рука наскоро проверила прическу, шляпку, и мисс Манц склонилась над вторым микроскопом.

– Опишите то, что вы видите.

– Да в общем… примерно то же самое, доктор.

По аудитории прокатился вздох, подобный набирающему силу цунами.

– Можете ли вы сосчитать, сколько бактерий здесь?

– Нет, что вы!

– Но все-таки больше или меньше, чем в первом случае? Не отрываясь от окуляра, мисс Манц непроизвольно подергала себя за свесившийся локон и задумчиво протянула:

– Ну, больше, конечно, в этом. Куда как больше.

– Скажем, раза в полтора?

– Да, наверно. – Девица выпрямилась и близоруко прищурилась на доктора, на зал. – По меньшей мере раза в полтора.

– Превосходно. А теперь пусть Фрэнк откроет аудитории, где какой срез.

Линниман был сама безмятежность. (Отлично, отлично, думал Келлог, ощущая торжественность момента. До чего же хороша жизнь!)

– Под первым микроскопом…

– Ну?

– Под первым микроскопом экспонат, взятый из конюшни.

Зал прямо взорвался. Хохот, возгласы изумления и восторга, а потом ровный, затяжной гул аплодисментов, словно морской прибой пророкотал по гальке. Не скоро удалось сияющему, воздевающему длани Келлогу восстановить тишину.

– Приглашаю вас всех, – повысил он голос, чтобы заглушить стихающее рокотание, – по очереди подняться на сцену и удостовериться в справедливости слов мисс Манц. Не сейчас, конечно, а после окончания нашей беседы. Благодарю вас, мисс, вы можете вернуться на место. И вам спасибо, доктор Линниман.

Фрэнк помог барышне спуститься со сцены и проводил ее на место, а сам сел в первый ряд. Аудитория еще гудела, но Келлог чувствовал, что напряжение пошло на убыль. Теперь они обезоружены, беззащитны, будут как воск в его руках. Самое время подавать главное блюдо:

– Леди и джентльмены, благодарю за внимание! – крикнул он и саркастически добавил: – Полагаю, вы сумеете сделать правильные выводы из увиденного. Но у нас проблема. Что делать с бифштексом из заведения мистера Поста? – Вскинул руку, чтобы остановить приступ всеобщего веселья. – Давайте-ка устроим еще один маленький эксперимент, иллюстрирующий принципы нашего Санатория…

Доктор демонстративно стал выглядывать кого-то в дальнем конце зала, и все тоже задвигались, выворачивая шеи.

– Доктор Дистазо, вы готовы?

В ответ раздался утвердительный отклик – грубоватым голосом, с сильным французским акцентом. Доктор Дистазо, прославленный бактериолог, переманенный из института Пастера, уже вел по проходу свою питомицу – престарелую, зловонную и зловредную самку шимпанзе по имени Лилиан. Келлог купил ее несколько лет назад в цирке как раз для подобных случаев и содержал в одной из лабораторий в специальной клетке. Публика оживленно зашевелилась. Кто-то даже поднялся, чтобы лучше рассмотреть обезьяну, а некоторые матроны в средней части зала с девичьей непосредственностью захлопали в ладоши. Доктор обратил внимание на одного джентльмена (Дженнингс, Бигелоу: хроническое вспучивание, частичная потеря слуха), у которого от хохота из глаз текли слезы, а физиономия побагровела так, что того и гляди треснет.

Под аккомпанемент всей этой веселой суматохи Келлог взял у мсье Дистазо поводок и вывел Лилиан на сцену. Старушка знала свою роль не хуже доктора Линнимана – забралась на стул и во все глаза уставилась на хозяина. Тот же высоко поднял руки, призывая публику угомониться.

На сей раз это заняло больше времени, а когда зал наконец немного утих, доктор произнес небольшую энергичную речь о вреде мяса и изначальном несоответствии мясоедства человеческой природе.

– В качестве иллюстрации проведем эксперимент. Я дам Лилиан, нашей кузине из отряда приматов (впрочем, на мою родню она совсем не похожа)… – тут пришлось сделать паузу, чтобы дать им отсмеяться, – …возможность сделать выбор между расчудесным бифштексом мистера Поста и содержимым вот этого пакета. – Он вынул из-под кафедры коричневый бумажный пакет. – Посмотрим, что она предпочтет.

Он попятился назад и натянул перчатки, лежавшие на столе. Взял сочащийся кусок мяса, показал его зрителям и брезгливо швырнул обезьяне. Лилиан не подвела: подхватила бифштекс на лету своей паукообразной пятерней, поднесла к носу, чихнула и обнажила зубы. Зрители заворочались, хохотнули, кто-то толкнул соседа локтем в бок. Шимпанзе с озадаченным видом коснулась мяса кончиком языка, трагически скривилась и вдруг сердито запулила бифштексом обратно в Келлога. Он ловко поймал полуфабрикат, отложил в сторону из пакета банан.

– Voilà! – И банан полетел через сцену.

Обезьяна немедленно схватила его, очистила и слопала.

– Ху-ху, – сказала она, и ее шоколадные глаза посмотрели на доктора с искренней и бескорыстной любовью.

Келлог бросил ей еще один банан, а публика вскочила на ноги, захлопала, засвистела, заулюлюкала. Лица горели восторгом, все и думать забыли про свои болезни-недуги-хворобы. Настоящий гром аплодисментов, низкий поклон доктора, жадное чавканье Лилиан. Приветственно помахивая рукой, счастливый Келлог под рев оваций прошел к выходу.

* * *

За дверями, в холле, где разливался мягкий свет электрических ламп и зеленели пальмы в кадках, доктора терпеливо дожидался секретарь Пултни Дэб – локтем одной руки прижимая к боку стопку бумаг, в другой держа портфель.

– Слышишь, как они ревут, Пулт? Сегодня мы преподали им урок, который они не скоро забудут.

Доктор уже летел вперед, шустро переступая своими короткими ножками, и бросал мордатому, нервному Дэбу указания через плечо.

– Распорядись, чтобы Лилиан дали на ужин двойную порцию и чтобы новичок – как его, Мэрфи? – почистил клетку, что-то он ленится. Так, мне понадобится еще одна копия доклада опекунского совета, о чем я тебе, кажется, уже говорил, и еще, да-да, была жалоба с пятого этажа, от миссис Кроудер, номер 519, на запахи из кухни. Пусть этим займется Стурман, а ты ровно в одиннадцать будь у меня в кабинете, кое-что продиктую. Понял?

Дэб – тучный коротышка с на редкость нескладной походкой – чем быстрее семенил за шефом, тем больше его раскачивало из стороны в сторону.

– Доктор Келлог, – пропыхтел он осипшим голосом, в котором звучала явная тревога, – доктор…

Шеф остановился посреди широкого коридора длиной в пятьсот тридцать футов (отделка из лучшего итальянского мрамора, Келлог сам выбирал расцветку), ведущего от Большой Гостиной к вестибюлю, и резко обернулся к секретарю. Из зала как раз стала выходить публика – настоящая демонстрация солидности, славы и богатства. Мимо, застенчиво улыбаясь, прошли медсестры, все красотки как на подбор.

Они тихонько поздоровались:

– Добрый вечер, доктор.

– Добрый вечер, девочки, – милостиво кивнул он. – Ну, Пулт, что за проблема? Из-за чего ты так распыхтелся?

Но ответ не понадобился. Проблема стояла здесь же, в нескольких шагах, развязно прислонившись к стене и глядя доктору прямо в глаза. Чудесное настроение рассыпалось стеклянными брызгами, будто лопнувшее оконное стекло. Келлог ощутил, как в нем закипает ярость.

– Как ты посмел! – Он задохнулся и ринулся к подпирающему стену оборванцу. – Я же сказал тебе…

Фигура зашевелилась и произнесла слова, заставившие доктора поперхнуться. По коридору как раз приближалась изысканная публика, а тут эти смердящие лохмотья, эти воспаленные глаза, эти слова! Обрамленная щетиной пасть утробно изрыгнула, как страшное проклятье:

– Здравствуй, папа. Разве ты меня не представишь?

Глава вторая
Стервятники морей

Проигнорировав хлипкую трехзубую вилочку, Чарли Оссининг поднес устрицу ко рту, наклонил раковинку и единым мастерским движением губ высосал содержимое. А перед Чарли, на горке измельченного льда, лежали еще одиннадцать таких же красавиц, истекающих жизненными соками. Со второй он торопиться не стал. Брызнул на нее соусом, спрыснул лимончиком и только потом отправил следом за сестренкой. Мгновение остановилось, озаренное теплым гастрономическим свечением, и Чарли запил его неспешным глотком «Поммери-грено» урожая 96 года, с любовью глядя на зеленую шейку бутылки, которая уютно примостилась в своей ледовой колыбельке. Вот это жизнь, подумал Чарли, промокнул губы белоснежной салфеткой и обвел ленивым взглядом весь этот сияющий чертог.

За окнами проплывал пейзаж, такой же холодный и безрадостный, как устричное брюхо (кстати, есть ли у устриц брюхо? – на секунду задумался Чарли и высосал еще одну раковинку). Ресторан был залит мягким светом, поблескивало полированное красное дерево, посверкивал хрусталь. Прямо чудо какое-то. Ни за что не поверишь, что несешься с головокружительной скоростью сорок миль в час. Вагон едва покачивается, шампанское и не думает выплескиваться за края бокала, пальма в кадке еле-еле колышет листьями. Конечно, слышен перестук рельсов, но совсем чуть-чуть – так, отдаленный речитатив, – а в целом кажется, что вагон на невидимых шелковых нитях скользит вдоль унылого ландшафта.

С половиной устриц было покончено (шесть раковин лежали опустошенные, шесть ждали своего часа), когда по проходу танцующей походкой приблизился негр-официант, прижимая к груди два меню. За официантом шли мужчина и женщина – краше в гроб кладут. Чарли мигом осмотрелся и с тоской констатировал, что его стол – единственный во всем ресторане, где занято только одно место. Ясное дело, троица направлялась сюда. Блаженному уединению конец.

– Тысяча извинений, сэр, – сокрушенно поклонился негр и сначала выдвинул стул для дамы (на вид лет тридцать, очень бледная, очень худая, но глазки миленькие; трехъярусная шляпа на манер Пизанской башни с искусственными фруктами, кружавчиками, ленточками и прочей подобной дребеденью, включая стеклянноглазое чучело птички на проволочной ветке), а потом и для ее спутника (здоровенный носище, растрепанная шевелюра, а разодет, как принц, собравший в оперу). Оссинингу они оба сразу не понравились, но потом он вспомнил, что к богатым людям нужно быть снисходительнее, и немного смягчился.

– Добрый вечер, – сказал он первым.

Чарли и сам выглядел хоть куда: синий саржевый костюм, возможно, малость поистерся, но зато сорочку в белорозовую полоску он надел всего в третий или четвертый раз, а манжеты и воротничок вообще были куплены только нынешним утром.

Дама улыбнулась. Зубки у нее тоже оказались премиленькие. И губки.

– Добрый, – пробормотал мужчина, отпихивая карту вин, словно это была дохлая крыса. Меню он отложил, даже не раскрыв.

Потом смерил Чарли чуть косящим взглядом, задержал его на секунду дольше положенного и широко улыбнулся. Внезапно из-под стола взметнулась костлявая пятерня на тощем запястье. Чарли испуганно ответил на рукопожатие.

– Уилл Лайтбоди, – сказал чудик, и теперь его голос был уже не вялым, а полным неуемного энтузиазма.

Чарли назвался, высвободил руку и повернулся к женщине.

– Мистер Оссининг, познакомьтесь – это моя жена Элеонора, – представил Уилл, голос у него определенно был странный, какой-то гулкий, словно из колодца.

Монументальная шляпа слегка качнулась, насмешливые глаза прошлись по лицу Чарли, и дама произнесла стандартное приветствие.

Повисла пауза. Элеонора изучала меню, Уилл ни к селу ни к городу скалил зубы – тридцатилетний мальчуган, увлеченный новой игрой. Похоже, малый немножко не в себе, вот к какому выводу приходил Чарли.

– Устрицы, – вдруг произнес Уилл.

Элеонора оторвалась от меню.

Чарли посмотрел на полдюжины еще целехоньких устриц, потом на лошадиную улыбку Уилла.

– Да, голубые. Очень вкусные, просто объеденье. Не угодно ли попробовать?

Улыбки как не бывало. Нижняя губа Уилла задрожала, а сам он отвернулся к окну. На сей раз молчание нарушила Элеонора.

– У него желудок, – объяснила она.

Ах вот что, желудок. Чарли не сразу придумал, как отреагировать. Выразить сочувствие? Удивление? Разразиться речью об исключительной пользе устриц для пищеварительной системы?

Он тоскливо смотрел на блюдо с оставшимися устрицами – чтобы расправиться с ними, требовалось срочно разрядить атмосферу.

– Расстройство? – спросил Чарли.

– Я не спал три недели, – отозвался Уилл, теребя меню и нервно постукивая ногой под столом.

Лишенное улыбки, его лицо как-то вдруг вытянулось, глаза ввалились, скулы заострились. Действительно, краше в гроб кладут.

– Да что вы говорите? – Чарли переводил взгляд с мужа на жену. Глазки у нее, конечно, были миленькие, но они уже не светились насмешливым блеском. – Целых три недели?

Уилл печально кивнул.

– Увы. Я лежу в кровати, смотрю в потолок, а мой желудок бурлит, как паровой котел. И у меня начинаются видения… – Он наклонился к Чарли. – Пироги, апельсины, бифштексы – все с руками и ногами, пляшут по комнате и смеются надо мной. Представляете?

Слава богу, Чарли не пришлось отвечать на этот бред. Его спас подлетевший официант. Он изогнулся, держа в руках блокнот:

– Что будете заказывать? Сэр? Мадам?

За окном наступала ночь, серое мертвое небо нависло над серым мертвым ландшафтом, тени сгустились, деревья почти исчезли в темноте, река превратилась в поблескивающую черную ленту. Чарли вдруг увидел в окне свое отражение – голодный молодой мужчина в несколько поношенном синем костюме сгорбился над блюдом с устрицами. Воспользовавшись паузой, Чарли поспешно заглотил устрицу, осушил бокал и снова наполнил его до краев. Прикосновение к холодному горлышку бутылки подействовало успокаивающе.

– Мне суп, – сказала Элеонора, – луковый суп.

– Да, мэм.

– Но только не на мясном и не на курином бульоне. – Голос ее предостерегающе зазвенел, и официант с готовностью откликнулся:

– Ни в коем случае, мэм, бульон исключительно овощной.

– Очень хорошо. Так, ни одной подходящей закуски. Тогда принесите мне просто овощи, хорошо? У вас есть сырые овощи?

На официанта было жалко смотреть. Он переминался с ноги на ногу. Его накрахмаленная курточка слепила глаза своим белоснежным сиянием.

– У нас все самое лучшее и самое свежее, уверяю вас, – запинаясь, проговорил он. – Я узнаю у шефа. – Поглядев себе под ноги, словно в поисках спасительной идеи, бедняга добавил: – Сегодня отличный салат из огурцов.

Элеонора тяжело вздохнула.

– Ну ладно. Пусть будет салат из огурцов. И стакан воды. – Протягивая официанту меню, она вспомнила еще кое-что. – Да! Принесите отрубей. Посыпать салат.

– Отрубей? – оторопело переспросил официант. – Я спрошу у шефа, мэм.

– Ну ладно, не нужно. – Элеонора снова вздохнула. – Просто суп и салат.

На лице официанта отразилось явное облегчение. Он взял у нее меню и, склонившись еще ниже, выжидательно взглянул на перекошенную физиономию Уилла Лайт-боди.

– Что угодно мистеру?

Подцепляя следующую устрицу, Чарли заметил в косоватых глазах соседа по столу самую настоящую панику. Уилл равнодушно махнул рукой, словно совсем не есть сюда пришел и они сидели не в вагоне-ресторане экспресса «XX век лимитед», славящемся своей изысканнейшей кухней и великолепным обслуживанием.

– Ничего. Разве что тост.

– Тост, сэр?

– Тост.

В наступившем молчании официант обдумывал услышанное. Это была эпоха энергичного и обильного поглощения пищи, эпоха обедов с двенадцатью переменами блюд, эпоха супов, соусов, подливок, на горячее три мясных блюда плюс одно рыбное, а уж вина и подавно изливались неистовым каскадом – шерри, кларет, портвейн, рейнское, мозельское, – ну и, само собой, бесконечное разнообразие высококалорийных десертов. На кухне есть и мясо на ребрышках, и жареные гуси, и оленьи отбивные; повара остервенело вскрывают раковины с устрицами и разделывают осетров; официанты снуют тудасюда между столами, шатаясь под тяжестью нагруженных подносов – а этот заказывает тост!

Молчание затягивалось, и Чарли поймал себя на том, что вслушивается в перестук колес. За соседним столиком сидели дама, кутавшаяся в меха, и пожилой мужчина с пышнейшими усами. Старик что-то пророкотал приглушенным басом, и дама рассмеялась серебристым переливчатым смехом.

– Э-э, как мистер прикажет его приготовить?

Новый знакомый Чарли недоуменно переспросил:

– Что приготовить?

– Ваш тост, сэр.

– Ну… в виде тоста. – Уилл затравленно покосился на жену. – И чашку бульона, – прибавил он на одном дыхании, словно опасаясь, что ему вырвут язык, прежде чем он произнесет эти слова.

– Никакого бульона! – столь же поспешно вмешалась Элеонора.

Возражений не последовало: официант зачеркнул «бульон» так же услужливо, как за минуту до этого написал.

– В бульоне сплошной креатин, – пояснила она Оссинингу, сопроводив эту реплику многозначительным взглядом.

– Это все? – Официант угодливо наклонил голову и молитвенно сложил руки.

Уилл бросил на него колючий взгляд.

– Да, да. Это все.

Официант упорхнул, женщина за соседним столиком снова рассмеялась. Ночь окончательно вступила в свои права, и за черными окнами вагона-ресторана уже ничего не было видно. Чарли нацелился на следующую устрицу.

– Стервятники морей, – вдруг выпалил Уилл.

Элеонора раздвинула губы в улыбке и вперила в Оссининга острый взгляд.

– Что, простите? – переспросил Чарли и потянулся к бокалу с вином. Очередная устрица медленно шествовала по пищеводу к своим подружкам.

– Устрицы, – пояснил Уилл, повернувшись за поддержкой к жене. – Верно, дорогая? Ведь именно так их называет доктор Келлог?

Тут был какой-то подвох, Чарли видел это по глазам Элеоноры. Та едва заметно кивнула, отчего чучело птички на шляпе сверкнуло стеклянными глазками.

– Да, дорогой, – подтвердила она, продолжая глядеть на Чарли. – Но доктор только констатирует факт. Устрицы и вправду омерзительны. Они живут в грязи и отходах и ими же питаются. А сок устриц (доктор особенно это подчеркивал) – не что иное, как урина.

Чарли посмотрел на тарелку с тремя оставшимися отвратительными тварями.

– Урина?

Улыбка Элеоноры стала шире.

– Моча, – объяснила она, – если говорить по-простому. Ну, когда мочатся, понимаете?

Уилл скривился в ухмылке, глаза его утонули в морщинках, и он стал похож на каменного уродца, какими украшают водостоки на католических церквях.

– Мне было бы неприятно питаться стервятниками, а вам?

Оссининг потихоньку начинал злиться.

– Вообще-то… – протянул он, но Элеонора перебила:

– Известно ли вам, что доктор Келлог взял образцы моллюсков из этого самого вагона-ресторана. – Она выразительно подняла пальчик, затянутый в перчатку. – Устриц специально доставили из Чикаго в Бэттл-Крик и подвергли анализу в лаборатории Санатория. – Многозначительно помолчав, Элеонора торжествующе закончила: – И выяснилось, что сок этих устриц по составу почти ничем не отличается от мочи, человеческой мочи!

Чарли уже готов был встать грудью на защиту своих устриц – урина там не урина, они были самым лучшим началом (или завершением) вечера, какое только можно себе представить; но слова, произнесенные собеседницей, разом заставили его забыть об этом намерении.

– Бэттл-Крик? Вы сказали «Бэттл-Крик»?

Элеонора кивнула. Уилл утвердительно склонил голову.

– А ведь я туда и направляюсь. В Чикаго пересяду на «Центрально-Мичиганский».

Оссинингу ужасно нравилось произносить это название – «Центрально-Мичиганский», он сразу начинал чувствовать себя этаким многоопытным путешественником, большим человеком, делающим большие дела. И кому какое дело, что на самом деле он никогда в жизни не бывал западнее Джерси-Пелисейдс, а экспрессы дальнего следования видел только с перрона – как они проносятся мимо, битком набитые богатыми господами.

Чарли уже открыл рот, чтобы степенно, со знанием дела порассуждать на железнодорожные темы – расписание поездов, носильщики, пересадки и всякие прочие экзотические штуки, но не получилось, потому что супруги Лайтбоди расхохотались, а Элеонора, как девчонка, еще и захлопала в ладоши.

– Это поразительно, – выдохнула она. – Какое чудесное совпадение!

– Вы тоже туда едете? – высказал предположение Чарли.

Улыбка мистера Лайтбоди несколько поблекла. Снова стали заметны бледность, худоба, понурое выражение глаз.

– Да. Мы будем проходить курс лечения в Санатории. Я… я там никогда не бывал, – доверительно сообщил он Чарли, – но зато Элеонора…

– Я уже в третий раз, – перебила его жена, кокетливо поправляя шляпку. – Боюсь, я превратилось в бэттломанку – так газеты называют приверженцев доктора Келлога.

Чарли с любопытством поглядел на Элеонору: тонкие руки, хрупкие запястья, глухой ворот, застегнутый изящной заколкой, подчеркивает высокую грудь. От чего этой дамочке лечиться? С виду вроде здоровая – ну разве что худая и бледная; но никакой болезненности в ней нет. Муж – другое дело, ему, похоже, уже никакие врачи не помогут. А вот женщина заинтриговала Оссининга. Он обдумывал, как бы поделикатнее задать вопрос, чем это она так больна, но тут появился официант с двумя стаканами воды и торжественно выставил их на стол перед четой Лайтбоди.

– Мистер закончил? – спросил он Оссининга и показал на тарелку с недоеденными устрицами.

Чарли взглянул в смеющиеся глаза Элеоноры, перевел взгляд на скорбно косящегося в его сторону Уилла… и – махнул рукой. Устрицы мгновенно исчезли.

– Скажите, мистер Оссининг, – поинтересовался Уилл, – а зачем вы направляетесь в Бэттл-Крик? Для лечения, по делу или ради удовольствия?

С первой же минуты, как только эти Лайтбоди сели за его столик, Чарли чувствовал себя не в своей тарелке – странные это были люди, самые настоящие чудики. Но всякий знает, что богачи эксцентричны; а его, Чарли, священный долг – суметь воспользоваться этим их качеством. Он внезапно ощутил, как к нему возвращается былая уверенность, и объявил:

– По делу. Затеваю производство хлопьев. Знаете – готовые завтраки. Вот моя карточка. – Чарли полез в карман жилета. – Да где же она… а, вот.

Он протянул карточку Уиллу, который уже рылся в карманах смокинга в поисках собственной визитки.

– А каким сортом вы занимаетесь, мистер Оссининг? – Элеонора чуть изогнулась, всматриваясь в карточку, зажатую в руке мужа. – «Черо-Фруто»? «Триабита»? «Ворс»? «Вим»?

Чарли достал еще одну карточку – он необычайно ими гордился – и положил на стол перед миссис Лайтбоди. Карточка гласила:

КОМПАНИЯ «ИДЕ-ПИ ИНКОРПОРЕЙТЕД», БЭТТЛ-КРИК

«Идеальная пища» – полностью обработанные, пептонизированные хлопья со вкусом сельдерея.

Освежают усталую кровь и оздоровляют кишечник.

ЧАРЛИ П. ОССИНИНГ, эсквайр

Главный президент

– Весьма впечатляюще, – молвила Элеонора, но Чарли не понял, искренне она это говорит или прикидывается.

– Весьма, – согласился Уилл.

– Мне кажется… надеюсь, вы простите, что я так говорю, – мне кажется, что вы вряд ли искренний приверженец здорового питания, мистер Оссининг, – сказала Элеонора. – А это выражение: «оздоровляют кишечник» – одна из ключевых фраз доктора Келлога. Правда, он использует эти слова в ином контексте – по его убеждению, кишечник должен сам себя оздоровлять.

Чарли вспыхнул. Стараясь скрыть замешательство, он отхлебнул вина.

– Да, – наконец выдавил он, – я не очень в этом разбираюсь. Читал в журнале.

Тут появился салат из огурцов для Элеоноры и тост для Уилла – слегка поджаренный кусочек белого хлеба, разрезанный по диагонали. Ловко крутанув поднос, официант поставил перед Чарли горячее – белоснежную фарфоровую тарелку, накрытую крышкой, из-под которой вырывался пар. Виртуозным движением фокусника официант снял крышку, и взорам открылись устрицы, тушеные в белом соусе.

Лайтбоди мрачно изучал свой тост. Казалось, он забыл о своей визитной карточке, которую наконец выудил из кармана и сжимал двумя пальцами – большим и указательным; все его внимание было сосредоточено на хрустящем ломтике, сиротливо лежавшем на тарелке. Внезапно глаза Уилла ожили, он быстро взглянул на Чарли и спросил:

– Давно вы занимаетесь своим бизнесом, мистер Оссининг?

Чарли взял ложку и стал перемешивать содержимое своей тарелки, стараясь спрятать стервятников морских глубин среди кусочков картошки, моркови и лука. (Ну да, он любит устриц. Разве это преступление? Откуда ему было знать, что съесть устрицу – все равно что выпить ложку собственной мочи?) Элеонора колдовала над салатом: старательно посыпала его какими-то хлопьями из коричневого бумажного пакета.

Вопрос Уилла удивил Оссининга.

– Ну, собственно говоря, – протянул он, – наша компания сейчас в процессе становления.

Уилл только недоуменно поднял брови.

– То есть, – Чарли с такой яростью ткнул в устрицу ложкой, словно она была его заклятым врагом, – в сущности, компания будет официально создана завтра утром.

– Понятно, – ответил Уилл. Поджатые бескровные губы двигались, ничуть не изменяя безжизненного выражения лица. – Вы сказали «наша» – у вас имеются партнеры?

Перед мысленным взором Оссининга возник Гудлоу Бендер в шикарном костюме и ботинках из буйволовой кожи. Бендер ждет его в Бэттл-Крик, Бендер уже закупил оборудование, нанял рабочих, отдал все необходимые распоряжения. Через полгода они станут миллионерами.

– Да, – улыбнулся Чарли.

Элеонора поддела вилкой ломтик огурца и подняла глаза.

– Позвольте спросить, вы уже собрали весь необходимый капитал?

– О да, конечно.

Чарли ощутил тяжесть бумажника, лежавшего во внутреннем кармане – набитого, пухлого, будто это не бумажник, а целый чемодан. В нем было восемьсот сорок девять долларов наличными (Чарли в жизни не держал в руках столько денег) и еще чек на три тысячи долларов, выписанный миссис Амелией Хукстраттен из города Петерскилла, штат Нью-Йорк.

– Наш самый крупный инвестор – весьма почтенная дама из графства Вестчестер.

– Из графства Вестчестер? – В голосе Уилла вновь зазвучали живые нотки, а лицо просияло, преображенное улыбкой. – Но мы сами оттуда… Вы ведь знаете Петерскилл, не правда ли?

– Вот это совпадение, – в свою очередь изумился Оссининг. – Ну и ну. Бывает же. Наш инвестор… я хотел сказать – наш самый крупный инвестор – тоже живет в Петерскилле. Вы знаете миссис Хукстраттен?

Небеса разверзлись, зазвенели фанфары. Возгласы радостного изумления заставили умолкнуть и оглянуться не только пару за соседним столиком, но чуть ли не половину вагона-ресторана.

– Амелию Хукстраттен? – воскликнул Уилл Лайтбоди. – Знаем ли мы Амелию Хукстраттен?

Супруги обменялись заговорщическими взглядами; Элеонора даже отложила вилку, глаза ее заискрились.

Чарли уставился на них с недоуменной улыбкой. Пожилой усатый джентльмен беззастенчиво разглядывал их со своего места. Мерно, успокаивающе постукивали рельсы.

На сей раз глуховатый голос Уилла прозвучал удивительно четко:

– Амелия – ближайшая подруга моей матери. А вы спрашиваете, знакомы ли мы с ней! – Он рассмеялся и тут же закашлялся.

На душе у Чарли стало очень хорошо, просто замечательно. Оборотная сторона его карточки (рано или поздно супруги Лайтбоди непременно туда заглянут) гласила: «Небольшие пакеты акций предоставляются респектабельным инвесторам» и сообщала почтовый адрес в Манхэттене. Пока нужды в финансировании не было, однако создание «Иде-пи» потребует огромных затрат (во всяком случае, так утверждал Бендер), и новые инвесторы не помешают.

Чарли покончил с бутылкой вина, продолжая приветливо улыбаться своим новым знакомым – этим милым богатым людям; он прямо-таки ощущал источаемый ими запах денег, как хорек чувствует запах куропатки. Да, они очень симпатичные – эти супруги Лайтбоди из Петерскилла, штат Нью-Йорк. Петерскилл. Город – настоящее золотое дно. Может быть, открыть там завод по производству хлопьев? Кажется, в Буффало такой уже есть. Оссининг собрался провозгласить тост за здоровье своих попутчиков: у него шампанское, у них водичка, почему бы не чокнуться? Но тут снова появился официант с подносом на плече и торжественно, словно это был дар султана Марокко, поставил перед Чарли первое из мясных блюд – огромную тарелку, на которой возлежала роскошная свиная отбивная, мирно покачивающаяся в волнах собственного кроваво-красного сока.

Глава третья
Антиалкогольный эликсир «Белая звезда Сирса»

Уже давным-давно в вагоне-ресторане была вымыта последняя тарелка, выключены все плиты и подметены полы, уже давным-давно измотанные за день проводники забылись беспокойным сном, а Уилл Лайтбоди лежал на своей полке в темном купе и смотрел на проплывавшие за окном бескрайние поля восточного Огайо. Элеонора, по ее настоятельному требованию, занимала отдельное купе, правда сообщающееся с мужниным. Дома они по-прежнему спали вместе. Да, они спали в одной кровати – старинном ложе с пологом на четырех столбиках, которое прабабушка Уилла привезла с собой из Борнемута и на котором, не испытывая ни малейшего неудобства, могло бы поместиться одновременно человек шесть, да еще осталось бы место для пары собак. Но с тех пор как Элеонора потеряла ребенка, а желудок Уилла покой, супруги почти не занимались сексом. Сначала Уилл пытался протестовать, но жена ссылалась на свое – и его – нездоровья. Кроме того, добавляла Элеонора, когда мы окажемся в Санатории, у нас не будет бремени (и желания) для подобного рода времяпрепровождения. Доктор Келлог, судя по всему, относился к сексу с решительным неодобрением.

Лайтбоди закрыл глаза. Он надеялся, что мягкое покачивание поезда убаюкает его, как младенца в колыбели, но сон все равно не приходил. Уилл так устал, что даже не пытался заставить себя уснуть. Это все, конечно, его желудок. Тот горел огнем, и боль расцвечивала жгучими красками пеструю палитру бессонницы. А в желудке, на самом его дне, лежал тост. Безобидный кусочек хлеба, обжаренный с обеих сторон. Но Уиллу казалось, что он не тост съел, а выпил залпом мензурку с соляной кислотой, которая сначала обожгла миндалины, а потом запалила его тело и изнутри. Не удивительно, что Элеонора пожелала спать отдельно – он, Уилл, распространяет вокруг себя ядовитые волны болезни, тело его сотрясают конвульсии, постельное белье скручивается жгутом, словно веревка палача… Господи Боже, хоть бы несколько мгновений спокойного забытья…

Уснуть – пусть всего лишь на часок. И еще съесть что-нибудь такое, что пройдет по пищеводу мягко и не растревожит измученное тело спазмами, не заставит желудок недовольно бурчать и изрыгать газы. В вагоне-ресторане Уилл смотрел на устриц, которых поедал Чарли Оссининг, на рыбные и мясные блюда. От обильного слюноотделения сводило челюсти – чего бы только Лайтбоди не отдал, чтобы позволить себе съесть все эти вкусности. Но приходилось довольствоваться тостом, да и тот оказался для желудка хуже яда. Доктор Бриллинджер, терапевт матери Уилла, – врач, пользующийся у жителей Петерскилла безмерным уважением, – сказал, что это нарушение пищеварения, и выписал ипекакуановые капли, «Знаменитые горькие пилюли Хостеттера», «Безопасную микстуру Уорненра» и касторку. Уилл, как идиот, перепробовал всю эту дрянь, запивал микстурами и настойками каждую сосиску и каждый маринованный огурчик, пока не проспиртовался насквозь – ведь все эти лекарства, разумеется, были на спирту. Прежде чем Уилл сообразил, в чем дело, алкоголь стал ему необходим, и в какой-то момент (Элеонора тогда в первый раз поехала в Санаторий) вдруг оказалось, что почти все время он просиживает в барах, запивая виски пивом, а чтобы не терзаться голодом, время от времени съедает крутое яйцо. Это было началом конца.

Когда Элеонора, поправившаяся на десять фунтов и ставшая приверженицей новой религии (вегетарианство и «научное питание»), вернулась домой, она обнаружила там пьяною мужа с мутным остановившимся взглядом. Собака к нему не подходила, слуги были в ужасе, одежду он не менял уже целую неделю, а в каждой комнате наготове стояло по бутылке «Олд Кроу». Элеонора принялась кормить мужа пюре из лимской фасоли, хлебом грубого помола с ореховым маслом и протертым пастернаком, однако это не помогло. Тогда она попросила свекра провести с Уиллом беседу; устроила «случайную» встречу с преподобным Тэннером из епископальной церкви, а потом еще и разговор по душам с Уиллой Мансон Крейгхед из Женского христианского союза умеренности и воздержания. Безрезультатно. Организм Уилла требовал алкоголя, и шесть вечеров в неделю Сэм Лент в своем кэбе доставлял мистера Лайтбоди домой пьяным в стельку.

Тут-то доведенная до отчаяния Элеонора впервые увидела в каталоге «Сире Робак» рекламу. Сверху большими буквами было напечатано: АНТИАЛКОГОЛЬНЫЙ ЭЛИКСИР «БЕЛАЯ ЗВЕЗДА СИРСА», а затем помельче:

Жены! Вам надоело проводить вечера в одиночестве, в то время как ваша дражайшая половина губит свое здоровье и транжирит деньги в соседнем баре? Выход найден! Попробуйте АНТИАЛКОГОЛЬНЫЙ ЭЛИКСИР «БЕЛАЯ ЗВЕЗДА СИРСА» – всего пять капель, добавленных в вечерний кофе вашего мужа, вернут вам семейное счастье.

Неожиданно Уилл стал замечать, что каждый вечер после ужина, неизменно состоящего из рисового пудинга, глюкозных бисквитов и орехов личи, неудержимо проваливается в сон. Через десять, двенадцать, а то и четырнадцать часов он пробуждался у себя в кровати с чугунной головой и едва ворочающимися мозгами.

В то время он работал на фабрике отца, занимаясь финансовой отчетностью и потихоньку обучаясь бизнесу, чтобы в будущем принять на себя бремя управления семейным предприятием; но теперь он просыпался таким одурманенным, что редко приходил на работу раньше десяти часов. Ух и устроил бы ему отец в прежние времена за подобные художества (обычно старик недовольно хмурил брови, если сын не приходил на работу на четверть часа раньше начала рабочего дня – «какой пример ты подаешь другим работникам, Уилл»), но сейчас Лайтбоди-старший помалкивал. А по утрам Уилл так плохо соображал, что с трудом мог припомнить собственное имя и Элеоноре ничего не стоило запихнуть в него рекомендуемый доктором Келлогом здоровый завтрак – и Уилл ел, почти не сознавая, что ест. Потом он одевался, отправлялся на работу; как-то очень скоро наступало шесть часов, и он возвращался домой, украдкой отхлебывал виски и шел ужинать чечевично-томатным супом и жареными баклажанами с соевым соусом. Потом усаживался в кресло со своим вечерним кофе и тут же начинал клевать носом.

Лайтбоди обнаружил подвох только спустя месяца три, и то случайно. Дождливым воскресным днем он от нечего делать лениво перелистывал каталог «Сирс». Жена в соседней комнате проводила собрание членов петерскиллского дамского общества «За здоровый образ жизни». Реклама открыла Уиллу глаза. Проповедуя здоровое питание, умеренность и чистоту безмозглым подружкам-сплетницам (в числе которых была и миссис Амалия Хукстраттен), Элеонора преспокойно накачивала наркотиками собственного мужа. Антиалкогольный эликсир «Белая звезда Сирса», шесть бутылочек которого Уилл обнаружил в глубине одного из кухонных ящиков, оказался не чем иным, как настойкой опия.

Разумеется, он был разъярен. Разъярен и оскорблен. Такое оскорбление от собственной жены, от родного отца! Уилл стоял в кухне и слушал доносившиеся из соседней комнаты бойкие рассуждения Элеоноры о вялости толстой кишки, о злейших врагах человека – солениях и копченостях. Его душила бешеная ярость, и Уилл чуть было – еле удержался, ей-богу – не расколотил эти маленькие кофейного цвета бутылочки вдребезги. Но проявил выдержку, поставил склянки на место и стал дожидаться ужина и своего вечернего кофе.

Вечером в гостиной устроился перед камином, у ног растянулся Дик – жесткошерстный терьер. К кофе Уилл не притронулся. Это оказалось не так-то легко, ведь он уже привык к пяти каплям антиалкогольного эликсира «Белая звезда Сирса»; всем своим видом, соблазнительным ароматом чашка манила, словно в ней было дьявольское зелье, а не кофе. Но Уилл все же устоял. Когда полчаса спустя в комнату впорхнула Элеонора с вязанием в руках, ее ждало небольшое потрясение в виде бодрствующего мужа, задумчиво глядевшего в огонь.

– Уилл, – спросила она, – ты не выпил свой кофе?

И это была женщина, которую он любил; женщина, на которой женился через месяц после окончания Колумбийского университета; женщина, всякий взгляд и движение которой возбуждали его сверх всякой меры. (Он и сам не мог объяснить, почему это происходит, хотя неоднократно пытался – и однокурсникам, и девушкам, которых приглашал в театр или на концерт, даже шлюхам и работницам, слонявшимся возле мюзик-холла.) И вот эта женщина пыталась его отравить!

– Никакого кофе, – отрезал он, вставая с кресла. Впервые за много месяцев его голова была ясной. Уилл знал, кто он, где находится, что делает и почему.

– Иду в бар. Мне не помешает хороший бифштекс и стаканчик виски. Нет, пять стаканчиков – по одному за каждую каплю антиалкогольного эликсира «Белая звезда Сирса».

Далее последовали слезы. Слезы и взаимные обвинения. Уилл никогда еще не видел жену в таком состоянии – даже Дик удивленно уставился на хозяйку и испуганно затрусил прочь из комнаты.

– Я вовсе не хотела тебя отравить! – всхлипывала Элеонора. – Но я была уже на пределе. Ты… ты так переменился – стал совсем чужим. Пьяный, отвратительный. Словно в доме появился чужой человек! – Она вскинула голову, посмотрела ему прямо в глаза. – Это противоречит всем моим принципам. – Элеонора немножко пришла в себя и говорила уже увереннее. – И ты прекрасно знаешь, что я не доверяю лекарствам и всяким иностранным снадобьям – доктор Келлог повыкидывал бы из окна все это, и здесь я с ним абсолютно согласна, но…

Но она накачивала его этими самыми лекарствами. Для его же блага. Соучастниками преступления, как выяснилось, были родители Уилла, повар и доктор Бриллинджер.

Примирение было бурным и прекрасным. Сначала Элеонора пробыла три месяца в Бэттл-Крик, следующие три месяца Уилл провел в алкогольно-наркотическом дурмане, так что этой ночью они сошлись, по-настоящему желая друг друга (Уиллу хотелось в это верить); он свято верил, что именно в ту ночь она забеременела.

Да, все было прекрасно. Но осталась одна маленькая проблема: ему были позарез необходимы эти шесть маленьких бутылочек антиалкогольного эликсира. Нет, «необходимы», пожалуй, недостаточно сильно сказано – они были нужны ему до умопомрачения, до дрожи в руках. И, конечно же, когда прямо из ее объятий Уилл отправился на кухню к заветному шкафчику, обнаружилось, что бутылочки исчезли. И тут у Лайтбоди началась лихорадка. Кожа вспухла так, что он почувствовал себя каким-то воздушным шаром, но тут она стала стягиваться, грозя удушить его насмерть; желудок съежился было до размеров грецкого ореха, а затем взял и растопырился на манер зонтика; ноги превратились в куски льда, пальцы скрючились – не разогнуть. Уилл упал на пол посреди кухни, с трудом встал на четвереньки и, давясь рвотой, пополз в столовую, потом в гостиную, где напугал Дика. Здесь Уилла вывернуло в ведерко с углем, а руки так начали зудеть, что он принялся расчесывать их, пока они не засочились кровью, как отбивная на прилавке у мясника.

Утром на столике возле кровати (в которой Уилл непонятно как очутился) стояла маленькая бутылочка с миленькой голубенькой этикеточкой, превозносившей единственный, неповторимый, превосходный, целебный, спасительный эликсир «Белая звезда Сирса». Уилл не стал раздумывать: коричневая бутылочка, голубая бутылочка – какая разница? Он решительно сорвал пробку, поднес бутылочку к губам… Но что это? Вкус – совсем другой. Другой, но не противный. Отнюдь. Уилл отпил половину, прежде чем решил изучить этикетку. Надпись гласила:

«АНТИНАРКОТИЧЕСКИЙ ЭЛИКСИР „БЕЛАЯ ЗВЕЗДА СИРСА"».

И пониже маленькими буквами:

«Жены! Вам надоело проводить вечера в одиночестве, в то время как ваша дражайшая половина сидит в гостиной в наркотическом дурмане и тем самым губит свое здоровье и транжирит ваши деньги? Попробуйте АНТИНАРКОТИЧЕСКИЙ ЭЛИКСИР „БЕЛАЯ ЗВЕЗДА СИРСА" – всего пять капель, добавленных в вечерний кофе вашего мужа, и он станет живым и проворным, как белочка!»

Уилл оценил комизм ситуации. Но что с того? Его желудок горел огнем, жизнь была загублена, он утратил власть над своими желаниями, а собственная жена с каждым днем отдалялась от него все дальше и дальше. Ну и ладно, подумал Уилл, ну и ладно. Он почувствовал, как антинаркотик побежал по венам, и осушил бутылочку до дна.

Позже в тот же день Лайтбоди отдал вторую бутылочку на анализ (он знал, что где-то должна быть и вторая, и третья, и четвертая, и так до бесконечности – и, разумеется, обнаружил их в одном из ящичков комода в комнате Элеоноры). Оказалось, что антинаркотический эликсир содержит восемьдесят четыре процента спирта – на два меньше, чем «Олд Кроу». И Уилл вернулся к доброму старому виски, которое, кроме всего прочего, внушало куда больше доверия и, если считать на унции, раз в десять дешевле. Однако эти потрясения не прошли даром, а после известия о беременности Элеоноры жизнь и вовсе обрела новый смысл. Лайтбоди с удвоенным пылом взялся за работу, меньше просиживал в барах, мало-помалу стал отвыкать от виски и старался питаться строго по науке. И все бы у него получилось, если бы не этот чертов желудок.

Однажды в конце весны (было еще довольно холодно, но уже чувствовалось приближение тепла) Уилл пораньше ушел с работы, купил по дороге бутылку кока-колы, две пачки «Ригли» и любимый имбирный эль Элеоноры в большой зеленой бутылке – хотел сделать жене сюрприз. Прошел по Дивижн-стрит и свернул на дорожку, ведущую к большому красному кирпичному дому в три этажа, который его отец построил специально для них с женой; тяжелый пакет приятно оттягивал руки. Белым и розовым цвели кизиловые деревья, воздух дышал хрустальной свежестью. В это мгновение Уилла охватило счастье: у них с женой все хорошо, скоро родится сын и наследник. Вприпрыжку взбегая по лестнице, Лайтбоди увидел свой дом в ином свете, словно он снова стал маленьким мальчиком в коротких штанишках, которого отец повел в парк кормить уток и смотреть на грохочущие поезда, проносящиеся мимо станции.

– Элеонора! – позвал он. – Эле-оно-ра!

Жена в спальне укладывала вещи, ей помогала служанка – тощая девица лет восемнадцати с неподвижной угрюмой физиономией.

– Что ты делаешь? – поразился Уилл. – Уезжаешь? В твоем положении?

Да, она уезжает. И это не обсуждается. Она едет в Бэттл-Крик, в Санаторий, и пробудет там до рождения ребенка.

– Но почему? – воскликнул Уилл и тут вдруг впервые почувствовал, как горячо полыхнуло в животе, словно в кишки глубоко, по рукоятку, загнали острый меч. – Почему не здесь? У нас новая больница, прекрасные…

– Гигиена, – пояснила Элеонора. – Научное питание, здоровый образ жизни – там совершенно иная атмосфера. Тебе этого не понять. Я хочу дать моему ребенку… нашему ребенку все самое лучшее. Ты не согласен?

Он был согласен. Разумеется, он тоже этого хотел.

На следующий день она уехала. А горящий желудок остался. Острый приступ случился, когда Лайтбоди провожал жену с Центрального вокзала. Боль была такой кошмарной, такой непереносимой, такой всепоглощающей, что Уилл сложился пополам. Он сам не знал, как умудрился добраться до дому. Всю следующую неделю пришлось проваляться в кровати, и ничто – ни советы доктора Бриллинджера, ни гамбургер из соседнего бара, ни виски «Олд Кроу», ни «Белая звезда Сирса» – ничто ему не помогало.

Уилл писал жене каждый день. Элеонора аккуратно отвечала – длинными восторженными письмами, изобилующими терминами вроде «автоинтоксикация», «декстриновый крахмал» и «синусоидные потоки». Все эти четыре месяца дни еле тащились, и Уилл чувствовал себя полным инвалидом. Он не мог есть, не мог пить, даже с кровати вставал с огромным трудом. Он похудел на двадцать фунтов, даже на двадцать пять, перестал ходить на работу. Дважды Лайтбоди порывался съездить навестить Элеонору, но она отговаривала его от этой затеи. Оба раза. Телеграммой. Это было бы слишком серьезным испытанием для ее нервов, утверждала она. Уилл знал, что у нее неврастения; даже малейшее переживание будет вредно не только для нее, но и для ребенка – ребенка, которого они уже назвали Альфредом, в честь его отца. Нет, надо набраться терпения.

Телеграмма пришла жарким днем в начале сентября:

БЭТТЛ-КРИК, МИЧИГАН 4 СЕНТЯБРЯ 1907 г.

М-РУ УИЛЬЯМУ ФИТЦРОЮ ЛАЙТБОДИ

ПАРСОНИДЖ-ЛЕЙН

ПЕТЕРСКИЛЛ, НЬЮ-ЙОРК

ДОРОГОЙ ТЧК РОДИЛАСЬ ДЕВОЧКА ТЧК ШЕСТЬ ФУНТОВ ТРИ УНЦИИ ТЧК ПРИЕЗЖАЙ БЛИЖАЙШИМ ПОЕЗДОМ ТЧК ЭЛЕОНОРА

Он стоял, окруженный чемоданами, на вокзале Петерскилла и думал о конечной цели своего путешествия – Бэттл-Крик, который казался ему столь же далеким и недостижимым, как, например, Калимантан или Монголия. В этот момент подкатил автомобиль его отца. Лайбоди-старший был мужчиной крупным, не то что его худосочный сын, а своей физиономией – крепкой, брыластой – походил на мясника или булочника. Шофер еще только открывал дверцу, а Уилл уже мчался через платформу. Разглядел, какое у отца похоронное, скомканное выражение лица, и сразу обо всем догадался. Еще прежде, чем отец крепко обнял его и протянул вторую телеграмму.

Младенец умер. Ночью. Никто не знает как. И почему. Элеонора выздоравливает. Будет дома через две недели. Тчк.

И вот спустя семь недель он мчался по железной дороге в Бэттл-Крик. Зима сковала землю холодом, желудок совсем вышел из строя, Элеонора превратилась в ходячую развалину, ребенок умер. Они ехали за исцелением. Уилл смотрел в окно на горы, голые деревья, убранные поля – точно такие же он видел в Пенсильвании, Огайо, Индиане, Иллинойсе. Двадцать два дня без сна. Лайтбоди откинул голову назад, закрыл глаза и попытался задремать… и тут заскрежетали тормоза, поезд плавно замедлил ход, словно кто-то очень большой привязал к хвосту поезда эластичную веревку и мягко потянул за нее. Они прибыли на место. Элеонора что-то оживленно щебетала, но Уилл ее не слышал. Он смотрел на кирпичную арку вокзала Бэттл-Крик, где, закрывая небо, висел транспарант с пророческим заявлением:

ВАМ БУДЕТ ХОРОШО Б БЭТТЛ-КРИК!

Глава четвертая
Многодетный папаша

Здравствуй, папа.

Ишь ты – «папа»; хорошая затрещина – вот чего он заслуживал. Господи, какой же он мерзкий. Девятнадцать лет, а выглядит на все шестьдесят. Грязный, зловонный, спит под забором, как когда-то его мать. И, кажется, от него пахнет мясом? Мясом? Ну конечно, так и есть. Доктора Келлога затошнило.

А выглядит как? Одного этого было достаточно, чтобы Джона Харви Келлога затрясло от омерзения – впалая грудь, поникшие плечи, дряблый подбородок, косолапые ступни, коленки повернуты внутрь; воспаленные порочные глаза смотрят одновременно издевательски и раболепно. Господи, сколько же нужно повторять, что держаться надо прямо, как подобает нормальному человеческому существу, а не какой-нибудь чертовой обезьяне. Ну сколько? Вы посмотрите на него! Вы только на него посмотрите!

Публика в вестибюле прибывала, Бигелоу Дженнингс и миссис Тиндермарш стояли в двух шагах, пытаясь поймать взгляд доктора Келлога, а Дэб все повторял свистящим шепотом:

– Только не здесь, доктор, только не на виду у всех.

И персонал, и пациенты уже заметили – происходит неладное; кто-то тактично отворачивался, а кто-то, напротив, откровенно глазел на это кошмарное воплощение мерзости и вырождения, стоявшее рядом с Шефом и его секретарем. Кошмар. Форменный кошмар. Чудовищно медленно тянулось время, доктор стоял, словно ледяная статуя, посреди залитого солнцем вестибюля. Доктор Келлог, у которого слово никогда не расходилось с делом, проповедник чистоты и здорового образа жизни, человек, ненавидевший бездействие.

– Джордж, – наконец выдохнул он. Имя вырвалось почти непроизвольно, словно стоящий перед ним гнусный кусок плоти был недостоин человеческого имени.

Джордж ничего не ответил. Он просто стоял, прислонившись к стене – оборванный, скрюченный, уродливый, – и ухмылялся, обнажая гнилые желтые зубы.

Нет, это уже слишком. Мальчишка был сущим кошмаром, ходячим опровержением теорий доктора, живым противопоставлением всем тем ценностям, которые утверждались в Санатории, – оскорблением, пощечиной, ударом под дых. Внезапно, не отдавая себе отчета в том, что делает, доктор Келлог рванулся к Джорджу, схватил его за руку, и в следующую секунду они уже неслись к дверям. Джордж угрюмо вырывался, но хватка у доктора была железной.

– Пойдем отсюда, Джордж, пойдем отсюда, – шипел он.

– Мне нужны деньги, – ощерился Джордж, но доктор продолжал молча тащить его, будто упрямую собаку на поводке.

Еще вестибюль, сказал себе Келлог, дальний коридор – а там уже и мой кабинет. Сто двадцать шагов до спасения. Они подумают, что это нищий пришел за милостыней, вот и все, а потом негодяй уйдет, уйдет отсюда прочь.

– Деньги? – скривившись, бросил ему доктор. – Никаких денег ты от меня больше не получишь.

Джордж больше не упирался, шагал рядом – взрослый мужчина, длинноногий и, несмотря на сутулость, на целую голову выше доктора.

– Это мы еще посмотрим, – ухмыльнулся он.

Они миновали коридор и вошли в огромный вестибюль, где среди пальм в кадках и уютных скамеечек сновали посыльные, толпились вновь прибывшие, громоздились чемоданы. Тут и там стояли группки пациентов, попивавших молоко и персиковый нектар из высоких бокалов; сиделки катили в креслах-каталках матрон, страдающих ипохондрией; из приглушенного гула доносились обрывки разговоров о бирже, театре, Карузо и Джеральдине Фаррар, о новейших моделях «форда» и «олдсмобиля». Доктор Бакулум беседовал с дамой из Питтсбурга, женой сталелитейного магната, как там ее зовут – Уолфорд? Уолтерс? Уолдорп? А подле телеграфного аппарата стоял сам адмирал Ниблок с миссис Краудер, Метой Синклер и целым выводком медсестер. Доктор Келлог сосредоточенно пробирался через толпу, кивая во все стороны и приветственно взмахивая рукой: мол, ничего особенного, просто немножко спешу, а это несчастный, которому нужно помочь. Хотите вы того или нет, но наш Санаторий, кроме всего прочего, – заведение благотворительное, а Шеф – святой человек, само милосердие. Вот именно – само милосердие.

Прямо посреди вестибюля – на виду по меньшей мере у полусотни людей – Джордж вдруг резко вырвался и встал как вкопанный.

– Гони сотню, папа, папочка, папуля. Сотню, а то сейчас как начну орать – прямо здесь.

Пятьдесят пар глаз обратились к ним, и доктор изо всех сил стал делать вид, что у него все под контролем: лучезарно улыбался, подмигивал, посылал воздушные поцелуи, помахивал рукой, кивал.

– В моем кабинете, – метнул он яростный взгляд на сына. – Мы обсудим это в моем кабинете.

Дэб напирал сзади животом. Джордж даже не пошевелился.

– МНЕ ЧТО, – рявкнул он, разорвав шелестящую ткань общего гула, и тут же снова перешел на шепот. – Мне что, повторить погромче?

Никто не смел так разговаривать с Джоном Харви Келлогом, ни одна живая душа. Он был хозяином своей диетической империи, Шефом, королем, духовным пастырем многих тысяч пациентов и отцом сорока двух детей, которых они с Эллой усыновили за долгие годы. Конечно, на свете были всякие там Чарли Посты, дражайший братец Уилл, умыкнувший из-под носа концессию на производство кукурузных хлопьев, были Фелпсы, Макфеддены и все прочие; они могли одерживать верх в отдельных стычках, но окончательная победа в войне будет за ним – Джоном Харви Келлогом. Всегда. Однако сейчас ситуация была слишком щекотливая, доктор это понимал и потому постарался усмирить свой гнев.

– Немедленно иди в мой кабинет, – свистящим шепотом приказал он. – Там все получишь.

Джордж помедлил немного, его тусклые глазки злобно бегали, бакенбарды вздыбились. Потом опустил руки и как-то разом съежился.

– Ну то-то же, – буркнул он.

Троица двинулась дальше – и вовремя, потому что из большой гостиной в вестибюль хлынула целая толпа недавних слушателей. Быстро переступая короткими ножками, доктор решительно подталкивал Джорджа вперед. До выхода было рукой подать, спасение манило своей близостью, как вдруг раздался повелительный женский голос:

– Доктор Келлог!

Попался. Шеф споткнулся, автоматически растянул губы в улыбке, круто развернулся и увидел изысканно одетую даму, стоявшую среди кучи чемоданов. Чуть поодаль от дамы топтался долговязый, длинноносый, тощий как палка и вообще сильно смахивающий на привидение мужчина, к тому же страдающий плоскостопием и, кажется, с искривлением позвоночника.

– Доктор! – прощебетала дама. – Доктор Келлог, счастлива снова видеть вас! – И рукой Шефа завладела пара ручек в черных лайковых перчатках.

Неожиданная остановка произошла прямо посреди вестибюля; Дэб замер на полушаге, Джордж съежился, как полегшая от заморозков трава, доктор же моментально мобилизовался.

– Неужели, – задыхаясь от быстрой ходьбы, воскликнул он, лихорадочно напрягая память (ну же, вспоминай, радушный хозяин и внимательный врач!), – неужели это миссис… миссис…

– Лайтбоди, – пришла на помощь дама. – Элеонора Лайтбоди. – А это, – она указала на изможденное, сломленное существо, стоявшее за ее спиной, – это мой муж Уилл.

Повисла неловкая пауза. Хотя Джордж находился чуть в стороне, ноздри доктора явственно ощущал исходившее от него зловоние: тошнотворное сочетание запахов немытого тела, гниения, грязи и естественных отправлений. Так пахнет мусорная яма. Нет, хуже: так воняет фургон с мясными тушами.

– Ну конечно же, Лайтбоди, – с чувством закивал Келлог. – Как ваше, м-м, самочувствие? Неврастения мучит по-прежнему? И снова автоинтоксикация? Да? Ведем борьбу с ними обеими? Сражаемся за естественный образ жизни?

Шеф осторожно потянул руку, но Элеонора не отпускала.

– Доктор, я знаю, вы всегда настраиваете нас мыслить позитивно, и я уверена, вы совершите чудо, но я должна, нет – просто обязана сказать вам, – она понизила голос и доверительно склонилась к доктору, – мой муж очень, очень болен.

– Да-да. Конечно, болен, – отозвался Келлог и внезапно вернулся к своему обычному состоянию – не человек, а динамо-машина, искры так и сыплются во все стороны, львиная голова величественно покачивается на плечах. – Вы приехали именно туда, куда следовало, молодой человек, – заверил доктор, высвобождаясь из цепких ручек миссис Лайтбоди, чтобы пожать мягкую и тощую лапку ее мужа.

Все вокруг дышало покоем и здоровьем. Жизнь, надежда, радость – вот о чем кричал каждый уголок, вот что излучали и попивавшие молоко миллионеры, и пасшиеся у коринфских колонн благодушные гранд-дамы в платьях без корсетов, и праздно бродившие меж пальмовых кущ маркизы и домохозяйки. Над пальмами жизнеутверждающе возвышалось во всей своей экзотической славе банановое дерево, царственным цветением бросая вызов северной широте и холодному времени года.

Не оглядываясь на Джорджа – пусть обождет, – доктор обратился к секретарю.

– Мистер Дэб, привезите кресло-каталку для этого джентльмена и попросите доктора Линнимана осмотреть его сегодня же вечером. Приставьте к пациенту самых лучших наших работников. – Сейчас это снова был решительный, прозорливый, опытный врач, всем своим видом внушающий надежду на лучшее, не признающий ни запущенной толстой кишки, ни повышенной кислотности желудка. – А завтра утром я осмотрю его лично.

Миссис Лайтбоди потрясенно смотрела на Шефа. Ее муж явно занервничал.

– Лично? – эхом отозвалась Элеонора, не в силах поверить свалившемуся на них счастью. Да это просто чудо Господне! – Доктор, как вы добры… я не нахожу слов… вы ведь так страшно заняты и…

– Вы пережили огромную потерю, – медленно, словно предсказатель будущего или какой-нибудь индийский заклинатель, проговорил доктор. И тут никогда не подводившая его память – этот бесценный кладезь – наконец включилась и перед глазами замелькали строчки истории болезни. Лайтбоди, Элеонора. Раса – белая, пол – женский. Двадцать… двадцать восемь лет. Петерскилл, Нью-Йорк. Неврастения, автоинтоксикация, потеря ребенка при родах. Да, да, именно так.

– Она, безусловно, невосполнима, я скорблю вместе с вами. Но ваша жизнь должна продолжаться; научно сбалансированное питание, отдых и свежий воздух вернут вам прежние силы – так же, как сотням тысяч людей, что лечились здесь до вас. Вот увидите. – Доктор помолчал, пристально глядя на женщину и как будто решая что-то. – Вашим случаем я тоже займусь лично, моя дорогая. Вот так.

Казалось, миссис Лайтбоди сейчас потеряет сознание от нахлынувших на нее чувств. Губы задрожали, щеки покрылись красными пятнами; на какое-то мгновение Келлог испугался, что она сейчас возьмет и бухнется перед ним на колени.

– О доктор, о доктор, – твердила Элеонора таким тоном, словно читала псалом, словно возносила благодарственную молитву.

Шеф махнул рукой – мол, ничего особенного. И повернулся к ее мужу.

– Чем страдаете вы, молодой человек, я тоже вижу. Вижу по желтизне кожи, по вашим белкам и… – Доктор Келлог решительно шагнул к Уиллу Лайтбоди и раздвинул ему пальцами губы, словно покупал лошадь. – Так, так, скажите «а-а»… и по белому языку. Со столь запущенным случаем автоинтоксикации я еще не сталкивался.

Уилл совершенно сник. Элеонора стояла как громом пораженная.

– Но, уверяю вас, для нашего Санатория нет ничего невозможного, – поспешил добавить доктор. – Разумеется, мне трудно что-либо сказать, пока я детально и всесторонне не смотрел вас, но я абсолютно не сомневаюсь…

Доктор Келлог замер на полуслове. Где Джордж? Шеф злобно посмотрел на Дэба, обвел взглядом вестибюль, успев при этом поприветствовать глазами с полдюжины пациентов – здравствуйте, здравствуйте, – и чуть не вывернул шею, прежде чем обнаружил сына. А обнаружив, стиснул зубы от бешенства. Джордж, Хильдин сынок, оборванный и зловонный, жалкий бродяга, никчемное существо в стоптанных башмаках, стоял чуть не вплотную к мистеру Дж. Генри Осборну-младшему – велосипедному королю – и выпрашивал милостыню.

– Джордж! – заорал доктор Келлог, и все взгляды обратились к нему.

Ах, какой позор. Заорать здесь, в этом царстве здоровья, мира и покоя, где под высокими сводами звучит неземная музыка собственного санаторского струнного квартета и никто никогда не повышает голоса! А он, Шеф, развопился, будто какой-нибудь заполошный итальянец.

В следующее мгновение Дэб уже топотал по мраморному полу, а с противоположной стороны к блудному сыну доктора Келлога неслись двое санитаров – огромные, мускулистые, с широченными плечами. Сохраняя на лице застывшую улыбку, доктор коротко поклонился супругам Лайтбоди.

– Один из наших подопечных. Благотворительность, – пробормотал он. – Ничего страшного. – И торопливо зашагал к двери, ведущей в дальний коридор. Взмахом руки он приказал санитарам следовать за ним; доктор был похож на полководца, командующего войсками в критический момент сражения.

* * *

Однако оказавшись в своем кабинете за массивным столом красного дерева и прикрыв глаза своим любимым защитным козырьком, Келлог совершенно преобразился. Он снова был полон сил и энергии, снова властвовал в своем царстве, и снова в его мире все было хорошо и правильно. Все, кроме Джорджа, разумеется. Не выказывая ни малейших признаков стыда или раскаяния, тот плюхнулся в кресло напротив своего приемного отца и нагло ухмыльнулся. За спиной Джорджа, прямо между портретами Сократа и Ильи Мечникова, прислонился к стене Дэб – ни дать ни взять телохранитель: руки скрещены на груди, плечи прямые, подбородок выпячен. Санитары остались ждать за дверью.

Доктор рывком встал и принялся расхаживать по кабинету (на ходу ему легче думалось). При всех разговорах о биологическом ритме и здоровом образе жизни, Келлог себя не щадил, работая с четырех утра до полуночи семь дней в неделю. Спать? Какая чушь! Некогда ему спать! Он путешествовал (Алжир, Италия, Мексика, Париж, Лондон, Лиссабон), выступал с лекциями перед Североамериканской ассоциацией производителей арахиса и Всеамериканским конгрессом молочной промышленности, диктовал книги («Простые факты о сексе», «Чудо природы человек», «Искалеченная толстая кишка», «Здоровый завтрак. Руководство» и многие другие), руководил своим Санаторием, возглавлял Общество межрасового сотрудничества, являлся президентом Американской лиги активного здоровья и полудюжины других организаций, да еще умудрялся проводить ни много ни мало по двадцать пять полостных операций в день. И если у него оставалось мало времени на Эллу (бедняжка в последнее время оглохла и вообще сильно сдала) и сорок два приемных чада, то кто посмел бы кинуть в него за это камень?

– Джордж! – Доктор, опустив голову, продолжал ходить взад-вперед. – Ты меня огорчаешь. Нет, если говорить начистоту, твое поведение меня крайне возмущает. Я принял тебя в свою семью. Спас тебя. Ведь твоя мать была просто… просто…

– Валяй, не стесняйся, говори как есть: шлюхой. Она была шлюхой.

– Ты прекрасно знаешь, Джордж, я не употребляю подобных слов.

Джордж изогнулся в кресле так, словно был без костей. Потом заерзал, завозился, будто собирался вжаться в ткань обивки, сложил из грязных пальцев пирамидку и осклабился. Ждал, что будет дальше.

Келлог все вышагивал по кабинету, блики поигрывали на защитном козырьке. У себя в кабинете доктор неизменно его надевал – он помогал скрывать выражение глаз. В козырьке Келлог диктовал, отдавал приказания персоналу, проводил неприятные беседы – например, такие, как вот эта. Доктор шумно вздохнул, его лицо исказила гримаса отвращения.

– Ты у меня как кость в горле, Джордж, и я не могу понять почему. Я дал тебе образование, дал тебе все…

Смех Джорджа, резкий, как удар волны о борт корабля, оторвал Келлога на полуслове.

– Ну, и что же такое ты мне дал? Пять минут своего драгоценного времени? Шлепок по заднице? Неописуемое счастье прислуживать задаром у тебя в доме? – Джордж вскочил на ноги, глаза его налились кровью, голова тряслась от бешенства. – Моя жизнь – кусок дерьма, ясно? Кусок дерьма!

Джон Харви Келлог резко развернулся всем корпусом. Даже под тенью козырька было заметно, что его губы дрожали.

– Неблагодарный, – задыхаясь, выговорил доктор. – Жалкий бродяжка, у тебя вместо рта помойка. Ты ешь мясо. Ты… ты…

Он не мог больше говорить. Это плохо действовало на сердце, на нервы, на пищеварение. Джордж – величайшая ошибка его жизни, вне всякого сомнения. И хотя доктору очень не хотелось это признавать, но в глубине души он всегда знал – винить в этом он мог лишь самого себя. Гордыня – вот суть этой ошибки.

Тринадцать лет назад в Чикаго после очередного выступления Келлог вкушал вегетарианскую трапезу в компании докторов из педиатрической больницы «Добрые самаритяне» – Йоханнеса Скула, Мортимера Карпентера и Бена Чилдреса – и поневоле оказался втянут в спор о воспитании детей. Карпентер и его коллеги утверждали, что все дело в происхождении – «От худого семени, Джон, не жди доброго племени», – но доктор Келлог, свято веривший в человеческую способность к совершенствованию, настаивал на обратном. Человека делают среда и воспитание, убеждал он, воздевая палец го'ре; любой ребенок из трущоб, несчастное дитя улицы, плод отбросов человечества, вырастет достойным гражданином и ценным членом общества, если его вовремя вырвать из неблагоприятной среды и дать надлежащее воспитание.

– Дайте мне наихудший экземпляр, какой только сумеете найти, – заявил он, – самого безнадежного ребенка в Чикаго. Я усыновлю его (так же, как всех остальных своих детей) и гарантирую вам, что из него вырастет образцовый гражданин. Я уверен в этом, джентльмены. Ни минуты не сомневаюсь.

Увы, он ошибся.

Джорджа (тогда его называли попросту Хильдин сынок, имени у мальчишки не было) нашли в нетопленой лачуге в районе трущоб на Южной стороне Чикаго – ребенок сидел рядом с трупом матери. Полиции так и не удалось определить, давно ли она умерла – холодная погода задержала процесс разложения, – но пятна на горле и синяки на лице позволяли предположить, что смерть наступила отнюдь не по естественным причинам. Никто не знал, сколько просидел тут мальчик и какое преступление совершилось на его глазах – кутавшийся в драное одеяло шестилетний заморыш не умел говорить. На полу рядом с ним валялись огрызки свечных огарков, которые он жевал, пытаясь избавиться от мук голода.

Келлог взял его к себе, дал имя Эллиного дяди и собственную фамилию. К тому времени в доме жили восемнадцать детей. Среди них было четверо мексиканских мальчиков, которых доктор подобрал во время путешествия в Гвадалахару и Мехико; три девочки-сиротки из Сан-Франциско; а еще маленький мулат, которого нашли в Гранд-Рапидс, – он бродил по улицам с ожогами второй степени на груди, бедрах и подошвах. Дом, или резиденция (как его все называли), доктора был выстроен год назад и спланирован так, что в нем могла поместиться уйма людей. Двадцать комнат, собственные покои у доктора и его жены (несмотря на все долготерпение, у Келлога время от времени возникало желание уединиться, сбежать от непрерывной какофонии детских воплей и визгов), кабинет, библиотека, несколько ванных, комната для стенографирования (желание диктовать очередную книгу всегда возникало у доктора спонтанно), маленькая лаборатория и гимнастический зал для детей.

Мальчики и девочки были распределены по комнатам сообразно возрасту и полу; их обслуживал и обучал персонал Санатория. Никаких излишеств и все атрибуты Естественной Жизни: с утра физические упражнения, свекольное суфле на завтрак, суп из окры на обед и по трехунциевой кукурузной котлете на ужин. Разумеется, предполагалось и трудовое воспитание. Джон Харви Келлог твердо придерживался двух главных принципов: работа закаляет характер и кто не работает – тот не ест. Малышам поручалась несложная работа по дому, во дворе и в саду; те, кто повзрослее, после школы помогали в Санатории.

И его дети преуспели в жизни. Все. Мексиканские мальчики, братья Родригес, стали дипломированными врачами, шесть девочек – медицинскими сестрами. Их речь была грамотной, жилье аккуратным, внешний вид безупречным. Доктор гордился ими не меньше, чем другими своими творениями – кукурузными хлопьями или электрическим одеялом. Все его дети укрепляли престиж Бэттл-Крик, Санатория и великой, прогрессивной, демократической страны, давшей им возможность выйти в люди.

Все, кроме Джорджа.

С самого начала мальчик рос угрюмым и замкнутым – скорее палец себе откусит, чем улыбнется. Он не хотел (или не мог) разговаривать, вырывал страницы из книг, портил свою парту в классной комнате, отказывался надевать гимнастический костюм и беспрестанно дрался с другими детьми. Низкорослый, вечно чем-то испачканный (несмотря на незыблемые правила соблюдения личной гигиены), с постоянно мрачным взглядом. Настоящий маленький смерч, несший горе и разрушение.

Тогда доктор решился на эксперимент, который в последующие годы стал известен под названием «модификация поведения». Келлог начал с неряшливости. Каждый день, приходя домой, мальчик бросал свою курточку на пол в коридоре, тогда как другие дети, даже четырехлетняя крошка Ребенка Вин, вешали верхнюю одежду на крючки. Ерунда, казалось бы. Но доктор знал, что все начинается с малого.

На следующий день вернувшегося из школы Джорджа (с тех пор, как он поселился в доме, прошел ровно месяц) встретил в холле сам Келлог. У доктора было полно дел в Санатории, однако все это могло подождать. Воспитание мальчика (и какого мальчика!) важнее.

По лестнице поднимались две медсестры, ведшие младших детей в их комнаты. Те шли послушно и чинно и, поднявшись наверх, следуя установленному правилу, повесили свои курточки на низко прибитые крючки. Джордж же, как обычно, сбросил куртку на пол в холле.

Если дети и удивились, увидев доктора Келлога, сидящего на стуле в углу в такое непривычное время, то они ничем не выдали своих чувств. Только самые маленькие, особенно крошка Ребекка, застенчиво поглядели на него, но не произнесли ни слова, отлично зная, как нужно себя вести в присутствии кормильца и благодетеля. Доктор не любит, когда шумят. Детям это было известно.

Джордж вошел, опустив голову. Он всегда ходил с опущенной головой, как будто земля под ногами была ему куда интересней, чем огромный и разнообразный мир вокруг. Келлога это беспокоило: во-первых, неправильная жизненная установка, а во-вторых, портится осанка. Смотревший под ноги Джордж не заметил приемного отца и, разумеется, сбросил курточку на пол, передернув плечами и слегка подпрыгнув, словно обезьяна.

– Джордж, – повелительно возвысил голос доктор. – Джордж Келлог.

Мальчик как раз поставил ногу на нижнюю ступеньку лестницы. Другие дети, под руководством двух нянь, с которыми Келлог условился заранее, не останавливаясь, продолжали подниматься. Джордж замер, задумчиво глядя на ногу, потом медленно поднял голову и посмотрел на доктора.

– Так-так.

Келлог постарался убавить металла в голосе. Большое достижение уже то, что мальчик хоть как-то реагирует на обращение, и к тому же не следует забывать, какие мерзости довелось пережить малышу в прежней жизни. Доктор обеими руками поманил мальчика к себе.

– Подойди сюда, Джордж, – попросил он. – Подойди ко мне, я тебя не укушу.

Джордж снова уставился в пол. И подошел! С опущенными плечами, шаркающей походкой, похожий на побитую собачонку – но подошел. Значит, все понимает.

Келлог не больно-то верил в нежности – был у него такой изъян, который сам он таковым не считал. Он вообще не очень понимал, зачем нужны физические контакты между людьми, кроме разве что деловых рукопожатий; ну и, разумеется, муж может поцеловать жену в щечку. Ведь именно посредством физических контактов (к сожалению, полностью избежать их невозможно) передаются болезни. Посему, когда Джордж пересек комнату и подошел к отцу, доктор так и не смог, как собирался, взять мальчика за плечи и разъяснить, в чем тот провинился. Вместо этого Келлог поднялся, суетливо потер руки и посмотрел на понуро стоявшего перед ним приемного сына.

– Джордж, – сказал Келлог, – я хотел бы, чтобы ты начал разговаривать. Со мной, с миссис Келлог, с нянями, с твоими братьями и сестрами. Я знаю, ты понимаешь все, что тебе говорят, а придет время – и грамоте тоже научишься. И я уверен, ты уважаешь – или обязательно будешь уважать – правила, установленные в этом доме. – Пауза. – Тебе много раз говорили, куда надо вешать курточку.

Джордж никак не отреагировал на эту тираду. Он неподвижно стоял, глядя себя под ноги.

– Я не собираюсь тебя наказывать, Джордж, – продолжал доктор Келлог. – Ты у нас новичок, тебе пришлось всякого хлебнуть в жизни. Тем не менее я хочу, чтобы ты выполнил одно задание. Назовем это «воспитание долга и ответственности».

Джордж оставался нем, неподвижен, никоим образом не связан с миром и обретающимися в этом мире источниками энергии.

– Пойдем-ка со мной. – Прежде чем взять ребенка за руку, доктор надел перчатки.

Потом велел ему поднять курточку и отвел наверх к тому месту, где торчал единственный незанятый крючок.

– А теперь, Джордж, – провозгласил Келлог, – я хочу, чтобы следующие двадцать четыре часа (разумеется, кроме ночного сна и времени, отведенного на еду) ты провел, выполняя следующее задание. Я хочу, чтобы ты надел куртку, вошел в дом, прошел через нижний холл, поднялся по лестнице к своей комнате, снял куртку, повесил ее на крючок. А потом начал бы это упражнение сначала. И так тысячу раз. Ты меня понял?

Голова опущена, молчит.

Доктор сурово посмотрел на Ханну Мартин, одну из нянь, стоявшую на верхней площадке лестницы.

– Ханна, вы проследите за тем, как Джордж выполняет задание. Он войдет в дом, закроет дверь, поднимется по лестнице, снимет куртку, повесит на крючок и будет повторять это, пока не придет время ложиться спать. Завтра утром он возобновит это упражнение и продолжит тренироваться до… – Доктор сверился с карманными часами. – До четырех часов пополудни. – Снова взгляд на Ханну. – Вы меня поняли?

Ханна кивнула.

На следующий день, вечером, когда доктор после утомительного рабочего дня вернулся домой, первым, кого он увидел, был Джордж. Доктор с удивлением смотрел, как мальчик, ссутулившись и шаркая ногами, в курточке бредет по холлу. Келлог остановился. Джордж медленно, словно каждая ступенька являла собой непреодолимое препятствие, поднялся по лестнице, подошел к вешалке, размеренно, как автомат, снял куртку, повесил ее на крючок, подождал какое-то мгновение, потом снова надел куртку. Время – половина восьмого. Все дети уже поужинали; самых маленьких Ханна увела в спортивный зал делать вечернюю гимнастику, остальные готовили уроки или занимались работой по дому. В холле не было никого, кроме Келлога и Джорджа.

Когда мальчик надел курточку и направился к входной двери, Келлог разомкнул уста.

– Джордж, – сказал он. – Ты можешь остановиться. Я велел тебе выполнять это упражнение только до четырех часов. Я надеюсь, ты усвоил свой урок. А теперь повесь курточку и беги в спортивный зал.

Но Джордж не повесил курточку. И не побежал в спортивный зал. Не поднимая головы, он спустился по лестнице, вышел на улицу, снова вошел, поднялся наверх, стащил с себя куртку, повесил ее на крючок, подождал мгновение, потом надел куртку и возобновил «упражнение».

Дважды доктор пытался заговорить с Джорджем, но тот игнорировал эти попытки. С таким же успехом Джон Харви Келлог мог быть стеной, лампой, пальмой в кадке, бесплотным привидением. Мальчик продолжал топать по лестнице, шаркать по ковру. Ну что ж, подумал доктор. Ну что ж. Хочет упрямиться – пусть его упрямится. А у Келлога имелись и другие неотложные дела. Во-первых, надо поужинать, а потом необходимо вернуться в Санаторий, там со вчерашнего дня оставалась кое-какая незавершенная работа. Мальчик устанет. Это очевидно.

Но Джордж не устал. Он продолжал «упражняться» день за днем, ночь за ночью (никто не видел, как он ел или спал), и никакие просьбы, никакие увещевания не могли его остановить. Входная дверь, холл, лестница, пустой крючок – и все сначала. На полу уже проступила отчетливая дорожка от его ног, башмаки заметно стоптались, куртка в некоторых местах разошлась по швам. Прошла неделя. Две. Никто не видел, чтобы Джордж ел, мылся, спал. Входная дверь, холл, лестница, пустой крючок. Доктор просыпался ночью и в полной тишине огромного спящего дома слышал звуки шаркающих маленьких подошв: ш-шш, ш-шш, ш-шш. Это сводило с ума. Раздражало неимоверно. Лишало сна. Наконец, через две с половиной недели непрекращающегося кошмара, доведенный до крайности доктор Келлог среди ночи сбросил одеяло и пулей выскочил за дверь. Промчался мимо комнаты жены, свернул направо и влетел на детскую половину дома.

Сквозь окна коридора просачивался тусклый лунный свет. Доктор остановился. Прислушался. Он слышал только стук собственного сердца – и больше ничего. Ничего. Ни звука. Но вдруг тишину полоснул ножом скрип открываемой двери, перед доктором появилось маленькое худенькое привидение и, шаркая ногами по полу, направилось по проторенному пути: холл, лестница, пустой крючок.

– Джордж! – заревел Келлог. – Черт тебя возьми, Джордж, немедленно остановись! Я же сказал: хватит! Ни малейшего эффекта. Доктор стоял, загораживая мальчику дорогу, но Джорджу все было нипочем. Он просто сделал два шага в сторону и обошел возникшее на пути препятствие. И тут доктор понял, что он может стоять здесь всю ночь, весь день – всегда. Придет весна, зацветут деревья, птицы совьют себе гнезда, тысячи животов останутся непрооперированными чудодейственными руками доктора Келлога, а Джордж все так же молча и без остановки будет делать два шага в сторону и обходить его, словно он – статуя, высеченная из камня. Тупой, упрямый, неблагодарный мальчишка! И Шеф не выдержал. Ему было тогда около сорока лет, и, при всех недостатках своей фигуры, Келлог находился в отличной физической форме. В два прыжка он очутился на верхней площадке лестницы, схватил тонкие как палки руки Джорджа (тут уж не до гигиены!) и сжал их так, словно хотел выжать мокрое полотенце. Крякнув от натуги, доктор сорвал с приемного сына курточку, с треском разорвал ее, а потом стал хлестать тщедушного упрямца по щекам. За окнами по-прежнему тускло светила луна. Отведя душу и отбив ладони, Келлог отвернулся и отправился в кровать. Впервые за неделю он спал, как невинный младенец.

Утром Джордж, в новой курточке, пошел вместе с другими детьми в школу. По словам Ханны, он спал в своей кровати, а проснувшись, умылся, почистил зубы, сходил в туалет, позавтракал как положено. Больше никакого шарканья, никакого топанья маленьких ног в маленьких растоптанных башмаках, никакой опущенной головы и укоризненного взгляда. Разумеется, Келлог корил себя за несдержанность, вспоминая о вспышке ярости (интересно, заметила ли Ханна следы ударов на лице мальчика?), но нельзя сказать, что его так уж сильно мучили угрызения совести. Он – человек занятой. Занятой? Не то слово! Да он – как жонглер, у которого в руках одновременно сто шариков! И доктор Келлог поспешил в Санаторий – далее править своим царством.

Весь день он крутился как белка в колесе. Имел неприятный разговор с сестрой Элен Уайт и еще с шестью адвентистскими старейшинами, которым в ту пору все еще принадлежал Санаторий; массу времени провел в лаборатории, работая над формулой «растительного молочка» – нужно было во что бы то ни стало отбить миндально-арахисовый привкус; осматривал пациентов; починил электрическую ванну в дамском гимнастическом зале (разошлись контакты); провел традиционную понедельничную беседу с ответами на вопросы – речь шла об онанизме и атрофированном яичке. Когда в начале первого Келлог вернулся с работы, в доме стояла тишина. Шеф очень устал, но был приятно возбужден: мыслями он уже был в завтрашнем дне, размышляя о возможностях соевых бобов и японских морских водорослей, об универсальном динамометре, пневмографии, физиологическом кресле и о специальных приспособлениях на окна, благодаря которым оздоровляющий зимний воздух будет поступать в комнаты, где спят закутанные в одеяло пациенты, – словом, обо всем, что круглые сутки занимало мысли доктора, обо всех многочисленных звеньях бесконечной цепочки идей и усовершенствований. Он великолепно себя чувствовал – пожалуй, впервые за эти недели.

Проходя через холл (доктору понадобилось заглянуть в библиотеку за последним номером «Vegetationsbilder»), он споткнулся, вернее даже не споткнулся, а подцепил ботинком что-то, валявшееся у подножия лестницы. Келлог наклонился, словно палеонтолог, обнаруживший кость в древних раскопках. Доктору не понадобилось рассматривать то, что он нашел, – пальцы немедленно узнали ткань на ощупь.

Курточка. Детская курточка.

Да, а потом Джордж впервые заговорил. Уже восемь месяцев он жил в доме Келлога, восемь месяцев ел его хлеб, ходил в школу, носил подаренную одежду, спал в предоставленной кровати, и за все это время не произнес ни слова. Доктор и сам обследовал мальчика, и приглашал коллег на консилиум, но они ничего не обнаружили: речевой аппарат Джорджа был абсолютно нормален, не хуже чем у Уильяма Дженнингса Брайана. Никто не знал, почему ребенок отказывается говорить. По мнению доктора, все объяснялось очень просто – обыкновенное упрямство.

Однажды вечером, в один из редких моментов отдыха, когда Келлог сидел за фортепиано, он вдруг почувствовал острый толчок в спину. Никто не смел тревожить Джона Харви Келлога в минуты отдыха; его пальцы изумленно замерли над клавишами, и в воздухе повис неоконченный аккорд. Доктор обернулся. Сзади стоял Джордж, сжимая в руках огрызок карандаша. Келлог удивленно уставился на мальчика: Джордж смотрел ему прямо в глаза, хотя обычно избегал встречаться взглядами с приемным отцом. Доктор спросил, нужно ли тому что-нибудь, не ожидая в ответ ничего, кроме всегдашней немой сцены. Но на этот раз Джордж его удивил. Он кашлянул, прочищая горло, губы раздвинулись в кривоватой улыбке.

– Да, папа, – сказал он чистым, сильным, поставленным голосом, – да, мне кое-что нужно: не дашь ли ты мне пять центов?

Джордж. Хильдин сынок. Надо было оставить мальчишку там, где его нашли, пусть бы околел с голоду. Это была ужасная мысль для врача, но именно она пришла доктору в голову. С самой первой минуты Джордж доставлял одни только неприятности; и вот он снова здесь и просит уже не пять центов…

– Сто долларов? – повторил Келлог.

Взгляд Джорджа был ледяным. Дэб, услышав, о какой сумме идет речь, шумно сглотнул.

– Именно, – буркнул Джордж. – Сотня долларов – и я от тебя отстану.

И улыбнулся точь-в-точь такой же кривой, злобной улыбкой, как когда-то много лет назад.

– У меня такое чувство, папочка Келлог, что ты меня стыдишься, и я глубоко страдаю по этому поводу. Ты не хочешь, чтобы я приходил сюда и развлекал твоих пациентов? А то я могу устроить для них грандиозное шоу.

Джон Харви Келлог славился бережливостью и умеренностью – такой уж у него был характер. Он создал Санаторий из ничего и превратил свое детище в великолепное и знаменитое медицинское учреждение при минимальной заработной плате работникам – в самом начале в его штате состояли главным образом добровольцы из Адвентистов Седьмого Дня. Сейчас, уже вырвавшись (не без усилий) из-под контроля этой церкви, доктор стал так же задешево нанимать студентов колледжа, тесно связанного с Санаторием; они служили на кухне, в банях и гимнастических залах – таким образом они зарабатывали себе право поступления в высшее учебное заведение. Ну и конечно, Келлог вовсю пользовался услугами пациентов. Например, летом он прописывал мужчинам крайне здоровое физическое упражнение – рубку дров, и к зиме Санаторий всегда был обеспечен достаточным запасом топлива.

Келлог перестал расхаживать по комнате и повернулся к Джорджу:

– Это шантаж.

Джордж скорчил гримасу. Взъерошил грязной рукой волосы (доктор сделал себе заметку, что нужно будет продезинфицировать кабинет, когда они избавятся от этого негодяя).

– Шантаж? Папочка, я обиделся. Страшно обиделся.

– Двадцать пять долларов, – сказал Келлог, – при условии, что я больше тебя здесь никогда не увижу.

– Сто, – повторил Джордж, – и я подумаю над твоим предложением.

– Подумаешь? – вскипел доктор. Он чувствовал, что вот-вот сорвется, как той ночью много лет назад. – Ты подумаешь? Ха-ха! Да я сейчас вышвырну тебя отсюда!

Джордж весь подобрался. Он окинул взглядом висевшие на стенах портреты – Лютер Бербэнк, Джон Уэсли, Старый Томас Парр (англичанин, якобы проживший сто пятьдесят два года).

– Не грози, папочка. Ты, конечно, можешь меня вышвырнуть, особенно если позовешь своих горилл из-за двери. Но знаешь, я тут подумал: я так люблю Бэттл-Крик. Жутким образом люблю. Скучаю по нему страшно.

– Пятьдесят долларов. Это мое последнее слово.

– Я пришел сюда, папочка, за тем же, за чем и все – чтобы стать лучше. А теперь представь себе меня, ставшего лучше, на улице прямо у дверей твоего заведения. Ничего картинка, а?

Доктор являл собой образец человека, владеющего своими чувствами, – он сжал кулаки и стиснул зубы. Келлог твердо знал: никогда нельзя открыто проявлять эмоции. И еще он знал, что нельзя склоняться перед временными неудачами – все равно окончательная победа останется за ним. Джордж, Чарли Пост, Бернар Макфедден, Элен Уайт с ее оголтелыми адвентистами – он всех их обойдет. Келлог с минуту стоял неподвижно, как столб, потом оттянул манжеты и попросил козырек.

– Ладно, Дэб, – глубоко вздохнув, наконец сказал он. – Возьмите у казначея сто долларов.

Глава пятая
Цивилизованный кишечник

Уилл Лайтбоди так рухнул в кресло-каталку, словно свалился с изрядной высоты – скажем, висел до того на потолке чуть слева от люстры. Ноги вдруг ослабли, и вот он уже сидит в каталке и пялится на потолок, будто восьмидесятилетний доходяга, испачкавшийся яйцом всмятку. Доктор Келлог – самый главный здешний начальник, великий и знаменитый целитель, в белых гетрах и с седой козлиной бородкой – уже умчался прочь по коридору, словно ком бумаги, подхваченный ветром. Что ж, он держался довольно приветливо – следовало это признать, – однако выглядел каким-то рассеянным и встрепанным, а Уилл-то ожидал увидеть несокрушимую скалу.

Впрочем, все это не имело значения. Теперь. После этого короткого, но леденящего кровь осмотра. Великий человек сунул Уиллу пальцы в рот. Еще один сюрприз заключался в том, что Келлог оказался коротышкой – ему пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до рта пациента. Какую тревогу прочел Уилл в его глазах! Этот взгляд проник в самые глубины существа Уилла, разглядев там гроб и траурный венок. Внезапно Лайтбоди почувствовал себя бесконечно слабым и больным. Паршиво себя почувствовал. В голове зашумело. Вроде как приговор ему подписали. Желудок – и это ощущалось очень явственно – сжался в кулачок, будто почуяв холод могильного склепа.

– В жизни не видал такого запущенного случая интоксикации, – объявил доктор.

Эти слова автоматной очередью изрешетили Уилла. Он покачнулся – в самом деле, по-настоящему, – а сзади откуда ни возьмись оказалось кресло, и мышцы уже не желали слушаться, словно он одним глотком засосал целую пинту виски «Олд Кроу». Уиллу стало страшно. Сердце молотом заколотилось в груди. Потолок надвинулся, а потом так же быстро откачнулся обратно.

– Элеонора! – послышался чей-то голос.

Голос был радостный, громкий, звонкий, как ручей, журчащий по голубой гальке, и Лайтбоди пришел в себя. Мускулы шеи напряглись, желваки задвигались, дернулся кадык, и Уилл уже не смотрел на потолок – он разглядывал доктора Фрэнка Линнимана, обладателя ослепительной улыбки, мальчишески безмятежного взгляда и ямочки на подбородке.

– Ба, да вы похудели, – ласково укорил Линниман Элеонору, взял ее затянутую в перчатку руку и сделал движение, от которого жена Уилла чуть не проделала фуэте.

А Элеонора называла его «Фрэнк». Не «доктор», даже не «доктор Линниман», а просто «Фрэнк»!

– Да, Фрэнк, я знаю. Но в Петерскилле, штат Нью-Йорк, по научной методе питаться невозможно.

Она произнесла таким тоном название их родного города, будто речь шла о какой-нибудь деревушке, затерянной в джунглях Конго.

– А наша повариха, хоть она, конечно, чудо как мила, никак не может усвоить рецепты мистера и миссис Келлог.

Элеонора просто сияла – лицо раскраснелось, в глазах играют огоньки от люстры. Скривила губки, пожала плечом, кивнула головкой – совсем чуть-чуть, но искусственная птичка, примостившаяся на шляпе, пришла в движение.

– Признаюсь вам, Фрэнк, – шепнула Элеонора. – Я сюда возвращаюсь просто как в рай.

В этот миг страх смерти, одолевавший Уилла Лайтбоди, сменился иным чувством, обычно присущим людям молодым и умирать не собирающимся – ревностью. Ведь это, черт подери, его жена, женщина, которую он любит, которая родила и не сумела сберечь его маленькую дочурку; женщина, чьи груди он ласкал, чьи интимные местечки он знал (или, вернее, знавал) как никто другой… Как смеет она кривляться перед этим… этим докторишкой в накрахмаленном белом костюме и с самодовольной ухмылкой на физиономии. Господи боже, этот человек похож не на врача, а на бейсбольного игрока – какого-нибудь клешнерукого кетчера или громилу-бейсмена. Уилл откашлялся и сказал:

– Уилл Лайтбоди.

Вернее, попытался сказать, но голос сорвался на неразборчивый хрип.

– Ах да! – Элеонора прижала руку к груди, и в этот миг небольшая компания, собравшаяся вокруг Уилла – его жена, посыльный, еще какой-то холуй и доктор Линниман, – вдруг чудесным образом слилась воедино, потому что от одного маленвкого жеста весь мир, вся вселенная озарились лучистым сиянием.

– Ах, простите меня, – продолжила Элеонора. – Это Фрэнк, доктор Линниман. Фрэнк, познакомьтесь с моим мужем. – И со вздохом добавила: – Он очень, очень болен.

Лицо Фрэнка Линнимана посерьезнело, нависло над Уиллом, а здоровенная целительная ручища сжала тощую лапку больного, будто взялась за рычаг водяной колонки.

– Ни о чем не беспокойтесь, – сказал Линниман тоном, каким обычно произносят ничего не значащие любезности. – Вы приехали как раз туда, куда надо. Не успеете оглянуться, мы из вас альпиниста сделаем.

Ручища разжалась, холуи получили соответствующий приказ, и багаж (а вместе с ним Элеонора) отправился в одном направлении, Уилла же покатили через вестибюль, причем служитель, толкавший кресло, был таким же здоровяком, как сам доктор Линниман. Колеса крутились легко и бесшумно, мимо проплывали лица пациентов – все как на подбор так и сочились здоровьем, а на Уилла поглядывали без особого любопытства. Для них он был жалким заморышем в инвалидном кресле, не более того.

Уиллу хотелось крикнуть, что они ничегошеньки про него не знают – никогда в жизни еще его не возили на каталке. Инвалидные кресла – это для ветеранов Гражданской войны, для безногих, параличных, дряхлых, больных – для сморщенных старушенций и скрюченных пенсионеров, одной ногой уже стоящих в могиле. Лайтбоди вспомнил про Фило Стренга, старейшего жителя Петерскилла. Эта живая развалина, лишившаяся обеих ног в Шарпсвиллском сражении (Стренгу уже тогда сравнялось сорок два), долгие годы грелась на солнышке у входа в табачную лавку, принадлежавшую Стренгу-младшему: мафусаил неподвижно сидел в самодельной ржавой каталке, хлопал потухшими глазками, из ушей и ноздрей торчала пожелтевшая пакля, в бороде поблескивала ниточка слюны. Что ж, теперь у старины Фило Стренга и Уилла Лайтбоди появилось немало общего, хотя Уиллу едва исполнилось тридцать два и всего год назад он был молодец хоть куда.

Я был молодец хоть куда – вот что хотел он объяснить окружающим.

Хотя какое это имело значение? Теперь-то он сидел в инвалидном кресле. Беспомощный, преждевременно состарившийся, высохший, выброшенный за ненужностью. Уилла катили через вестибюль, а люди вокруг болтали о всякой всячине, чему-то смеялись, словно тут был не Санаторий, а светский раут или бал. Уилл вдруг ощутил приступ острой жалости к самому себе: на всем белом свете не было человека несчастнее, чем он.

Серебристые колесики притормозили у лифта. Служитель ловко развернул кресло и вкатил пациента в кабину спиной вперед. Возникло ощущение чего-то знакомого, но давно забытого – не лишенное приятности скольжение через пространство. Внезапно Лайтбоди понял, что в этот миг превратился из дряхлого старика в младенца, из старого слюнявого Фило Стренга в малютку, которого возят в коляске.

Прежде чем лифтер закрыл кабину, внутрь успела шмыгнуть медсестра. Поскольку Уилл был слегка не в себе, он поначалу не обратил на нее особенного внимания. Лифт пополз вверх, проявляя полнейшее пренебрежение к гравитации, и молодая женщина уставилась на больного с поистине евангельской улыбкой. Несмотря на усталость и отчаяние, на скверное самочувствие, на летящую под откос жизнь, Уилл не остался равнодушен к этой улыбке. Он посмотрел на медсестру, а она спросила:

– Мистер Лайтбоди?

Он кивнул.

– Я – сестра Грейвс. – Голос у нее был тишайший, словно она привыкла разговаривать исключительно шепотом. – Добро пожаловать в Университет Здоровья. Я буду вашей персональной сиделкой все время, пока вы у нас гостите. Я приложу все усилия для того, чтобы ваше пребывание было приятным и физиологически полезным.

Идеальная улыбка – уверенная, утешительная – не исчезла и после этих слов. Точно с такой же улыбкой первая женщина каменного века взглянула на первого мужчину – настоящее чудо, а не улыбка. Было ощущение, что никто на всем белом свете раньше так не улыбался.

– Вы, должно быть, устали, – сказала сестра Грейвс, и улыбка несколько потускнела, словно смягченная заботой и сочувствием.

Уиллу захотелось сказать: «Да, я очень устал». Пусть его разденут, уложат в постельку, как маленького ребенка. А еще лучше – пусть дадут ему спирта и наркотиков, чтобы он отбросил копыта и больше никогда не просыпался. «Да, – хотел он сказать, – я смертельно устал», но лифтер его опередил.

– Это все железная дорога, Айрин, – сообщил он и снова тяжело вздохнул. – Вот уж пытку изобрели, скажу я вам. Почище инквизиции.

– Могу себе представить, – подхватила она с придыханием. – Правда, сама я никогда не ездила дальше Детройта.

Сестра Грейвс, наклонив головку, наблюдала, как за решеткой проплывает четвертый этаж. Эта девушка смотрелась истинным монументом или, по крайней мере, рекламой здорового образа жизни: чистое, ровное дыхание, высоко поднятый подбородок, а осанка такая, что хоть линейку к спине прикладывай. А форма, что за форма! Ослепительно белая, от юбки до шапочки, венчающей пышную прическу. Лучше же всего было то, что этот наряд идеальнейшим и естественнейшим образом облегал стройную фигуру, освобожденную от пояса и корсета, против которых доктор Келлог вел непримиримую борьбу. Лайтбоди, хоть и был окутан туманом горести, не мог не восхититься столь замечательной униформой. Из кресла ему были отлично видны и разворот изящной спинки, и славный затылочек с подколотыми волосами, и аккуратные ракушки ушей. На эти-то уши Уилл и уставился. Ему вдруг показалось, что ничего драгоценнее он в жизни не видывал. Симпатичнейшие ушки-безделушки. Так бы и поцеловал.

– Но путешествие мистера Лайтбоди почти закончено, – прибавила она, оборачиваясь и глядя на него все с той же ослепительной улыбкой. – Здесь мы его и встретим, и приветим, и на ноги поставим.

Уилл вовсе не хотел так на нее пялиться, но ничего не мог с собой поделать. Что-то с ним такое происходило, некое шевеление в паху, жар, которого он не чувствовал уже много месяцев. И вот сидел он, больной человек, кожа да кости, и еще обнаженные нервы; смотрел снизу вверх на чудесную улыбку, разглядывал ушки-безделушки и многое-многое другое (попку, лодыжки, бюст) и вдруг увидел сестру Грейвс распростертой на кровати во всем великолепии пышного обнаженного тела, а себя самого, Уилла Лайтбоди, похожего на волосатого сатира, подминающего чаровницу под себя. Груди, подумал он. Вагина.

Господи, да что это с ним творится?

– Я не спал двадцать два дня, – прохрипел он. Сестра Грейвс смотрела ему прямо в глаза. Она была молоденькая, совсем молоденькая, почти девочка.

Сегодня ночью вы будете спать, – пообещала она. – Для этого я к вам и приставлена.

Лифтер объявил, что кабина достигла пятого этажа. Заскрипела решетчатая дверь, и в следующую минуту Уилла уже выкатывали в ярко освещенный коридор: сестра Грейвс вышагивала рядом, Ральф обеспечивал поступательное движение. В этот ноябрьский понедельник, несмотря на позднее время – половина одиннадцатого вечера, – по пятому этажу разгуливало множество народу: сиделки, служители, носильщики, дамы и господа в вечерних нарядах, будто только что вернувшиеся из театра, и пациенты в халатах, выглядывающие из своих палат, вели негромкие беседы.

– Изумительно, – сказала одна дама в халате и тюрбане, обращаясь к другой. – Просто изумительно.

Если бы не белые униформы служителей, можно было подумать, что все это происходит где-нибудь в «Уолдорфе» или «Плазе».

А потом произошло нечто странное. Когда сестра Грейвс открыла дверь палаты, а Ральф развернул кресло, чтобы вкатить его внутрь, у Уилла возникло ощущение, будто кто-то его разглядывает. К этому времени Лайтбоди уже совершенно раскис, его голова беспомощно болталась по кожаному подголовнику. Уилл взглянул в сторону и увидел, что напротив, через коридор, открыта дверь и там стоит молодая женщина. Высокая, красивая, недурно сложенная, так что в голове у Уилла снова зашевелились греховные мыслишки – но как зашевелились, так и затихли, потому что соседка выглядела как-то не так. Совсем не так. Ее кожа была цвета плесени, а губы – словно мертвые: два маленьких черных баклажанчика пристроились под носом, словно кто-то решил зловеще подшутить над этим лицом.

Женщина была совсем больна. А это никакой не отель. Лайтбоди попробовал изобразить печальную, сочувствующую улыбку, но женщина взглянула на него без всякого выражения и захлопнула дверь.

– Ну вот, – сказала сестра Грейвс, когда Уилла ввезли в палату. – Правда, здесь мило?

Он огляделся по сторонам. Восточный ковер, гардины, массивная кровать красного дерева, такой же гардероб, в иная. Хотел что-то сказать, изобразить интерес, но не смог – больно уж паршиво себя чувствовал.

– Груди, – пробормотал он. – Вагина.

Улыбка сестры Грейвс на миг исчезла, чтобы засиять еще ослепительней – будто кто-то сначала выключил, а потом снова включил стосвечовую лампочку.

– Что, простите?

Ральф с энтузиазмом перевел:

– Он говорит, что здесь просто здорово. Вы не напрягайтесь, мистер Лайтбоди, вам нельзя разговаривать.

Сестра Грейвс – кажется, лифтер назвал ее Айрин? – велела Ральфу переложить пациента с кресла на кровать. Лайтбоди не протестовал. Уилл сидел на ложе, как кукла, а две пары рук сняли с него пиджак, галстук, рубашку, воротничок, а потом – башмаки, носки и брюки. Он остался в одном нижнем белье, но сейчас Уиллу было не до смущения. Ни одна женщина, если не считать родной матери и Элеоноры, еще не видела его в кальсонах. Да если подумать, и мужчина тоже. А тут на него глазели и этот Ральф (Уилл даже не знал, как его фамилия), и сестра Грейвс, а он, Уилл Лайтбоди, сидел перед ними почти что голый и не испытывал ни малейшего стеснения. Наоборот, в паху снова наметилась некая активность. Тогда Лайтбоди упал на спину и закрыл глаза.

Что-то зазвякало о поднос, скрипнули колесики кресла. Сестра Грейвс, Айрин, надеялась, что поможет ему уснуть. Что ж, Уилл от всей души желал ей удачи. Он не смыкал глаз уже двадцать два дня – да, собственно говоря, за все это время ни разу толком не поел, не опорожнил кишечник и даже не дышал полной грудью. Во всем, разумеется, виновата Элеонора. Как только она объявила, что они оба едут в Санаторий, причем на неопределенный срок, Уилла одолела бессонница. Он лежал ночи напролет, чувствуя, как внутри у него все сжимается от страха. Чего он боялся? Трудно сказать. Санаторий – закрытый клуб, куда прежде его не допускали. Этот клуб отобрал у него жену, дочурку, здоровье, а теперь еще и терзал его кошмарными видениями в мрачные часы ночи. О, как хотелось Уиллу найти забытье в спиртовом эликсире «Белая звезда Сирса» или же в опиумных снах, окрашенных в красные и розовые цвета и сулящих блаженное забытье. Вот тогда бы он поспал – можно в этом не сомневаться. Но Лайтбоди боролся с искушением, боролся из последних сил – а силы у него и в самом деле были на исходе.

Уилл совсем не мог спать. Ни минуты. Стоило закрыть глаза, и он начинал проваливаться в свой собственный пищевод, а оттуда в желудок, где зловонной кучей лежали недопереваренные котлеты, жареный картофель, плескалось виски, водили хоровод устрицы с человеческими лицами. Уилл мучился, разъедаемый собственным желудочным соком. Дай Бог удачи сестре Грейвс. Но разве сможет она справиться с задачей, которая ставила в тупик эликсир Сирса, Элеонору и виски «Олд Кроу»?

Из ванной донесся звук льющейся воды, и Ральф вдруг принялся расстегивать на Уилле кальсоны.

– Вот так, – приговаривал он. – А теперь поднимем ручки.

Лайтбоди захлопал глазами. К счастью, сестра Грейвс стояла к нему спиной, позвякивая какими-то металлическими инструментами.

– Правую ножку, теперь левую. Вот так, молодцом.

Ральф стянул с Уилла подштанники, и Лайтбоди впервые в жизни оказался совершенно голым перед малознакомыми людьми. Шевеление в паху немедленно прекратилось. Уилл пришел в ужас. А вдруг Айрин сейчас обернется? Что тогда будет?

Решительный, уверенный, квадратно-челюстной и бело-халатный Ральф достал откуда-то лоскуток материи – белый квадратик размером с салфетку, а на нем – шнурок. Больше всего сей предмет туалета походил на пеленку. Уилл взял смехотворное одеяло, завязал шнурок на поясе, поспешно прикрывая чресла.

– Готово? – прощебетала сестра Грейвс и обернулась – только теперь, словно была ясновидящей.

Уилл беспомощно таращился на нее.

– Отлично. – Она потерла ладошки. – Скоро вы будете спать сном младенца. Ральф, помогите мистеру Лайтбоди дойти до ванной.

Уилл испуганно на нее уставился.

– Нейтральная ванна и промывание кишечника. – Ее голос был легок, как дуновение зефира.

– Промывание кишечника? – пробормотал Лайтбоди, поднимаясь на ноги, а Ральф обхватил его и помог преодолеть расстояние до ванны.

– Целебная клизма, – пояснила сестра Грейвс. – Горячий парафин, мыло и теплая вода. Вас еще как следует не осмотрели – все тесты состоятся завтра, но Шеф и доктор Линниман оба поставили диагноз «автоинтоксикация». Дело в том, мистер Лайтбоди, что вы систематически отравляли свой организм. Увы, это весьма распространенное явление среди мясоедов.

Они были уже в ванной, и Уилл, целомудренно прикрытый своей пеленкой, уселся на краешек унитаза. Ральф одобрительно кивнул и скрылся за дверью.

– Но я не ем мяса. Уже давно, – запротестовал Лайтбоди. – Жена не позволяет. Я уже целых шесть месяцев питаюсь только грэмовскими пресными булочками, пастернаком и обжаренными помидорами.

Сестра Грейвс изучающее смотрела на него. В руках у нее, словно некая священная реликвия, лежал диковинный аппарат: нечто вроде большого шприца с огромной резиновой грушей.

– Это просто замечательно, мистер Лайтбоди. Очень хорошо для начала. Но вам нужно понять, что долгие годы невоздержанного питания серьезно подорвали ваше здоровье. Сама я не врач, и вас как следует еще не осмотрели, однако скорее всего, как и у многих тысяч пациентов, прибывающих к нам со всего мира, ваши внутренности буквально кишат болезнетворными микробами и бактериями – недружественными бактериями.

В ванной было семьдесят два градуса по Фаренгейту – именно эту температуру доктор Келлог неукоснительно поддерживал во всех помещениях Санатория зимой и летом. Подумать только, семьдесят два градуса, а Уилла бил озноб.

– Недружественными?

Она положила на его голую спину руку, горячую, словно расплавленный слиток золота.

– Наклонитесь вперед, мистер Лайтбоди. Еще чуть-чуть. Отлично.

Он почувствовал, как ее рука развязывает шнурок, спускает пеленку вниз.

– Еще какими недружественными, – жизнерадостно сообщила сестра Грейвс. – Существует множество разных бактерий, люди никак не хотят это понять. Одни бактерии являются естественными и даже необходимыми обитателями человеческого организма, в особенности микрообитатели пищеварительного тракта. – Она сделала паузу, орудуя пальчиком. – Нужно изгнать зловредных бактерий, чтобы полезные… хорошо себя чувствовали…

Ее ручки. Теплый наконечник аппарата. Боже, что творится? Что с ним происходит?

– Элеонора, – пробормотал Уилл. – Моя жена. Где Элеонора?

– Тише, – шепнула Айрин. – С ней все в порядке. Она на втором этаже, комната 2-12. Сейчас с ней наверняка проделывают ту же самую процедуру… Чтобы очистить организм, добиться релаксации.

Уилл был потрясен.

– Так что же, она будет жить не со мной?

Ласкающий шепот медсестры щекотал ему ухо, и казалось, что слова рождаются прямо в голове, сами собой:

– Ни в коем случае. Шеф не разрешает супружеским парам селиться вместе. Из чисто терапевтических соображений. Наши пациенты нуждаются в покое и отдыхе, любая сексуальная стимуляция может оказаться роковой.

«Сексуальная стимуляция». Почему эти слова вдруг показались ему такими многозначительными?

– Расслабьтесь, – прошептала сестра Грейвс, и в тот же миг приключился сюрприз: горячая жидкость, словно прорвав плотину, хлынула в потаенные глубины тела Уилла. Казалось, все тропические реки мира слились в едином бурном потоке, чтобы промыть, прочистить, прополоскать все закоулки и лабиринты его организма. Это был самый устрашающий и самый восхитительный миг всей жизни Уилла Лайтбоди.

Ночью он спал как младенец.

* * *

Утром, после бодрящей клизмы, сидячей ванны и обжигающего массажа (его сделала мужеподобная сиделка, совершенно не похожая на нежную Айрин Грейвс), Уилл на своих двоих проковылял по коридору и спустился на лифте в столовую. Мужеподобную сиделку звали сестра Блотал. Когда она с утра пораньше подступила к Уиллу со своим клизменным агрегатом, Лайтбоди запротестовал. Эта процедура, даже произведенная ручками очаровательной и деликатной сестры Грейвс, повергла его в смятение, ну а уж эту устрашающую особу подпускать к себе он и вовсе не собирался.

– Мне уже делали это вчера вечером, – в панике воскликнул Уилл, съежившись на кровати и поплотней укутавшись в халат. Сестре Блотал на вид было за сорок. Руки у нее напоминали ляжки, ляжки – окорока, а массивная квадратная физиономия щерилась кривозубой улыбкой.

– Вы уж извините, мистер Лайтбоди, – расхохоталась она, – но вам еще многому предстоит здесь научиться.

Как выяснилось впоследствии, она имела в виду маниакальное увлечение шефа чистотой – как внешней, так и внутренней. Доктор Келлог, сын ремесленника, изготавливавшего метелки, свято верил в аккуратность. Он считал, что пища должна быть грубой и здоровой, дабы побуждать кишечник к активной деятельности, а кроме того, необходимо по меньшей мере пять раз в день делать клизму. Эта гениальная идея пришла доктору Келлогу в голову несколько лет назад, когда он путешествовал по Африке.

Однажды он наблюдал за семейством обезьян, обитавшим на полузасохших деревьях среди выгоревших на солнце скал некоего оазиса неподалеку от Орана. Доктор вел наблюдения целую неделю, порой по шестнадцать часов в день, надеясь научиться у этих общительных, плотоядных приматов тайнам правильного диетического питания. Тут-то он и сделал открытие – очевидное, но до сих пор остававшееся вне поля зрения науки: оказывается, обезьяны почти беспрерывно опорожняют свой кишечник. Стоило им проглотить самое малое количество пищи, и сразу же следовало действие прямо противоположного свойства. Просто. Естественно. Так, как должно быть. Ни один из представителей обезьяньего семейства не страдал запорами, автоинтоксикацией, болезненной полнотой, неврозом, гипогидрохлорией или истерией. А посмотреть на людей! И все из-за того, что человек «цивилизовал» свой кишечник, натаскал его, как собачонку. Конечно, люди не могут в своей повседневной жизни ежеминутно испражняться – общество просто не смогло бы функционировать, а отходы… Ну, об отходах лучше вообще не думать. Так или иначе, Келлог совершил одно из величайших своих открытий: желательно, нет, даже необходимо оказывать кишечнику помощь, чтобы спасти его от вредоносного воздействия цивилизации. Способ – минимум пять клизм в день. Вот почему с утра пораньше Уилл оказался на унитазе, а сестра Блотал нависла над ним с уже знакомым новому пациенту агрегатом.

У дверей столовой Уилла встретила маленькая добродушная женщина с огромной грудью и крошечными неправдоподобно голубыми глазками. На ее пышных, цвета кукурузного крахмала волосах красовалась белоснежная шапочка.

– Ваше имя? – спросила она, и на устах ее застыла фирменная улыбка Санатория «Бэттл-Крик».

Уилл, все еще не опомнившийся после общения с унитазом и промывания утробы, угрюмо смотрел на нее сверху вниз.

– Лайтбоди, – буркнул он.

Кое-кто из сидевших за столами мельком взглянул на него, оторвавшись от тарелки.

– Да-да, конечно, – кивнула женщина. – Вы есть у меня в списке. Вот: «Лайтбоди Уильям Фицрой».

Она вопросительно взглянула на Уилла, и тот подтвердил, что это именно он.

– Здесь сказано, что до тех пор, пока не закончится обследование, вам надлежит придерживаться низкопротеиновой, слабительной, нетоксичной диеты. Ах, да. Прошу прощения. – С этими словами она протянула руку. – Я – миссис Стовер, главный диетолог. Все время, пока вы у нас лечитесь, я буду руководить вашим питанием, разумеется следуя указаниям вашего врача. А теперь посмотрите, пожалуйста, вон туда. Видите девушек в таких же белых шапочках, как у меня? Вон там Марселла Джонсон, она приставлена к вам. Но если вам понадобится какая-нибудь помощь или совет в правильном выборе блюда, вы можете подозвать любую из нас. Хорошо?

Уилл пожал ей руку, пообещал, что непременно обратится и за помощью, и за советом. Он хотел было войти, но миссис Стовер по-прежнему загораживала путь. Тем временем мимо преспокойно, не встречая никаких препятствий, проходили другие постояльцы и рассаживались за столами. Честно говоря, Уиллу совсем не хотелось есть. Он уже забыл, когда в последний раз испытывал голод или хотя бы спокойно принял пищу, чтобы потом не мучиться адскими болями в желудке. Но и торчать в проходе, когда все сидят и преспокойно жуют, тоже было глупо.

– Да? – спросил он. – Что-нибудь еще?

– Только одно. – Миссис Стовер усилила интенсивность улыбки.

Надо же, сколько жизнерадостности, с горечью подумал Лайтбоди. А, собственно, с чего? Все равно все мы движемся к могиле, хоть с диетой, хоть без.

– Где бы вам хотелось сидеть? Мы делаем все возможное, чтобы идти навстречу пожеланиям наших пациентов, хотя, конечно, не всем удается попасть за стол к Хорейсу Флетчеру или адмиралу Ниблоку.

Уилл пожал плечами:

– Наверное, лучше будет, если я буду вместе с женой.

Жизнерадостная улыбка съежилась, сдавленная сухим, укоризненно изогнутым ротиком. Миссис Стовер выглядела обиженной, даже оскорбленной.

– Ни в коем случае! – закудахтала она. – Этого еще только не хватало! Неужели вы не хотите познакомиться с новыми людьми, насладиться радостью общения?

Нет, насладиться радостью общения Уилл не желал. Миссис Стовер была сражена. Она заговорила скороговоркой, почти не делая пауз, чтобы вдохнуть воздух:

– Я очень постараюсь, то есть, конечно, не сейчас, а, скажем, к ужину, но боюсь… боюсь, что я уже нашла место для Элеоноры, в смысле для миссис Лайтбоди – такая очаровательная женщина, вам очень повезло. Ее стол, это № 60, весь занят, ни одного свободного места. Вы уверены, что во что бы то ни стало хотите сидеть именно там?

– У меня есть выбор?

Миссис Стовер, прежде чем ответить, оглянулась назад, а когда все-таки ответила, улыбка ее померкла, да и голос звучал уже не так бодро:

– Нет, – сказала она. – Боюсь, что нет.

Подавальщица, краснощекая пышка, отчасти напоминающая сестру Грейвс цветом волос и формой ушей, провела Уилла через обширный, уставленный пальмами зал с двойной колоннадой и стеклянным потолком. Лайтбоди старался держать спину прямо, поскольку чувствовал множество обращенных на него взглядов, но ноги у него подкашивались, а плечи сгибались под бременем гравитации. Уилл видел множество склоненных голов, сотни лысин, усов, бород, буклей и завитушек на монументальных дамских прическах, поблескивание серебра, проворно снующих, но в то же время исполненных достоинства официанток в темных платьях и белых фартучках. Отовсюду доносились обрывки разговоров, смех, шутки, что-то такое из области экономики и политики – во всяком случае, Лайтбоди явственно слышал, как за столом, где восседали шесть усатых джентльменов, выглядевших отнюдь не голодающими, поминали Тедди Рузвельта. Оказывается, каждый стол был на шесть персон. Очевидно, Шеф решил, что шестерка – оптимальная цифра для дружеского общения, полезного питания и хорошего пищеварения. В голове Уилла мелькнуло выражение «оптимальная среда питания», и он невольно улыбнулся.

Изогнув шею, Лайтбоди стал высматривать Элеонору, но среди всех этих научно питающихся голов обнаружить жену оказалось непросто. Когда официантка внезапно остановилась возле столика, расположенного в дальнем конце столовой, это застало Уилла врасплох. Он запутался в собственных ногах, тощих, но весьма длинных, и вдруг обнаружил, что падает прямо на стул, услужливо выдвинутый официанткой. Не упал, слава богу, но ободрал щиколотку, да еще приложился коленной чашечкой, да так, что треск раздался на весь зал.

– С вами все в порядке, сэр? – испуганно спросила официантка.

Все ли с ним в порядке? Острая боль от удара об стул была сущей ерундой по сравнению с адским огнем, пылавшим в животе. Уиллу хотелось завыть на луну, разодрать себе грудь когтями, опуститься на четвереньки и вгрызться в собственное брюхо, будто нажравшийся отравы пес. С ним никогда не бывает все в порядке!

Со слезами отчаяния на глазах он посмотрел на удивленные лица соседей по столу и внезапно увидел бенедектиновые глаза и пронзительно зеленые скулы девушки, которую вчера вечером заметил в номере напротив. Смутившись, Лайтбоди уставился на меню, которое, рассыпаясь в извинениях, сунула ему в руки официантка.

– Что, слюнки текут? – раздался голос сбоку.

Говорил англичанин, на вид лет шестидесяти, с аккуратной белой лысинкой и лошадиными зубами. Он сидел справа от Уилла.

– Грызем удила от голода? Это чувство мне знакомо. Правильная жизнь чертовски разогревает аппетит, с этим не поспоришь.

Уилл с энтузиазмом признал правильность этого суждения, все еще разглядывая меню.

– Эндимион Харт-Джонс, – после некоторой паузы произнес англичанин.

В первый момент Лайтбоди подумал, что так называется какое-нибудь блюдо, и лишь потом сообразил: сосед представляется.

Уилл вырос в приличной семье, учился в привилегированных учебных заведениях и отлично знал, как подобает вести себя в обществе. Когда-то он был человеком вполне общительным и отнюдь не замкнутым, хотя, конечно, не из тех, кого называют душой общества. Обернувшись к англичанину, он глухо, как из бочки, сказал:

– Уилл Лайтбоди.

Англичанин представил остальных, и Уилл кивнул каждому. Массивная дама слева оказалась некоей миссис Тиндермарш из Индианаполиса. Дальше сидел коротышка с шишковатой головой и заостренной бородкой – профессор Степанович из Санкт-Петербургской Академии астрономических наук; напротив Уилла сидела та самая зеленая девица – мисс Манц из Пагепси, штат Нью-Йорк; с ней соседствовал Хомер Претц, фабрикант из Кливленда.

– Ореховый лиссабонский бифштекс с соусом из белкового крема чудо как хорош, – без малейшей иронии сообщила миссис Тиндермарш.

Уилл захлопал на нее глазами. За спиной у него по-прежнему торчала официантка (или она, как и миссис Стовер, называлась здесь диетологом?), поэтому пришлось углубиться в изучение меню:

ЗАВТРАК

Вторник, 12 ноября, 1907

– Как насчет закуски, мистер Лайтбоди?

Уилл оглянулся и увидел не одну, а сразу двух грудастых, пышущих здоровьем девиц – официантку и диетолога. Их широкие, простодушные лица, казалось, были отмечены неким тайным знанием, в которое их посвятил несравненный Шеф и кумир.

– Меня зовут Евангелина, – сказала та, что повыше ростом. – Я буду руководить вашей диетой. А это, – она показала на вторую девушку, – Гортензия. Она будет вашей официанткой. Если позволите, я объясню вам содержание меню. – Она откашлялась. – Надеюсь, вы обратили внимание на колонки цифр, напечатанные справа от названий блюд…

Уилл вцепился в меню так, словно это была веревка, протянутая над ямой с крокодилами. Соседи по столу молчали, почтительно наблюдая за его выражением лица: речь шла не просто о еде, то была высокая наука.

– Итак, – продолжила Евангелина. – Если сложить все цифры, стоящие справа от названия блюда, вы получите общую сумму калорий. Итог нужно написать внизу каждой из колонок. Подчеркните выбранные вами блюда, подпишитесь внизу, а потом отдадите вашему врачу. И так после каждой трапезы. Видите, как все просто?

– Вижу, – согласился Уилл, переведя взгляд с диетолога на мисс Манц, а потом и на всех остальных. – В общем, да…

– Ну что ж, – жизнерадостно сказала Евангелина. – Тогда повторю свой первый вопрос: как насчет закуски? Могу посоветовать вам наттолиновое желе или протозовые пирожки. Самая уместная пища для человека в вашем состоянии.

Уилл провел рукой по волосам. Желудок начинал ерепениться, как старый враг, загнанный в угол, но не собирающийся сдаваться без боя.

– Знаете что, – пробормотал Лайтбоди. – Я, пожалуй, тостик возьму. И еще воды. Да, стакан воды.

– Тостик? – хором воскликнули девицы, всем своим видом изображая шок и недоверие.

– Но послушайте… – начала высокая, однако тут же сменила тон. – То есть, конечно, мы можем сделать вам тост, если угодно. Но, сэр, я бы порекомендовала вам кукурузную кашу, коричневый суп и оладьи из чернослива. Это уж самый минимум. Вы правильно поступаете, что не хотите переедать, однако для того, чтобы очистить организм от яда, нужна обильная и здоровая пища.

Тут в разговор вмешался англичанин:

– Это правильно, старина. Нужно прочищать организм. Вам тут всю внутреннюю флору поменяют, уж можете мне поверить. – При этих словах почему-то весь стол покатился со смеху. – А вы должны им помочь.

Уилл покраснел. Флора? Какая еще к черту флора? А чего стоит это меню! Полнейшая чушь! Наттолиновое желе, протозовые пирожки, какая-то мелтоза, белки, желтки и прочая дребедень. Такой же дрянью питалась и Элеонора. Все это очень мало походило на нормальную еду. Лайтбоди выпятил вперед челюсть и свирепо уставился на официантку.

– Тост, – повторил он непреклонно. – Сухой. И больше ничего, большое спасибо.

Присмирев, девицы ретировались. Когда же Лайтбоди снова повернулся к столу, его взгляд встретился с напуганными желтыми глазами мисс Манц. Барышня, впрочем, тут же повернулась к русскому астроному и завела разговор о погоде:

– Какая необычно холодная погода, не правда ли?

Англичанин принялся разглядывать манжеты на рубашке, а миссис Тиндермарш занялась изучением заоконного пространства. Что до Хомера Претца, то он сосредоточенно жевал нечто, плохо поддающееся зубам. Именно в эту минуту относительного спокойствия Уилл снова подумал об Элеоноре. Где она? Почему она не подошла пожелать ему доброго утра? Или метод Келлога в том и состоит, чтобы вбивать клин между мужем и женой? Разделять и властвовать? Ну уж нет, не станет Уилл Лайтбоди рассиживать тут и грызть тост в отдалении от жены!

Он как раз собирался встать, когда снова появилась официантка. Принесла ему тост, а миссис Тиндермарш – кумыса. Уилл неохотно опять опустился на стул, все оглядываясь, не появится ли Элеонора. Увы, ее не было. Дам в зале было предостаточно, буквально сотни – в возрасте от пятнадцати до восьмидесяти лет, причем все разодеты по самой последней моде (разумеется, с учетом предписаний обожаемого Шефа). Все наслаждались здоровой пищей и светским общением. Болтовня слышалась отовсюду, она наэлектризовывала воздух и сливалась в некий стройный гул, словно жужжание насекомых в летний вечер. Лайтбоди наклонился и с отвращением поднес ко рту тост.

Разок откусил – и сразу началось ворчание в желудке. Вернее, не ворчание, а рычание, да еще со злобным шипением, словно сунули палку в клетку с хищником.

– Не робейте, дружище! – воскликнул англичанин, выставив на всеобщее обозрение свои лошадиные зубы.

Мисс Манц прикрыла губки хорошенькой зеленой ручкой и хихикнула. Уилл кисло улыбнулся, захрустел хлебцем.

Когда он жевал второй кусок, а желудок уже превратился в Везувий, на плечо ему опустилась чья-то рука. Лайтбоди обернулся и увидел, что над ним нависает необъятная физиономия, похожая на китайский фонарь. Физиономия принадлежала румяному седовласому джентльмену, напоминающему комплекцией доктора Келлога – такому же коротенькому, плотненькому и пузатенькому. Джентльмен положил Уиллу руку на плечо, озабоченно нахмурился и поцокал языком.

– Нет-нет-нет-нет, – зачастил он, предостерегающе воздев палец. – Вы все делаете совершенно неправильно.

Уилл оторопел. Они что, знакомы? Он пригляделся к выпученным голубым глазам, увесистой челюсти, обесцвеченным волосенкам, венчавшим тыквообразную голову… Пожалуй, это лицо было ему знакомо…

– Жуйте, – сказал мужчина, словно отдавая приказание, а потом еще и визгливо прикрикнул: – Жуйте же! Работайте зубами! Флетчеруйте!

Он снял руку с Уиллова плеча и показал на огромный лозунг, висевший над входом в столовую. Жирные черные буквы, фута по три каждая, вслед за коротышкой призывали:

ФЛЕТЧЕРУЙТЕ!

Только тут до Уилла дошло. Это был сам Хорейс Б. Флетчер собственной персоной, во всей своей челюстно-жевательной славе. Разумеется, Лайтбоди знал этого человека. Да и кто в Америке его не знал? Флетчер был гением натуристики, открывшим миру главный принцип крепкого здоровья, диеты и пищеварения: жевание. Жевание – ключ ко всему. Флетчер утверждал (а доктор Келлог безоговорочно соглашался с ним), что панацея от всех желудочных недугов и расстройств пищеварения – полное перемалывание пищи в ротовой полости. Пищу следует размельчить челюстями пятьдесят, шестьдесят, даже семьдесят раз – пока она не превратится в кашицу, и тогда «пищевые ворота» раскроются, с радостью приняв полностью обработанный корм. Все светила пищевого тракта встретили это простое, но грандиозное открытие воплями восторга. И вот титан жевания, герой зубов и челюстей стоял возле Уилла Лайтбоди посреди огромного зала, кишевшего выдающимися личностями. Великий человек лично обучал Уилла высокому искусству пережевывания тоста. И Лайтбоди проникся торжественностью момента.

Он стал жевать медленно и вдумчиво, как никогда прежде, а мелодичный учительский голос Хорейса Б. Флетчера отсчитывал вслух: «…десять, одиннадцать, двенадцать, вот так, тринадцать, четырнадцать, да, да». Уилл старался изо всех сил, а сильные толстые пальцы Великого Жевателя нежно взяли его за шею и пригнули голову вниз, как того требовала классическая флетчерская поза. Уилл жевал, жевал, жевал, жевал. После двадцати у него вдруг заболел нижний резец; на счете «двадцать пять» онемел язык; на тридцати кусочек тоста превратился в кашу; на тридцати пяти – в воду; на сорока заболела челюсть, а крошки смешались со слюной. Потом они вдруг взяли и чудодейственным образом растворились.

Весь стол наблюдал за этой процедурой в полном молчании. Когда священнодействие закончилось и Уилл осторожно поднял голову, Великий Жеватель одобрительно хлопнул его по спине, подмигнул пронзительно-голубым глазом и с довольным видом зашагал прочь. Уилл увидел, что миссис Тиндермарш смотрит на него с лучезарной улыбкой, да и все остальные соседи по столу тоже. Казалось, сейчас они разразятся аплодисментами. Уилл не мог взять в толк – с чего такое воодушевление из-за обычного жевания, но ему все равно было приятно, и он застенчиво улыбнулся, готовясь исполнить этот номер на бис.

Но анкора не состоялось. В этот самый миг из гула голосов выделился один-единственный, знакомый Уиллу не хуже, чем его собственный, и Лайтбоди дернулся на стуле, будто пронзенный током. Элеонора! Он вскочил на ноги (стул отлетел в сторону) и принялся озираться вокруг. Ее голос вновь донесся до него. Жующие головы поднимались и опускались над тарелками, подавальщицы подавали, диетологические консультанты консультировали. Уилла вдруг затошнило от страха.

– Элеонора! – воскликнул он, словно перепуганный теленок. – Элеонора!

И она поднялась из-за стола, до которого было не более тридцати футов: темные шелковистые волосы уложены в высокую прическу, живые зеленые глаза глядят испуганно и предостерегающе. «Не здесь и не сейчас» – вот что означал этот взгляд. Лайтбоди увидел, как соседи Элеоноры, весьма респектабельные и даже блестящие господа, глазеют на него с изумлением. А кто это сидит рядом с ней, разложив на коленях салфетку с хирургической аккуратностью? Что это за тип с мужественным подбородком и золотистой шевелюрой? О, эти его белоснежные зубы, эти исцеляющие руки!

Не здесь и не сейчас?

Как бы не так! Уилл уже направлялся к Элеоноре, чувствуя, как желудок, сжавшись в кулак, колотит его изнутри. Подальше бы отсюда, из Бэттл-Крик, где у человека отбирают собственную жену и еще учат, как надо жевать тост. Лайтбоди сам не знал, что на него нашло. Просто он не видел жену целых десять часов, вот и потерял голову от чувства утраты и жалости к себе.

– Элеонора! – крикнул он.

Теперь на него пялилась вся эта благонамеренная, флетчерующая, ухоженная публика, а ему было наплевать.

Элеонора не двигалась ему навстречу. Она уже не выглядела ни испуганной, ни даже сердитой. Просто смущенной.

Глава шестая
Самый большой маленький город Америки

Чарли Оссининг немного опаздывал.

Дело было не в поезде – поезд-то прибыл вовремя, прикатил на вокзал Бэттл-Крик минута в минуту. Заскрежетал тормозами, закачал султанами пара, а город сверкал сказочными огоньками за стеклами, затуманенными сытым дыханием пассажиров: коммивояжеров, торговцев недвижимостью и пищевых магнатов. Чарли выглянул из окна купе, чувствуя, как внутри у него все сжимается от радостного волнения. Во рту еще ощущался привкус вчерашнего ужина (сэндвич с языком и маринованные огурчики). Вот он какой, Бэттл-Крик. Золотая жила!

Он посмотрел на огромный, грациозно покачивающийся на ветру транспарант, плод творчества местных патриотов, и подумал, что эти слова адресованы персонально ему, Чарли Оссинингу. Уж ему-то будет хорошо, в этом можно не сомневаться. Это так же верно, как то, что три тысячи восемьсот сорок девять долларов, полученные от миссис Хукстраттен (ну, на самом деле три тысячи восемьсот сорок шесть долларов и пятьдесят пять центов – после вагона-ресторана и чаевых), – всего лишь первый самородок из золотого рудника, приветливо распахнувшего свои недра перед старателем. Это его, Оссининга, шанс. Его город. Бэттл-Крик – САМЫЙ БОЛЬШОЙ МАЛЕНЬКИЙ ГОРОД АМЕРИКИ, Столица Здоровой Пищи, всемирная коробка с кукурузными хлопьями.

По платформе струилась толпа, состоявшая из бизнесменов, фанатиков здоровья, уличных торговцев, извозчиков, носильщиков, газетчиков, чистильщиков, просто мальчишек, слонявшихся без дела, – но казалось, что все движутся в одном и том же направлении и при этом очень спешат. Чарли потерянно завертелся в толчее, прижимая к груди саквояж из фальшивой крокодиловой кожи и приглядывая за негром, который тащил его чемодан. А нужно было еще и высматривать во всем этом хаосе Бендера.

– Сайрус! – закричала женщина. – Эге-гей, Сайрус! Я здесь!

Чарли смотрел, как других пассажиров приветствуют распростертые объятья и улыбающиеся лица. Кого-то вот встречают, ждут на ветру и холоде. Оссининг заволновался еще больше, тревожась обо всем сразу: и о чемодане, и о плате носильщику, и о ночлеге.

Где же Бендер? Радостное возбуждение улеглось, и Оссинингу вдруг захотелось вернуться назад, в комфорт и уют вагона-ресторана.

И тут он заметил миссис Лайтбоди. Она выходила из вагона величественно, как венценосная особа: меха поблескивали электрическими искорками, кондуктор низко склонился над затянутой в перчатку рукой, словно пред ним было небесное видение. За ней ковылял доходяга-муж, голова болталась у него на шее, как воздушный шар на веревочке. За супружеской четой следовали трое носильщиков, сгибаясь под тяжестью саквояжей, сумок, шляпных коробок и сундуков (самой лучшей кожи с монограммами). «Акции продаются небольшими пакетами и только самым респектабельным инвесторам» – такую фразу сочинил Чарли, глядя прямо в бездонные глаза Элеоноры Лайтбоди. Он улыбнулся, приветственно поднял шляпу. Она слегка кивнула в ответ и тоже улыбнулась, а потом между ними встрял ее супруг, похожий одновременно на шагающий труп и на спотыкающегося слепого. Чарли смотрел, как его недавние попутчики пробираются через поредевшую толпу, проходят через зал ожидания и спускаются на улицу, где их ожидает автомобиль.

– Эй, мистер!

Кто-то дернул Оссининга за рукав. Чарли обернулся и увидел, как один из мальчишек (тех самых, что слонялись без всякого дела) таращится на него снизу вверх из-под широкополой шляпы. Парнишке на вид было лет четырнадцать – плотный такой, скучноглазый, ссутулившийся, да еще в стариковском пальто и галошах. Сразу ясно, каким он станет лет эдак через пятьдесят. Неподалеку топтались другие мальчишки – человек семь или восемь, внимательно разглядывая Оссининга.

Это от Бендера, сообразил Чарли. Мальчишку, конечно, прислал Бендер.

– Ну, привет, – пробормотал он. – Ты от мистера Бендера?

В сонных глазах парнишки блеснул какой-то огонек. Подросток потер ботинком о ботинок и шумно выдохнул, отчего его лицо окуталось бледным облачком.

– Вообще-то, нет, – сказал он. – Я это… ну, в смысле, хотел спросить, не желаете ли вы сделать инвестицию. Отличный шанс вложить деньги в самую новую и самую лучшую компанию по производству готовых завтраков. Всего пятьдесят центов за акцию. Поглядите-ка, мистер. – Он извлек из глубин своего стариковского пальто рекламный проспект и перешел на заговорщический шепот. – Это компания «Пуш».

Чарли не знал, что и думать. Неужто парнишка говорит серьезно? Или это местная забава, придуманная мальчишками, чтобы поиздеваться над приезжающими? Чарли не так давно сам был подростком и знал толк в подобных шуточках.

– «Пуш»? – переспросил он и обернулся, отвлеченный визгом тормозов – поезд дернулся с места, проехал немножко и снова встал. Куда же подевался этот чертов носильщик?

– Да, сэр. Вот именно, «Пуш». Самая новая, самая лучшая во всем Бэттл-Крик компания по производству завтраков. И всего пятьдесят центов за…

– Э, да не слушайте вы его! – Сбоку появился другой мальчишка – ростом повыше, поджарый, с веснушчатой физиономией и оттопыренными ушами. – Вам нужны акции «Гранофруто». Всего девяносто центов, и вы получите долю в любимейшей американцами компании по производству завтраков…

Он не успел договорить, потому что с другой стороны подлетел еще один мальчик, размахивая проспектом компании «Вита-Мальта». Четвертый, заглушая его, крикнул:

– Двадцать пять центов за акцию! Всего двадцать пять центов!

И тут уж на Чарли накинулись все остальные.

Оссининг соображал не очень быстро, и лишь теперь до него стало доходить, в чем тут дело. То есть он, конечно, знал, что здесь, в Бэттл-Крик, существует некоторое количество компаний по производству кукурузных хлопьев. В конце концов, Пост заработал свой первый миллион еще в 1901 году, не говоря уж о Келлогах. Однако то, что происходило на вокзале, выглядело просто комично. Слушая, как мальчишки хриплыми голосами выкрикивают названия всевозможных сортов, глядя, как они размахивают в воздухе рекламными проспектами, Оссининг впервые усомнился в Бендере. Должно быть, сомнение отразилось и на его лице, потому что мальчишки удвоили свои усилия. Они дергали его, тянули, трепали, и Чарли вдруг испугался, не вытащат ли у него бумажник, не вырвут ли саквояж, не разорвут ли пальто.

– А ну, брысь! – рявкнул он. – Пошли вон!

Мальчишки метнулись от него, словно сухие листья, подхваченные ветром. Однако тут же перегруппировались и набросились на другого пассажира, пронзительно прославляя свой товар: «Пеп»! «Пуш»! «Вим»!

Разнервничавшийся Чарли поставил сумку и трясущимися руками зажег сигарету. Тут обнаружился и негр-носильщик. Он стоял в дальнем конце платформы с чемоданом и клевал носом, словно прикорнул в теплой комнате возле камина.

На Чарли внезапно навалилась чудовищная усталость. Он устал от поездки, устал беспокоиться из-за трех тысяч восьмисот сорока шести долларов и пятидесяти пяти центов миссис Хукстраттен, устал от ленивых носильщиков и бестолковых официантов, да и от самого Бэттл-Крик, хотя только что сюда прибыл. Усталость просочилась во все его члены, как газ, проникающий в шахту; из последних сил Оссининг поднял саквояж и потащился по платформе, ожидая, что эта гремучая смесь в любую секунду шандарахнет и разнесет его на тысячу мелких кусочков.

Он не сделал и пяти шагов, когда кто-то взял его за локоть.

Мужчина примерно его же возраста – лет двадцати пяти. За руку держит робко, но в то же время настойчиво.

– Простите, дружище, нет ли у вас огонька?

Чарли поставил сумку и полез в карман, щурясь от дыма сигареты. Поднося зажженную спичку к сигаре незнакомца, Оссининг пригляделся к одежде молодого человека и удивился. Из-под пальто с меховым воротником выглядывал шерстяной костюм в серо-коричневую клетку, рубашка с белыми и розовыми полосками была точь-в-точь такая же, как у Чарли, а элегантная серая шляпа чуть-чуть кренилась набок – очень элегантно, как будто незнакомец прямо в ней появился на свет. Надо же, прибыть в такую глухую провинцию и сразу же встретить настоящего нью-йоркского щеголя из тех, что разгуливают мимо бродвейских театров или фланируют по Луна-парку на Кони-Айленде. Кто бы мог подумать, что в Бэттл-Крик так модно одеваются. Здесь же Запад! Оссининг ожидал увидеть каких-нибудь сиволапых провинциалов или ковбоев.

Молодой человек с наслаждением выпустил дымную струю.

– Благодарю вас. Весьма обязан. – И тут же протянул руку. – Гарри Делахусси, – отрекомендовался он. – Рад познакомиться.

Чарли ответил на рукопожатие и тоже представился. Тут он заметил, что носильщик зевает и смотрит на часы.

– Извините, – поспешно сказал Оссининг. – Мне нужно…

– Понимаю, – кивнул Делахусси. – Отлично понимаю. Дела, дела, дела?

Вот именно: дела. Чарли приехал сюда по делу. Большой бизнес. Он был польщен, моментально преисполнился сознания собственной важности, как и подобает Главному президенту компании «Иде-пи». Может быть, дать этому парню визитную карточку?

– Вы откуда? Из Филадельфии? Чикаго? Нью-Йорка? – спросил Делахусси. – Сразу видно по одежде, по манерам.

– Из Нью-Йорка, – прошептал Чарли, и волшебные слова сладостным бальзамом согрели сердце, вмиг установив интимную связь с великим городом, исполненным сияния и неисчислимых богатств.

– Я знал это! Я знал! – Рука Делахусси снова легла Оссинингу на локоть. – Послушайте, такой человек, как вы, настоящий бизнесмен, не упустит верный шанс вложить деньги, не так ли?

По платформе прошелся ветерок, швырнул Оссинингу в лицо мелкой угольной пыли. Вот оно что – еще один вымогатель. От этой мысли Чарли охватили горечь и печаль, словно кто-то воткнул осиновый кол прямо в его маленькое, искрящееся оптимизмом сердце.

– Чарли, я вам предлагаю «Пуш», самый новый и самый лучший из готовых завтраков Бэттл-Крик. Всего по доллару двадцать пять центов за акцию! Но вы человек солидный, вам, конечно, понадобится целый пакет. Это можно устроить, никаких проблем. На сколько акций вы подпишетесь? Поверьте мне, вы не прогадаете.

Не говоря ни слова, Чарли подхватил саквояж и двинулся дальше.

– Эй! – крикнул ему в спину Делахусси. – Я могу достать вам «Вита-Мальта» за семьдесят пять…

С носильщиком Оссининг обошелся сурово. Сунул ему один пенни и дальше потащил чемодан сам – через зал ожидания, на холодную, освещенную газовыми фонарями улицу. Толпа уже рассеялась, Чарли стоял один на тротуаре. Извозчики все разъехались. Около вокзала была станция городского омнибуса, но Чарли понятия не имел, в какую сторону ему ехать. Бендер остановился в гостинице «Таверна Поста», ко черт его знает, где это. Оссининг уже собирался расспросить прохожего – старичка с желтой от табака бороденкой и слезящимися глазами, – но тут вновь кто-то дернул его за рукав, уже в третий раз после прибытия в Бэттл-Крик.

Ну это уже было слишком! За кого они его тут принимают – за идиота? За простака? Чарли сердито развернулся и увидел очередного мальчишку, вцепившегося ему в рукав.

– Вали отсюда, – яростно прохрипел Оссининг.

Но мальчишка не убежал. Он был в коротких штанах, его губы дрожали от холода, из носа текло.

– Вы Чарли Оссининг? – тихонько пропищал он.

Чарли кивнул, обреченно вздохнул. Так вот каков эмиссар Гудлоу Бендера. Вот как помпезно встречают главного президента в Самом Большом Маленьком Городе Америки.

– Мистер Бендер сказал, что вам нужно идти со мной, – пискнул парнишка и ухватил своей костлявой лапкой саквояж.

Чарли немного подобрел (в конце концов, Бендер про него не забыл) и выпустил ручку саквояжа. Оглядел улицу, ко не увидел ни повозки, ни автомобиля.

– А как быть с моим чемоданом? – сердито вскричал он. Подросток смотрел себе под ноги. Едва слышным шепотом он выдохнул:

– Вряд ли я справлюсь с чемоданом, сэр.

* * *

Целых двадцать кварталов протопали они под пронизывающим ветром. Согнутый в три погибели мальчишка хлюпал носом, а Чарли пыхтел под тяжестью чемодана.

– Куда ты меня ведешь, паренек? – пропыхтел Оссининг. – На Северный полюс?

Мальчишка еле переставлял ноги, саквояж из фальшивого крокодила волочился по обледеневшему деревянному тротуару.

– Тут недалеко, – жалобно проблеял заморыш, выплевывая облачко пара.

Недалеко? Через десять кварталов они все еще плелись куда-то. Каждая частица тела у Чарли ныла от боли, пробегавшей по позвоночнику словно огоньки святого Эльма. Ноги онемели, превратились в куски льда; от носа осталось одно воспоминание; пальцы примерзли к чемодану. Огни города остались позади, тротуары кончились, сменившись замерзшей грязью, а потом понемногу стали исчезать и дома.

– Черт подери, – пробормотал Оссининг, плюхнул чемодан на землю и впервые в жизни не смог распрямиться. – Эй ты, парень! – проревел он в темноту. – Куда ты меня тащишь?

Мальчишка был похож на мула, который крутит мельничное колесо: такой же тупой, медлительный, с бессмысленными глазами. Мосластые ноги в драных чулках, будто копыта, механически топали по земле. Посланец Бендера нехотя оглянулся, замедлил шаг, но не остановился.

– Еще совсем немножко, – пропыхтел он. – Видите вон там, наверху, огни?

Довольно далеко, в нескольких кварталах, из дальнего конца темной улицы лилось мощное электрическое сияние. Такое ощущение, что там начинался уже другой город. Неужели они дошли пешком до самого Ипсиланти? Кажется, так оно и есть.

– Что это? – спросил Чарли, поднимая воротник.

Тут уж мальчишка остановился – шагах в десяти от Оссининга.

– Это Белый Город.

Белый Город. Даже Чарли, только что прибывший в Бэттл-Крик, слышал о Белом Городе и даже мечтал о нем. Там находилась штаб-квартира компании «Виноград и орехи Постума», самая сердцевина империи мистера Поста, сверхсовременнейшая фабрика, образцовый поселок, оснащенный всеми чудесами техники. Он был назван в честь достославного «Белого Города», представленного на Всемирной выставке в Чикаго 1893 года. У Чарли ныли все кости, гиперборейский ветер норовил сбить с ног, и все же он смотрел на это отдаленное зарево как завороженный. Это было настоящее Божье чудо, так что мелкие неприятности долгого пути сразу показались сущей ерундой. Любой мало-мальски деловой человек, любой мальчишка в Америке знал историю мистера Поста, изнуренного бедностью и недугами маленького человека, который стал одним из первых магнатов страны. Когда мистер Пост пришел в Бэттл-Крик, едва переставляя ноги, без гроша в кармане, он работал в Санатории на кухне, чтобы оплатить лечение, а его жена, сидя в неотапливаемой комнате, шила подтяжки. Так-то вот. А шесть лет спустя он уже был миллионером.

– Мистер, ну идемте, – захныкал мальчишка. – Я весь закоченел.

– Само собой, – рассеянно пробормотал Чарли. – А я думал, что «Таверна Поста» в городе. Так она там, около фабрики?

Паренек уже заковылял дальше.

– А мы не в «Таверну Поста», – кинул он через плечо. – Мистер Бендер велел отвести вас к миссис Эйвиндсдоттер.

– Куда-куда?

* * *

Меблирашки миссис Эйвиндсдоттер располагались в непосредственной близости от Белого Города. Это был чистенький, со спартанскими условиями пансионат, один вид которого вгонял в тоску. Дрожа от холода в продуваемом всеми ветрами вестибюле, Чарли отсчитал еще три доллара с четвертаком из капитала миссис Хукстраттен, а мальчишка тем временем стоял рядом, вытирая рукавом сопливый нос. У огня в гостиной сидело с полдюжины чахлых, унылых постояльцев. Зато миссис Эйвиндсдоттер буквально ослепляла широченной улыбкой. Это была плечистая дама с белесыми усиками и таким выражением лица, будто она только что получила какой-то неожиданный, но чудесный подарок. Жаль только, что по-английски она говорила как-то странно – во всяком случае, Чарли не понял ни единого слова. Выводя колоратуры, словно оперная дива, она все говорила что-то, говорила, а Оссининг лишь пялился на нее и выуживал из бумажника деньги. В конце концов один из сидевших в гостиной – плешивец, замотанный в красный клетчатый шарф, – подошел к стойке и проревел:

– Платить за неделю вперед, расчет по субботам, завтрак в семь, обед в час, ужин в полседьмого, кто опоздал – сам виноват.

Теперь, когда условия сделки были объявлены, миссис Эйвиндсдоттер взяла у Чарли три доллара двадцать пять центов и сунула куда-то меж складок своего фартука. Потом повела нового постояльца показывать комнату – затопала по лестнице вверх, и ступеньки жалобно заскрипели под ее тяжелыми шагами.

Комнатка оказалась так себе. Она была втиснута под скос крыши, выстужена насквозь, сыра, мрачна и безмолвна. Единственным источником света (а судя по всему, и тепла) являлась видавшая виды керосиновая лампа. Чарли не обнаружил ни камина, ни печки, ни радиатора. В углу, рядом с умывальником, виднелась узкая койка. Роль шкафа исполняли три занозистых колышка, вбитых прямо в стену. Единственным украшением этих апартаментов была тусклая картина маслом, изображавшая затмение солнца над норвежскими фьордами.

– А окно? – спросил Чарли, пристраивая чемодан на голые доски пола.

Миссис Эйвиндсдоттер пропела в ответ что-то невразумительное, а тем временем мальчишка пугливо ступил через порог и поставил фальшивого крокодила в угол.

Ну что ж, подумал Чарли, ладно. Значит, Бендер экономит средства. Это даже неплохо. Им понадобится каждый грош, чтобы поставить «Иде-пи» на ноги. Ничего, мы еще всем им покажем.

– Спасибо, мадам, – сказал он, выпроваживая хозяйку и незваного переводчика из комнаты. – И вам тоже, сэр. Очень признателен.

– Ну, – спросил Оссининг несколько резче, чем намеревался. – Чего тебе еще надо?

Парнишка повесил голову.

– Извините, сэр, но мистер Бендер сказал, что вы дадите мне десять центов… И еще он хотел, чтобы вы отправились к нему в «Таверну Поста», даже если прибудете очень поздно.

Ну конечно, Бендер живет в «Таверне Поста». Оссининга он поселил как коммодора Пири среди эскимосов, в этой жуткой дыре, а сам остановился в лучшей гостинице города. Чего еще можно было ждать от этого типа?

– …потому что, сказал он, банки уже закрылись, а деньги акционеров нужно держать в сейфе. Так, говорит, оно надежней. Это он так сказал. Вот. И еще – что вы дадите мне десять центов.

* * *

В половине десятого Чарли Оссининг вновь топал по длинной темной улице, и подлый ветер, сменив направление, снова дул ему прямо в лицо. Один раз мимо проехал омнибус, сияющий огнями, словно райский чертог, но мальчишка-провожатый даже не предпринял попытки его остановить. Когда же Чарли сердито спросил, какого, мол, черта, паренек отвернулся и пробормотал:

– Мистер Бендер сказал – пешком. Туда и обратно.

К тому времени, когда они наконец добрались до гостиницы, Чарли уже весь кипел. Если бы ему сейчас попалось чучело Бендера, он с наслаждением принялся бы пинать его ногами, а потом еще и поджег бы. Мало того что целых двадцать кварталов тащил тяжеленный чемодан под арктическим ветром, в компании сопливого убогого заморыша в коротких штанах и куртке, явно позаимствованной из помойного ведра, – так теперь еще и топай те же двадцать кварталов обратно ради счастья лицезреть всемогущего Бендера. А сам Бендер не удосужился даже носа высунуть из своих апартаментов! Мог бы, по крайней мере, приехать на вокзал и сказать: «Привет, Чарли. Добро пожаловать».

Отель оказался таким шикарным – самый что ни на есть первый класс, – что Чарли обозлился еще больше. Впечатляющее здание, ничего не скажешь: целых шесть этажей, длиной в квартал, окна светятся яркими огнями. Внушительно, современно, с размахом – ничуть не хуже, чем лучшие нью-йоркские гостиницы.

Швейцар распахнул перед Оссинингом двери, и Чарли уже шагнул было через порог, но тут вдруг заметил, что мальчишка куда-то подевался. Привратник подозрительно уставился на замешкавшегося посетителя. Но тут Чарли увидел своего спутника: мальчишка топтался на улице, вжав голову в плечи.

– В чем дело? – спросил Чарли, возвращаясь обратно.

– Ни в чем.

– Ты что, внутрь не пойдешь?

Мальчишка вытер нос рукавом.

– Я со служебного входа, – пробормотал он. – Когда мистер Бендер позовет. И вообще мне завтра в школу.

В школу? Оссинингу стало не по себе. Вот он тут ходит, ноет весь вечер, а этот малыш ждал на холоде, пока прибудет поезд, потом тащился на край света, чтобы Чарли не остался без ночлега. Сколько ему – девять, десять? Надо же, пареньку нужно идти в школу. А ведь ок, Чарли, даже не знает, как беднягу зовут.

– Послушай, – Оссининг оглянулся на ярко освещенные двери отеля. – Спасибо тебе, что помог. Нет, правда… Я даже не знаю, как тебя зовут.

– Эрнест, – сказал мальчик. – Эрнест О'Рейли.

– Ирландец? Слушай, Эрнест О'Рейли, я тебе очень благодарен. Ты заходи еще – может, мы с мистером Бендером подыщем тебе какой-нибудь приработок. Мы тут создаем компанию по производству готовых завтраков, и нам наверняка понадобится толковый посыльный.

На это Эрнест О'Рейли ничего не сказал. Он просто стоял, ежась под ветром, и вид у него был как у побитой собачонки.

– Мистер Бендер сказал, что вы мне дадите десять центов, – повторил он.

Да-да, Чарли совсем забыл. Должно быть, парнишка решил, что его надуют. Оссининг смущенно полез в карман за кошельком.

– Вот, – расщедрился он. – На тебе пятнадцать.

Эрнест О'Рейли схватил монетки, сунул в карман и взглянул на Чарли не то с благодарностью, не то с презрением.

– Ах, какие мы щедрые, – прошипел он и пустился наутек.

У Чарли на душе остался неприятный осадок. Вот ведь неблагодарный поросенок!

У стойки Оссининг спросил, как ему найти мистера Гудлоу Бендера, и вновь ощутил, как изнутри подступает негодование.

– Мистера Бендера? – переспросил портье так, будто Чарли обратился к нему на каком-нибудь иностранном языке. Потом осмотрел посетителя с головы до ног, подвигал желваками, отвернулся и зашушукался о чем-то с телефонной трубкой. Потом благоговейно, словно величайшую ценность, повесил трубку на место и взглянул на Оссининга.

– Мистер Бендер сейчас занят. Не угодно ли подождать?

Чарли устал, смертельно устал. Ему казалось, что он совершил путешествие длиной в целую жизнь. Но в этот миг ему понадобилась вся выдержка, чтобы не броситься на наглеца. «Ах ты ублюдок с цыплячьей шеей, – думал Оссининг. – Через полгода таких, как ты, я буду покупать и продавать оптом». Он испепелил портье взглядом, а когда служитель отвернулся, отошел в угол и плюхнулся на красную вельветовую кушетку. Тело немножко оттаяло, и Оссининга охватила дрожь; он принялся расстегивать занемевшими пальцами пальто.

В этот поздний час в вестибюле было тихо и пусто. Уже миновало одиннадцать, постояльцы готовились ко сну. Чарли сидел, смотрел на часы, застегивал и расстегивал пуговицы, а потом начал и позевывать, поддавшись обволакивающему воздействию тепла. Заведение, конечно, было роскошное: гобелены на стенах, картины, канделябры – одним словом, этакая элегантная непринужденность, неподвластность веяниям времени. Должно быть, именно это богачам и нравится, решил Чарли: незыблемость, освобождение от тревог и забот, которые являются уделом плебеев. Вроде Чарли Оссининга. Так вот для чего нужны деньги.

Мистер Пост понимал это лучше, чем кто-либо другой. Он приехал в Бэттл-Крик без гроша в кармане. У него не было и пятидесяти центов! И все же он добился своего. Теперь, правда, он проводит в Бэттл-Крик не так уж много времени. Нет, мистер Пост путешествует по всему миру, завоевывая новые рынки. Он построил в Техасе целый город, вертит как хочет вашингтонскими политиками, кормит англичан, французов и немцев своим «Виноградом и орехами» и «Манной небесной». Говорят, когда мистер Пост входит, холуи чуть из шкуры не выскакивают: «Да, мистер Пост, сэр, да, сэр, да-да-да…»

Должно быть, Чарли задремал. Во всяком случае, он не видел, как бой пересек вестибюль, заботливо склонился и двумя пальцами затянутой в перчатку руки нежно коснулся его плеча.

– А? Что? – вскинулся Оссининг.

– Мистер Бендер готов встретиться с вами, – прошептал бой.

Они все здесь шептали, словно нормальная человеческая речь обрушила бы мраморные колонны, расколошматила хрустальные канделябры и погребла под обломками весь этот шик.

– Не угодно ли вам последовать за мной, сэр?

Чарли последовал за боем через вестибюль, потом коридором, видимо ведшим к запасному выходу. С трудом переставляя ноги, он устало разглядывал сгорбленные плечи и бледную шею провожатого. Перед обширной комнатой, обшитой фламандским дубом (через дверь можно было разглядеть массивный буфет, цветные витражи, темные столы и кресла), бой остановился. Кованая ажурная вывеска гласила: «Глоточек-другой».

Навстречу Оссинингу поднялся Бендер. За его столом сидела целая компания, сплошь состоявшая из респектабельных джентльменов, однако вид у них был такой, словно они против воли ввязались в какое-то сомнительное предприятие и уже сожалеют об этом. Стол был заставлен пустыми пивными кружками и бокалами для виски; кроме снятых салфеток, переполненных пепельниц и недоеденных сэндвичей Чарли разглядел две колоды карт. Джентльмены дымили сигарами и о чем-то переговаривались между собой вполголоса. Однако сам Бендер, в отличие от своих собутыльников, вид имел вполне самоуверенный, жизнерадостный и даже триумфальный. Одной рукой он крепко жал руку соседу, а другой подгребал к себе груду банкнот, одновременно рокоча что-то добродушно-дружелюбное. Покер! Вот, оказывается, в чем дело. Бендер заставил его ждать столько времени из-за какого-то. покера!

Когда Бендер сосредоточил взгляд на Оссининге, в выражении его лица произошла некая едва заметная перемена, словно он пробудился от сна и не сразу узнал своего партнера, прибывшего аж из Нью-Йорка, дабы пустить «Иде-пи» в большое плавание. Правда, Бендер тут же оправился и проревел:

– Чарли!

Он вмиг пересек комнату этаким всесокрушающим потным ураганом – необъятный, толстопузый, круглые главищи вылезают из орбит, ручищи распростерты для костедробительного объятия.

Они обнялись посреди сверкающего чертога, Чарли ощутил, как его стиснули крепкие руки, вдохнул респектабельный, богатый, пьянящий аромат одеколона, кубинского табака и дорогого шотландского виски – и против воли испытал облегчение и даже гордость: этот титан, эта динамо-машина, этот завоеватель – его партнер. Бендер потащил слегка одуревшего Оссининга представлять своим знакомцам. Чарли не разобрал ни единого имени, видел лишь носы, усы и бороды, но это не имело значения, поскольку компания уже расходилась. Бендер громогласно попрощался с ними, игроки надели сюртуки и пальто, сигарный дым потихоньку рассеивался. А потом Бендер, неописуемо шикарный в клетчатых брюках, небесно-голубом пиджаке и столь же ярком жилете, в желтых высоких ботинках, начищенных до ослепительного сияния, повел своего партнера через коридор в устланный коврами вестибюль, а оттуда к лифту.

Когда Чарли пришел в себя, они уже достигли четвертого этажа и входили в номер – точнее, в апартаменты. Покои Бендера состояли из гостиной с электрическими лампами и шведским бюро; спальни, приоткрытая дверь которой манила уютными янтарным сиянием, и ослепительной фаянсово-фарфоровой ванны, которая значительно превосходила размерами конурку Чарли в меблирашках миссис Эйвиндсдоттер. Бендер подошел к бару и плеснул из хрустального графина бренди в бокалы. Чарли опустился на бордового цвета диван и только теперь заметил, что в номере имелся даже собственный телефон. Подумать только – персональный телефон в гостиной! Ну, у миссис Хукстраттен в ее восемнадцатикомнатном особняке с видом на Лаунсберийский пруд телефон, конечно, был. И эти Лайтбоди, надо полагать, тоже могли похвастаться подобным чудом техники, но чтобы аппарат имелся в гостиничном номере?

– Так-так, дружище, – вскричал Бендер, накатываясь на Оссининга с бокалами в руках. – Как прошла поездка? Поди, первым классом путешествовали? Ничего, никому не вредно изредка нюхнуть роскошной жизни. И это только начало, Чарли, только начало!

Ответа он дожидаться не стал.

– Я очень хотел вас встретить, мой мальчик, уж можете мне поверить, но все эти господа, с которыми я вас только что познакомил, – Букбайндер, Стеллрехт и остальные – это столпы местного общества, с ними нужно обращаться очень деликатно. Вы ведь понимаете, что я имею в виду?

Бендер опустился на подлокотник кресла. Вдохнув аромат бренди, он сказал:

– Отличный напиток, Чарли. Самый лучший. «Отар Дюпюи» семьдесят восьмого года!

Никогда еще Чарли не чувствовал себя таким усталым. Он глотнул обжигающего напитка, и Бендер вдруг поплыл у него перед глазами.

– Да, очень хороший, – пробормотал Оссининг и выдавил улыбку.

– Еще бы! – просиял партнер.

Он вскочил на ноги, пробежался взад-вперед по комнате, то принюхиваясь к бокалу, то подергивая себя за бороду.

– Я так рад, что он вам понравился! В конце концов, за все это платит ваша патронесса… Кстати говоря, я надеюсь, вы привезли чек? – Он остановился, занеся ногу, но не поставив ее на пол, и осторожно закончил: – Ну, и как насчет наличных?

Внезапно Чарли вернулся к жизни – впервые с того момента, как ступил на землю Бэттл-Крик. Мимо двери, тихо шелестя колесиками, прокатилась тележка, где-то зашумела вода в туалете, донесся смутный гул голосов. Ах, чек, наличные?! Бендеру наплевать на Чарли, на «Иде-пи», на весь белый свет – его интересуют лишь деньги миссис Хукстраттен. Он уже заполучил первую тысячу – чек, выписанный доброй миссис Хукстраттен в памятный октябрьский день, – еще и пяти недель не прошло. И где же все эти деньги?

– Послушайте, Гудлоу…

– Чарли, зовите меня просто «Гуд», так короче, а «Гудлоу» или «мистер Бендер» – так меня зовут мои враги.

– Я хотел… Ну, в смысле, узнать про фабрику. Закуплен ли картон для коробок? Вы ведь писали, что дело движется?

– Тут у нас проблема. – Бендер снова заходил взад-вперед, то тряся манжетами, то вертя на указательном пальце правой руки массивную печатку. – Мы уже договорились было закупить бывший завод «Мальта-Вита», да еще две большие печи в придачу, почти совсем новые…

– «Мальта-Вита»? Вы хотите сказать, что они лопнули? – Чарли весь похолодел.

– Фьюить, – махнул рукой партнер, словно отгоняя муху. – Их уже четыре года как нет, Чарли. Слишком маленький начальный капитал, слишком большие расходы, да и продукт получился дерьмовый. Пшеничные хлопья. Ха!

– Но… но мне только сегодня вечером предлагали купить акции «Мальта-Вита»! Едва я сошел с поезда, как целая банда мальчишек налетела на меня, будто я медом намазан!

Бендер допил коньяк, налил себе еще.

– Вы путаете, Чарли. Они предлагали вам «Вита-Мальта», а это совсем другое дело. «Вита-Мальта» только что открыла дело на бывшей фабрике «Мэп-Эль» на Маршалл-роуд. – Он обхватил бокал своей мясистой лапищей и воздел палец. – И теперь они ежедневно выдают шесть вагонов продукции. Шесть вагонов!

У Чарли аж закружилась голова: подумать только, целых шесть вагонов каждый день. Хорошая новость, ничего не скажешь. Если «Вита-Мальта» своего добилась, значит, и «Иде-пи» не оплошает. Оссининг почувствовал, как его лицо само собой расплывается в улыбке.

– А что у нас за проблема? Что случилось с фабрикой? Бендер громогласно расхохотался.

– Что, забеспокоились? Да, видок у вас встревоженный. В общем, так – вышла чушь собачья. Этот сукин сын, которому принадлежит фабрика, заломил неслыханную цену, как только узнал, что нашелся покупатель. А у меня деньги кончались, нечем было его подмазать. Ну, вы понимаете, что я имею в виду…

– Нечем?

Оссининга снова охватил ужас. Будущее предстало перед ним бездонной черной пропастью. Он вскочил на ноги.

– Вы хотите сказать, что вы?… – Он не мог заставить себя произнести эти слова – они буквально застревали у него в горле. – Вы хотите сказать, что вы потратили весь начальный капитал? Так быстро?

Физиономия Бендера окаменела.

– Мне не нравится ваш тон, Чарли. Совсем не нравится.

Он вздернул подбородок, поправил пухлыми пальцами галстук-бабочку.

Оссининг уставился на галстук – тот был желтый, шелковый и в самом деле очень напоминал бабочку, усевшуюся у Бендера на шее.

– Вы сомневаетесь в моей честности? И если так, то вас ждут большие неприятности, дружище, очень большие. Никто не смеет сомневаться в честности Гудлоу X. Бендера. Ни один человек на свете.

Чарли отвел глаза. Господи, как же он устал. Смертельно устал.

– Послушайте, Чарли… Такое предприятие, как «Идепи», за один день не откроешь.

Тон Бендера смягчился, слова запорхали пухом и перьями и укладывались уютной горкой, суля сладкую дрему. Это был баюкающий, рассудительный, успокаивающий голос разума.

– Нужен капитал, Чарли, – ворковал голос. – Без смазки колеса не закрутятся. Вы ведь видели джентльменов, которые сидели со мной? Они-то считают, что я просто по дружески перекинулся с ними в картишки. Но, с моей точки зрения, это бизнес. Надеюсь, пояснения не требуются? Я, конечно, понимаю ваши чувства. Вы думали, что я приеду вас встретить. И еще, конечно, вы надеялись, что тут уже открылась новехонькая фабрика «Иде-пи», где трудятся работяги в аккуратных комбинезончиках, а на двери кабинета главного президента уже сияет медная табличка. Вместо этого я запихнул вас в кошмарные меблирашки, а сам купаюсь тут в роскоши. Все это так, мой мальчик, но этого требует дело. – Голос скрежетнул металлом. – Неужели вы думаете, кто-нибудь в этом городе станет со мной якшаться, если я поселюсь не в самой лучшей гостинице и не буду пускать им пыль в глаза?

Нет, Оссининг об этом не подумал. Он опустился на диван, повесил голову. Стало стыдно за самого себя. Надо же, какая он дешевка!

Бендер наклонился над ним, покровительственно обнял за плечо.

– Итак, Чарли, я задал вам вопрос: вы привезли деньги?

* * *

Много, много позже – так поздно, что омнибусы уже не ходили, извозчики мирно почивали в кроватях, а их лошади в стойлах, – Чарли Оссининг с трудом одолел крутую лестницу в пансионе миссис Эйвиндсдоттер, ввалился к себе в комнату и рухнул на постель. Он упал лицом на матрас, не в силах даже снять пальто. В первый миг ему показалось, что он снова в вагоне, кровать мерно покачивается, а в ушах отдается перестук рельсов. Сон обрушился на него снежной лавиной.

Через десять минут, а может, через час или два – во всяком случае, где-то среди ночи – он проснулся в зябкой темноте из-за резкого сухого звука. Кхе-кхе-кхе. Кто-то кашлял, но Чарли не понял кто и вообще не сообразил, что происходит. Инстинктивно он схватился за бумажник – на месте ли деньги миссис Хукстраттен? И тут же вспомнил. Он в пансионе миссис Эйвиндсдоттер в городе Бэттл-Крик. Первая ночь его новой жизни, скоро он станет миллионером. Холод был такой, что вода в умывальнике покрылась слоем льда. А с деньгами все было в полном порядке. Три тысячи восемьсот сорок три доллара и пятнадцать центов, минус пять долларов, которые Бендер выделил ему на расходы, благополучно обосновались в двухтонном сейфе «Таверны Поста», где деньгам не грозили никакие неприятности.

Но холод пробирал до костей. Чарли показалось, что он лежит в ледовой гробнице. Кое-как он стянул с себя одежду и залез под одеяло, накрывшись с головой, чтобы сполна использовать единственный источник тепла – собственное дыхание. Он лежал, трясся, ворочался с боку на бок. Дело было в матрасе. Такое ощущение, что его набили кукурузными початками. Или нет, скомканными газетами или обрезками бумаги. Оссининг попробовал лежать на левом боку, на правом, на спине, на животе, свернувшись калачиком, раскинуть руки и ноги. Пустой номер. Так он и маялся в темноте, ощущая бесконечную усталость. Наконец, когда терпение лопнуло, сел, нашарил спичку и зажег керосиновую лампу.

Комната озарилась дрожащим свечением, тени попрятались по углам. Обнаружилось, что штукатурка вся в трещинах, а обои на стенах поблекли и выцвели. Чертыхнувшись, Чарли соскочил с кровати и принялся перекладывать матрас. Встряхнул его, стал разглаживать. По матрасу пробежало нечто вроде волны, однако набивка от этого мягче не стала. Разъяренный и недоумевающий (а к тому же еще не до конца проснувшийся) Оссининг схватил перочинный нож и распорол чехол, чтобы расправить набивку изнутри.

Там и в самом деле оказалась бумага, самая настоящая. Чарли с отвращением уцепил пальцами несколько клочков и вытащил через прореху.

Тут его ждал неприятный сюрприз – можно сказать, последняя капля того холодного душа, который не переставал орошать его с самого прибытия в Бэттл-Крик. Это была не просто бумага. Это была бумага отличного качества, такая же хрустящая и плотная, как денежные купюры, да к тому же еще украшенная узором в виде роскошных сине-зеленых снопов пшеницы. Поверх колосьев жирными черными буквами было напечатано:

Одна привилегированная акция

Пищевая компания «Мальта-Вита Лимитед».

Бэттл-Крик, Мичиган.

Глава седьмая
Обмен симптомами

После того как ощущение, что небосвод обрушился и земля ушла из-под ног, пропало, Уилл Лайтбоди осознал, что находится в коридоре. Он чувствовал на себе внимательный и явно неодобрительный взгляд миссис Стовер. Элеонора не дала себя обнять – там, посреди тихо рокочущей столовой. И правильно сделала – как только ему могло прийти такое в голову? Она уклонилась от объятий и повела мужа по центральному проходу через весь зал, к античному порталу, помпезным вратам Храма Здоровой Пищи. И вот жена стояла перед ним, так поджав губы, что они превратились в две тоненькие полосочки. Элеонора была сердита. Такой сердитой он не видел ее еще никогда.

– Чтобы этого больше никогда не повторялось, – отчеканила она, словно откусывая сначала каждое слово, а потом выплевывая.

Дело в том, что минуту назад прямо посреди столовой Уилл чуть не бухнулся в обморок, не выдержав желудочных колик и смятения чувств. Ему, конечно, и в голову не приходило, что тостики без масла и вода – не самая идеальная диета; что он находится на последней стадии истощения, чем и объясняются головные боли и желудочные колики. Попросту говоря, Уилл Лайтбоди вконец заморил себя голодом. Но для него все было гораздо сложнее. В конце концов, на дворе стояла Эпоха Прогресса и главным лозунгом дня была «новая жизнь». Уилл был болен, потому что вел нездоровый образ жизни. Он обязательно поправится, если обзаведется новыми гастрономическими привычками и станет беспрекословно выполнять указания доктора Джона Келлога и прочих магов от здоровья. Во всяком случае, именно это ему вдалбливали все окружающие.

Когда Элеонора не бросилась Уиллу в объятия, он ощутил приступ знакомого головокружения, глаза сами собой закатились вверх, под веки. К счастью, рядом оказалась миссис Стовер – маленькая, но крепенькая. С другой стороны подлетела грудастая «диетолог» (сразу видно, что кормили исключительно кукурузными хлопьями и йогуртом), а потом еще и служитель. Инцидент был немедленно улажен. Теперь, оказавшись в относительной уединенности коридора, Элеонора потребовала извинений. Уилл должен был каяться, клясться, оправдываться и простираться ниц.

Он уже готов был произнести эти слова – «прости меня», – однако язык так и не повернулся. Чем больше Уилл размышлял на эту тему, чем глубже заглядывал в испепеляющие зеленые глаза жены, тем больше уверялся в собственной невиновности. Он всего лишь хотел, чтобы она немного его ободрила. Что тут такого – обнять собственную жену? Он тяжело болен, все здесь ему внове – возможно, он выбрал для объятий не лучшее место (подобным нежностям, конечно, лучше предаваться не посреди жующей публики, а где-нибудь за закрытыми дверями), но почему же Элеонора отказывается взглянуть на ситуацию его глазами?

– Мне здесь не нравится, – в конце концов проговорил Уилл. – Я и суток не провел в Санатории, а меня уже подвергли всевозможным унижениям. Сначала твой доктор Келлог совал пальцы мне в рот, потом сестра Блотал запихнула в меня с противоположной стороны какие-то трубки.

Но Элеонора не поддалась. Миссис Стовер, топтавшаяся неподалеку, казалось, была готова в любую минуту прийти ей на помощь.

– Не смей портить мне пребывание в Санатории, – свистящим шепотом произнесла Элеонора. – Как ты мне надоел со своими жалобами, со своими, со своими…

Внезапно она запнулась, глаза широко раскрылись, словно утренние цветы, раскрывающие свои лепестки, и на ресницах появились слезы. Слезы. Слезы!

И Уиллу стало стыдно. Он почувствовал себя варваром, клятвопреступником. С одной стороны. А с другой, ощутил некое смутное удовлетворение от собственной непреклонности – он и сам не мог объяснить, чем это удовлетворение вызвано.

Элеонора достала платок, промокнула уголки глаз, а мимо них по коридору, направляясь в столовую, пробежали двое служителей в белых халатах и прошествовала женщина невероятной толщины. Такую Уилл раньше видел только в бродячем цирке «Братья Ринглинг». И тут вновь зазвучал голос Элеоноры, тихий и неуверенный:

– Я не знаю, как втолковать тебе это. Но здесь единственное место на земле, где я могу чувствовать себя счастливой… После того, что случилось с нашим ребенком… Не знаю, Уилл, просто не знаю… Если у меня и есть надежда на исцеление, то это может произойти только здесь, среди моих друзей и наставников. Здесь меня научили жить правильно – единственно возможным образом. – Она помолчала, глядя ему в глаза. – И потом, посмотри на себя. Тебя тоже нужно спасать. И спасти тебя может только Санаторий.

Он слышал в ее голосе примирительную нотку и даже мольбу, но уже ничего не мог с собой поделать.

– Ты хочешь сказать, не считая «Сирса»? Кстати, с кем это ты так ворковала за завтраком? С доктором Линниманом? Он для тебя «Фрэнк»? Что же, врачи теперь питаются вместе со своими пациентками? Это входит в программу лечения?

– Я не желаю с тобой обсуждать это. И не буду! – Ее глаза вновь блеснули металлом, затрепетали ресницами, как две зеленые бабочки крылышками. – Доктор Фрэнк Линниман – один из лучших медиков Америки! Это любимый ученик самого доктора Келлога. Он принес мне больше пользы, чем кто бы то ни было в этом мире – во всяком случае, после смерти матушки. Если бы не Фрэнк, у меня не хватило бы сил утром подняться с постели. – Она отвернулась. – Он единственный, кто был рядом со мной, когда я потеряла мою дочку…

– Единственный? – Уилл не поверил своим ушам. – Я сидел в Петерскилле, умирал от тревоги, ждал телеграммы. Чего ты хотела? Чтобы я предстал перед тобой по мановению волшебной палочки? Ты же сама велела мне сидеть дома!

– Я не желаю с тобой спорить, Уилл. Не могу! Я чувствую себя совсем больной!

– Я тоже болен.

– Но не так, как я!

– Ты шутишь!

– Да, мне гораздо хуже, чем тебе. И ты отлично это знаешь!

– Нет, я этого не знаю. Ты все время говоришь только «я, я, я»! Почему бы тебе не подумать о моих чувствах?

Ответа Уилл не получил, потому что Элеонора повернулась к нему спиной. Просто повернулась и пошла себе по коридору, а его вопрос так и повис в воздухе. Лайтбоди смотрел, как она сердито удаляется прочь, как решительно поднимаются и опускаются ее ступни, как упрямо развернуты плечи. И вот она скрылась за углом.

– Мистер Лайтбоди?

Сзади раздался знакомый голос – мелодичный, сладкий, ласковый. Голос сестры Грейвс. Уилл обернулся, будто зачарованный. Она выглядела просто великолепно: вся свежая, румяная, пышущая здоровьем, глаза светятся, на губах ясная улыбка, причем не стандартная санаторская, а искренняя. Улыбка эта сулила воскресение и спасение. И Уилл сразу забыл про сестру Блотал. Исчез и доктор Линниман. Даже Элеонора отодвинулась на задний план. Лайтбоди почувствовал, как на его физиономии тоже расплывается широченная улыбка, и схватился за левую щеку, некстати начавшую дергаться тиком.

– Сестра Грейвс, – пробормотал Уилл, глядя на нее сверху вниз. – Доброго вам утра.

– Доброе утро, – ответила она, все так же улыбаясь и глядя ему прямо в глаза. Этот взгляд удивил и смутил его.

Несмотря на свое болезненное состояние, Уилл призадумался над этим взглядом. Кажется, в нем было нечто большее, чем чисто профессиональная медицинская забота. Или померещилось? Он вспомнил, как она укладывала его в постель, как ее теплая рука касалась его кожи, вспомнил ее ножки в белых казенных туфлях, тонкую хлопчатобумажную юбку, тесно облегавшую бедра и подтянутый животик.

– Ну, – спросила она. – Вы готовы?

– Готов? К чему?

– Вы меня разыгрываете, мистер Лайтбоди?

– Ни в коем случае. Вовсе нет.

Уилл тоже заулыбался.

Сестра Грейвс склонила голову на бок, как бы желая получше его рассмотреть, и вздохнула.

– Вы что, забыли? У вас же обследование!

* * *

Десять минут спустя, поболтав о какой-то ерунде с лифтером и воспользовавшись теснотой кабины, чтобы вдохнуть полной грудью дурманящий, с примесью антисептика аромат волос сестры Грейвс, Уилл оказался в жестком кресле в кабинете доктора Фрэнка Линнимана. Кабинет, где поддерживался строжайший температурный режим, находился на первом этаже, в неврологическом отделении. Окна выходили на покрытую инеем лужайку парка, где доктор Келлог разводил оленей. По его замыслу, это должно было способствовать перевоспитанию пациентов. (В самом деле: всякий приличный, нормальный человек придет в ужас от одной мысли о мясоедении, когда будет постоянно видеть перед собой этих грациозных, безобидных, кротких животных.)

Уилл попытался откинуться на спинку кресла, но у него ничего не вышло. Этот предмет мебели был разработан самим доктором Келлогом для того, чтобы пациенты отвыкли сидеть развалясь. Сидение развалясь – первый шаг на пути к расслабленности и нездоровью. Кресло представляло собой орудие пытки: его дубовая спинка была изогнута так, чтобы сидящий поневоле выпячивал вперед нижнюю часть позвоночника, а грудную клетку и плечи напрягал и распрямлял, словно его привязали к бочке.

Уилл немного покорчился в кресле, достал из кармана часы, полюбовался френологическими схемами, висевшими на стене, а также желтыми черепами, выставленными на полках в назидание всем тем, кто пренебрегает принципами здорового образа жизни. Куда же запропастился доктор Линниман? Наверняка уплетает свои отруби с мальтозой, раздает пациентам полезные советы, пристает к замужним женщинам, обучая их интимному искусству слюновыделения, жевания и глотания. А что это за мерзкий запах? Уилл не мог определить его источник, однако ощущение было такое, будто кабинет насквозь пропитан миазмами плесени. Уилла затошнило.

– А! Мистер Лайтбоди!

Фрэнк Линниман неожиданно вынырнул из двери, расположенной в дальнем углу.

На миг показалось даже, что доктор проломился прямо через стену. Несколькими огромными шагами он приблизился к Уиллу, распятому на дыбе кресла. Линниман просиял лучезарной улыбкой, излучающей вегетарианскую энергию и чисто животный оптимизм, потом фамильярно уселся на краешек стола и уставился на пациента безмятежным взором.

– Ну-с, как мы себя чувствуем сегодня утром? Хорошо почивали? Все ли в порядке с аппетитом?

Уилл услышал, как его тусклый голос, словно сам по себе, произносит: спасибо, все очень хорошо… Нет, что он такое говорит? Ему совсем не хорошо! Он болен. Ужасно болен. Да, он поспал – впервые за три недели – и съел кусочек тоста. Но главная беда – желудок.

Доктор Линниман выслушал эту информацию без комментариев. Поелозил левой ягодицей по краю стола, сцепил на колене здоровенные ручищи и потянулся – ну чисто тигр в клетке. За его спиной, рядом с древними черепами, были вывешены фотографии, на которые до сей минуты Уилл почему-то не обращал внимания. На каждом из снимков Фрэнк Линниман был запечатлен в момент какого-нибудь спортивного свершения: то с теннисной ракеткой, то с клюшкой для гольфа, то с бейсбольной битой, то верхом на лошади, а то еще почему-то с канатом в зубах.

Фрэнк. Элеонора называет его просто «Фрэнк».

– Итак! – внезапно вскричал Линниман, соскочив со своего насеста в приступе энтузиазма, несколько напугавшем пациента. – Сегодня великий день, не правда ли? День, который перевернет всю вашу жизнь. День обследования.

В течение последующих тридцати минут Лайтбоди сидел в садистском кресле, а доктор Линниман щупал его, мял, щипал, крутил, вертел и все время что-то строчил в своем блокноте. Уиллу пришлось отвечать на вопросы о всех функциях и отправлениях своего организма, рассказать историю своей жизни и даже родословную. Он проявил ангельское терпение, хотя вся эта процедура ему совсем не понравилась. Уилл вообще терпеть не мог медицинские осмотры. После них он всегда чувствовал себя каким-то убогим, неполноценным, не принадлежащим самому себе. Хуже того – он чувствовал себя смертным. Доктор Бриллинджер не так давно подверг Уилла точно такому же осмотру. Дело было в Петерскилле, у Лайтбоди дома. С точки зрения Бриллинджера, лучше всего будет, если Уилл отправится в прославленный Санаторий и пройдет там продолжительный курс лечения. (Очевидно, то, что мнение доктора полностью совпало с мнением Элеоноры, было чистейшей случайностью.)

И что же? Вот он прибыл в великий, несравненный, превозносимый до небес Санаторий Бэттл-Крик, а ему задают здесь все те же самые вопросы. Давно ли? Как часто? Какого цвета? Когда? Какие ощущения? Ваш батюшка? Ваша матушка? Ваши бабушки и дедушки? Прабабушки и прадедушки? Легочные заболевания? Оспа? Желтая лихорадка? Уилл старался изо всех сил. Целых полчаса он отвечал на неделикатные вопросы этого несимпатичного господина, а желудок по-прежнему горел огнем, суставы ломило, глаза резало от света. И терпение кончилось. Лайтбоди прервал очередной вопрос, касавшийся цвета и консистенции его утреннего стула.

– Хватит вопросов! – рявкнул он. – Объясните, что со мной не в порядке?

Доктор Линниман, кажется, обиделся. Его светлые, почти неразличимые брови удивленно поползли вверх.

– Мистер Лайтбоди, – начал Линниман, взглянув в блокнот, а потом вновь воззрившись на пациента с тихой профессиональной укоризной. – На этом этапе я не готов поставить вам диагноз. Это еще самое начало. Нам понадобятся анализы крови, мочи, кала. Вас обследуют в рентгеновском кабинете. Потом в гастроэнтерологическом отделении. Наши специалисты проверят ваши зубы, глаза, миндалины, язык. Нам нужно установить, сколько ацетона поступает в ваши легкие, получить образцы желудочного сока и так далее. Полную картину мы получим только к вечеру, никак не раньше. То есть я, конечно, могу высказать предположение, исходя из цвета вашей кожи, налета на языке, болезненного вида и общей истощенности…

Тоскливое чувство обреченности вновь обрушилось на Уилла, но он решил не поддаваться. Истощенность? Болезненность? Кажется, этот наглый, самоуверенный, надутый, мордастый шакал осмеливается выносить ему приговор?

– Вообще-то, – Линниман уже не говорил, а вещал, читал лекцию, – к нам попадает множество пациентов, похожих на вас. Но я просто не хочу делать преждевременное заключение. И все же симптомы известны: нервное истощение, кофейная невралгия, гипергидрохлория. Ну и, конечно, автоинтоксикация.

Уилл чувствовал, что тонет, идет на дно, погружается в темную пучину.

– А где моя жена? – вскрикнул он, вскочив на ноги. Это отчаянное усилие отняло у него последние силы. – Где Элеонора?

* * *

Сестра Грейвс ждала его в коридоре. Тускло поблескивали керамические плитки, тихой вереницей проезжали мимо пациенты в креслах-каталках, повсюду сновали медсестры и другой персонал. Кофейная невралгия. Гипергидрохлория. Автоинтоксикация. Все это был медицинский жаргон, шаманство какое-то. Ну выпивает он по три-четыре чашки кофе в день, и что с того? Ведь это же не цикута, не стрихнин! И все же, когда сестра Грейвс, улыбаясь и мило болтая, вела его в рентгеновский кабинет, Уилл чувствовал себя раздавленным бременем мрачных пророчеств Фрэнка Линнимана. Обследование еще не началось, а он, Уилл Лайтбоди, уже со всех сторон обклеен зловещими ярлыками.

В животе забурчало, колени предательски задрожали. А сестра Грейвс тем временем ввела его в уютную комнату. Уилл переминался с ноги на ногу посередине приемной, а его спутница передавала доктору какие-то бумажки и медицинские карты. Доктор был маленький, сухощавый, с прямым пробором, раскосыми глазами и моноклем. Уилл расстроился, когда сестра Грейвс шепнула ему, что уходит и вернется через двадцать пять минут. Хотя что в этом удивительного? У нее наверняка есть дела поважнее, чем водить его целый день за ручку. Лайтбоди сел в углу под раскидистой пальмой. Разумеется, у сестры Грейвс есть другие пациенты. Еще у нее есть семья. Ей нужно завтракать, обедать, развлекаться. Не вся же ее жизнь проходит в санаторских стенах.

Кроме Уилла, в приемной дожидались еще четверо мужчин и две женщины, ерзая на изуверских креслах. Это все были люди молодые – лет тридцати-сорока – и по виду совершенно здоровые. Надо полагать, только по виду. Кто знает, какие страшные недуги таила в себе эта обманчиво цветущая плоть, какие роковые секреты обнаружит всепроникающее око рентгена? Лайтбоди попытался устроиться в кресле поудобнее, но из этого ничего не вышло. Сиденье не было предназначено для комфорта. Куда уютнее человек чувствовал бы себя, просто лежа на полу, свисая с потолка или же томясь в трюме рабовладельческого корабля где-нибудь у побережья Африки. Уилл подался вперед, скрючился и стал листать бэттл-крикскую газету «Утренний обозреватель», оповещающую читателей о новорожденных телятах и несчастных случаях на сельскохозяйственном производстве.

На чтение этого печатного органа Лайтбоди потратил десять минут своей драгоценной жизни, а затем взялся за газету «Кредо Бэттл-Крик», издаваемую доктором Келлогом специально для пациентов Санатория. На первой странице, между статьей, превозносящей достоинства Санатория (автор – старый кровосос-миллионер из Сан-Франциско), и цветистым очерком о флорентийской вилле графини Спаланкаре, в изящной рамочке были напечатаны имена вновь прибывших. Уилл прочел слова, увековеченные в типографской краске: «Мистер и миссис Уильям Фицрой Лайтбоди из Петерскилла, штат Нью-Йорк». Закинув ногу на ногу, он удовлетворенно хмыкнул. Пусть их поселили в разных номерах и на разных этажах, но здесь, на газетном листе, они продолжают оставаться мужем и женой.

Из двери, ведущей в святилище, выглянул жрец и позвал:

– Миссис Пратт!

Одна из дам поднялась и, легко ступая, пересекла комнату. Уилл оценивающе посмотрел на нее: на вид не больше тридцати; хорошо одета; не хромая, не горбатая, руки-ноги на месте, язв и оспин на коже не заметно; походка самая что ни на есть правильная, бэттл-крикская – плечи расправлены, а грудная клетка выпячена вперед, словно она всю жизнь провела в «физиологическом кресле» доктора Келлога. Что же с ней не так? Должно быть, какая-нибудь внутренняя болезнь, предположил Лайтбоди. Что-нибудь потаенное, сокрытое под юбками… От одной мысли о том, что может быть сокрыто под юбками у миссис Пратт, Уилл утратил душевное равновесие и почувствовал, как некая часть его тела затвердевает.

Господи, он сошел с ума. Что с ним тут творится? Ведь еле ходит! Сначала мисс Манц, потом сестра Грейвс, а теперь еще эта незнакомая женщина – страдалица и бедняжка. Как могут у него быть на ее счет нечистые мысли! Она сидит здесь, в приемной рентгеновского кабинета, можно сказать, на ладан дышит, а у Уилла эрекция.

Он вспомнил, как садовник каждое лето истреблял у них на газоне сорняки. Они валялись жалкими, безжизненными кучками – умерщвленные, иссохшие, превратившиеся в мусор. И все же, прежде чем умереть, они посылали по ветру белые семена, и те порхали над травой, словно в августе вдруг начался снегопад. Вероятно, и с ним происходит то же самое. Он умирает, и его тело из последних сил отчаянно пытается забрызгать все вокруг семенем, чтобы сохраниться в потомстве любой ценой, пусть даже вне уз брака и вообще без подобающего вместилища. Дарвинизм, вот что это такое. У Уилла отобрали его дочурку, и теперь голоса первобытных предков, напуганных тем, что род пресечется, побуждают своего потомка к приапической активности. Вот у него и начинает торчать при виде любой мало-мальски привлекательной женщины… Тут Уилл сообразил, что так пялиться неприлично, и опустил глаза. Прочел еще раз: «Мистер и миссис Уильям Фицрой Лайтбоди». Элеонора, где ты? Ты мне так нужна!

– Мистер Лайтбоди?

Из двери снова выглянул человечек в белом халате, с несокрушимой фирменной улыбкой на физиономии.

– Прошу вас пройти сюда.

* * *

Весь остаток утра Уилл провел, знакомясь с новейшими достижениями диагностической науки.

Сначала он стоял перед рентгеновским аппаратом и старательно делал вдохи-выдохи, следуя указаниям восточного человека доктора Томоды (доселе Уиллу видеть живых японцев не приходилось) и его тщедушного ассистента.

– Сильно дышать совсем нельзя, – сурово говорил доктор Томода, поблескивая моноклем. – А теперь полный легкий – «пуф-пуф».

Для демонстрации ассистент стал показывать, как нужно дышать.

– Вот так нужно брать воздух при помощи легкий, – торжественно объявил Томода.

Ассистент выбрался из аппарата и неуверенно улыбнулся. Вид у него был какой-то усталый – должно быть, ему до смерти надоело просвечивать свои кости перед каждым пациентом, не умеющим правильно дышать.

Затем Уилл отправился в ЛОР-отделение. Там доктор с колючей, клочковатой бороденкой принялся изучать различные полости головы Уилла, развлекая пациента рассказом о своих прошлогодних достижениях по части гольфа. Лайтбоди чуть не уснул под драматичное описание точнейшего броска в третью лунку. Реальные визиты к врачу выглядели совершенно иначе. Ответы докторов звучали уклончиво, понять в них что-либо было невозможно. Информация о здоровье таилась в костях и внутренних органах, воровато струилась по венам, таилась в кишках. Никакой ясности – только вердикт. Жить или не жить.

Минут двадцать повозившись с носом, ушами и горлом пациента, врач отложил свои железки. Уже в третий раз после прибытия в Санаторий Лайтбоди услышал, что на языке у него налет (хоть и непонятно было, какое отношение этот факт имеет к здоровью или нездоровью), что питаться нужно правильно, а еще неплохо было бы заняться физическими упражнениями на открытом воздухе – может быть, каким-нибудь видом спорта, или поработать с гирями и штангой, или же просто побольше гулять. Этот совет Уилл получил уже на выходе.

Потом сестра Грейвс отвела его в динамометрический кабинет, где производили измерения мышечных способностей пациентов. Уилла уверили, что вся их механика была изобретена всемогущим Шефом исключительно ради научно-диагностических целей, однако, с точки зрения Лайтбоди, динамометрические забавы сильно смахивали на немудрящие ярмарочные развлечения, где тоже нужно тянуть канат и бить молотом по железяке.

А утро еще только начиналось. Лайтбоди сдал анализ крови, подвергся неприятному знакомству с гастроскопом и ректоскопом, подышал в трубочку с прозрачной жидкостью (для замера ацетона в продукте выдоха), побегал по конвейеру, после чего маленький суетливый докторишка с огромным хронометром долго щупал ему грудь и что-то чиркал на листке с факсимильной подписью Джона Харви Келлога.

В час дня сестра Грейвс передала пациента на попечение деревянно улыбающейся миссис Стовер, и Уилл вновь оказался в столовой, рядом с Харт-Джонсом, мисс Манц и всей прочей компанией. Он мрачно потыкал ложкой в «рис по-каролински»; пожевал тостик из хлеба с отрубями. Если Элеонора и присутствовала в столовой, то Уилл ее не заметил. Хотя, по правде сказать, после битвы с «универсальным динамометром» у него уже не оставалось сил, чтобы вертеться по сторонам.

Слава богу, добрый доктор Келлог, мудрец и благодетель человечества, предусмотрел для пациентов час послеобеденного сна. Это было весьма кстати, однако выяснилось, что спать придется не в номере, а на веранде, где царствовал пасмурный и пронизывающе холодный ноябрь. Дело в том, что доктор Келлог свято верил в целительную силу природы и был сторонником сна на свежем воздухе в любое время года.

От сестры Грейвс Уилл получил грелку, потом служитель (как его звали – Ральф?) укутал отдыхающего таким количеством шерстяных одеял, что Лайтбоди чуть не задохнулся. На голову ему нахлобучили колпак, после чего выкатили на веранду и переложили с каталки в шезлонг, лицом к солнцу. Точнее говоря – к той части неба, где сейчас находилось бы солнце, если б оно благоразумно не перебралось на юг, подальше от холодов.

Уилл уставился в свинцовое небо. По обе стороны от Уилла длинной шеренгой расположились другие отдыхающие – похожие на куколок бабочек или новорожденных младенцев. Чувствуют ли они себя такими же идиотами, как я? – подумал Лайтбоди. Взрослый человек, гражданин, лежу тут на веранде под мичиганским ветром, будто это какой-нибудь Лазурный берег. За перилами, на пожелтевшей, выстуженной лужайке разгуливала парочка оленей, тыкаясь носом в кормушку с сеном. Как это ни странно, Уилла начинало клонить в сон.

Тут он вдруг услышал тихий голос, донесшийся откуда-то из серой мглы.

– Здравствуйте, – прошелестел голос. – Очаровательный сегодня денек, не правда ли?

Поворачиваться, когда на тебе такое количество одеял, совсем непросто, но Лайтбоди сделал усилие и посмотрел вправо. Увидел точно такой же колпак, здоровенный носище, зажмуренные багровые веки.

– Да нет же, – раздалось тихое хихиканье. – Я слева.

Уилл с трудом развернулся в противоположную сторону. Ледяной порыв ветра обжег его незащищенный подбородок, струйка холодного воздуха скользнула за ворот. Слева обнаружилась мисс Манц, глядевшая на Уилла своими желто-карими глазами.

– Это вы, мисс Манц? – на всякий случай спросил Уилл. Она снова хихикнула, теперь погромче.

– Правда, здесь уютно?

Из распухших лиловых губ и бенедиктинового коса поднимались облачка пара.

Уютно? Вообще-то, у Уилла было совсем иное представление об уюте. Сидеть где-нибудь в таверне, перед тарелкой мяса, с картошечкой, с бокалом хорошего эля. Ну и, конечно, иметь такой желудок, который способен все это переварить. Но нужно было соблюдать учтивость. Уилл вспомнил, что мисс Манц, несмотря на необычный цвет лица, не так уж дурна собой. К тому же она так посмотрела на него в коридоре вчера вечером… Ее номер по соседству с моим, подумал Лайтбоди и вновь ощутил нечто вроде чувственного шевеления в теле.

– Да, – вымолвил он в конце концов.

Жаль, что миссис Стовер посадила его за столом так далеко от мисс Манц. Этот чертов Харт-Джонс все время болтал, и Уиллу во время трапезы не удалось перекинуться с девушкой даже парой слов.

Внезапно лицо мисс Манц оживилось, глаза загорелись, на устах появилась таинственная улыбка; барышня удовлетворенно вздохнула, откинулась назад и заскользила мечтательным взглядом по облакам, по голым деревьям, по оленям на лужайке. Прошла минута. Яростный шквал ветра, налетевший с черных ледяных просторов озера Мичиган, тряхнул веранду, расшвыряв смятые бумажки.

– Правда, они прелестны? – прошептала мисс Манц.

– Кто? Олени?

– Да. Такие грациозные. Они – органичная часть природы, которую мы уродуем своими ружьями, сетями, изгородями, шоссейными дорогами, кирпичными домами… А они – они на своем месте.

Лайтбоди от души с ней согласился, хоть в душе и причислял бедных животных к Келлоговым пропагандистам, а от одной мысли о стейке из оленины (сочном, обрамленном кружочками морковки и лука, спрыснутом тимьяновым маслом) у него потекли слюнки.

– Да, чудо как хороши, – сказал он вслух.

Теперь, когда у них с мисс Манц завязался разговор, поневоле полезли в голову мысли о печальном. Чем она, собственно, больна? Это смертельно? Заразно? Он знал, что Шеф строго-настрого запрещает пациентам говорить о болезнях, поскольку это называется «негативное мышление», но любопытство возобладало. Откашлявшись и глубоко вздохнув (холодный воздух пробрал его до самого копчика), он начал:

– М-м, мисс Манц… Извините, что спрашиваю… Просто любопытно: что может понадобиться юной девушке в этом лечебном заведении? Не сочтите за грубость, но чем вы, собственно говоря, больны?

Возникла пауза. Потом мисс Манц повернулась к нему, и он увидел, что лицо ее потускнело, радостное возбуждение померкло, впитанное порами зеленого лица.

– Вы же знаете, нам не следует говорить о болезнях и симптомах. Но вам простительно, вы новенький. К тому же мне нравятся ваши глаза. И ваш нос.

От этой информации Уилл поневоле вздрогнул. Ей нравятся его глаза и нос! Разумеется, он женатый человек… но все же выслушать такое было приятно.

– Доктор Келлог называет это «обмен симптомами». Он говорит, что пациенты ни в коем случае не должны уподобляться старым кумушкам, судачащим о своих болячках.

– Это верно. Но раз уж вам нравятся мои глаза и нос, мисс Манц, и раз уж мы познакомились… Должен признаться, что меня очень беспокоит ваше здоровье. Ведь без вас я совсем пропаду за нашим столом, угодив на растерзание миссис Тиндермарш и этому болтливому англичанину. Успокойте меня – надеюсь, ваша болезнь не слишком серьезна?

Уилл испугался, не зашел ли он слишком далеко, и изобразил такую широченную улыбку, что десны заломило от холода. Почему-то ему очень захотелось, чтобы мисс Манц непременно о себе рассказала. В конце концов, они – двое несчастных больных, поверяющих друг другу сокровенные секреты. Что же в этом дурного?

– У меня вот желудок больной, – проявил инициативу Уилл. – Вот почему я здесь. Не могу есть, не могу спать. Как будто целая сотня маленьких шахтеров устраивает у меня в животе факельное шествие.

Хорошенькая зеленоватая ручка высунулась из кокона – это мисс Манц зажала ладошкой рот и снова захихикала. Что ее позабавило – аллегория? Или его страдания? Уилл покраснел от досады. Вот и откровенничай после этого с людьми!

– У меня бледная немочь, – внезапно объявила мисс Манц и отвернулась. – Она же анемия. А медицинское название – хлороз. Доктор Келлог говорит, что у меня тяжелый случай, но обещает полное выздоровление, если, конечно, я буду соблюдать антитоксичную диету.

– Господи, как вы можете есть эту пищу? – спросил Уилл. – Все эти кукурузные каши и протозные филе?

Мисс Манц тихонько фыркнула:

– Я готова есть все, что угодно, если это поможет мне выздороветь. К тому же выяснилось, что меня всю жизнь отравляли мясной пищей. Моя матушка ничего другого не признает. На завтрак кормит солониной, на обед бифштексом, а на ужин – курицей, почками или котлетами. Как тут не впасть в анемию?

Уилл задумался. Представил себе, как любящая мать по незнанию отравляет родное чадо. Тут появилась сестра Грейвс, чтобы проведать его и сменить грелку.

– Отдыхайте, набирайтесь сил, – сказала она, выдыхая маленькие облачка пара. – После сна, в половине третьего, вам назначена клизма, а потом вы отправляетесь в желудочно-кишечное отделение, оттуда снова на рентген и потом в антропометрический кабинет. И лишь после этого, – она сделала паузу, словно речь шла об аудиенции у коронованной особы, – вас примет сам Шеф.

Глава восьмая
Меняем флору

День клонился к вечеру. Ночь уже смазала окна Санатория темным клеем сумерек; все обитатели здания – и пациенты, и служители – готовились к вечерней трапезе, к тому самому долгожданному часу, когда все нормальные люди собираются расслабиться со стаканчиком в руке. Уилл в полном одиночестве сидел на скамейке в Пальмовой Куще, вдыхая влажный, тропический аромат и слушая, как струнный квартет Санатория Бэттл-Крик (четыре чопорных джентльмена с одинаковыми остроконечными бородками) пиликает на своих инструментах что-то из Шумана.

Уилл огляделся по сторонам, зевнул. Он устал, чувствовал себя слабым и смертельно скучал, сидя среди всех этих старых дам в креслах-каталках. Он и сам был в кресле-каталке, ибо превратился тут в совершенного инвалида.

Лайтбоди взглянул на часы, в животе у него три раза пробулькало – напоминание о трех ложках риса по-каролински, съеденных за обедом. Где же она? Куда она подевалась?

Он уже было совсем отчаялся, закрыл глаза и закачался на волнах адажио, а мысли устремились прочь отсюда, к солнечным улочкам Петерскилла, к далекому дню Четвертого июля, когда в городе был парад, Элеонора шла рядом, опираясь на его руку, в другой руке была корзина для пикника, а оркестр исполнял жизнеутверждающий марш Сузы. В этот самый миг кто-то тронул Уилл за плечо. Сестра Грейвс, обладательница мягких карих глаз и искусных ручек, пришла, чтобы сопроводить пациента к самому великому Шефу. Там Уилл наконец услышит приговор судьбы.

– Ах вы мой бедняжка, – вздохнула Грейвс, помогая ему подняться. – Должно быть, совсем выбились из сил. Мне так жаль, что приходится прерывать ваш сон…

– Я вовсе не спал, – запротестовал Уилл, просияв улыбкой. – Просто думал. Размышлял.

– Ну конечно, конечно.

Они вышли в вестибюль, и Уилл заметил, что сестра Грейвс старается идти помедленнее, чтобы инвалиду было полегче.

– Я тоже всегда храплю, когда размышляю о чем-нибудь. А вы, мистер Лайтбоди, изволили храпеть – не пытайтесь это отрицать. Видите, всего один день провели в Санатории, сделали только первый шажок к здоровой, физиологической жизни, и к вам уже вернулся сон. А ведь вы говорили, что три недели не смыкали глаз.

Они двигались по коридору направо. Сиял электрический свет, последние пациенты возвращались с анализа крови или обследования кишечника; врачи закрывали свои кабинеты и бодрой физиологической походкой направлялись по домам. Что ж, сестра Грейвс была права – к нему действительно вернулся сон, следовало это признать. Может быть, в этом самом Санатории что-то и есть. Не исключено (но не более того), что Уилл и в самом деле начнет поправляться. Даже если рядом не будет Элеоноры. Он представил себе, что снова станет здоров: сможет ходить, расправив плечи, гулять по лесу, почувствует интерес к жизни, выпьет коктейль, выкурит сигарету, наестся от пуза, как все нормальные люди, а потом преспокойно усядется на толчок. И эти светлые образы наполнили его душу надеждой.

– Если б я только знал, что существует такое чудесное средство от бессонницы, как этот квартет, я нанял бы его, чтобы он каждый вечер, часов эдак в одиннадцать, начинал пиликать у меня в гостиной. Сам ложился бы в кровать, брал в одну руку стакан теплого молока, в другую – скучный роман…

Чистый, звонкий смех сестры Грейвс разносился по коридору, и лица встречных врачей и медсестер тоже зажигались жизнерадостными улыбками. Уилл ощутил себя самым остроумным человеком на свете. Все еще смеясь, сестра Грейвс постучала в массивную дубовую дверь, и они оказались в кабинете доктора Келлога. Встретил их потрепанный толстячок, секретарь Шефа, а за его спиной виднелось просторное помещение, такое светлое и стерильно чистое – прямо операционная. Единственными цветными пятнами (если не считать батарей отопления) были портреты, висевшие в ряд по трем стенам. Эти произведения искусства на непривычного человека производили сильное впечатление. Греческие философы, светочи вегетарианства, герои медицины и магнаты индустрии со всех сторон испепеляли несчастного пациента неподвижными, бескомпромиссными взглядами. Все эти титаны – лорд Байрон, Исаак Ньютон, Бенджамин Франклин, Авраам Линкольн, Платон, Джозеф Листер, Сильвестр Грэм – взирали на грешника с суровым осуждением, призывая его отказаться от мясоедения и ступить на путь вегетарианской праведности.

– Мистер Лайтбоди? – осведомился секретарь. Промокнул мокрым платком потный лоб, хотя за окном температура вряд ли превышала 15 градусов по Фаренгейту, а в помещении, согласно порядку, заведенному Шефом, – 72.

– Да, – ответила сестра Грейвс. – Мистеру Лайтбоди назначено на пять сорок пять.

– Проходите, садитесь.

Теперь секретарь вытер запотевшие очки. Очевидно, его внутренний климат существенно отличался от внешнего – был гораздо жарче и влажнее.

– Доктор Келлог вас сейчас примет.

Но Уилл не мог тронуться с места. Он стоял на пороге, охваченный трепетом. Сердце колотилось в грудной клетке. Сейчас, прямо сейчас он узнает всю правду – спасительную или губительную. Эта мысль буквально парализовала его. Лайтбоди взирал на огромный стол красного дерева, стоявший прямо посреди кабинета, как на некую святыню. На сияющей поверхности этого алтаря виднелось всего три предмета: лампа, чернильница и между ними – медицинская карта с лабораторными анализами. Странно, но самого доктора Келлога в комнате не было – разве что он спрятался под столом.

– Проходите, мистер Лайтбоди, – сказала сестра Грейвс, и секретарь тоже помахал своими пухлыми ручками, указывая направление движения. И тут энергичный голос воскликнул за спиной Уилла:

– Ага! Если не ошибаюсь, мистер Лайтбоди собственной персоной!

В дверь влетел сам доктор Келлог, весь в белом. Он совершил ловкий маневр, обойдя Уилла сбоку, и оказался в центре кабинета. В одной руке у доктора была корзинка с фруктами, в другой – стопка книг. Книги Шеф сунул своему нервному секретарю, а сам развернулся к пациенту и медсестре.

– Не хотите ли фруктов, сестра Грейвс? А вы, мистер Лайтбоди? Может быть, ты, Дэб?

Корзинка была самая что ни на есть деревенская, а-ля Матушка Гусыня. Там лежали яблоки, груши, апельсины, бананы, мандарины и один роскошный пунцовый гранат. Сестра Грейвс выбрала мандарин – аккуратненький, кругленький, с шершавой шкуркой; Дэб вытянул банзн, едва не уронив доверенные ему фолианты. Уилл же, все еще топтавшийся у двери, неуверенно потянулся к гранату. Есть его Лайтбоди не собирался – разве что подержать, потискать. Лишь бы не сердить напористого человечка с седой бородкой.

– Но, доктор, – неуверенно проговорил Дэб. – В свете результатов… Вам не кажется, что…

– Ах да, конечно! Что со мной! – вскричал Келлог, отдернув корзинку так, будто фрукты были отравлены или же там лежали вовсе даже не фрукты, а мухоморы и поганки. В следующую минуту Шеф уже стоял возле письменного стола, корзинка была водружена на полку, а в руках целителя оказалась медицинская карта. Доктор, похожий на маленькую остроглазую птичку, высматривающую в траве букашек и козявок, быстро просмотрел записи.

– Простите, мистер Лайтбоди, но вы смотрите на меня так, будто я вас укушу. Не бойтесь, подходите, я не кусаюсь. Я тут прошелся по территории, угощал пациентов фруктами. Должен вам сказать, что фрукты – самая лучшая из трапез, приготовленных нашим Добрым Господом. Они антитоксичны, антицинготны, в них содержится много клетчатки, в особенности в гранате. Вот уж поистине чудесный фрукт! Я так увлекся, что совсем потерял голову. Вам, сэр, фрукты противопоказаны. Пока. То есть, я бы даже сказал, категорически запрещены. Нет, нет и нет!

Лайтбоди сел лицом к столу. Голова у него вдруг стала легкой-легкой, словно бы наполненной гелием, а в желудке, наоборот, все сжалось в комок. Секретарь возился с книгами, расставляя их по местам. Сестра Грейвс стояла у двери, молитвенно держа перед собой мандарин и ожидая дальнейших указаний. Доктор же прохаживался взад-вперед по кабинету, похрустывая блестящим зеленым яблоком. При этом он продолжал изучать карту Уилла (во всяком случае, Лайтбоди полагал, что это его карта). Откуда ни возьмись на лбу Келлога появился светозащитный козырек из темного целлулоида.

– Сестра Грейвс, – проурчал Келлог, будто заводящийся с пол-оборота автомобильный двигатель, – вы нам больше не нужны. Спасибо. Сегодня вечером вас будет заменять сестра Блотал.

Раздался тихий, почтительный скрип двери, и сестра Грейвс (прямая спинка, очаровательные ушки, нежные ручки и все остальное) была такова. Уилл вдруг почувствовал себя покинутым и брошенным. Совсем как в детстве, когда во время поездки за покупками в Нью-Йорк выпустил мамину руку и сразу потерялся в шумной, суетливой толпе.

– Ну, стало быть, так, мистер Лайтбоди, – внезапно объявил доктор, эффектно шлепнув медицинской картой по столу. – Буду с вами совершенно откровенен: вы очень тяжело больны. Результаты анализов и обследования подтверждают наличие всех симптомов, описанных доктором Комбом в его великолепной штудии о желудочно-кишечной автоинтоксикации. Все в точности, как я предполагал. Осунувшееся лицо, скорбные морщины, сухие волосы (тут Уилл непроизвольно схватился рукой за скальп), запавшие глаза, налет на языке, впалая грудь, ломкие ногти…

Энергичный человек схватил Уилла за руку, коротко взглянул на ногти, разжал пальцы, и рука снова упала.

– Не говоря уж об учащенном сердцебиении, неврастеническом расстройстве, пониженном давлении, бесформенном стуле, сыпи, экземе и прыщах. У вас еще не начались провалы в памяти? В особенности на имена?

Лайтбоди был потрясен. Прыщи? Неврастеническое расстройство?

– То есть в каком, собственно…

– Не забываете ли вы имена случайных знакомых, названия городов, штатов, рек? Ну-ка, быстренько: столица Парагвая?

– Парагвая? Этот, как его… Буэнос-Айрес, да?

– Штата Делавер? Швеции? Штата Луизиана? Как называется главный речной бассейн Бразилии?

Доктор навис над столом, его лицо озабоченно нахмурилось: увы, самые худшие подозрения подтверждались. Потный секретарь, наконец расставив по местам книги, застрочил карандашом в толстом кожаном блокноте, то и дело вытирая лоб платком, испещренным чернильными пятнами. Банан, подаренный Шефом, торчал из нагрудного кармана Дэба, отчасти напоминая бутоньерку.

– Амазонка, – сказал Уилл. – А столица штата Луизиана, кажется, Нью-Орлеан. Правильно? Что вы там еще меня спрашивали?

– Ваша жена изумительная женщина, – ни к селу ни к городу объявил доктор. – Вам очень, очень повезло.

Уилл завертелся на стуле. Учащенное сердцебиение, запавшие глаза, ломкие ногти. Он не знал, что ответить Келлогу по поводу Элеоноры, однако чутье подсказало ему: сейчас не тот момент, чтобы поднимать вопрос о раздельных номерах и размещении в столовой.

– К сожалению, она тоже больна. Нервная система совершенно истощена… Но миссис Лайтбоди всем сердцем предана биологическому образу жизни, и я уверен, что она пойдет по пути исцеления. Ведь она здесь у нас уже в третий раз. Однако ее неврастения (да и ваша тоже) – это всего лишь симптом, знак, свидетельствующий о более глубокой проблеме. Все дело в том, что весь ваш организм отравлен гнилостными анаэробными бактериями. Вот в чем суть дела.

– Доктор, неужели у меня тоже неврастения? – возмутился Уилл.

Что они, в самом деле, собрались навесить на него все болезни, какие только есть в медицинских книгах? Может быть, у него еще и рак мозга? Холера? Бери-бери?

– Мне-то казалось, что неврастения бывает только у женщин…

Доктор поднял пухлую белую ладошку.

– Ай-яй-яй, мистер Лайтбоди. Вы меня удивляете. Ей-богу. Еще Бегани и Грюнвайс доказали, что эта губительная болезнь разит всех подряд, невзирая на возраст или половую принадлежность. Наш дорогой президент тоже страдал этой болезнью в юности.

Уилл представил Теодора Рузвельта, великого Т. Р., с его пышными усами и строго поблескивающими очками. Вот он стоит посреди прерий Дикого Запада над огромной тушей застреленного бизона. Тедди Рузвельт – неврастеник? Герой Сан-Хуана? Тот самый, с квадратной челюстью, само олицетворение мужественности? Враг монополий и охотник на крупную дичь? Не может быть!

– В этом нет ничего постыдного, – продолжил доктор. – Просто некоторые люди обладают более тонкой нервной организацией. Они слишком чувствительны, слишком склонны к рефлексии, чересчур интеллектуальны, поэтичны, эстетичны и сложны. Если бы не приверженность простой жизни и строжайшему физиологизму, я бы и сам наверняка тоже страдал неврастенией. Но хватит об этом.

Доктор Келлог наклонился вперед, и над его макушкой возник суровый лик Авраама Линкольна, смотревшего на Уилла с портрета.

– Я заговорил о миссис Лайтбоди, об Элеоноре, не просто так…

Уиллу стало плохо. Господи, что с Элеонорой?

Суровый жрец в белом одеянии окинул Уилла взглядом строгого школьного учителя.

– Опять-таки буду с вами совершенно откровенен. Вы должны понять: следует всячески подавлять свои природные инстинкты. Любые физиологические отношения, по моему мнению, могут принести миссис Лайтбоди непоправимый вред. Да и вам тоже.

На лысине у Дэба сверкали капли пота. Секретарь вовсю строчил в блокноте, ни на секунду не отрываясь от своей писанины. Лайтбоди же почувствовал, что заливается краской.

– Так вот почему вы поселили нас на разных этажах? И что же, я даже не могу сидеть со своей женой за одним столом?

– Скажите-ка начистоту, – продолжил доктор, не обращая внимания на слова Уилла. Голос Келлога зазвучал громче – так поступает опытный оратор, когда желает овладеть аудиторией. – Сколько раз за время вашей и ее болезни вы были близки?

Правая нога Уилла непроизвольно забарабанила по полу, словно взбунтовавшись против всего остального тела. Лайтбоди отвернулся, чтобы не видеть холодных, немигающих глаз доктора, и уставился на портрет иссохшего, бесполого существа по имени Томас Парр, он же «Старый Парр», ветерана долголетия, дожившего до ста пятидесяти двух лет.

– Ну, – замямлил Уилл, чувствуя себя преступником, насильником и законченным развратником. – Раньше мы… соединялись примерно раз в неделю. – Он украдкой покосился на доктора и увидел, как тот скривился. – Даже меньше, гораздо меньше… А когда она…

– Забеременела, – подсказал Келлог.

– Да. У нас…

Вдруг Уилл увидел перед собой свою маленькую дочурку, которую ему так и не удалось подержать в руках, угостить мороженым, поводить за ручку. Перед ним на миг возникла некая идеальная малышка с косичками, в чепчике, в маленькой ручке – корзина с цветами. И Уилл не выдержал.

– Она умерла! – всхлипнул он. – Умерла, и я даже не успел взглянуть на нее хотя бы одним глазком…

Молча, ступая по-кошачьи, доктор обошел вокруг стола и встал над Уиллом – механическим жестом протянул ему аккуратно отутюженный платочек.

– Ничего-ничего, – сказал Шеф голосом, полным глубочайшего сочувствия. – Я вас понимаю. Таков уж печальный факт человеческого существования – нам приходится заниматься этим опасным делом ради продолжения рода. Да-да, опасным – как для мужа, так и для жены. О, эти перегрузки нервной системы, безвозвратная утрата жизненно важных соков, потрясения для организма обоих партнеров. Так устроена жизнь, ничего не поделаешь. Не вините себя, мистер Лайтбоди. Мне приходилось сталкиваться со случаями куда более тяжкими, чем ваш. Есть мужчины, которые удовлетворяют свой чувственный аппетит каждую ночь. Один человек, которого я знал, занимался этим каждый божий день в течение целых двадцати лет! Только представьте себе этого дикого зверя! Он замучил до смерти трех жен.

Наступила долгая пауза. Дэб все скрипел пером по бумаге, в трубах отопления журчала вода, из коридора доносились приглушенные звуки. Доктор отвернулся, словно ему было больно говорить далее на эту тягостную тему. Некоторое время спустя он вернулся на свое место по ту сторону стола и впервые с начала беседы опустился на стул.

– Наш мир суров, мистер Лайтбоди, – сказал он, сложив пальцы домиком; у локтя целителя лежало надкушенное яблоко. – Улицы городов полны сироток. Мы с женой горды тем, что все наши дети не родные, а усыновленные и удочеренные. Я страстный проповедник воздержания, сэр. Строжайшего воздержания. Разумеется, пока вы находитесь на нашем попечении, вы не будете позволять себе ничего подобного. Но я надеюсь, что и в будущем вы станете вести себя столь же разумным образом… Учтите, человек способен контролировать свои аппетиты. Господь даровал ему такую возможность.

Задумчиво массируя затылок, Келлог снова углубился в изучение карты. Дальнейшие вопросы можно было квалифицировать как погружение перстов в зияющие раны. Не поднимая глаз, доктор спросил:

– Еще и пристрастие к алкоголю? К опиатам? Хоть с этими-то проблемами вы справились?

Уилл не знал, что и сказать. Он был в панике, стыдился собственного тела, со всеми его позорными порывами, инстинктами и секрециями. Особенно же неловко было за непристойные мысли, одолевавшие Уилла с самого утра. Как он сможет теперь глядеть в глаза сестре Грейвс?

– Да, – выдавил Лайтбоди, чуть не подавившись этим простым слогом.

– Вот и хорошо. – Доктор взглянул на него из-под козырька. – Первым делом мы займемся тем, что заменим вашу кишечную флору. Вы ведь знаете, что в пищеварительном тракте человека обитает более ста шестидесяти различных видов бактерий?

Уилл робко кивнул. Да. То есть нет. Он этого не знал.

– Каждый из этих видов оставляет собственные продукты жизнедеятельности, многие из которых высокотоксичны. Два главных класса бактерий, аэробные и анаэробные, описаны в работах Тиссье и прочих авторов. Аэробные бактерии в основном благотворны для организма. Можно даже сказать, жизненно необходимы. Они производят безвредные кислоты. Но анаэробы, бактерии, содержащиеся в мясных продуктах, обладают гнилостными, патологическими характеристиками. Эти твари смертоносны, мистер Лайтбоди. Они-то и довели вас до такого состояния.

Доктор снова вскочил. Захрустел яблоком, на котором след от предыдущего укуса уже успел потемнеть. Задумчиво жуя, прошелся по кабинету, подергал себя за седые кудряшки, потом вдруг остановился и резко обернулся к Уиллу.

– Скажите, мистер Лайтбоди, вы когда-нибудь интересовались образом жизни болгар? Я, конечно, имею в виду не городское население, а пастухов и дровосеков балканских и родопских гор.

Нет, Уилл никогда этим не интересовался.

– А вот Мечников обнаружил, что тамошние жители отличаются завидным долголетием. Конечно, им далеко до Старого Парра, но ведь он был счастливым исключением, не правда ли? Массаль и Мечников, проведя скрупулезнейший статистический анализ, выяснили, что дикие болгарские горцы в среднем живут больше, чем все прочие люди планеты. А знаете почему?

Коротышка не ждал ответа – уж это Уилл, понемногу оправившийся от стыда, отлично понимал.

– Йогурт.

– Что?

– Йогурт. – Доктор просиял тонкогубой триумфальной улыбкой. – Вот в чем ключ. Йогурт, мистер Лайтбоди, составляет основу болгарской диеты. В этом продукте содержится дружелюбная бактерия Lactobacillus bulgaricus. Эти организмы изгоняют прочь всю патогенную ядообразующую флору – например, В. welchi и Proteus vulgaris, которые так любят селиться в пищеварительном тракте, ослабленном мясоедением. То есть это именно ваш случай. Мы меняем флору – вот чем мы здесь занимаемся.

Под воздействием этого потока информации и экстраординарных переживаний, выпавших на долю Уилла за последние сутки, он начисто лишился способности критически смотреть на вещи. Он чувствовал себя жалким комком безжизненной материи, какой-то протоплазмой, зажатой меж поручней физиологического кресла – в маленькой комнате с высоким потолком, затерянной в недpax большого кирпичного здания. Лайтбоди не знал, плакать ему или смеяться.

Доктор резко обернулся к секретарю:

– Дэб, режим и диету для мистера Лайтбоди, пожалуйста.

Потея и пыхтя (из нагрудного кармана торчит банан, воротничок врезается в шею), Дэб проковылял через комнату и протянул доктору два листка, сплошь покрытые машинописным текстом.

– Так-так, – пробормотал Келлог, разворачиваясь. – Ну-ну. Значит, первые три дня мы подержим вас на семенах псиллиума и на хидзикии. Псиллиум вы будете принимать как лекарство. Считайте это предписанием врача, сэр, и извольте не спорить с диетологами. Псиллиум гигроскопичен, то есть он поглощает воду и расширяется в вашем желудке, очищая его по мере продвижения. Представьте себе целую армию маленьких дворников, вооруженных метелками и вениками. То же самое относится к хидзикии. Это японская водоросль, о ценных качествах которой мне сообщил доктор Томода из Императорской школы медицины в Киото. Отлично усваивается организмом. Это все равно что съесть помело, которое отличнейшим образом вычистит вас изнутри. Ну а после этого мы посадим вас на молочную диету.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Харви Сэмюэл Файрстоун (1868–1938) – американский промышленник, основатель шинной империи.

Вернуться

2

Вильям Говард Тафт (1857–1930) – 27-й президент США (1909–1913), в 1907 году был военным министром.

Вернуться