Персиваль Эверетт
Американская пустыня

Чарльзу Ровеллу посвящается

* * *

Спросил у чаши я, прильнув устами к ней:

«Куда ведет меня чреда ночей и дней?»

Не отрывая уст, ответила мне чаша:

«Ах, больше в этот мир ты не вернешься. Пей!»

Рубай Омара Хайяма[i]

Книга I

Глава 1

То, что Теодор Стрит мертв, сомнению не подлежало. Скрытая ирония его трагической гибели не была оценена по достоинству: ведь никто не знал, что Теодор как раз ехал кончать с собой, когда ему… ну, скажем, помешали. Теперь же иронию и вовсе не разглядишь во всей этой шумихе, вызванной смертью Теда, его уходом, переселением в лучший мир и окончанием земного пути, и еще более тем фактом, что Тед предпочитает рассказывать свою же собственную историю в третьем лице: прием необычный (отдельных политиков и спортсменов мы в расчет не берем), хотя и вполне правомерный. Ведь неким непостижимым образом он пребывал – или даже пребывает – за пределами самого себя, не столько на парапете сознания, как на парапете самой жизни, тем более что, возможно, одно не всегда следует из другого. Однако безотносительно оттого, где именно пребывал или пребывает Тед, он как раз ехал к побережью с твердым намерением войти в океан и идти до тех пор, пока голова не скроется под волнами, после чего глубоко вдохнуть и набрать полные легкие воды, что, в соответствии с его ограниченными познаниями в сфере человеческой физиологии, должно было привести к прекращению жизненных процессов, при условии, конечно, если не вмешается какой-нибудь спасатель или бойскаут, или герлскаут (впрочем, опыт подсказывал Теду, что герлскауты обычно чрезмерным усердием и назойливостью не отличаются). Он ехал на вполне допустимой скорости вдоль по Оушн-бульвар, как вдруг какой-то толстяк бросился за своим наманикюренным пуделечком на проезжую часть чуть не под колеса грузовика «Ю-Пи-Эс»,[ii] так что водитель громадной бурой глыбищи волей-неволей вильнул в сторону и вылетел на полосу встречного движения, то бишь помчался в лоб Теду Стриту в двухместной «ланчие» 1978 года выпуска. Грузовик и «ланчиа» со всего размаха врезались друг в друга. И если красный автомобильчик остановился как вкопанный, то сам Тед – нет: он продолжал двигаться в прежнем направлении сквозь уже разбитое ветровое стекло. Что характерно, на лице Теда не осталось ни единой ссадины, равно так и тело его не получило повреждений в области ребер, ключиц, рук или ног, зато голова была довольно-таки аккуратно отделена от всего остального. Видавшего виды полицейского вывернуло у смятого в гармошку переднего крыла «ланчии», а «зеленый» мальчишка-патрульный, открыв рот, так и вытаращился на валяющуюся на асфальте голову.

В отличие от всяких там французов, что, если верить историям, будучи обезглавлены, бросали последний скорбный взгляд на отторгнутое тело, Тед ничего такого не почувствовал. Он умер мгновенно, так сказать, целиком и полностью. Водитель «Ю-Пи-Эс» был настолько потрясен, что счел своим долгом присутствовать на похоронах Теда Стрита, а впоследствии прошел экзамен гражданской службы и сменил профессию. Прибыл автофургон коронера, а в нем – представитель коронера, но не сам коронер; юнец полюбовался на голову Теда, приоткрыв дверь, однако наружу не вылезая, удостоверился, что тот действительно мертв, сделал необходимые пометки в блокноте, потом на всякий случай звякнул в офис, чтобы уточнить, полагается ли упаковывать тело и голову в один и тот же мешок или по отдельности.

Голову Теда засунули покойнику под левую мышку, так, что пальцы руки легли на застывшие полуоткрытыми губы, и охлаждающий виниловый мешок застегнули на «молнию» снизу доверху. До морга автофургон добирался с остановками: ассистент патологоанатома заскочил перекусить в «Макдоналдс», потом навестил маму, заглянул в магазинчик комиксов и наведался на окраинную парковку, где содрал с местных сорванцов по доллару с каждого за шанс «позырить на трупак».

В морге, что располагался отнюдь не в недрах какого-нибудь госпиталя, а на втором этаже офиса патологоанатома – в здании времен шестидесятых, с множеством забитых наглухо окон и общим туалетом, – жена Теда, Глория, рассматривала голову мужа на видеомониторе: голова покоилась в металлическом тазу. Глория коротко вскрикнула – всякий бы ее понял! – рухнула в объятия сестрицы Ханны, которая «всегда, всегда Теда недолюбливала», и зарыдала – убедительно и, вне всякого сомнения, искренне: изображение головы на экране намертво врезалось ей в память. Картинка поначалу была чуть смазанной – а чего вы, собственно, хотели от экрана? – но в конце концов стала как две капли воды похожа на ту голову, рядом с которой Глория проспала столько лет. Однако ж во всем этом оставалось ощущение некой незавершенности: тело-то опознано не было, одна только голова; а разве можно пренебречь официальной процедурой? В смысле, ведь опознавать полагается именно тело? «Вам необходимо прийти опознать тело», – традиционно говорит полицейский. И никогда: «Это, случайно, не его голова?»

Глория подписала все необходимые документы, заявила, что Тед никогда не упоминал о том, что хотел бы завещать свои органы медицине, науке или нуждающимся, что такое решение волен был принимать только он сам, и что его – целиком и полностью – должно отослать в морг «Айверсон, Прах, Гробб и Трупп» в Гарден-гроув. Так и сделали. В смысле, туда-то покойный и отправился.

В бальзамировочной Гробб и Трупп сошлись на том, что Тед потерял достаточно крови, так что организм и без того обезвожен; в любом случае никто не заметит, даже если в него и не закачают формальдегида и метилового спирта, и не дураки ж они, чтобы зря переводить увлажнители, равно как и антикоагулянты. Кроме того, совершенно справедливо указал Гробб Труппу, обезвоженность может повлечь за собою самые неприятные последствия: вот, например, Папа Иоанн Павел I вдруг начал распухать и производить разные звуки во время прямой трансляции похорон.

– Помнишь, как бедняга служка то и дело вытирал его святейшеству губы? – промолвил Гробб. Именно Гробб, к слову сказать, пришил голову Теда обратно к телу – синей рыболовной леской-«тридцаткой»; шов вышел неаккуратный, зато крепкий; а вместо того, чтобы скрепить рот, продернув нитку через нос, он просто-напросто наложил восемь стежков на губы.

Айверсон и Прах соловьями разливались, пытаясь впарить Глории весь из себя расфуфыренный бронзовый гроб с ручками в форме орлов или еще каких-нибудь хищных птиц. Сестра артачилась, а дети, Эмили и Перри, двенадцати и семи лет, устроились чуть поодаль и глядели недоуменно и растерянно. Малыши знали достаточно, чтобы все в этом месте внушало им страх – и драпировки, и бордовые обои с ворсистым рисунком, и темные коридоры, и мертвенно-бледные люди, улыбающиеся мертвенно-бледными улыбками, которые и улыбками-то счесть трудно.

– Мама, – заныл Перри, – я хочу домой.

– Вот подыщем для папы симпатичный гробик, так сразу и поедем, – заверила Глория. – Идите-ка лучше сюда, посмотрите вместе с мамой красивую книжечку.

Перри с Эмили поднялись с обитого цветастым ситцем дивана – цветы, конечно же, ирисы! – прошли по темному ковру к столу, встали по обе стороны от матери и принялись разглядывать каталог вместилищ бренного праха.

– Да он же здесь и повернуться не сможет, – отметил Перри.

– Папа умер, дурачок, – возразила Эмили. – Зачем ему ворочаться.

Едва произнеся эти слова, девочка все поняла – и впервые в полной мере ощутила свое горе. А горе заразительно, и оба ребенка разрыдались в голос.

Вот так Глория оказалась во власти высоких гробовщиков с ледяными руками и в конце концов купила-таки самый дорогой гроб, обивку которого даже она сочла «ну совершенно бордельной», при всей ее «эфирной воздушности».

– Пойдемте, дети, – позвала она, и семья обратилась в бегство, отправившись заморить червячка в какое-нибудь местечко поприятнее.

Похороны состоялись три дня спустя после Тедова обезглавливания, в церкви, куда при жизни Тед вовеки не заглядывал. Собственно говоря, Тед ни к какой церкви не принадлежал. С другой стороны, а где же и проводить заупокойную службу, как не в церкви, рассуждала Глория, и вот, с помощью сестры (Ханна небось полагала, что так Теду и надо – волей-неволей поучаствовать в последней своей земной церемонии в стенах заведения, куда он живым ни за какие коврижки не сунулся бы) она отыскала Первую христианскую церковь Вечного Духа и Крови Христовой в Лонг-Бич.

При жизни Тед был преподавателем высшего учебного заведения: читал курс по древнеанглийскому и разнообразные обзорные курсы в университете Южной Калифорнии. На то, чтобы защитить докторскую диссертацию, у него ушло десять лет, а с аттестацией он все откладывал, беря отпуск за отпуском, но вот настало время выдвинуть его кандидатуру на постоянную должность – и на Теда «нажали». Его книгу не приняло к печати ни одно издательство; «Корнелл юниверсити пресс» продержало у себя рукопись невесть сколько и, наконец, отклонило – мол, «нечто похожее мы уже опубликовали в прошлом году». На протяжении последних двух семестров Тед никак не мог избавиться от ощущения, что коллеги пялятся на него во все глаза и при этом всячески избегают, обращаются с ним как с неизлечимо больным. «Умение преподавать – еще не все», – говорил Хорас Шипли, специалист по раннему американскому романтизму, с мелвилловской бородкой и торчащей из нее родинкой. Когда же на кафедру взяли новую молодую специалистку, которая уже успела не только опубликовать монографию по «Беовульфу», но и вплотную подошла к цифровому сканированию древних рукописей, Тед прочел на стене роковые письмена.

А теперь вот все набились в дом Божий (парилку, помноженную на душегубку) – вся кафедра в полном составе, включая невыносимо напыщенного декана колледжа и «беовульфистку», – чтобы проводить Теда в последний путь в никуда.

Тот лежал себе, вытянувшись в своем дорогостоящем ящике, а из-под накрахмаленного белого воротника торчал кончик синей рыболовной лески. Запаковали Теда в самой что ни на есть стандартной позе – правое плечо чуть ниже левого, так, чтобы он не казался тем, чем на самом деле был, а именно перевернутым на спину трупом. Кроме того, его чуть-чуть приподняли, чтобы не так бросался в глаза гроб. Глория и дети заняли места в первом ряду, в нескольких футах от покойника: они сидели прямо, не горбясь, откинувшись к истертой деревянной спинке скамьи. Тут же была и сестра Глории, в платье цвета хаки и в белых сандалиях. Хор, обряженный в зеленовато-голубые одежды, спел несколько песен – Тед в жизни таких не слышал, – все про Господа, который вернется на землю, к пастбищам и овцам. Выводя мелодию, хор мерно покачивался туда-сюда. Священник в бордовой рясе, дюжий здоровяк по имени Ларвиль Стейдж, встал, откашлялся, походя отметил, что припекает неслабо, принялся обмахиваться веером, на одной стороне которого красовалось изображение Мартина Лютера Кинга-младшего, а на другой – реклама похоронного бюро, и заверил, что надолго собравшихся не задержит.

– Пристало отослать брата нашего к месту последнего упокоения с должным благословением и любовью Христа, Господа нашего. Бедный, бедный Теодор Стрит принял смерть жестокую и бессмысленную на улицах кишащего грехом города. Кровь его хлынула в те же канавы, что денно и нощно уносят прочь нашу грязь и мочу. Да! Братья и сестры, Теодор Стрит – не более чем неоновый знак на дороге жизни: прежде чем перейти улицу, он посмотрел, возможно, налево, посмотрел и направо, но, подобно столь многим из нас, вверх взглянуть не сподобился. Он – знак нам: в любую секунду – в любую секунду, я говорю! – все земное может обратиться в прах и тлен. Вот едете вы себе на машине, а в следующую минуту голова ваша вон где, а тело – вон где! – Один из детей Теда взвизгнул, оба уткнулись в юбку матери. Стейдж растопырил сосиски-пальцы и оперся ими о край пюпитра. – Теодор Стрит был учителем, и он продолжает учить нас даже сейчас. Он учит нас тому, что жизнь преходяща, и лучше бы нам уладить все свои дела честь честью. Книга пророка Исайи, глава 38, стих 1, гласит: «Сделай завещание для дома твоего, ибо ты умрешь, не выздоровеешь». Сколько истины в этих словах! Вот хоть Теодора Стрита спросите, он подтвердит. Под занавес должен сознаться, что я не имел чести лично знать мистера Стрита. Зато Иисус знал его!

– Аминь! – громыхнул хор.

– Да, Господь Наш знал мистера Стрита, а теперь знает его еще ближе, хотя нам и неведомо, добрался ли он до дома Божьего целиком. Возможно, голова оказалась там раньше, так что ей пришлось дожидаться всего остального, но это как раз не важно: ведь обе части двинулись дальше. Что до Теодора Стрита при жизни, позвольте мне представить главу… простите, заведующего кафедрой, на которой преподавал покойный. Профессор Орвилл Орсон.

Орвилл Орсон, с виду – жирный боров, иначе и не скажешь, – был специалистом по Джойсу, которого всей душой презирал (он посвятил свою карьеру тому, чтобы выставить великого прозаика посредственным, пусть и пронырливым писакой). Независимо от погоды, Орсон носил подтяжки, которые называл «помочами», и льняные костюмы в полоску. Льняной костюм, заметно измявшийся на жаре, был на нем и сейчас. Орсон встал (сидел он в третьем ряду) и зашагал к алтарю. Его потная, мясистая ладонь втиснулась в потную, мясистую ладонь Стейджа; пюпитр перевернулся. Шея и лоб Орсона блестели от испарины, но ему было не привыкать; он то и дело утирался платком, не создавая при том ощущения нервозности или неловкости.

– Впервые я познакомился с Тедом девять лет назад, – сообщил Орсон, и смысл этих слов был прозрачен для всех, кроме разве Ларвиля Стейджа и прихожан Первой христианской церкви Вечного Духа и Крови Христовой. – Тед, вчерашний выпускник Дьюка, переступил порог моего кабинета; глаза его сияли, энергия перехлестывала через край. Мы все мгновенно полюбили нового коллегу – и на кафедре, и в колледже. Хотя он так ничего и не опубликовал и, насколько мне известно, ровным счетом ничего не написал, он был Учителем с большой буквы. – Тут Орсон, с присущей ему рассеянностью запнулся – и тут же поправился: – Прошу прощения, кое-что Тед все же написал. Тед написал книгу; я, например, понятия не имею, о чем она. Знаю только то, что издателя на нее не нашлось. Как бы то ни было, студенты в Теде души не чаяли. Собственно, студенты дважды голосовали за него как за Выдающегося Учителя Года. На его курсы записывались в очередь. – Орсон вновь умолк; потом, словно думая вслух, вновь заговорил: – Ну, до тех пор, пока впереди не замаячила аттестация. Объем его внимания сократился, по всей видимости, до двух-трех секунд от силы, а к лекциям готовиться он попросту перестал. Да вы и сами знаете, как оно бывает. Сегодня мы помним лишь то, что Тед Стрит был хорошим человеком, заботливым мужем и любящим отцом. Для этого выдающиеся ученые заслуги не нужны, а есть ли что важнее? Тед оставался самим собою вплоть до конца. Ужасно обидно, что Тед погиб, и погиб так страшно, но, с другой стороны, как утверждают, умер он мгновенно и почти или даже вовсе безболезненно. – Орсон подергал себя за воротник. – Так простимся же навеки с Тедом. Может статься, в небесной университетской системе Тед наконец-то опубликует свою книгу. До свидания, Тед.

Хор грянул гимн «Это путь к Спасителю, к Господу Христу»; служки, держа перед собою открытые псалтыри, четко выговаривали каждое слово и недоуменно поглядывали друг на друга. А когда хор дотянул до конца последнее благозвучное «аминь», Теодор Стрит сел в гробу.

В церкви, как и следовало ожидать, воцарилась гробовая тишина – но ненадолго. Эмили Стрит завизжала и попыталась вскарабкаться по матери, как по дереву; Перри Стрит повторял будто заведенный: «Папа, папа, папа». Глория Стрит потеряла сознание: так и застыла в сидячем положении, остекленевшим взором глядя в пространство. Сестра Глории рванулась к двери, добежала было по красном ковру до самого конца прохода, но подвернула здоровенную ножищу, упала, покатилась и завершила путь у ног слепого нищего, с задравшимся на голову платьем. Орвилл Орсон пускал газы залп за залпом и громко молился. «Беовульфистка» порылась в сумочке и теперь держала наготове перцовый аэрозоль, купленный для нее женихом. Ларвиль Стейдж воздел руки и возопил к потолку Первой христианской церкви Вечного Духа и Крови Христовой:

– Господи Боже Иисусе! Господи Иисусе, Боже мой! Аллилуйя! Чудо в моей церкви! В моем маленьком доме Господнем! Иисусе! Иисусе! Иисусе!

– Иисусе! Иисусе! Иисусе! – мерным речитативом вторил хор.

В разгар пения, визга и пука Тед Стрит выбрался из гроба и встал лицом к конгрегации. Так уж случилось, что брюки его пришлись в самый раз мистеру Труппу, потому от пояса и ниже он был гол как сокол, и впереди этак кокетливо свисал уд. Тед Стрит переводил взгляд с одного лица на другое, внимательно всматриваясь в каждое по очереди и вспоминая разные их ракурсы и принадлежащие им голоса.

Похоже, «беовульфистка» перепугалась больше всех.

Рейчел Радди впервые появилась в кампусе сразу же после конференции Ассоциации новых языков. Стоял январь, дождь лил шестой день подряд, затапливая каньоны, смывая роскошные особняки и превращая скоростные автострады в устрашающие реки воды и масла. Теда Стрита включили в сорокапятиминутный ленч, предшествующий лекции Рейчел. Ленард Форман привел ее в факультетский клуб, где к ним должна была присоединиться Генриетта Блюз, однако с ирландским сеттером Генриетты приключились конвульсии, так что она прийти не смогла. А затем позвонила жена Ленарда Формана – дескать, она застряла на 405-м, и не заберет ли Ленард их дочку. Вот так Тед остался наедине с Рейчел Радди, причем оба со всей отчетливостью сознавали грядущие перемены в плане карьеры.

– Я прочел отзыв о вашей книге: ее очень хвалят, – заметил Тед.

Рейчел Радди поковырялась в салате.

– По-моему, вы два года назад выступили с докладом в Каламазу, – откликнулась она. – Я так поняла, доклад очень удался.

Тед кивнул – при том что, хоть убей, не помнил никакого такого доклада.

– В вашем cv[iii] говорится, что у вас новая книга на выходе.

– Да, в Кембридже, – подтвердила Рейчел. И тут же, словно устыдившись сказанного, добавила: – Мне столько всего велели переделать, я уж думала, никогда ее не закончу.

Тед глядел, как гостья ест: Рейчел Радди ему решительно нравилась. Как печально: она ведь мучительно сознает, что явилась сместить его, причем вынуждена смотреть в лицо этому досадному факту – просто-таки через стол.

– Вам не за что себя винить. Если у меня карьера не сложилась, то при чем тут вы? Не обращайте внимания. Я, например, уже смирился. Так отчего бы нам не расслабиться немного?

Рейчел Радди улыбнулась.

– Вы ужасно славный, – промолвила она.

Тед кивнул.

– Вы вроде бы тоже. Что мне вам рассказать об этом месте? – Признаться, в тот момент Тед себя ужасно славным отнюдь не считал. Ведь он говорил все это гостье только затем, чтобы облегчить жизнь себе, не ей.

– А вы расскажете все как есть? – спросила она.

– А то!

* * *

Когда в душной, переполненной церкви Тед посмотрел на Рейчел Радди, она в ужасе подняла перцовый аэрозоль и принялась прыскать во все стороны, ослепляя объятых паникой людей, которые пробивались к дверям. Те, в свою очередь, завизжали еще громче, еще пронзительнее – ежели, конечно, такое возможно. Орвилл Орсон, схватившись рукою за грудь, рухнул на скамью.

Девять лет назад Теда Стрита взяли на кафедру отнюдь не благодаря Орвиллу Орсону; тот, по слухам, вообще был против его назначения. Впрочем, толстяк держался вполне любезно.

– Зайдите ко мне в кабинет, – позвал Орсон однажды, углядев Теда в коридоре. – Присаживайтесь.

– Никак, новая лампа? – полюбопытствовал Тед.

– Да, жена купила. – Орсон закрыл дверь и подпихнул под нее свернутое полотенце. – Закурите?

– Нет, спасибо.

Орсон ткнул толстой сигарой чуть ли ему не в лицо, уселся за стол, прикурил, сложил руки на обширном пузе.

– Тед, вы ведь знаете, что в следующем семестре выдвигаетесь в кандидаты на штатную должность?

Тед кивнул.

– Как там ваша книга? – полюбопытствовал Орсон.

– В «Корнелл» ее продержали полгода, но так и не взяли.

Орсон выглянул в окно и затянулся поглубже.

– Отзывы о вас как о преподавателе превосходные. Да вы и сами это знаете. Тед, как по-вашему, опубликуете вы эту книгу или нет?… Ладно, отвечать не трудитесь. Тед, Тед, Тед! Какие-либо иные виды у вас есть?

– Вы хотите сказать, что на должность мне рассчитывать нечего? – уточнил Тед.

– За восемь лет вы опубликовали две статьи.

– А то я не знаю, сколько и чего я опубликовал.

– Или не опубликовали! – рявкнул Орсон. – Послушайте, Тед, я вам не враг, но документов для назначения на должность требуется вот такенная папка. Протоколы заседаний, посещения лекций, внешние отзывы… а потом кафедре предстоит написать длиннющее письмо, объясняя, почему факультет рекомендует сделать то-то и то-то… Так вы собираетесь наконец опубликовать эту вашу книгу или нет?

– То есть если книга не выйдет, на должность мне рассчитывать нечего? – повторил Тед.

– По правде говоря, да.

– Но я превосходный преподаватель, – возразил Тед.

– Ну, отзывы о вас и впрямь неплохие.

Тед глянул в окно, на парковку и улицу за ней.

– А это хоть что-нибудь значит?

Орсон не ответил. Он тупо глядел на зажатую в пальцах сигару – а затем лицо его и шея медленно налились багрянцем, он запрокинул голову, вытянул грузные ноги…

– Что такое? – спросил Тед.

Орсон вывалился из кресла.

Тед обежал стол и опустился перед ним на колени.

– Орвилл… Орвилл! – окликнул он. А потом заорал «Помогите!», схватил телефонную трубку, вызвал «скорую помощь». Крикнул еще раз и тут осознал, что Орсон совсем синий и не дышит.

Тед склонился над Орсоном и принялся делать ему искусственное дыхание, прильнув губами к вонючему от сигары рту: он дул, и дул, и дул, и гадал про себя, не следует ли дуть еще сильнее, ведь накачать воздухом этакого толстяка – задачка адова. Между выдохами Тед снова и снова звал на помощь, пока, наконец, не подоспел Ленард Форман с одной из факультетских секретарш. Они стояли и глядели, как Тед спасает Орсону жизнь.

Фельдшеры уже увозили больного на каталке, когда Орсон наставил на Теда жирный указующий перст и крикнул:

– Ты смотри, книгу-то опубликуй! Слышишь? Только попробуй не опубликовать!

Ясно было, что с Орсоном приключился инфаркт не из слабых – прямо там, на церковной скамье, точнее, даже на коленях у декана, который, судя по сходному виду, тоже стал жертвой сердечного приступа. Теду хотелось окликнуть собравшихся в церкви, – дескать, успокойтесь и займите свои места, или, если уж так приспичило выйти, то хотя бы покидайте здание организованным порядком. Но рот у него был зашит наглухо, так что сказать он мог только:

– Мэмм, ммммм, ммэм.

Сын Теда встал и, точно загипнотизированный, зашагал к отцу.

Но о делах семейных речь пойдет в свое время.

Воскрешение Теда, мягко говоря, шуму наделало немало – бесчинствующая куча мала выплеснулась из церкви на улицы, а завершились беспорядки арестом аж семнадцати хулиганов – те сочли потрясенную, пардон, просветленную толпу своей законной добычей на предмет грабежа и забавы в целом.

В тот день Орвилл Орсон и декан скончались от сердечного приступа прямо на полу Первой христианской церкви Вечного Духа и Крови Христовой. Сестра Глории, Ханна, сломала руку. Рейчел Радди с помощью перцового аэрозоля проложила себе путь к выходу, добежала до машины, выехала на автостраду и, миновав несколько развязок, припарковалась у «Карроуз» или, может, у «Денниз», откуда позвонила своему парню в Сан-Франциско. Тот сперва подумал, что она шутит, затем решил, что у нее не все дома, и швырнул трубку. Водитель «Ю-Пи-Эс», сидевший в последнем ряду – он заехал ненадолго, по пути из одного места в другое, и явился как был, в коричневой униформе компании, – тихонько выскользнул за дверь при первых же признаках движения покойника. Мистер Гробб из похоронного бюро сидел чуть сбоку и в разгар переполоха оставался на месте, снова и снова изучая пюпитр с закрепленным на нем бланком статистики естественного движения населения, – иначе говоря, свидетельством о смерти.

– Мэмммм, ммммм, – пробурчал Тед. И подошел к мистеру Гроббу. – Ммммэмф.

Мистер Гробб извлек швейцарский армейский карманный ножик, трясущимися руками перерезал стежки на губах Теда Стрита – все, кроме трех, – и рухнул в обморок.

– Шпокойштвие, – прошамкал Тед. – Рашшлабьтесь.

К тому времени Глория пришла в себя хотя бы отчасти и убедилась, что муж ее вовсе не мертв, а стоит перед ней живехонек. И она, и дети бросились к нему. Тед простер руки, дабы обнять их, – и внезапно устыдился собственной наготы. Недолго думая, он позаимствовал у жены мантилью и обернул ее вокруг пояса.

Все четверо – Тед, Глория и дети – поглядели на царящий в церкви переполох, на хор, что молился под руководством преподобного Стейджа, все выше воздевающего руки к небесам, на последние, слабые конвульсии Орсона и декана, на Ханну, что тихонько всхлипывала на полу у двойных дверей, прижимая к груди пострадавшую руку. А потом зашагали прочь от алтаря, прошли по узкому, темному коридору и через черный ход выбрались в боковой проулок. О беспорядках они бы так и не узнали, если бы не автомобильные гудки и не вопли, доносящиеся откуда-то издалека.

– Папа, а как так вышло, что ты живой? – полюбопытствовала Эмили.

– Ыа нне жнаю.

Глория порылась в сумочке, достала маникюрные ножницы и разрезала оставшиеся на губах Теда швы.

– Спасибо, милая, – проговорил он. – Так оно лучше. Эмили разревелась.

Тед удрученно глядел на перепуганную, растерянную дочь – сам растерянный, пытаясь сложить воедино все происшедшее. Помнил он только стремительно надвигающийся грузовик «Ю-Пи-Эс» и ощущение разлетающихся водяных брызг. По обстановке, в которую он угодил – или, если угодно, в которую он вернулся, придя в сознание, – Тед понял, что его считали мертвым. Однако факт, что он только что ушел с собственных похорон, в голове просто не укладывался.

Тед пощупал шею – и почувствовал под пальцами неряшливый шов, удерживающий на месте голову: сама леска казалась гладкой и скользкой, а бугристые стежки словно застревали под пальцами.

– Значит, моя голова… – Тед не договорил.

– Была отделена от тела, – кивнула Глория.

– Бррр, – сказал Тед.

В лицах родных отразилось сочувствие.

– Мне пришлось опознавать твою голову в морге, – продолжала Глория: воспоминания, еще совсем свежие, грозили захлестнуть ее. Она вновь расплакалась – и заговорила сквозь слезы: – Твоя голова лежала в большом тазу, а я рассматривала ее на экране телевизора, и глаза у тебя были закрыты, а рот открыт, как будто ты пытался что-то сказать, и… и…

Тед обнял жену.

– Сейчас со мной все в порядке. Не знаю, как так вышло, но все в порядке. – Он оглянулся на детей и погладил их по головам – возможно, проверяя, надежно ли головы держатся.

– Папа! – вскричала Эмили.

– Да, лапушка. Понятия не имею, что случилось. Главное, я живой. Ну, во всяком случае, не мертвый. – Тед поглядел на небо, на листву ближайшего эвкалипта, на облака. До чего же красиво!

Перри крепко-крепко обхватил отца ручонками за талию. Тед обнял сынишку – и тот потянулся потрогать шов.

– Что, выглядит жутковато? – спросил Тед. Смотрел он на Перри, однако обращался ко всем сразу.

– Кошмар, да и только, – подтвердила Глория.

– Больно? – спросил Перри.

Тед покачал головой.

– Нет, я даже не чувствую ничего. – И покачал головой еще раз – не в ответ на вопрос, но чтобы в мозгах прояснилось. Тед попытался воскресить в памяти то время, когда он был якобы мертв и, если верить жене, лежал в тазу, или когда ему пришивали на место голову, или наглухо зашивали рот. Но все, что ему запомнилось – это водяные брызги. Никакого тебе яркого света. Никакого тебе властного голоса, к свету неодолимо манящего. Оставалось лишь гадать, в самом ли деле он был близок к тому, чтобы постичь некие тайны – или хотя бы пополнить багаж знаний.

Эмили дрожала. Глаза ее были огромными, как блюдца.

– Папа, а ты призрак?

Тед обдумал вопрос со всех сторон. Ему хотелось ответить «нет», но на самом-то деле он понятия не имел, так ли это.

Пока отец молчал, Перри забеспокоился и принялся нараспев декламировать:

– Папа – призрак, папа – призрак!

Тед коснулся волос Эмили и подивился тому, какие они пушистые и мягкие: ему казалось, что минула целая вечность, а на самом-то деле – лишь доля секунды. Наконец он ответил:

– Нет, родная, думаю, что нет.

Издалека вновь донесся шум беспорядков – словно волна обрушилась на берег. Родители и дети прижались ближе друг к другу.

– Ну, пойдемте-ка домой.

На западе, над океаном, собирались тучи.

Первые несколько кварталов Стриты прошли пешком – торопливо, но не то чтобы слишком быстро. У отжившего свое магазинчика садовых принадлежностей притулилась телефонная будка. Тед вошел внутрь и вызвал такси; Глория успокаивала детей. День выдался жаркий, но Тед этого не чувствовал.

Глава 2

Возвращаясь домой на такси, Тед с семьей ехали по улице буквально в нескольких кварталах от беспорядков. На перекрестках они видели полицейских в бронешлемах, с увесистыми черными дубинками на изготовку, и пожарные машины с брандспойтами, и немецких овчарок с покатыми спинами, что так и рвались с туго натянутых поводков. Сквозь открытые окна машины доносились крики, визг, грохот и прочие отзвуки. Перри жался к отцу на заднем сиденье; Эмили держалась на расстоянии. Водитель такси то и дело нервно поглядывал назад – с помощью зеркальца.

– Чего-то стряслось, не иначе. – Водитель был пакистанец; голова его утопала в белом тюрбане. – Вот ведь сумасшедший город. – Он повращал указательным пальцем вокруг правого уха. – Повезло вам, ребята, что не угодили в эту кашу. – И он взялся за Теда. – Вы когда садились, я заметил, на вас брюк нет. А почему вы брюк не носите?

– Они промокли, – объяснил Тед. – Я случайно пролил на брюки бензин, вот и пришлось их снять.

– Бензин – это очень опасно. Легко воспламеняется. А с шеей у вас чего такое?

Тед потянулся к горлу, провел онемевшими пальцами по бугристым стежкам.

– Да все в порядке, – заверил он.

Но водитель по-прежнему пялился на него во все глаза – чуть машину не разбил по собственной небрежности.

– Нет, не все, – настаивал он. В его голосе послышался страх. Водитель, конечно же, уже заметил странное поведение пассажиров и заподозрил, что они каким-то боком причастны к беспорядкам – по тому, как они наблюдали и вместе с тем словно бы и не наблюдали за суматохой, что открывалась взгляду на перекрестках. – Вам глотку перерезали. Да, кто-то перерезал вам глотку. Это плохо, очень плохо.

Любопытство водителя Теда ничуть не смутило; еще недавно повышенное внимание к собственной персоне испугало бы его и шокировало, а сейчас – ничуть не бывало.

– Собственно говоря, мне голову начисто отрезало, – непринужденно отозвался Тед, – и я считался мертвым, пока не сел в гробу на собственных похоронах. Так, кстати, и начались беспорядки, которые вы, к слову сказать, можете увидеть своими глазами, если посмотрите налево.

Водитель посидел молча пару секунд, переваривая услышанное.

– Ха! Ха! – рассмеялся он. – Да вы остряк. Вижу, вы шутите. Очень смешно. Значит, вам голову отрезало. Ха! Ха! Надо рассказать это моему двоюродному брату. Он учится на дантиста.

Эмили тихо всхлипнула – вот-вот расплачется, – но слезы не лились, слишком велико было потрясение. Тед оглянулся на Глорию и по лицу жены понял, как она напугана. Еще бы! Да тут любой, кроме разве религиозного фанатика, ожидающего прихода Мессии, пришел бы в ужас. Глория закрыла глаза и откинулась на обтянутое тканью сиденье. Тед поглядел вперед, на тюрбан, и снова пощупал шов. Он чувствовал себя до странности живым, хотя сердце не колотилось в груди, как в иные моменты в прошлом, когда он остро ощущал, что живет, – например, в походе в горах Сьерра-Невада, когда за ним погнался медведь.

Он вдруг задумался – а бьется ли его сердце вообще? – положил ладонь на грудь и послушал, но пульса не уловил. И, как ни странно, понял, что в отсутствие сердцебиения слух куда более чуток ко всем звукам окружающего мира. Он слышал, как коренные зубы водителя смачно выдираются из жвачки и вновь в нее погружаются; слышал все до одного потрескивания радио и постукивание дефектного поршня двигателя, слышал, как поскрипывает песок под тяжестью водительской пятки, когда тот переставляет ногу с педали акселератора на педаль тормоза, слышал лай щенка – где-то далеко, не с той стороны, где беспорядки. А в шуме беспорядков, в криках и воплях он различал слова: среди всего прочего – «мертвец», «Бог», «дьявол», «коммунисты», «налоги», а также имена и проклятия. Его способность определять источник звука, по всей видимости, тоже возросла. Причем обострился не только слух, но все чувства, сколько есть. Теперь, когда отвлекающий фактор сердцебиения был устранен, Тед словно превратился в некий чуткий прибор, настроенный на восприятие. Он улавливал мятный аромат водительской жвачки, благоухание дешевого одеколона из неплотно завернутого флакончика в закрытом бардачке и легкое пованивание – это, конечно же, его сын, он вечно попукивает ненароком.

Да, сердце не билось, зато и в животе не бурчало, и дыхание не продиралось с хрипом сквозь пересохшие пазухи, и суставы не похрустывали. Тед принюхался, однако никакого запаха смерти вокруг себя не почуял. Вот только шов на шее чертовски раздражал кончики пальцев – скользкая рыболовная леска, бугристость стянутой в складки кожи, неравные расстояния между стежками. Тед пересчитал стежки, скосив глаза вниз, на кадык, и обнаружил, что с лица на изнанку иголка ныряла 360 раз и столько же раз выныривала. Вроде как брюки подрубают – непрерывный шов, полный оборот, 360 крохотных бугорков.

Нельзя не признать, что вся эта катавасия с возвращением к жизни себя, можно сказать, оправдала, когда у Тедова соседа – мерзопакостного мистера Уиллиса, с которым Тед вечно конфликтовал по поводу ухода за живой изгородью, – прямо челюсть отвалилась. Уиллис стоял себе в палисаднике, подстригая довольно безвкусную купу гибридных чайных роз, которыми так гордился, – и тут из такси высыпало семейство Стритов.

– День добрый, Уиллис, – непринужденно кивнул Тед, как в любой другой день, на пути через дворик к парадной двери.

Ножницы с обернутыми пенопластом ручками выпали из Уиллисовых пальцев, да и сам он небось рухнул в обморок, да только Тед этого уже не увидел – едва Стриты вошли в дом, как дверь замкнули на ключ, а ставни опустили и заперли.

Тед оглядел дом. Прихожая такая же, как всегда – небольшой трехногий столик у самой двери, рядом с ним – безобразная. металлическая стойка для зонтиков (и дернуло же Эмили купить этакое страшилище в антикварном магазине в Чапмене), коврик работы индейцев-навахо – его прислала им мать Глории, путешествуя по Нью-Мексико, тем же летом, как умерла. Теперь, разглядывая коврик, Тед гадал про себя: а вдруг и теща на самом деле жива, где-нибудь далеко отсюда, вдруг он не один такой… И пожалел обо всех тех гадостях, что наговорил о ней в свое время.

Глория прошлась по дому из конца в конец, зажигая все люстры и лампы до единой и бормоча себе под нос, что в доме «слишком темно, слишком темно, слишком темно», и что неплохо бы видеть хоть что-нибудь. Эмили стояла у открытых раздвижных дверей гостиной и во все глаза глядела на отца – испуганно, гневно, недоуменно.

– Ты извращенец! – выкрикнула она. – Как ты можешь быть живым? – И, задрожав всем телом, позвала мать: – Мама, мама!

Глория подбежала к девочке и крепко ее обняла.

– Все хорошо, родная. Все хорошо, правда. Хорошо, хорошо, еще как хорошо. Ну разве не чудесно, что папа по-прежнему с нами?

– Папа, я рад, что ты не умер, – произнес Перри.

– Спасибо, приятель, – с чувством откликнулся Тед.

Тед оглянулся на дочь: та, крепко зажмурившись, прижалась к матери. Да, Эмили задала хороший вопрос – а ответа у него и нет. Жив ли он? Мертв ли он? В самом ли деле ему отрезало голову, или это одно из тех преувеличений, что возникают, когда все совсем плохо, ну, вроде как говорят: целый квартал выгорел дотла, когда на самом деле пострадали три здания из семи, и то частично, или когда сообщают, что, дескать, наводнением смыло весь город, при том что речь идет лишь о паре-тройке домов, хотя все прочие, надо отдать им должное, забиты илом и грязью? Тед сознавал, что в придачу к отсутствию пульса он может при желании вообще прекратить дышать, и на его самочувствии это никоим образом не скажется. Да, разговаривая, он делает традиционные вдох-выдох и в некотором смысле ждет, что почувствует свое дыхание, как этакое леденящее дуновение, проносящееся снизу вверх по кое-как залатанному пищеводу, – однако ничего подобного он не ощущал, хотя и мог, благодаря многократно обострившемуся слуху, уловить, как голос самую малость прерывается на «ах» и «ох».

Дом показался ему уютнее, чем когда-либо прежде – такой теплый, такой гостеприимный, ничего общего с холодной могилой, в которой Тед ощущал себя на протяжении многих месяцев, предшествующих несчастному случаю. Дом, в котором Теду хорошо. Возможно, это просто-напросто облегчение при мысли о том, что он таки не мертв – и убедительное свидетельство того, что либо ему не удалось бы осуществить свой суицидальный замысел, либо что он бы горько о нем пожалел. Залюбовавшись цветастыми обоями – в кои-то веки! – Тед вошел в столовую и сел за стол. Перри увязался следом и устроился напротив отца. Глория и Эмили были где-то в другой части дома: Глория, надо думать, пыталась убедить дочь, а заодно и себя, что воскресение Теда на самом деле событие благое и желанное.

Перри неотрывно глядел на отца.

– Что такое, сынок? – спросил Тед.

– У нас неприятности? – полюбопытствовал мальчик.

– Почему?

– Ну, из-за всего, что произошло в церкви. – Перри воззрился на собственные костяшки пальцев: ладони мальчика покоились на столе. – Они из-за нас передрались?

Тед почувствовал глубокую нежность к сыну – за то, что тот при описании ситуации использовал местоимение «нас». Ведь так просто было бы переложить всю ответственность на одного Теда – именно так и поступил бы взрослый. А вот Перри воспринимал себя как часть отца; все, что случалось с отцом, случалось и с ним. Внезапно Тед преисполнился раскаяния и печали при мысли о том, что на момент собственной гибели всерьез затевал всю эту ерунду с самоубийством. Как мог он так поступить с сыном, с маленьким Перри, таким впечатлительным, таким бесхитростным, который до сих пор упрямо верит в Зубную фею и в Пасхального кролика?[iv]

– Да, они передрались из-за нас, – ответил Тед ребенку. – Они передрались, потому что произошло такое, чего никто не ждал, чего никто не смог ни объяснить, ни понять.

– А мы понимаем? – спросил Перри.

Тед покачал головой.

– Нет, не понимаем, но для нас оно в некотором смысле проще, потому что происходит с нами самими. – Тед потянулся через стол и погладил пальчики Перри, однако, заметив, как желты его собственные ногти, поспешно убрал руки. – Помнишь, как ты рассадил себе лоб над глазом? – Мальчик кивнул. – Ты уверял, что тебе не очень больно, но вот твоя мама… ты ведь не забыл, как она себя повела?

– Прям с ума сходила, – подтвердил Перри.

– Именно. Она тревожилась за тебя и не могла почувствовать то, что чувствовал ты, – ну, что на самом-то деле оно не очень и больно'. Просто тревожилась за тебя – и все.

– Значит, все эти люди тревожатся за нас? – спросил мальчик.

– Можно сказать и так, – отвечал Тед.

– Тед! – позвала из гостиной Глория. – Тед, пойди-ка сюда, глянь, что творится.

Тед и Перри олрометью бросились в гостиную, где Глория с Эмили, расположившись на софе, уставились в телевизор. На экране телерепортерша с пятого канала, одетая в пальто-тренч и с громадным микрофоном в руках, в подробностях описывала волнения, к тому времени охватившие почти весь Лонг-Бич. Обращалась она к ведущему в студии:

– Билл, из того, что нам удалось выяснить, картина складывается следующая: некий человек, которого считали мертвым и уже отпевали в церкви – той самой, что, как ты видишь, полыхает огнем у меня за спиной, – сел в гробу, потом встал и ушел восвояси. Детали, понятное дело, довольно обрывочны. – И она, и кинооператоры пригнулись, уворачиваясь от летящих обломков. – Сам видишь, что здесь творится – поди разберись.

– Трейси, а что ты можешь сообщить нам про покойника? – спросил из студии Билл. – Или, скорее, про так называемого покойника, поскольку со всей очевидностью на самом-то деле он вовсе не умер.

– Ну, Билл, – отвечала Трейси, – это одна из тех подробностей, что и мы, и все прочие как раз пытаемся выяснить. Предполагается, что этому человеку не далее как три дня назад начисто отрезало голову в автокатастрофе.

– Трейси, – подхватил Билл, – между прочим, в нашем распоряжении имеется запись автокатастрофы. Сейчас мы ее воспроизведем. Ага, вон и голова – у самой ноги полицейского. Не прокрутите ли немного назад? Да-да, вот так. – Опознать в пресловутом предмете голову – не говоря уже о том, что голову именно Теда, – в записи было непросто.

– Как сообщают, в беспорядках уже погибли два человека, оба – от сердечного приступа, – продолжала между тем Трейси. Ей передали записку. – Билл, только что стало известно: якобы восставший из мертвых – некто Теодор Стрит, профессор английского языка из университета Южной Калифорнии. Боюсь, на данный момент это все.

Тед дотянулся до пульта управления, оставленного на журнальном столике, и выключил телевизор.

– Что теперь будет? – спросила Глория.

Тед пригладил ладонью волосы. Все тело казалось грязным и липким.

– Сперва я приму ванну, а потом предлагаю всем хоть немного поспать.

– Но сейчас только четыре, – возразила Эмили.

– Денек выдался тяжелый, – отозвался Тед, думая про себя, что воскрешение – это вам не фунт изюму. – Подремлем чуток. А потом можно и за стол. Как вам такой план?

Глория захлопала в ладоши. В этом жесте все без труда распознали попытку обрести силы жить дальше – и не дать семье развалиться.

– План что надо, – похвалила она. – Вот отдохну малость – напеку шоколадных пирожных.

Тед сидел на краю ванны и глядел, как она заполняется водой. Вокруг талии его по-прежнему обвивалась женина мантилья. Под черным кружевом мирно покоился обвисший член, и Тед на мгновение задумался: а что, если его пресловутый дружок тоже мертв?

Снаружи возились домашние, укладываясь спать, несмотря на ранний час. Эмили жаловалась, что у нее еще не все уроки сделаны, а Глория успокаивала девочку: дескать, тревожиться не о чем, тем более что завтра она в школу, может статься, вообще не пойдет.

Тед снял галстук, потом рубашку, упорно стараясь не смотреть в зеркало. К тому, чтобы себя увидеть, он еще не готов, нет. Итак, вот он ослабил галстук, стянул его через голову, скинул рубашку. Над ванной курился пар; вода плескалась у самого слива. Тед завернул кран. Погрузил руку в воду – и, как и подозревал, не обжегся. Рука его была не столько нечувствительна к кипятку, сколько безошибочно определяла точную температуру и при этом оставалась невосприимчива к негативному воздействию. Любой другой уже обварился бы: вода была градусов под 140 по Фаренгейту. Тед осторожно сел в ванну – очень прямо, не отклоняясь назад, точно инвалид, ожидающий, чтобы его помыли. А затем совершил нечто, чего не делал со времен восьмилетнего возраста: а именно расплакался.

Тед все еще был в ванне, когда вошла Глория и присела на унитаз рядом с ним. Глянула мужу в лицо – подчеркнуто в лицо и, вне всякого сомнения, на все остальное тоже, особенно на шею – и испугалась. Тед почувствовал ее новообретенный страх и, все понимая, проговорил:

– Это нормально, Глория, я и сам себя слегка побаиваюсь.

– Что же все-таки случилось? – спросила она.

Тед намылил плечи, всей грудью вдыхая аромат сандалового масла.

– Не знаю; но мне ужасно жаль, – отозвался он.

– Милый, я так рада, что ты жив, – сказала Глория. – Ты ведь и впрямь жив, правда?

Тед пожал плечами. Сейчас он размышлял не над тем, жив он или нет, а над тем, устраивает ли его то, что он жив. Не то чтобы ему хотелось умереть в том же смысле, в каком он представлял себе это на пути к самоубийству, но так, как сейчас – если, конечно, сейчас он на самом деле мертв. При жизни он никогда себя не чувствовал так, как ныне; тогда что же с ним происходило? Как такое называется? Гипер-жив? Мета-жив? Суб– или супержив? На самом-то деле он не то чтобы жив, а стало быть, фактически мертв – но не отошел. Бедолага Тед, он не «умер и отошел в вечность»; он умер – однако тут как тут.

– Вроде кожа у меня другого оттенка, тебе не кажется?

Глория пригляделась к его поднятой руке и покачала головой.

– Такая же, как всегда.

– Глория, а что мы вообще знаем о смерти? – спросил Тед.

– По всей видимости, ничего, – отозвалась она. И вскинула взгляд на лампочку. – А ты что-нибудь видел или, может, голоса слышал?

– Нет, ничего ровным счетом. Вижу, надвигается грузовик «Ю-Пи-Эс» – раз, и я уже в церкви. Хотя, должен признать, я сразу понял, что происходит. Странно, правда? Вдруг я сознавал все, что происходит, но просто-напросто не сознавал своего осознания? – Тед помотал головой. – Ты только послушай, что я несу. Прямо псих какой-то.

– Тебе голову отрезало, – промолвила Глория, отчетливо выговаривая каждое слово. – После такого в живых остаться невозможно. Наверное, это сон. Я не сплю, часом?

– Не спишь, – заверил Тед.

– А ты почем знаешь? Ты даже не уверен, жив ли ты, – парировала Глория.

– Один-ноль в твою пользу. – Тед пригляделся к жене: глаза у нее были красные и усталые. – Как там дети?

– Растеряны, конечно.

Тед кивнул.

– Надо бы мне завтра к врачу сходить. Точнее, к себе врача вызвать, пусть на меня посмотрит. – Он рассмеялся. – Сам не знаю зачем. Ну, что такого скажет мне врач?

– Может, скажет тебе, что ты живой, – молвила Глория.

– Ну и что это изменит? – Тед вернул мыло в мыльницу, сполз пониже, окунул голову. – Хочешь, расскажу, на что это похоже? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Ощущение такое, будто нет такого раздражителя, что не воздействовал бы на меня в полной мере. Вот, например, сейчас я чувствую запах не только мыла в мыльнице, но и саше в бельевом шкафу, и аромат твоих духов – вон тех, у раковины. Чувствую тот кисловатый запашок из трубы, что мы если и замечали, то разве что от случая к случаю. Слышу, как где-то снаружи мурлычет кошка, как бьется твое сердце, как посапывает Эмили. Все мои органы чувств словно с цепи сорвались.

Глория не сводила с мужа глаз.

– Может, теперь войдут в моду анекдоты про мертвецов, – предположил Тед. – Типа на каких языках говорят покойнички? Вестимо, на мертвых. – Тед заметил, что Глории не смешно. – Ну, в любом случае пусть доктора на меня глянут. По крайней мере хоть от швов на шее избавлюсь.

Глория расплакалась.

Тед беспомощно смотрел на собственные руки, что плескались в воде, точно пойманная рыба. Затем схватил мыло, приподнялся, намылил яички.

– Мне ужасно жаль, – сказал он.

– Милый, пожалуйста, хватит извиняться. – Глория вскинула глаза; он и забыл, что в лице ее может отражаться столько сочувствия. Она глядела на мужа так, словно понимала, как ему страшно. – Ты столько всего пережил. – И, словно с запозданием расслышав собственные слова, рассмеялась.

Тед улыбнулся.

– Мы вместе, – произнес он. – Остальное уже не важно.

Ему вспомнились все его измены, а еще – затяжные периоды эгоцентричной отчужденности, ухода в себя, и Тед вновь испытал чувство вины и боль, что погнали его на свидание с суицидом. Пережитая смерть не стерла нелицеприятной самооценки – и, сидя там, в ванной, с головой, наскоро пришитой к телу с помощью лески, Тед не столько верил в то, что ему дали второй шанс, сколько полагал, что, возможно, не до конца исчерпал первый. Он глядел на залитое слезами лицо Глории и вспоминал, как они сидели так в ванной комнате в прошлый раз, вот только в ванне была Глория, нагишом, а он каялся ей, что спал с аспиранткой. Даже тогда Тед понимал, что рассказывать жене такие вещи, в то время как она, в чем мать родила, в полной тепловатой воды западне, – низко и подло. А теперь он смог признаться себе еще и в том, что само его признание, – пусть даже в тот момент он убедил себя, что поступает очень даже храбро, – это не что иное, как слюнявое малодушие, ибо было подсказано жгучим страхом, что девица в любом случае все выложит Глории.

Студентка, имя которой совершенно несущественно (хотя на самом деле звали ее Инга), посещала семинар Теда по истории языка. В разгар дискуссии насчет звонких фрикативных согласных Тед вдруг обнаружил, что аспирантка Инга отчего-то притиснута к картотечному шкафу его офиса. Притиснута задом, а он к ней – передом. А еще у нее оказался неправдоподобно длинный язык, каковой проник в самые глубины Тедова рта и внушил мысль о том, что эта женщина волнует его совершенно иначе, нежели любая другая. Очень может статься, что физически именно так все и было, однако Тед использовал помянутую мысль как оправдание, как некое логическое обоснование для своего желания совершить что-нибудь дурное, сумасбродное, глупое. Его член ощутимо напрягся – и Тед с грустью осознал, что немало тому удивлен.

– Ты как? – спросила Инга. Нет, она не была шведкой, да на шведку и не походила – с ее-то рыжими волосами и веснушками.

– Я женат, – сказал Тед.

– Я знаю, – кивнула она. – Мне все равно.

Если тебе все равно, то и мне все равно. Я ничего от тебя не хочу.

– Точно все нормально? – переспросила она. – Если хочешь, я уйду.

Тедова рука покоилась на ее тонкой талии, и, по правде говоря, ему ужасно не хотелось, чтобы Инга ушла. Ему нравилось к ней прикасаться.

– Все отлично, – заверил он.

Тогда она вновь запустила Теду в глотку эту свою змейку – у него аж голова закружилась. Она ухватила Теда за руку и втянула руку к себе между ног, и он обнаружил, что под цветастым сарафаном на ней ничего нет – ну, совсем ничего. Ее волосы были мягкими и влажными, а его пенис – таким ужасно твердым, а ее язык – таким ужасно длинным, а ее вздохи звучали для него так нежно, так томно. Тед поцеловал ее, закрыв глаза – и внезапно осознал, что вот уже целую вечность так не целовался. Она сжала в пальцах его член, Тед пронзительно вскрикнул… Но не отстранился, нет. Дверь была заперта; девушка по имени Инга вылизывала ему мозг. Вся его жизнь: эта скучная преснятина, жена и дети, и вечное беспокойство по поводу публикаций, и должности, и выплат за машину – все это осталось снаружи. Тед расстегнул ширинку и вошел в Ингу, пытаясь проникнуть в нее так же глубоко, как она – в него. Издаваемые ею звуки сводили Теда с ума: вот она прервала поцелуй и запрокинула голову, улыбаясь и постанывая, и он сказал ей: шш-шш, а она тихонько рассмеялась и уставилась на него – прямо вот так и уставилась, глаза в глаза, и прошептала: «У меня уже оргазм», – и, содрогнувшись всем телом, внезапно обмякла в его руках. Теду хотелось держать ее так до бесконечности, но спустя двенадцать секунд накатила паника – и он поспешно подтянул брюки.

– Ты как? – спросила она.

– Все отлично, – заверил Тед. – Просто уже поздно, мне надо идти.

Инга одернула юбку.

– Спасибо, – сказала она.

Тед глядел на ее губы и гадал, как этот рот может выглядеть настолько обыкновенным – и в то же время вмещать в себя такой язычище.

– От души надеюсь, что помог тебе разобраться с заданием, – неуклюже пошутил он.

Инга вежливо рассмеялась и подошла к столу. Тед завороженно наблюдал за ее походкой: одна нога касается пола точнехонько перед другой… Инга схватила ручку и написала что-то в его блокноте.

– Вот мой телефон, – обронила она. – Захочешь – звони.

И с этими словами ушла.

Встречи с Ингой сделались регулярными, переместившись из Тедова кабинета к ней на квартиру, куда он всякий раз входил с замирающим сердцем, страшась, что его, чего доброго, увидит кто-нибудь из знакомых и спросит: «Да ты, никак, спишь с этой женщиной, ну, с этой, с двенадцатидюймовым языком?» В постели роли менялись: теперь Тед чувствовал себя ее студентом и знал, равно как знала и она, что оральный секс с нею навеки отпечатается в его сознании как некое религиозное переживание. Ощущение было такое, будто ее язык способен выскользнуть изо рта, поглотившего его пенис, обвиться вокруг яичек и даже пощекотать анус. Веки его трепетали, и, весь во власти отрешенного забытья, он чувствовал себя полным дураком. Каковым, конечно же, и был.

После они пили чай – за маленьким столиком в ее тесной кухоньке, окна которой выходили на крохотный дворик многоквартирного дома. Голова у Теда до сих пор кружилась, и он никак не мог избавиться от ощущения, что улыбается. Он понятия не имел, так ли это на самом деле или нет – но чувство было такое, будто и впрямь улыбается.

– Ты как?

– Отлично, – заверил Тед.

– Мне очень хорошо с тобой, – проговорила Инга.

Это прозвучало заранее отрепетированной репликой, и Тед просто-напросто поднял взгляд.

Инга потянулась через стол, завладела его рукой, погладила подушечку большого пальца своими.

– Гед, мне кажется, между нами происходит нечто особенное.

– Ну, конечно, – заверил Тед. И в ту же самую секунду сознание его захлестнула лавина вопросов: как он вообще здесь оказался и что, ради всего святого, у него общего с этой девушкой, и что, кроме секса, они могут друг другу предложить.

Инга, несгибаемая как сталь Инга, невозмутимая Инга, падкая на эротические эксперименты Инга пролила одну-единственную слезинку. Тщательно отмеренное физиологическое выделение, и одновременно – поток пугающе бесконтрольных эмоций. Во всяком случае, так подумал Тед.

– Тед, я в тебя влюбилась…

Он, не двигаясь, сидел на стуле, но в мыслях своих опрометью выбежал за дверь, оставляя за спиною поваленный лес и человеческий силуэт.

Инга встала, подошла, уселась к нему на колени, нежно поцеловала его в губы и повторила:

– Я люблю тебя.

Каким-то непостижимым образом Тед умудрился одеться – вместо того, чтобы снова заняться сексом, – и выбрался из квартиры. Он пошел домой, сел за стол в столовой, ел тушеного тунца и наблюдал, как Эмили и Перри спорят о какой-то чепухе. И тут Глория напугала его до полусмерти:

– Ты как?

– Что?

– Ты где был? – спросила Глория.

– Что?

– Ну, мыслями? В каких краях витал-то?

– Да чепуха, право. Верно, о своей книге задумался. «Корнелл» ее вот уже месяца два держит.

– Ну, такие вещи с бухты-барахты не решаются, – промолвила Глория. – А я тебе рассказывала, что Рейчел уволилась? Да-да, послала Тайлера на все четыре стороны и хлопнула дверью. Поговаривают, она собственное агентство собирается открыть.

Тед потупился. Он вдруг обнаружил, что терпеть не может жениных разглагольствований насчет ее работы в турагентстве; собственно говоря, даже стыдится этих рассказов, бог весть почему. Сам он в жизни не бывал в ее офисе, не встречался с ее сослуживцами. Ее босс, Тайлер, играл в гольф и вечно спрашивал Теда, «как там оно с должностью, еще не выгорело?»

– Собственное агентство? – отозвался Тед.

– Да, – кивнула Глория и тоже затихла: очевидно, смертная скука мужа передалась и ей.

– А знаешь что? – внезапно предложил Тед. – Давай завтра все бросим и свозим детей в Палм-Спрингс. Ну, по канатной дороге в горы.

– Ага! – обрадовался Перри.

– У меня футбол, – возразила Эмили.

– Значит, разок пропустишь, – отозвался Тед.

– Не хочу пропускать, – надулась девочка.

– Ну, один разочек-то можно?

– Чудесная мысль! – поддержала Глория.

Тем же вечером Тед вслух читал сынишке «Призрачную заставу»,[v] как вдруг зазвонил телефон. Глория сняла трубку внизу и окликнула мужа.

– Тедди! – пропела она – ох уж это сантиментальное наследие лучших времен! – К телефо-ону!

Тед снял трубку, крикнул:

– Да, взял!

В трубке щелкнуло, и Тед почувствовал, как знакомый язык просачивается сквозь трубку прямо ему в ухо.

– Инга! – лающим шепотом произнес он.

– С тобой все в порядке? – спросила она.

– Нет-нет, не в порядке, сейчас – не в порядке. – Тед затравленно глядел на лестничную площадку второго этажа, прислушиваясь, не раздадутся ли шаги. – Что ты затеяла?

– Мне просто хотелось услышать твой голос, – отозвалась Инга. – Ты на меня злишься? Когда ты ушел, все показалось совсем другим, вроде как смешным, что ли…, ну, между нами; ты меня понимаешь?

– Сейчас я не могу разговаривать.

– Ты зайдешь завтра?

– Нет, меня не будет, – отозвался Тед.

– Хоть на минуточку!

– Нет. – Он повесил трубку и постоял немного, глядя на телефон, что словно бы заключал в себе скрытую угрозу, вроде как бомба или змея. Теду отчаянно хотелось выдернуть шнур, но ведь в доме этих аппаратов аж целых три, и не может же он оставить трубку снятой – тогда треклятая штуковина станет производить инфернальные звуки, призванные сообщить жене, что муж, между прочим, не повесил трубку на рычаг.

В промежутке между тем, как Тед оборвал разговор, и тем, как накатил ужас, Глория успела-таки неслышно подняться вверх по лестнице – и подкралась сзади.

– С тобой все в порядке?

С трудом сдержав желание завизжать, Тед кивнул.

– Кто это был? – полюбопытствовала Глория.

– Да никто. – Петля все крепче стягивалась вокруг Тедовой шеи и некоторых иных частей тела. – Просто студентка: она задания не поняла.

– И перезвонила тебе домой?

– Нахальный ныне студент пошел, э? – Тед судорожно сглотнул.

– И не говори! – откликнулась Глория. – Она тебя запросто по имени назвала.

– Дела! – Тед покачал головой. – Мы с тобой небось со своими преподавателями так себя не вели! Просто в голове не укладывается!

Глория, искоса глянув на него, прошла в спальню. Тед проводил ее глазами.

Позже, когда в своей комнате дальше по коридору посапывала Эмили, а Глория посапывала у него под боком, Тед, что обычно спал мирно и крепко, то и дело просыпался – либо метался в кошмарах. А когда наутро зазвенел будильник, он чуть из кожи вон не выпрыгнул, сей же миг подумав, что сегодня ведь суббота, так что откуда бы взяться будильнику, если ни в каком будильнике нужды нет; значит, это телефон, а если телефон, то, значит, это Инга звонит из уличного автомата.

Глория села в постели и терла глаза.

– Для чего будильник-то поставили? – спросил он.

– Я подумала, пока продукты соберу, да и выезжать поздно не хочется, – рассудительно пояснила Глория.

Глория и впрямь приготовила ленч (холодная нарезка, бутерброды с тунцом и конфитюром) и все аккуратненько запаковала в большую плетеную корзину, жутко неудобную в переноске. В машине Эмили, надев наушники, слушала радио, а Перри крутил по автомагнитоле одну из своих кассет – с песенками про слонят, пожарных и ковбоев. К вящему восторгу мальчика, Глория подпевала; и хотя Тед был не самого высокого мнения о жениных вокальных данных, это пение и раскручивающаяся перед глазами лента шоссе помогли ему расслабиться.

У билетной кассы Тед вдруг забеспокоился и занервничал: верно, сказывался давний страх высоты – ведь им предстояло болтаться высоко в небе на тоненьком тросе. Дети даже принялись поддразнивать отца, уверяя, что острые скалы на самом деле куда ближе, чем кажется, а вагонетки почти и не падают никогда. Они купили билеты, уселись на скамейку – картинка та еще, в лучших традициях Рокуэлла,[vi] подумал Тед, – и стали ждать вагонетку. Эмили так и не сняла наушников, но, судя по тому, как увлеченно она обсуждала с матерью длину шортов соседки, музыку она вроде бы уже не слушала. Тед внимательно изучил ее личико в обрамлении черного пластмассового нимба и пришел к выводу, что дочка у него не очень симпатичная. Нет, не уродка, никоим образом не уродка, просто невзрачная и с годами красивее не станет. Хорошо бы неказистая внешность не создала ей проблем в будущем… Придя к таким умозаключениям, Тед почувствовал укол совести и при этом – своеобразную гордость за способность прозреть истину даже в ослеплении родительской любви – истину, какой бы безобразной или, скорее, неказистой она ни была.

Он отвел глаза от Эмили и глянул вниз, на пару туфель, что показались смутно знакомыми.

– Ой, здравствуйте, профессор Стрит.

Стриты как по команде подняли головы.

Это была Инга.

Если бы Теда в тот момент спросили, все ли с ним в порядке, он однозначно ответил бы отрицательно.

А Инга уже протянула руку Глории.

– Вы, должно быть, миссис Стрит? Я – Инга Моллой. Я посещаю семинар вашего мужа – вечерний, по вторникам. – Пожав Глории руку, она опустилась на колени перед детьми.

Глория глянула на Теда; тот пожал плечами.

– А это кто у нас такие? – полюбопытствовала Инга.

Тед откашлялся.

– Это наши дети, Эмили и Перри, – проговорил он. – Ребятки, это Инга.

– Что ты слушаешь? – спросила Инга у Эмили.

– «Дэд папа рок», – ответила Эмили.

– Круто, – похвалила Инга. – Я была у них на концерте в прошлом году.

– Правда?

– Ну-с, и что вы тут делаете? – осведомился Тед.

– Ой, да просто устала сидеть за книгами, решила малость проветриться. – Инга встретилась с ним взглядом – и не отводила глаз достаточно долго, чтобы тот почувствовал себя неуютно. – Вот уж не думала, не гадала вас тут встретить.

– Вы в папином классе? – спросил Перри.

Инга кивнула.

– А он смешной в классе?

– Ужасно смешной. Все студенты его просто обожают.

Люди, ожидающие вагонетки, зашевелились, задвигались, затоптались на месте.

– Наверное, нам пора, – сказал Тед.

– Очень приятно было с вами познакомиться. – Инга, поглядев сперва на Глорию, потом на детишек, обернулась к Теду. – Что ж, увидимся во вторник вечером.

– Да, на семинаре, – кивнул Тед.

– Вы здесь одна? – осведомилась Глория.

Тед видел: надвигается неизбежное. Ему отчаянно хотелось перепрыгнуть через головы детей и зажать жене рот, но он не мог; ему хотелось зажмуриться, заткнуть уши, зачеркнуть всю эту сцену – но он опять же не мог.

– Да, – ответила Инга.

– Отчего бы вам не прокатиться с нами? – предложила Глория. – У нас полным-полно всяких вкусностей, и вообще, будет очень мило.

– Право же, я не могу, – запротестовала Инга.

– Очень жаль, – отозвался Тед, пытаясь ненавязчиво увести семью.

– Да ладно вам, – отмахнулась Глория. – После ленча вы и сами наверняка решите, что сыты нами по горло, но до тех пор – вы наша гостья. Верно, Тед?

– Конечно.

Вагонетка была набита битком; пассажиры через головы друг друга тянулись к центральным стойкам и к перилам вдоль стен. День выдался ясный, и Тед, пожалуй, даже залюбовался бы видами за окном, если бы Инга не стояла рядом, прижавшись спиной к его боку, но лицом к лицу – с Глорией. С ней-то Инга и беседовала. Тед упрямо отказывался развернуться и принять участие в пустой болтовне; он смотрел в окно вместе с Перри. Инга то и дело к нему прижималась, и Тед чувствовал себя жалким ничтожеством при мысли о том, что ему это нравится – упругость ее ягодиц, мягкость ее плеча. Он украдкой, искоса поглядывал на Ингин затылок, на ее шею и чувствовал, как в брюках напрягается член – а в следующий миг накатывала паника, и помянутая часть анатомии вновь съеживалась до прежнего размера.

Ленч оказался сущей пыткой: Глория пространно распространялась на тему турбизнеса, а Инга бросала на Теда многозначительные взгляды, словно говоря, что, дескать, отлично понимает, с какой стати тот сбился с пути истинного.

– Послушайте-ка, – предложила Инга, – отчего бы вам не прогуляться вдвоем, а я свожу детей покататься на лошадках.

– Даже и не знаю, – сказал Тед.

– Это было бы чудесно, – отозвалась Глория. И оглянулась на Теда. – Ужасно хочется немного побыть с тобой наедине здесь, среди гор: только ты и я.

Тед и Глория издалека наблюдали за тем, как Инга и дети сперва стоят в очереди, а затем один за другим усаживаются верхом на лошадей. Они помахали отъезжающим; Инга помахала в ответ.

– Славная девушка, – заметила Глория.

Тед кивнул.

– Учится-то хорошо?

– Знавал я и получше, – промолвил Тед, а в следующий миг чуть язык себе не откусил с досады.

– Это она тебе вчера звонила?

Что ответить? А вдруг Инга уже извинилась за то, что побеспокоила их дома, и Глория просто-напросто проверяет, не солжет ли муж?

– Да, – выдавил он наконец.

– Сегодня по крайней мере она назвала тебя «профессор Стрит», – отметила Глория. – Наверное, вчера поняла по моему голосу, что я от подобных вольностей не в восторге. Как думаешь?

– Пожалуй.

– Детишкам она понравилась, – заметила Глория. – Может, мы новую приходящую няню нашли?

– Нет, – быстро возразил Тед; пожалуй, чересчур быстро. – Ну, то есть мы же ее практически не знаем. Кроме того, она аспирантка. А аспиранты, сама понимаешь, они сегодня здесь, завтра там. Дети к ней привяжутся – а потом будут скучать. Зачем их травмировать?

–  По своему опыту скажу, очень многие аспирантки «зависают» здесь надолго.

– Ну, может быть.

– Тебе она разве не нравится? – не отступалась Глория.

Тед пожал плечами.

Стриты перешли по поваленному бревну через ручей и остановились полюбоваться на стеллерову сойку, сидящую на нижней ветке.

– Правда, она хорошенькая? – спросила Глория.

Тед поджаривался в аду – иначе и не скажешь, – в огненном, вонючем аду.

– Не ахти.

– Да ладно тебе, – со смехом отозвалась Глория.

– Ну хорошо, она довольно симпатичная.

– Она в тебя втюрилась, – заметила Глория.

Того и гляди личинки прогрызут Тедовы ботинки, вопьются в ступни, проточат ходы сквозь ноги, торс, горло – к мозгу; ведь он в аду. Он посмотрел на небо, посмотрел на деревья, и на скалы, и на птиц, и на тени смерти. Почему же ад столь привлекателен внешне?

– Ерунда, – обронил Тед.

Они шли все дальше, держась за руки. Глория ощущала небывалую легкость – и это сказывалось в ее походке; Тед едва плелся, с огромным трудом переставляя под собой ноги.

Перед тем как спускаться по канатной дороге с горы, Глория увела детишек купить чего-нибудь пожевать, оставив Теда один на один с Ингой перед очередным экспонатом: гремучая змея поедала мышь-полевку.

– Что ты тут делаешь? – осведомился Тед. – Как ты узнала?

– Я тебя выследила.

– Выследила? Ты с ума сошла? – Насмерть перепуганный Тед пытался делать вид, что ему вовсе даже и не страшно: в конце концов люди смотрят! – Выследила? И что ты, по-твоему, такое затеяла?

– Мне просто необходимо было посмотреть на нее своими глазами, – пояснила Инга. – Ох, Тед, мне тебя ужасно жалко. Глория очень милая, но тебе она не подходит. И детишки такие чудесные.

– Именно, – отрезал он. – Это наши дети – мои и ее. Она – моя жена.

Инга покачала головой.

– Я вижу, как тебе тяжело. Видела на протяжении всего ленча. Трепа зануднее ты в жизни не слышал, верно?

– Пожалуйста, Инга, пожалуйста, не надо.

– Я люблю тебя, Тед.

– Тебе нельзя меня любить. Я женат.

– Но трахаться с тобой мне можно, да?

Тед видел: Глория остановилась и ждет, пока Перри завяжет шнурок.

– Я не это имел в виду, – буркнул он себе под нос, хотя Глория была слишком далеко, чтобы расслышать.

– Я ей все расскажу, – объявила Инга.

В желудке у Теда всколыхнулась жаркая волна страха, он почувствовал, что шатается.

– Инга, пожалуйста.

– Ты живешь во лжи, – обвинила она. Тед едва не плакал.

– Пожалуйста.

А Глория и дети между тем уже подошли. Эмили шагнула к Инге и предложила ей картофельных чипсов.

– Там небось столпотворение? – спросила детей Инга.

– Уйма народищу, – ответил Перри и рассмеялся, как если бы слова пришлись ему по вкусу.

Подошла вагонетка; Тед размышлял про себя, не выбить ли ему окно и не выброситься ли на скалы или, как вариант, не сбросить ли туда Ингу. Он держался рядом с Глорией, дабы пресечь любые Ингины поползновения, но девушка встала у противоположной стены вместе с детьми и показывала им что-то в окне. Все трое весело хихикали.

На автостоянке они распрощались, и Тед, ощущая странную легкость, покатил домой. Глория заметила, что ему не по себе, и спросила, не болит ли у него голова; и Тед сказал, болит. Дети тут же уснули, а Глория, откинувшись на сиденье, мурлыкала себе под нос какой-то мотивчик. Теду, хочешь не хочешь, предстояло рассказать ей, что он совал свой пестик в Ингину ступочку. Потому что если Инга все выложит первой, Глория от него точно уйдет, но если он сам скажет Глории, что, да, он поддался слабости, повел себя как последний трус, да, он понимает, что оступился, и ему ужасно жаль, но этого никогда, никогда больше не повторится, ведь он так любит ее и детей, – тогда есть шанс, ну, малая толика шанса, что Глория его, чего доброго, отравит, или застрелит, или зарежет – но не уйдет.

Поэтому тем же вечером Тед вошел в ванную комнату, пока Глория «отмокала» в горячей воде. Он опустил крышку унитаза и уселся на нее как на стул.

– Я здорово не в форме, – заметила Глория. – Прогулка-то сказывается. Завтра все мышцы будут ныть.

– У меня тоже, – кивнул Тед.

– Слушай, я, часом, не растолстела? – спросила она.

– Нет, – отозвался он, ничуть не погрешив против истины. – Глория, я должен тебе кое-что рассказать. – Глория выжидательно глядела на него – о, как доверчиво! – Насчет Инги. – Вот так же затравленно смотрит олень, внезапно застигнутый светом фар; Тед знал, что она знает: на педаль тормоза вовремя не нажмут.

– Так что насчет Инги?

– Глория, я с ней спал.

Глория отвернулась, затем схватила мыло и принялась яростно мыться.

– Глория…

– Не смей произносить моего имени.

– Мне страшно жаль. Я люблю тебя, я оступился, я люблю детей, я люблю тебя, и мне жаль, мне страшно жаль.

Глория ушла под воду, чтобы намочить волосы, вынырнула, потянулась за шампунем.

– Не будешь ли ты так добр закрыть за собою дверь?

Тед так и сделал, но, затворяя дверь ванной, гадал про себя, эту ли дверь она имела в виду.

В ту ночь Глория ничего ему не сказала, не накричала на него, не расплакалась, не велела ему перебираться на диван или еще куда. Но сама легла спать в махровом халате и в носках, развернулась спиной к нему и поджала колени.

После Тедовой измены Глория не ушла от мужа и прогонять его тоже не стала. Она заставила его ползать на брюхе – и, к вящему ужасу Теда, он обнаружил, что в этом деле дока. Он всякий день умолял жену о прощении – пока не почувствовал, что совершенно опустошен. Однако к попытке уйти из жизни подтолкнуло его отнюдь не унижение, а то же самое, что привело к интрижке с Ингой – чувство скуки, убежденность в том, что жизнь все равно кончена, что он никому не нужен.

Теперь Тед сидел в той же самой ванне, в которой в тот вечер плескалась Глория; сидел с кое-как притороченной к телу головой – и жизнь его была сшита заново на живую нитку ничуть не менее грубо.

Глава 3

Секс с Глорией никогда не был уж вовсе пресным, хотя Тед в нечастые и нетипичные для него минуты рефлексии второго порядка с трудом ответил бы, что такое в его представлении увлекательный секс. Они совмещали соответствующие части анатомии, затевали не лишенную приятности возню; оба утверждали, что получают некое общее, пусть и неопределенное удовлетворение. До интрижки с Ингой Тед и Глория имели регулярные половые сношения в обычной, традиционной позе и от случая к случаю занимались еще и оральным сексом. Когда же Тед начал свои адюльтерные поползновения, частота секса с Глорией сперва резко выросла, а затем быстро сошла на нет. К вящему его изумлению, выдумывать оправдания оказалось проще простого; Тед даже был слегка раздосадован тем, что оправдания эти принимаются как само собою разумеющееся. После его исповеди в ванной Стриты если чему и предавались, так это, так сказать, анти-сексу: активному отказу от участия в пресловутом акте, что привело к постепенному, но неоспоримому умалению его некогда если и не горделивого, то не вовсе лишенного гордости органа. Но постепенно все наладилось; Глория простила мужа, и вместе они мало-помалу вернулись к сексу: сперва – как к действу покаяния и епитимьи со стороны Теда, а затем – как к акту низменного наслаждения.

В день мужнего воскрешения, точно так же, как в ночь его признания насчет интрижки с Ингой, Глория забралась в постель, обмотавшись несколькими слоями одежды. Однако ж спиной к мужу, как в тот раз, она не повернулась, а легла лицом к нему. Тед смотрел на жену; ему отчаянно хотелось сказать ей, что ему страшно жаль – жаль не из-за той досадной интрижки и прочих жалких и недостойных поступков, совершенных за много лет; ему страшно жаль, что сейчас он подвергает жену этой пытке – пытке непониманием.

– Это в самом деле ты? – спросила Глория.

– Да вроде бы, – отозвался Тед. И погладил ее по лицу.

– Мне так страшно, – пожаловалась она.

– Мне тоже.

– Поцелуй меня, – сказала Глория.

Тед перегнулся через нее и приблизил губы к ее губам. Никогда еще ни один поцелуй не походил так на первый поцелуй – ни его первый поцелуй с Глорией, когда оба были еще студентами, ни самый первый его поцелуй с тринадцатилетней Мег Толлисон, когда ему было двенадцать. Губы Глории казались наэлектризованными – пухлые, полные, влажные; язык ее едва коснулся его языка, – и Теда с головой захлестнула неодолимая волна. Тед любил жену в тот миг – потому что он всегда ее любил, но любил особенно – за то, что она от него не убегает. Он сам себе казался чудовищем, ожившим вурдалаком, но Глория целовала его, целовала, несмотря на страх и неуверенность, несмотря на жуткую, отвратительную реальность его присутствия. Вот она коснулась его волос, провела ладонью по уху, нащупала швы на шее. Потеребила ногтями стежки – во всяком случае, ощущение было ровно такое – и застонала.

– Возьми меня, Тед, – сказала Глория. Она в жизни не говорила ему ничего подобного; прозвучало это незнакомо и чудно, однако до странности уместно. – Возьми меня, – повторила она.

Тед зарылся лицом в шею жены; совместными усилиями они избавились от всех ее одежд, и вот, наконец, она осталась нагишом, и он был в ней. Они задвигались вместе, поначалу медленно; ее руки подергали его за волосы, затем скользнули к шее, помассировали плечи – и опять скользнули к шее. Наконец, ее пальцы так и остались там – на черте, соединяющей его воедино. Глория стонала и стонала, металась и билась, билась и металась, и испытала никак не меньше дюжины оргазмов. И теперь лежала, обессиленная.

Тед кончил вместе с ней во время ее последнего оргазма, счастливый уже тем, что со всей очевидностью удовлетворил ее, но чувствуя непривычную ревность оттого, что жена уделяла столько внимания его увечью.

– Ох, Тед, – прошептала она. И все. Ох, Тед.

– Тебе понравилось? – глупо спросил он. На самом деле, и впрямь скорее глупо, чем самодовольно; ведь он не чувствовал себя ответственным за случившееся.

– Ты был великолепен, – сказала Глория. – Я тебя чувствовала во всем своем теле. – Она закрыла глаза.

Тед всмотрелся в лицо жены и понял: ему приятно чувствовать, что он доставил ей столько удовольствия; а уж что именно в нем ее так возбуждает, в конце концов не так важно. Тут-то он и остался по-настоящему доволен собой: ведь прежний Тед на подобную самоотверженность способен не был, прежний Тед сразу забеспокоился бы насчет своего мужского достоинства и с пассивной агрессивностью выместил бы свой комплекс неполноценности на жене.

Тед закрыл глаза и погрузился в сон – хотелось бы верить, что только в сон и не иначе.

Во сне, если это и впрямь был сон, а не какая-нибудь иная, псевдореальная реальность, голова Теда восседала – насколько это возможно для головы – во главе массивного дубового стола в отделанном массивным дубом зале заседаний. Вокруг стола расположилось еще несколько фигур. Слева от Теда устроилась голова с двумя телами, причем каждое тело сидело на своем стуле и каждое туловище обтягивало по футболке: на одной было написано «Гегель», на другой – «Хайдеггер».[vii] Напротив одноголового и двухтулового Гегеля-Хайдеггера обосновалось двухголовое тело, правой рукой подпирающее подбородок левой головы, а левой рукой – подбородок правой. И хотя данное тело щеголяло в парадной белой рубашке без какой-либо этикетки, Тед откуда-то знал, что эти головы – Пауль Альтхаус и Карл Хайм.[viii]

Головы Альтхауса и Хайма заговорили в унисон; их несхожие голоса со скрежетом сталкивались друг с другом.

– Что мы знаем о бессмертии? Бессмертие невозможно. Это означало бы отрицание смерти.

– Чистая сущность и чистое ничто есть одно и то же, – произнесли губы Гегеля и Хайдеггера.

От столь явного отсутствия всякой логики голова Теда просто-таки шла кругом.

– Ты жив и в то же время мертв, – пояснили Гегель и Хайдеггер.

– Ты не жив, – возразили Альтхаус и Хайм. – Ты воскрешен, а воскрешается не просто душа, но сущность в целом: личность, душа и тело.

– Ты – ничто, и следовательно, ты – чистая сущность, что есть понятия диаметрально разные, причем каждое мгновенно исчезает, превращаясь в свою противоположность. – Гегелевская половина Гегеля-Хайдеггера с достоинством выпрямилась на стуле.

Головы Альтхауса и Хайма сумрачно покивали.

– Когда мы умираем, мы, безусловно, переходим в ничто, – подтвердили они. – Все умирает; но каким же образом человека возможно воссоздать заново?

Внезапно в конце стола возникла новая фигура: тело без головы, зато с открытым воротом, под которым зияла чернота. Голоса не было, ведь не было и рта, тем не менее фигура произнесла:

– Разве воссозданный человек не окажется лишь имитацией оригинала? А ежели так, то вправе ли мы принимать все то, что происходит с искусственной копией, за события, происходящие с оригиналом?

Гегель-Хайдеггер покачал головой.

– Вещь уничтожена, однако продолжает существовать как ничто и, значит, по-прежнему есть и потому может быть воссоздана в качестве себя самой.

– В таком случае она не уничтожена, – ответствовала безголовая фигура. – Новая личность – это имитация. Оригинал исчез. Никакого Теда больше нет. Есть лишь Тед-первопричина.

Тед проснулся, как от толчка. Сел, спустил ноги на коврик, обнял лицо ладонями, нащупал шею. Встал, пошел в ванную. Посмотрелся в зеркало, внимательно изучил лицо, глядящее на него из глубины. В самом ли деле это он? А если он – лишь имитация, знающая все, что ему известно об оригинале, терзающаяся тем же самым чувством вины, – тогда какая разница? Вопрос: «В самом ли деле он – это он?» Ответ: «А кто ж еще?».

Не самый удовлетворительный ответ.

Глория поднялась вскоре после Теда; вместе они спустились в кухню. Детей треволнения дня здорово вымотали, те спали как убитые. Тед, не вставая из-за стола, глянул на встроенные в плиту часы: стрелки показывали девять. Глория наливала себе кофе.

Зазвонил телефон; Тед направился к аппарату.

– Да пусть себе звонит, – сказала Глория.

Тед помешкал у телефона, оглянулся на жену, затем снял трубку. В трубке раздался мужской голос:

– Ты сам дьявол. Ты – Люцифер, объявившийся среди нас. Господь поразит тебя.

– Господь уже пытался, – ответил Тед и повесил трубку.

Звонок глубоко поразил его – но то, что он мгновенно нашелся с ответом, поразило его ничуть не меньше, Всю свою жизнь Тед придумывал блестящие ответные реплики с опозданием на несколько часов.

– Кто это был? – спросила Глория.

– Да псих какой-то, – отозвался Тед. – Боюсь, таких звонков нас ждет немало.

– Что тебе сказали? – Глория сидела за столом и, пытаясь успокоить нервы, дула на кофе.

– Парень сообщил, что я дьявол, – вздохнул Тед.

– Ох, – отозвалась Глория. – И что, это правда?

Тед заглянул жене в глаза и понял, что вопрос не так уж глуп.

– Вряд ли, родная. Сдается мне, будь я дьяволом, уж я бы об этом знал.

– Да, наверное, – кивнула она.

– Еще скажите, что я – сын сами знаете кого! – рассмеялся Тед.

Глория, которая всегда – если не втайне, то про себя – ощущала потребность веры хоть в какого-нибудь бога, даже не хихикнула. Еще до того, как Стриты обзавелись детьми, она пару раз заговаривала о церкви, но Тед поднимал ее на смех, и она смущенно замолкала. Однако в свете их нынешнего положения иррациональное и сверхъестественное казалось не настолько уж из ряда вон выходящим. Тед хотел сказать жене: то, что он сидит здесь, перед ней, лишний раз доказывает, что никакого бога нет; но промолчал, упражняясь в новообретенных благоразумии и деликатности – не желая без причины ранить ее чувства. На самом-то деле он был добр – и ему нравилось думать о себе в этом ключе. Да, он и прежде был хорош к другим, дружелюбен и даже открыт, а порою понимающе-снисходителен; сейчас же стал по-настоящему добрым и великодушным человеком и возненавидел себя прежнего, потому что вдруг ясно понял: его жена – единственная, к кому он никогда не был особенно добр или особенно великодушен.

Телефон зазвонил снова.

– Я возьму, – сказала Глория.

Она подошла к аппарату и сняла трубку.

– О, привет, Этель.

Этель была сестрой Теда; но с тех пор, как более десяти лет назад умерла их мать, а отца вслед за тем поместили в частную клинику, потому что у него была болезнь Альцгеймера, особой близости между братом и сестрой не было. Этель, чопорная и бесцеремонная, вечно лезла всех поучать, в худшем смысле этого слова. Тед никогда ей не звонил, и она никогда не звонила ему, вот разве что сообщить о постоянно ухудшающемся состоянии отца.

– На похоронах нам тебя очень не хватало.

Теда это замечание немало позабавило.

– Что ж, – сказала в трубку Глория, – похоже, в этом плане новости довольно-таки близки к истине. – Она оглянулась на Теда и пожала плечами. – О, да вот он, рядом сидит. – И передала ему трубку.

– Привет, Этель, – сказал он.

– Я так понимаю, ты не умер, – отозвалась Этель.

– Ну, вроде того.

На том конце провода Этель молчала.

– Как дела в Балтиморе? – полюбопытствовал Тед.

И тут Этель словно прорвало:

– Какого черта там у вас происходит? То ты мертв, а то тебя показывают по Си-эн-эн и по всем программам, сколько есть. Как ты вообще ожил-то?

– Давай-ка расставим точки над i, – проговорил Тед спокойнее, нежели сам от себя ожидал. – Когда я умер, тебе было настолько все равно, что ты даже на похороны приехать не потрудилась, зато стоило мне ожить – и ты тут же принимаешься мне названивать.

– Не хочешь ли ты мне что-нибудь рассказать? – спросила Этель.

– Что именно? Ты имеешь в виду, не наследственное ли оно? – Теду ужасно хотелось предложить сестре взять да отрезать себе голову и проверить на собственном опыте, но вместо того он сказал: – Мы вообще-то все ужасно напуганы. Извини, сейчас я немного занят. Передавай привет этому, как-бишь-его. – И повесил трубку.

В дверь позвонили.

– Ну, что еще? – буркнул Тед.

Они с Глорией прошествовали к двери – прямо как были, в халатах. Переглянулись – и Тед отпер дверь. Сей же миг их ослепили яркие вспышки: повсюду торчали подсвеченные сзади головы, со всех сторон в них тыкали микрофонами.

– Расскажите, каково это – восстать из мертвых? – рявкнул чей-то голос.

Тед закрыл дверь. Снаружи доносился невнятный гул. На верхней площадке лестницы появились Эмили и Перри: дети терли глаза и спрашивали, что происходит.

– У нас перед домом полно грузовиков, – сообщил Перри.

Зазвонил телефон.

– Тед? – промолвила Глория; в глазах ее отразился новый страх. – Что нам делать?

Первой мыслью Теда было: надо потихоньку выбраться из дома и бежать прочь – но это, конечно же, сущая нелепость. Он – университетский преподаватель; он совершенно не умеет незаметно растворяться в толпе, не говоря уже о том, чтобы выживать и одновременно заботиться о жене и детях. Тед частенько думал про себя, что для программы защиты свидетелей он бы представлял ту еще проблему: его с семьей не удалось бы переместить ни в какое иное сообщество по той простой причине, что он просто не способен делать что-то кроме того, чем занимается сейчас, а именно учить и пытаться писать невнятные статьи. В магазине скобяных изделий он просто вымрет; да и на стройке будет вопиюще неуместен, а уж ежели его поставят управлять краном или любой другой техникой, он точно кого-нибудь зашибет. Пытаться тайно переселить куда-то преподавателя английского – все равно что изменить имя профессионального баскетболиста и попробовать спрятать его в чужой команде.

– Давайте просто сохранять спокойствие, – предложил Тед. На самом-то деле он был абсолютно спокоен – спокойнее, чем когда-либо. Возможно, лишь потому, что при отсутствии пульса учащаться было вроде бы и нечему; но Тед знал: не все так просто. А еще он знал: дело не в том, что он уже видел самое худшее – смерть – и пережил ее. Он что-то понял, хотя пока понятия не имел, что именно. В глубине души он был спокоен и невозмутим и знал, знал нечто, знал, что знает это нечто.

А телефон все звонил и звонил.

– Да возьмет кто-нибудь наконец трубку или нет? – спросила Эмили.

Тед подошел к аппарату – тому, что на столе у лестницы.

– Тед Стрит слушает, – сказал он.

Женщина на том конце провода сообщила, что ей дела нет до его внезапной славы, ее интересует лишь его физическое состояние.

– Меня зовут доктор Тиммонз, я – с медицинского факультета УЮК,[ix] занимаюсь исследованиями в области криогеники.

– Вы замораживаете людей? – уточнил Тед.

– Вообще-то нет; до сих пор меня интересовала лишь заморозка тканей и отдельных органов, – сообщила доктор Тиммонз. – Но поскольку мы вроде как коллеги, в одном и том же учебном заведении работаем, я подумала…

– Вы подумали, что я соглашусь послужить вам морской свинкой, – закончил Тед.

– Мистер Стрит…

– Нет-нет, я и впрямь не возражаю, – заверил Тед. – Я ничуть не меньше вас хочу знать, что все-таки происходит. Заходите завтра с утра и стетоскоп не забудьте. Хотя вряд ли он вам понадобится.

– Спасибо большое, – поблагодарила доктор Тиммонз.

Тед повесил трубку – и услышал в кухне какой-то шум.

– Чужой дядя лезет в окно! – взвизгнул Перри.

Тед бегом бросился на кухню и увидел, что в окне над раковиной торчат чьи-то ноги и задница. Глория и дети в оцепенении застыли у стола. Тед подбежал к раковине, выхватил из мыльной воды вилку – и ткнул ею чужака точнехонько в «мягкое место». Тот взвыл от боли и исчез во тьме. Тед опустил скользящую раму и задвинул засов.

– С меня хватит. Я звоню в полицию.

Верный своему слову, Тед набрал нужный номер – и узнал, что полиция уже на месте и сдерживает толпу; так что Тед сообщил им, что репортеры осаждают его дом, и не будет ли полиция так любезна оградить его частную собственность; а на том конце провода обещали постараться.

Тед повесил трубку, а затем вообще снял ее с рычага и оставил болтаться на весу.

* * *

Мир, что и по сей день борется с ересью Вольтера, Дарвина и даже Роберта Ингерсолла,[x] воскресшего из мертвых если и воспримет, то с трудом. В большинстве культур именно так все и было бы, это Тед признавал, но его собственная, с ее призывами к так называемому разуму и научным методам, обещала оправдать самые худшие ожидания.

Тед уложил Глорию с детьми спать – всех в своей комнате, – а сам, устроившись внизу, в гостиной, смотрел Си-эн-эн. Для данного конкретного сюжета завели новехонький логотип: его имя, написанное над развернутым паспортом с перечеркнутой крест-накрест фотографией из его же водительских прав, и титры: «Восставший из мертвых».

Имела место подробная дискуссия – не то чтобы очень информативная – о природе и сути смерти, а когда разговор делался совсем уж занудным, в очередной раз прокручивались кадры беспорядков на Лонг-Бич. А затем вновь передавали слово экспертам.

– Доктор Дьюм, – взывала телеведущая, – расскажите нам еще раз, что такое смерть.

– Традиционно мы считаем смертью тот момент, когда перестает биться сердце, хотя, с биологической точки зрения, смерть – это не однократное действие, а длительный процесс, завершающийся необратимой остановкой функционирования организма в целом. Юристы и врачи смотрят на смерть совершенно по-разному. Для медиков смерть – это не конкретное мгновение или миг, а, повторяю, непрерывный процесс. Сердце может остановиться, но клетки и ткани способны проявлять признаки жизни на протяжении нескольких дней. Однако, будучи лишены кислорода и питательных веществ, клетки и прочие части тела тоже умирают.

– Ой-ей, – охнула телеведущая, брюнетка с невыразительным тупым лицом и серьгами-кольцами в ушах. – То есть вы хотите сказать, что на самом деле мы зачастую хороним наших близких, пока они частично еще живы?

– Технически это так, – кивнул доктор Дьюм. – Но, безусловно, мы не можем сидеть сложа руки и ждать, чтобы умерли все клетки до единой. Со всей очевидностью, поскольку мы оживляем людей с остановкой сердца, и поскольку зачастую мы даже намеренно останавливаем сердце для проведения определенных процедур, мы не вправе определять смерть как прекращение сердечной деятельности.

– Да, пожалуй, – согласилась телеведущая.

– Так что сегодня мы объявляем человека мертвым, когда умирает мозг, – докончил доктор Дьюм.

– Итак, возвращаясь к нашему вопросу… доктор Дьюм, Тед Стрит мертв или жив?

Камера сместилась, на экране возникло лицо доктора Дьюма крупным планом.

– Учитывая, что голова мистера Стрита была отделена от тела, его следует считать мертвым. Ну как он может быть жив, скажите на милость?

– Однако, по всей видимости, он жив.

– Ничем не могу помочь, – отозвался доктор Дьюм, начиная понемногу нервничать. – В Талмуде есть соответствующая ссылка. Там говорится: «Предсмертная агония обезглавленного человека является признаком жизни ничуть не больше, нежели подергивание ампутированного хвоста ящерицы».

– Да, но он же ходит и разговаривает, – возразила туполицая телеведущая. – Или вы скажете, что и это – предсмертная агония?

– А кто знает доподлинно, что вообще такое предсмертная агония? – Доктор Дьюм принялся возбужденно жестикулировать. – Возможно, все это – просто-напросто повальная истерия.

– Мы засняли мистера Стрита на пленку – целых десять секунд записи, когда он открыл дверь, – возразила телеведущая. – Разве мертвецы открывают парадные двери, а потом закрывают их снова?

– Значит, он не мертв! – заорал Дьюм. – Хватит с меня дурацких вопросов! По-моему, самоочевидно, что все это – сплошное надувательство. Может, он вообще не умирал.

– Вы хотите сказать, медицине под силу успешно пришить человеческую голову к телу?

– Я этого не говорил!

Вновь прокрутили отснятый материал про беспорядки, а затем – пресловутый десятисекундный клип: Глория и Тед в халатах у парадной двери, глаза расширены, точно у сбитой машиной зверушки. И тут же – шея Теда крупным планом.

– Вот, пожалуйста, – сообщила телеведущая, – ясно виден грубый шов, наложенный мистером Олденом Гроббом из морга «Айверсон, Прах, Гробб и Трупп» в Лос-Анджелесе. Как сообщают, мистер Гробб признался: «Я ничего такого особенного не сделал. Просто присобачил голову на место».

– Только что поступило новое сообщение, – объявила телеведущая. – Буквально несколько минут назад в здании Хэнкока[xi] в Чикаго имело место массовое самоубийство: тринадцать членов культа «Вы-Знаете-Он-Возвращается» выбросились из окна девяносто шестого этажа. Некоторые из них, уже у самой земли, якобы кричали: «Тедди, Тедди».

Тед выключил телевизор. Его затошнило. Он не несет никакой ответственности за действия чикагских психов. Не по своей же воле он восстал из мертвых – если в самом деле восстал. Будь у него выбор, уж он бы не стал делать ничего подобного.

За два года до того, как мать Теда покончила с собой, у его отца диагностировали болезнь Альцгеймера. В первый раз мистер Стрит потерялся в торговом пассаже. Мать Теда, Айрин, замешкалась перед витриной наручных часов в «Мэйси»,[xii] а когда вновь обернулась, Гарви уже не было. Она и местная полиция – два толстяка с карманными фонариками – дважды прочесали весь пассаж, пока один из охранников наконец-то не отыскал Гарви в отделе кухонной утвари в «Джи. Си. Пенни»[xiii] – где тот сосредоточенно сравнивал на вес разделочные доски.

– Как думаете, что лучше – купить доску поувесистее, всю из себя массивную, или же, напротив, полегче, которую проще пристроить? – спрашивал Гарви у охранника.

Сперва он не узнал Айрин, потом подмигнул ей и полюбопытствовал, а замужем ли она. Впоследствии, пересказывая этот эпизод, Айрин улыбалась: в глубине души, даже в бессознательном состоянии, Гарви все равно находил ее привлекательной. Тем печальнее было осознавать его неосмысленность.

После происшествия в торговом пассаже Тед вылетел в Балтимор – и теперь сидел в кабинете врача вместе с матерью и сестрой Этель. Врач-терапевт, дюжий здоровяк, вошел в комнату и навис над ними.

– Ну, как он? – спросил Тед.

– Не важно, – отвечал доктор Камберсем. – Боюсь, у него ранняя стадия болезни Альцгеймера.

– Можно что-нибудь сделать? – спросила Этель.

– Нет, – отвечал доктор.

– Нет? Совсем ничего? – переспросила Этель.

– Нет, – повторил доктор.

– Тогда что же делать? – Тед потянулся к матери и завладел ее рукой.

– Ну, проблема в том, что «затмения» вроде того, что имело место на прошлой неделе, поначалу будут случаться нечасто, поэтому поместить его в лечебницу будет непросто. – Доктор присел на край стола. – Короче говоря, в лечебницу он не захочет. С другой стороны, поскольку следующего происшествия мы предсказать не в силах, он, чего доброго, потеряется, поранится или… ну, картина ясна.

– Он всегда был таким сильным… – пробормотала Айрин.

Доктор Камберсем кивнул.

– Что вы посоветуете? – спросил Тед.

– Вам придется несладко, – сказал доктор. – За ним надо постоянно присматривать. Сами знаете, как оно бывает – отвернешься буквально на секунду, тут-то все и случится.

– Чистая правда, – кивнула Айрин.

– А он ведь еще будет обижаться: дескать, с какой стати за ним все следят, – добавил Камберсем.

– Чистая правда, – повторила Айрин.

– Его просто необходимо поместить в лечебницу, – сказала Этель.

– Нет, – отрезала Айрин.

– Я согласен с мамой, – поддержал ее Тед.

– Не торопитесь с решением, – посоветовал Камберсем. – Подождите пару дней, обдумайте все хорошенько.

– И чего здесь обдумывать? – встряла Этель. – На него в любой момент может «накатить», он уйдет невесть куда – и с концами.

– Мы за ним присмотрим, – сказал Тед.

– Черта лысого ты присмотришь, – огрызнулась Этель. – Ты-то улетишь в солнечную Калифорнию, а присматривать придется нам с мамой.

Тед промолчал, потому что, если уж начистоту, то сестра была права. Он поглядел на мать, на доктора; они поглядели на него.

– У меня семья, работа, – промямлил он.

Они промолчали: просто сидели и смотрели на него, словно давая понять: «Да-да, говорить-то все мастера, а вот чем ты собираешься помочь?».

– Все в порядке, Тедди, – заверила мать, сжимая его руку. – Тебе нужно думать о. детях.

– Иисусе, – пробормотала Этель. – Добрый старый козырь: дети. Господи, как я это ненавижу. И тебе даже не надо ходить с этой карты. Мать сама ее выложит.

– Ну, довольно, Этель, – вмешалась Айрин. – Пойдем заберем папу домой и будем заботиться о нем и любить его.

Как мудро и благородно – сказать так, причем всерьез! Тед поразился про себя, сколько же в матери силы. Он знал, что Айрин ни за что не сплавит отца в лечебницу и уж тем более – если кто-то из детей дал понять, что не одобряет этого. Она станет внимательно за ним приглядывать – и на каждом шагу разубеждать отца в том, что якобы глаз с него не спускает.

Айрин делала все, что могла. На ее глазах отцовские «затмения», как выразился врач, все учащались, хотя регулярнее не стали. Гарви дважды запирался в доме, оставив жену на улице, и пялился на нее сквозь щелку в жалюзи, недоумевая, кто она такая – уходи, мол, подобру-поздорову. Семь раз он пропадал, и его приходилось разыскивать с полицией; как-то раз он забрел в один из неблагополучных районов города, а в другой раз обнаружился под причалом на пристани, с разбитым в кровь носом и ободранными ладонями.

В ту пору Тед вновь прилетел в Балтимор и на пару с сестрой попытался убедить Айрин, что Гарви пора в лечебницу. Мать по-прежнему не соглашалась, – но как же она не походила на себя прежнюю! Взгляд не сделался жестким, нет, вот только мягкости в нем не осталось. И хотя она-то не представляла собою слюнявую развалину, как отец, в выражении ее лица ощущалось что-то общее с ним – возможно, покорность судьбе или, как выяснилось впоследствии, предназначение. Вскоре после того, как Тед вернулся в Калифорнию, ему позвонила Этель и сообщила, что Айрин застрелилась – выстрелила себе в голову из старого отцовского пистолета.

– Это все ты виноват, – сказала Этель.

Тед спорить не стал.

На рассвете, пока Глория и дети, как ни поразительно, еще спали, Тед принял душ. На лужайке и на улице перед домом кишмя кишели люди. Фотографы и кинооператоры толпились вокруг, курили, указывали на дом. Репортеры, по колено в утренней росе, передавали свои впечатления от дома, от квартала в целом, от сложившейся ситуации. Тед не только воображал себе репортажи, исторгаемые ртами, что зияли в середке нереальных лиц, но с помощью новообретенного слуха улавливал каждое слово. Полиция отгородила дом веревкой; во дворе перед домом дежурили трое охранников. Вниз, кутаясь в халат, сошла Глория – и тоже поглядела в окно.

– Ну и надолго они тут? – спросила она.

– Не знаю, – отозвался Тед. – Дети еще спят?

– Ага. – Глория вздохнула. – Напрочь вырубились. Держу пари, ты тоже устал. Ты ведь так и не ложился?

Тед кивнул.

– Я не чувствую усталости. – Он с улыбкой глянул на Глорию. – Парень с тринадцатого канала вбил себе в голову, что мы – пришельцы. Нет, в эфир он этого не передавал, это он гримеру шепнул.

– Ах, значит, пришельцы?

– Ага, и вряд ли он имел в виду, что из Гватемалы, – отозвался Тед. – Сегодня утром вроде бы та врачиха собиралась заглянуть. Может, хоть она чего-нибудь объяснит.

– Ты правда в это веришь? – спросила Глория.

– Ну, вообще-то нет.

Доктор Тиммонз и впрямь явилась, как обещала, однако у желтой ленты путь ей преградил полицейский. Тед услышал, как те препираются, и попросил Глорию сходить за гостьей. Глория оделась и вышла: все камеры тут же нацелились на нее, защелкали, завращались, застрекотали; репортеры наперебой выкрикивали вопросы, но она, не оглядываясь, шла прямиком к доктору. Тед гордился ею: какая она сильная!

Глория вернулась в дом вместе с Тиммонз и ее ассистентом, приземистым толстячком с блокнотом в руке.

Тиммонз вошла в прихожую, увидела Теда, остановилась – и судорожно сглотнула.

– Здравствуйте, мистер Стрит, – проговорила она.

Тед пожал ей руку, гадая, почувствует ли гостья, как холодны его пальцы. Вот Глория прошлой ночью явно ничего такого не ощущала.

– Здравствуйте, доктор Тиммонз. Я рад, что вы пришли.

– Спасибо, что согласились меня принять, – отозвалась она. – Сейчас вам, должно быть, нелегко приходится. Представляю, как вы от всего этого устали.

– Прямо до смерти, – отозвался Тед, наблюдая, как доктор Тиммонз пытается решить про себя, стоит тут рассмеяться или нет. – Да я на такие вещи не реагирую. Я надеюсь, вы нам поможете понять, что же все-таки произошло.

– Постараюсь, – заверила Тиммонз. – О, а это мой ассистент, Ричард Лилфаман.

– Приятно познакомиться, – сказал Тед.

Лилфаман приветственно кивнул Теду и Глории.

– Где бы нам присесть? – спросила Тиммонз.

– Пойдемте в столовую, – предложил Тед. – А как насчет выпить по чашечке кофе? Или, может, чайку?

– Кофе – это замечательно, – сказала Тиммонз.

– Кофе, будьте добры, – сказал Лилфаман.

Тиммонз уселась за стол рядом с Тедом, Лилфаман устроился напротив и приготовился записывать. Доктор достала стетоскоп.

– Вы не могли бы слегка расстегнуться?

Тед послушно расстегнул голубую хлопчатобумажную рубашку и вполоборота повернулся к доктору.

– Расслабьтесь, – попросила она.

Тиммонз приставила стетоскоп к его груди, подвигала туда-сюда, обернулась к Лилфаману.

– Никаких звуков.

– Да я бы вам и сам сказал то же самое, – отозвался Тед.

Тиммонз послушала еще.

– Вообще ничего, – подтвердила она. И достала из чемоданчика тонометр. – Попробуем… или смысла нет?

– Не знаю.

– Ну, посмотрим. – Она застегнула манжету на руке Теда и принялась накачивать воздух.

Глория принесла кофе, поставила поднос на стол и вновь ушла в кухню.

– Сама не понимаю, зачем я это делаю, – пожаловалась Тиммонз. – Я вообще пульса не нащупываю. – Она перестала жать на грушу и прислушалась, одновременно следя за манометром. – Кровяное давление отсутствует, – сообщила она Лилфаману. Тот послушно записал.

Тед поднял глаза: в лице Тиммонз отражался страх. И сердце колотилось в груди – Тед слышал каждый удар, – колотилось вовсю, вот разве что чуть менее учащенно, чем у Лилфамана. И губа чуть заметно подергивалась. Тед ужасно сочувствовал бедняге.

– А что теперь? – спросил он.

– На самом деле здесь я ничего больше не могу сказать, – вздохнула Тиммонз. – Мне нужно выяснить, имеет ли место мозговая деятельность.

– То, что я с вами сейчас разговариваю, не считается? – предположил Тед.

– Как ни смешно, нет, – сказала она. – Важно, что покажет электроэнцефалограмма.

– Могу поручиться, что мозговая деятельность наличествует, – заверил Тед. – У вас есть хоть какие-нибудь теории?

– Никаких. Даже если допустить, что в морге вам пришили голову, каким-то непостижимым образом воссоединив все нервы, это все равно не объясняет того факта, что сердце не закачивает кровь в мозг. Для того чтобы клетки функционировали, им необходим кислород.

– Выходит, что нет, – отозвался Тед.

– Возможно, на самом-то деле мы ровным счетом ничего не понимаем в жизнедеятельности клеток, – развела руками она. – Возможно, клеткам вовсе не нужно все то, в чем они, на наш взгляд, нуждаются. Не знаю.

Глория стояла в дверях – смотрела и слушала.

– Похоже, я действительно мертв, – сообщил Тед жене.

– Со всей очевидностью вы не мертвы, мистер Стрит, – возразил Тиммонз.

– Тогда что же со мной такое?

Лилфаман отложил карандаш. И высоким скрипучим голосом подсказал:

– Древние греки и римляне, а также и фракийцы обычно выжидали от трех дней и более, чтобы начался процесс разложения, прежде чем приступить к погребению. Просто на всякий случай: а вдруг покойник еще жив. Кроме того, римляне звали умершего по имени и для вящей уверенности даже отрубали ему палец, проверяя, не пойдет ли кровь.

– Когда я говорю, я дышу, – сообщил Тед. – Это что-нибудь да значит?

Тиммонз пожала плечами.

– Но дышать мне не обязательно. Ну, то есть если я не разговариваю, то могу сидеть часами, вообще не дыша. Могу встать и пересечь комнату, опять-таки не дыша. Мне позарез нужно знать, что происходит.

– Очень жаль, – промолвила доктор Тиммонз.

Тед наблюдал, как она укладывает вещи обратно в чемоданчик.

– Вот и мне очень жаль, – сказал он. – Я так понимаю, с поисками ответа вы уже покончили?

– Мне бы хотелось пригласить вас приехать в больницу, на анализы, но, боюсь, что результаты я знаю заранее. Анализы покажут, что вы, безусловно, мертвы.

– И тут я что-нибудь ляпну – и все испорчу, – докончил Тед.

Тиммонз коротко рассмеялась.

– Ну, вроде того.

Глория шагнула к столу, встала за Тедом, положила руки ему на плечи.

– Вы верующая? – спросил Тед у доктора.

– Нет, – помолчав, призналась она.

– Вот и я нет, – вздохнул Тед. – И никогда не был.

Тед наблюдал в окно гостиной, как на Тиммонз и Лилфамана, едва те вышли за ограждение, набросились репортеры с кинокамерами. Доктора Тиммонз эта орда не на шутку испугала, Лилфаман доблестно попытался защитить свою начальницу. Потом их взяли в кольцо – и вопросы стали бить в цель.

– Вы – друг семьи?

– Вы – врач? Это ведь врачебный чемоданчик, правильно?

– Что вам удалось установить? Вам позволили осмотреть мистера Стрита?

– Находится ли мистер Стрит в добром здравии?

Потрясенная Тиммонз издавала невнятные звуки. Лилфаман выступил вперед, заслонив ее собою.

– У доктора Тиммонз на данный момент нет комментариев. – Он снова попытался увести свою спутницу, хоть напролом сквозь толпу, хоть в обход.

– Доктор Тиммонз, а кто вы по специальности?

– Вот именно, а что вы, собственно, за доктор?

– Как так может быть, что мистер Стрит все еще жив?

– Это все жульничество, да?

И тут, верно, дойдя до точки, Тиммонз выпалила:

– Мистер Смит мертв – и все-таки жив. Сердце у него не бьется, но мозг функционирует. Я этого не понимаю. Мне вам ответить нечего. Он, как мне кажется, напуган. Я тоже напугана. – Голос у нее словно потек вспять. – Может, нам всем не худо бы испугаться.

Глава 4

Доктор ушла; съемочные группы беспорядочной толпой осаждали автоматы, покупая завернутые в бумагу сандвичи и баночки с газировкой. Тед посмотрел на все это в окно и решил, что сидеть в собственном доме словно в клетке – участь не самая отрадная и завидная; во всяком случае, ему это не по душе. Так что он позвал Глорию и детей, заставил их умыться и переодеться в свежее и сообщил, что они идут лично разбираться со всей этой ерундой.

Глорию такая мысль явно ужаснула, она уронила руки, и ладони ее беспомощно затрепыхались по бокам; однако сейчас она более чем когда-либо верила в мужа, полагалась на его здравый смысл – и не скрывала этого. Но вот Эмили – Эмили уставилась на отца широко открытыми глазами, в которых читалось не столько удивление, сколько ярость и гнев, яростный гнев, что, наконец, выплеснулся наружу: истерически завизжав, девочка опрометью бросилась вверх по лестнице к себе в спальню.

На протяжении всей пока еще недолгой жизни Эмили Тед был патологически не способен разговаривать с дочкой о чем бы то ни было, кроме как на самом поверхностном уровне – несмотря на то, что честно исполнял ритуал чтения вслух на сон грядущий и был в любое время готов поползать по полу на четвереньках, когда та была совсем крошкой, и побегать по двору с ней и ее приятелями двумя-тремя годами позже. Когда на одиннадцатом году в отлаженный распорядок жизни Эмили неизбежно грубо вторглись ранние месячные, Тед, призванный перепуганным ребенком в ванную (Глории дома не случилось) даже не сразу осознал, что происходит. Он просто стоял там и тупо глядел на запачканные кровью трусики в детской ручонке, не в состоянии сказать хоть что-нибудь – будь то утешить, объяснить или что другое. Глория, возвратившись домой, обнаружила, что Тед сидит на краю ванной (сколько всего, однако, повидала эта ванна!) и пытается разговорить Эмили на тему футбола. Однако нынче вечером Тед, к собственному удивлению, уверенно, не мешкая, уселся на кровать рядом с девочкой и спросил:

– Что с тобой, родная?

– Мне стыдно, – сказала она.

– Ты меня стыдишься?

– Не стыжусь. – Эмили покачала головой. – Мне неловко. Ужасно неловко. – Она подобрала с пола одну из своих мягких игрушек, голубого дельфинчика, и прижала его к груди.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

[i] Пер. О. Румера.

Вернуться

[ii] «Юнайтед Парсел Сервис» (United Parcel Service) – компания, занимающаяся доставкой посылок и отправлений в ящиках, коробках и т. д.

Вернуться

[iii] Curriculum vitae (лат.) – краткая биография, послужной список.

Вернуться

[iv] В представлении американской детворы Зубная фея – сказочная волшебница, оставляющая малышу монетку взамен выпавшего зуба, если спрятать зуб под подушку. Пасхальный кролик – неотъемлемый персонаж праздника Пасхи; приносит детям пасхальные корзинки с подарками.

Вернуться

[v] «Призрачная застава» («The Phantom Tollbooth») – популярная фэнтези Нортона Джастера, рассчитанная на детей 9 – 12 лет.

Вернуться

[vi] Рокуэлл Норман (1894–1978) – художник, изображавший сцены из американской жизни и сельские пейзажи.

Вернуться

[vii] Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770–1831) – немецкий философ, создатель объективно-идеалистической диалектики. Хайдеггер, Мартин (1889–1876) – немецкий философ-экзистенциалист.

Вернуться

[viii] Хайм Карл (1874–1958) – немецкий теолог, в своих работах устанавливавший связи между теологией и Библией и наукой. Пауль Альтхаус (1888–1966) – немецкий ученый-библиолог и теолог.

Вернуться

[ix] Университет Южной Калифорнии.

Вернуться

[x] Ингерсолл Роберт Грин (1833–1899) – американский юрист, прославился своими пламенными лекциями, бросающими вызов многим религиозным догмам; автор книг «Боги и другие лекции», «Некоторые ошибки Моисея» и т. д., оказавших большое влияние на современников автора.

Вернуться

[xi] Имеются в виду небоскребы «Джон Хэнкок сентер» (100 этажей, 1969–1971 гг.).

Вернуться

[xii] «Мэйси» – популярная торговая фирма, имеющая сеть универмагов (в основном в восточных штатах).

Вернуться

[xiii] «Джи. Си. Пенни» – популярная фирма, имеющая сеть магазинов и службу «товары почтой»; славится высоким качеством товаров по относительно невысоким ценам.

Вернуться