# Солдат

Сергей Владимирович Скрипаль

Моим дедам, Скрипаль Максиму и Дацко Ивану с любовью и благодарностью посвящается.

## Часть 1

Казалось, только что Максим бежал в едином порыве атаки вперёд, на позиции окопавшихся ещё с осени немцев.

Хрипел прокуренными лёгкими, широко разинутым ртом вдыхал жгучий пороховой дым и резкий морозный воздух с колючими редкими снежинками. Бросаясь в окопы, грозно ревел: «Ура!», вонзал длинный четырёхугранный штык старенькой винтовки в податливые тела врагов и, передёргивая затвор, стрелял, почти не целясь, в упор в выраставшие перед ним фигуры в серо–зелёных шинелях. Не испытывал при этом ни страха, ни жалости к погибающим от его руки, ни радости от скорой победы. А победа была близка! Краем глаза Максим замечал, что по всей линии окопов немцы удирали к деревне. От окраины то и дело выносились мотоциклы и мчались к близкому лесу. Туда же тянулись редким ручейком фигурки окопников. Однако и оттуда уже доносились разрывы гранат второго батальона, скорее, не слышались в грохоте боя, а угадывались по взмётываемым кускам снега и земли.

Огромный конопатый фриц вынырнул из–за изгиба окопа, когда винтовка Максима оказалась пустой. Немец тяжело, затравленно дышал, стискивая левой рукой за ствол, как дубинку, автомат без магазина, кинулся по узкой горловине окопа на Максима, намереваясь с размаху садануть русского по голове. Снарядить оружие ни у русского, ни у немца времени не было. Максим, хотя и мог выставить вперёд штыком пустое оружие, отбросил винтовку, и, поднырнув под руку немца, обхватил его, крепко сжав кольцо рук, резко выпрямился, нанося головой удар в переносицу врага. Немец, покачнувшись, обливаясь кровью из носа и губ, устоял и так же крепко перехватил Максима руками.

Лицо немца в потёках крови оказалось гораздо выше головы Максима, и повторить удар не получилось. Немец и русский топтались по дну окопа, напрягая все силы, чтобы свалить противника. У Максима от напряжения ныли икры ног, болью сводило спину, раненую ещё в финскую. Сапоги путались в длинных грязных лентах бинтов, оскальзывались на каких–то жестянках, противогазных коробках, на прочем хламе, скопившемся за долгое сидение в окопах. Под ногами противников чавкала подтаявшая грязь, смешанная со снегом. Максим опасался, что вот–вот потеряет равновесие и упадёт. Попытался развернуть фрица так, чтобы опереться спиной на стенку окопа. Попробовал ногами оттолкнуть немца от себя и выдернуть из–за голенища сапога трофейный кортик. Но фриц разгадал нехитрый приём и усилил обхват, стараясь повалить русского на землю. Максим надеялся, что кто–нибудь из своих заскочит сюда и поможет, но все уже ушли вперёд, оставив на потом заботу о раненых и убитых.

Гул боя затихал. Изредка слышались редкие разрывы гранат и выстрелы, то свои, пачками – винтовочные, то сухо лающие, автоматные – немецкие.

Немец, не выпуская тела Максима, внезапно присел, скользя кольцом рук вниз, рванул русского вверх, собираясь забросить его на срез окопа. Максим от неожиданности расслабил захват, но тут же ударил фрица кулаками по ушам. Левый кулак врезался в край каски, содравшей лоскут кожи, правый же попал в цель. Немец, взревев, рухнул на колени. Максим сунул руку в сапог, ухватил рукоятку кортика, лихорадочно нажимая на кнопку, чтобы отбросить ножны, но не успел. Немец выбросил вперёд руку с невесть откуда взявшимся пистолетом и выстрелил. Пуля ударила в левое плечо, отшвырнув Максима наземь. Немец пытался передёрнуть затвор умолкнувшего пистолета скользкими от крови пальцами. Максим кошкой крутнулся через раненое плечо, заматерился от нестерпимой боли и, оказавшись рядом с немцем, не разбирая куда, вонзил во врага кортик. Немец захрипел горлом, забулькал тёмной, ударившей фонтаном кровью, обмякнув, ткнулся головой в сапоги русского.

Максим попытался подняться на ноги. Не вышло. Боль вышибла сознание. Упал на убитого. Пришёл в себя от холода, быстро остудившего разгорячённое боем тело. Максим затревожился, что пролежал долго и теперь остался один в окопах. Но солнце, размытое в морозном небе, всё ещё стояло почти в зените. Максим осторожно пошевелился, неловко сел, опираясь о спину убитого немца. Боль всколыхнулась в раненом плече. Шинель, черная от сажи и окопной грязи, набухла кровью, топорщилась замёрзшим коробом. Максим посидел ещё немного, отдышался от приступов пульсирующего жжения раны, встал на колени и, кряхтя, с трудом, перевернул немца лицом к себе. Схватился здоровой рукой за рукоятку кортика, с силой потянул. Лезвие выскочило из раны неожиданно легко. Максим, охнув, неловко опрокинулся на бок. Засопел, завозился, заползал на коленях в поисках ножен. Нашел не скоро. Ножны упали в мягкую жижу, и мороз их уже успел зацементировать грязным комом. Максим кортиком выковырял ножны, сбил ледяную грязь, обтёр начерно лезвие о шинель немца, сунул кортик в сапог. «Потом. На досуге очищу. А то ржа поест», – мелькнула мысль.

Выкарабкался из окопа, опираясь о подобранную трёхлинейку, оглянулся на немца. Рана в горле фрица не кровоточила, зияла застывшей блестящей кровью, напоминая рубец, что остаётся от хлёсткого удара кнутом. Каска скатилась с рыжей головы фрица, и волосы, ещё недавно потные от борьбы, намертво примёрзли к голове. Максим вздохнул и потихонечку побрёл к деревне. Навстречу двигались санитарные сани, запряжённые полумёртвым, худющим коньком.

Хрустя полозьями, сани потянулись мимо Максима. Только сейчас он вспомнил о шапке и каске, забытых в окопе. Поморщившись от пощипывания мороза, догнал в два шага сани, плюхнулся на трухлявое сено рядом с возницей – санитаром Чеботарёвым.

Максим сблизился с Чеботарёвым, бывшим ветеринаром, может быть потому, что горе у них, было похожее.

Перед войной Максим схоронил свою двенадцатилетнюю дочь Евдокию. Болезнь скрутила девочку высокой температурой, распухло горло, дышать стало нечем ребёнку. В селе больницы нет. До Вейделевки, до райцентра председатель бричку не дал. Да оно и понятно. Уборка хлебов шла! Каждый человек и каждая лошадь на учёте. Поди проспи хоть день, в миг станешь врагом народа. А вдруг – буря?! А вдруг – гроза?! А тут и лошадь, и бричка нужна, и мамка или папка уедет. Ещё неизвестно, сколько там, в больнице, пробудут. Вдруг не на один день!

Пока спорили с председателем, Евдокия померла. Посинела, опухла лицом. Максим еле прикрыл выпученные от удушья глаза дочери, когда вернулись с женой Мариной с поля. Похоронили дочку ночью. Сколотил гроб сам Максим из почерневших досок, что заготовил давно для ремонта курятника. Да так и не сладил. То на финской был, потом и кур–то не стало. А вот, вишь ты, для чего сгодились доски потемневшие. Могилу вырыли тут же, во дворе, под старой яблоней. Закопали дочку. Как упала Марина грудью на холмик, так и пролежала всю ночь на нём. Максим сидел рядом, опершись спиной о ствол яблони, застыв от горя и безысходности. Благо, сестра Василиса хоть за мальчишками приглядывала, да утром забрала их к себе, пока родители с косовицы не вернутся.

Чеботарёв же потерял своего десятилетнего сына в первые дни войны. Задавил парнишку танкист, даже не увидевший, что сотворил!

Мальчишки крутились возле танков. Как же, такого сроду у них в деревне не видывали. А тут сразу танковый полк на краткосрочный постой прибыл. Двигался полк по украинским степям навстречу наступающим фрицам. Утром сигнал, танки газу наподдали и в клубах вековой пыли затрещали по дороге из деревни. Сынишка Чеботарёва, стоя сзади одного из них, рассматривал мощные гусеницы, да на беду под ними увидел блеснувшие гильзы. Понадеялся на себя пацанёнок, сунул быстренько ручонку за добычей, вдруг пацаны постарше заметят да перехватят, а танк возьми, да дёрнись, сначала немного назад, а потом пошёл вперёд. Только этого немного назад хватило, чтобы затянуть, подмять под себя мальчишку, раздавить ему руку и голову.

Нашёл ребёнка Чеботарёв, когда пыль улеглась. Лежал сынишка в густой кроваво–чёрной гуще.

Через месяц Чеботарёв, простившись с могилой сына, да вмиг иссохнувшей и поседевшей женой Натальей, ушёл на фронт.

– Шо, Максым, зачепило? – повернул участливое небритое рябое лицо Чеботарёв.

– Да – а – а, – неопределённо протянул Максим и замолчал, неуклюже пытаясь, одной рукой свернуть цигарку.

Рука, раненое плечо уже налилось густой тяжёлой болью, ободранные костяшки кулака саднили. Благо, надорванный лоскут кожи прилёг на рану и не цеплялся ни за что. Горячка боя отступила, и Максим почувствовал раны на лице. Не заметил во время драки с фрицем, только удивлённо пожал плечами:

– Когда ж это он успел мне по роже дать!?

Чеботарёв протянул недокуренную самокрутку:

– На, потягни, може полегшае!

– Что в деревне? – хмуро спросил Максим, жадно затягиваясь едучим, горячим дымом.

– Та, ничого. Нимчуры к лису побиглы – а там их вторый батальон встринул. Тай дали им пороху… Мы ж думалы, шо их дуже богато там, – вздохнул Чеботарёв. – А их зовсим трохи, ну, може з батальон було, тай и тиих положилы.

Сани дотянулись почти до того места, откуда Максим недавно выкарабкался, и лезть назад ему совсем не хотелось, тело сильно ломило.

– Слышь, Иван, ну, глянь–ка, вот под тем фрицем, – ткнул винтовкой. – Нет ли моей шапки и каски. Обронил где – то.

Чеботарёв спрыгнул в окоп, наклонился к трупу:

– Це ты його, Максым, чи як? – увидев проткнутое горло, обернулся Чеботарёв.

– Я, я! – вдруг оживился Максим, – у него там, в руке «вальтер» должен быть, дай тоже.

Иван, покряхтывя, нагнулся к трупу. В руках фрица ничего не было. С трудом перевернул немца. Уже прихваченное морозом, коченеющее тело нехотя перевернулось, глухо тюкнув сапогами о мёрзлую землю.

– Ось, шапка, твоя, Максым! – поднял Иван потную окровавленную ушанку. – А каски – нэма. Та другу визьмешь у старшины, чи я тоби подбэру дэсь.

Иван, выбивая каблуком сапога из мерзлоты пистолет, тихо чертыхался, сплёвывая с губ приставшую махорку. Выбил, осмотрел со всех сторон и вскарабкался к саням:

– Сховай, Максым, пистоль, чи выбросы його к бисам! На шо вин тоби. Чуешь? Комиссар прознае – шо тоби зробить!?

Максим взял пистолет и слез с саней.

– Ну, ладно, Иван, пошёл я в деревню!

– Та пидожды трохи. Раненых собэрэм, я тоби отвезу!

Максим отказался. Неловко напялил шапку на голову здоровой рукой и побрёл к деревне, по дороге затолкав пистолет под шинель, за пояс штанов.

В избе, где временно разместили раненых, Максим присел на лавку. Он попытался доложить комбату майору Проценко о потерях во взводе, о схватке с немцем. Но слушал Проценко вполуха, только записал данные и махнул рукой:

– Сиди, сержант! Пусть обработают рану. Потом вызову!

## Часть 2

Санитарной помощи пришлось ждать часа три, пока освободился всё тот же Чеботарёв. Тяжелораненых свозили в избу на краю села, укладывали на пол, устеленный тряпьём, шинелями, кожухами.

Убитых оставили во дворе на санях, только коня выпрягли. Боится животина мертвецов, храпит, косит глазами. Что ж животных – то мучить! Это человек ко всему привыкает быстро.

Пока перевязывали тяжёлых, в ругани, в криках, в стонах, Максим стянул с себя шинель, стискивая зубы, чтобы не застонать от боли. Медленно выпростал ноги из сапогов и приткнулся поближе к белёному боку печи. Грелся. Курил плохо свёрнутую цигарку. Наконец Чеботарёв подошёл к Максиму:

– Ну, шо, давай, скидай гимнастёрку!

Максим расстегнул воротник, Иван помог стянуть одежду через голову. Максим скрипел зубами, шёпотом матерился, бледнел лицом в полутьме избы, но резать рукава не дал, несмотря на уговоры Ивана и посулы достать ему почти совсем новую гимнастёрку. Наконец управились.

Иван прощупал рану, обмыл тёплой водой:

– Так, Максым, пулю-то вытаскивать трэба! Ось она, на выходе из плеча торчит.

– Тяни, – равнодушно ответил Максим, понимая, что обезболить и помочь чем – то в его страданиях Чеботарёв не сможет.

– Эх, тоби б горилки, хоть стопки дви! – горестно вздыхал Чеботарёв, а сам уже готовил какие – то железяки, противно звякающие в котелке с кипящей водой.

– Ну, Максым Батьковыч, терпи! – полоснул скальпелем вдоль раны, схватил щипцы, сунул их в расширившееся отверстие, ловко ухватил смятую пулю, выдернул из плеча и отбросил на стол.

Максим ещё больше побледнел, дёрнулся всем телом, только когда пуля ударилась о доски стола. Пот заструился по спине, тошнота рванулась к горлу, но проглотил, удержал крик в себе.

Иван останавливал кровь, пришептывал, успокаивал Максима. Перебинтовал плечо и занялся лоскутом кожи на кулаке. Срезал и его, щедро смазав вокруг раны йодом. Протер ссадины на лице Максима и тоже прижёг йодом.

Мир раненого резко отличается от мира здорового человека. Теперь Максим прилег на лавку, и быстро погружался в темный, тягучий, знобкий, болезненный сон. Спал крепко, сказывалась многомесячная усталость.

Почитай с ноября их полк шел с боями, выравнивая невидимую линию фронта, что выдавливала немцев чуть–почуть на Запад.

Максим вскрикивал, постанывал во сне. Чеботарев принес котелок горячей каши, поставил под лавку, где спал Максим, положил сверху ломоть черного хлеба, укутал котелок своей шинелью и для верности прикрыл все это шапкой раненого друга.

Мимо пронесли троих умерших бойцов. Когда несли тело круглоголового, всегда чему-то удивлявшегося, ловкого в бою и веселого на отдыхе, татарина Каримова, рука мертвого соскользнула с груди, зацепив плечо Максима. Чеботарев зашипел, ругая санитаров:

– От, бисовы диты! Шо ж вы як по плацу маршируете! Потэхэсеньку ж надо!

Максим дернулся, скрипнул зубами, прохрипел-просипел что–то, прикрывая здоровой рукой плечо. Однако не очнулся, не смог вынырнуть из теплого болезненно-густого сна.

Чеботарев осторожно прикрыл плечо соскользнувшей с Максима шинелью, забелевшее в наступающих сумерках бинтами, и вернулся в большую комнату, где то и дело кто-то то звал санитаров: то просил воды, то просто так, чтобы только не оставаться один на один со своей болью и страхом смерти, витающей грозным, неотступным призраком в избе.

А к Максиму пришла жена. Она села на краешек лавки, той самой лавки, которую он сколотил сразу, как только построили молодожены свой дом, свою хату–мазанку. Марина осторожно взяла голову Максима, положила себе на колени и сидела в сумерках молча, грустно глядя куда-то в стену, поглаживая ладонями черные с густой проседью волосы мужа.

– Маринушка?! – удивленным, тихим голосом звал Максим. – Ты откуда? Как ты тут?

Хотел подняться, обнять жену, но не смог оторвать своего тела от лавки. Все звал и звал жену, потихонечку, шепотом, чтобы не разбудить мальчишек – Ваньку да Вовку.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru