# Город, который забыл как дышать

Кеннет Дж. Харви

Действие романа известного канадского писателя Кеннета Харви разворачивается в маленьком приморском городке, жителей которого внезапно поражает страшная болезнь: они утрачивают способность дышать. Мистическое сказание К. Харви заставляет по-новому взглянуть на многочисленные бедствия и катастрофы, обрушившиеся на человечество в наступившем веке.

> Эмме Саре, Кэтрин Александре и Джордану Роу

* * *

> «…Путь Твой в море, и стезя Твоя в водах великих, и следы Твои неведомы».

> Псалтырь, 76 псалом


## Четверг

Мисс Элен Лэрейси плелась по верхней дороге. Она искала сирень, чтобы дома накидать ветки поверх белого суконного покрывала. Стояла жара, и яркое солнце подчеркивало каждую морщинку на старушечьем лице. Мисс Лэрейси грустно напевала:

Не хороните в пучине меня,
Там не бывает сияния дня.
В море вода холодна и темна,
Солнечный луч не доходит до дна.

Она пошамкала беззубым ртом, словно пробуя на вкус чудесный полуденный воздух, остановилась и выудила из рукава зеленого в белую полоску платья вышитый носовой платок. Косынка у нее на голове тоже была зеленой, но в голубой горошек. Мисс Лэрейси трубно высморкалась, тщательно вытерла широкий утиный нос и снова засунула платок в рукав.

Плачет невеста:
«Где ты, мой милый?»
Милому воды
Стали могилой.
Под одинокую песню кита
Рыбы целуют немые уста.

Над головой зажужжала муха, мисс Лэрейси перестала петь. «Кыш, надоеда, – возмущенно замахала она крошечным кулачком. – Или ты у нас фея сирени?» Старушка фыркнула и двинулась дальше, что-то напевая себе под нос.

Говорят, феи очень любят сирень: так красиво она цветет и так скоро отцветает. Мисс Лэрейси всегда была рада гостям из иного мира, хотя многие их боялись: по преданию, феи забирают праведные души в загробное царство. Старушка всеми силами пыталась заманить фей в свой дом – уж там-то они будут в безопасности.

С самого раннего детства Элен говорила с духами. Но однажды холодной осенней ночью призраки не пришли на зов, и с тех пор больше не сидели на краешке кровати, не вели неторопливых бесед. Они покинули Элен вскоре после ее сорок четвертого дня рождения, и некому стало утешать и успокаивать одинокую женщину. Раньше она всегда рассказывала духам о жителях городка – новорожденных и давно ушедших, и духи слушали с интересом, ведь в них пылал огонь предков. Золотистое сияние окутывало их призрачные тела. Этот огонь веками связывал воедино души всех членов семьи. Каждый, умирая, вносил в него свою лепту, а взамен получал власть над вечностью.

Шли годы, мисс Лэрейси повидала на своем веку немало смертей и рождений. Она привыкла, что всему есть начало и конец. Но разве от этого легче? Старушка скучала по духам. Она каждый раз вскакивала, увидев на лестнице пятнышко света. Так хотелось верить, что это свеча трепещет в невидимой руке, что пришли долгожданные гости. Мисс Лэрейси брела и брела, вздыхая, по верхней дороге, крохотные боты шуршали по камушкам. Где-то заверещал от восторга ребенок, в переулке Хрыч-лейн на только что постриженном газоне прикорнул старик. Слева, где север, сбегали с холмов к бухте Уимерли старые дома. Такой чудесный день, а на душе все равно тоскливо. Без призраков мир опустел – от этой пустоты щемило сердце.

Над головой загалдели две вороны, сообщая всем, что идет мисс Лэрейси. Старушка взглянула в пронзительно синее небо и попыталась разглядеть вещуний. Ну-ка, сколько раз каркнут? Чет на счастье, нечет на беду.

Она сунула руку в карман и нащупала круглый коржик. Такие обычно брали в плаванье моряки. Зубы сломаешь, до чего твердый. Мисс Лэрейси берегла его на случай, если придется идти мимо леса. Для фей. В начале XVI века первые поселенцы из Англии и Ирландии пересекли Атлантику и приплыли на Ньюфаундленд. Все они были рыбаками, и коржи составляли большую часть их провианта. В то время казалось естественным разделить свой хлеб с феями, чтобы крылатые создания не утащили тебя в загробное царство. Ребенком мисс Лэрейси видела фей дважды, и каждый раз угощала их коржиком, не забывая при этом смотреть в сторону. Кому захочется, чтобы его забрал маленький народец! Всем известно, что случается с детьми, которые побывали у фей. Они возвращаются совсем другими, не похожими на себя. Взять хотя бы Томми Квилти, соседа по улице. Когда он пришел домой, его никто узнать не мог. Зато с тех пор он стал ясновидящим.

Мисс Лэрейси остановилась и поглядела на дом с остроконечной стеклянной крышей. Он стоял в стороне от дороги, к нему вела тропинка. Дом окружала темно-лиловая аура. Возле крыльца два чахлых кустика сирени тянули к дому спутанные ветки. «Так вот она где прячется. Художница-то, – пробормотала мисс Лэрейси. – Та, что ребенка потеряла. Ох, горе, горе. – Она покачала головой, ей и вправду было искренне жаль хозяйку дома. – Вот напасть».

Мисс Лэрейси двинулась дальше, высматривая в придорожных кустах ягоды голубики. Прилетела бабочка. Коричневые крылышки, черная каемка. Мисс Лэрейси остановилась полюбоваться и сразу вспомнила, как в детстве с друзьями ловила бабочек и засовывала под камень. Считалось, что на следующий день под камнем окажется монетка.

А вот и дом старого Критча. На дорожке перед крыльцом – маленькая синяя машина. Багажник открыт. Небось, новые дачники. Конечно, ведь уже лето. Вот здесь сирень густая, раскидистая. А запах-то какой! Аж голова кружится. Ясное дело, почему духи так сирень любят. Ничего прекрасней в мире не сыскать. Мисс Лэрейси морщинистой рукой погладила гроздь и растерла между пальцами лиловую пыльцу. Из полуоткрытой двери вышел какой-то человек. Он смотрел себе под ноги и, когда все-таки заметил старушку, чуть не споткнулся.

Мисс Лэрейси помахала рукой и крикнула:

– Как делишки, сынок?

– Все путем, – ответил он, щурясь.

– Нельзя ли разжиться парой веточек с вашей сирени?

– Да на здоровье, – он подошел поближе. – Берите, сколько хотите.

– Меня зовут Элен Лэрейси. – Она лукаво улыбнулась, потом пригнула ветку к земле и принялась теребить. Куст заходил ходуном. – Сам-то кто будешь?

– Джозеф Блеквуд. – Он протянул руку. Мисс Лэрейси осторожно пожала ее и оглядела дачника с головы до ног. Не слишком высокий, но и не маленький, руки крепкие, ладони теплые, твердые. По одежде видно – из городских. Красная рубашка, джинсы, новые сандалии, и кепки нет, хотя нынче все их носят. Лицо почти красивое, волосы светлые, лоб высокий, уже с залысинами. Глаза синие, ясные, добрые, прямо в душу заглядывают. И улыбается искренне, хотя раньше не видались. А вот с родными-то он, надо думать, построже. Но, самое главное, дымка вокруг него голубая в центре и синяя по краям. Поровну тревога и спокойствия.

– Есть тут у нас один Блеквуд. Даг Блеквуд. Ты, часом, ему не родич?

– Он мой дядя.

– Ишь ты, а я и не слыхала, что у него родня есть.

– Мы из Сент-Джонса.

– Во-о-она как, – подозрительно протянула мисс Лэрейси. – Городски-и-е.

– Ну да, – Джозеф весело фыркнул. – Я страшный пришелец из города. Лучше идите себе подобру-поздорову. Мало ли чего.

– И не мечтай, так сразу не отделаешься, – она ухмыльнулась, молодой человек начинал ей нравиться. – Бумажки с карандашиком не найдется?

Из дома вышла маленькая девочка, белокурая, глазастая, веснушчатая, да так и застыла на пороге, словно кроссовки к доскам пристали. На вид ей было лет семь-восемь, не больше. В одной руке она держала блокнот, в другой карандаш. Мисс Лэрейси пристально посмотрела на девочку, потом взгляд сам собой упал на соседский дом. «Тут что-то завяжется», – подумала старушка. Она помолчала и, наконец, проговорила:

– Здравствуй, доченька.

Девочка не ответила.

– Поздоровайся, – шепнул Джозеф.

– Здравствуйте, – еле слышно сказала девочка.

– Это Тари, – пояснил Джозеф.

– Погодка-то какая, Тари! Ты только погляди. – Мисс Лэрейси повела рукой.

– И не говорите! – Джозеф стоял, подбоченясь, и смотрел, как старушка ломает ветки. – Может, вам ножницы дать? Ах, да, вы ж просили карандаш.

– На что мне ножницы? – Хрусть-хрусть-хрусть. Скоро мудрое старушкино лицо почти совсем скрылось за охапкой сирени. – А вот клочок бумага – дело другое.

– Бумага у меня в машине. – Джозеф подошел к правой дверце, запустил руку в открытое окно и начал рыться в бардачке.

Мисс Лэрейси с надеждой кивнула Тари. Старушка и девочка приглядывались друг к другу, смутно ощущая какое-то внутреннее родство. Джозеф вернулся с карандашом, листком из блокнота и дорогущим мобильным телефоном. Понажимал на кнопки, поднес к уху, послушал, но говорить не стал, просто швырнул черную трубку на заднее сиденье.

– Ненавижу мобильники, – сказал он.

– Чего ж тогда купил? – Мисс Лэрейси подошла к Тари, заглянула в ее блокнот и попросила показать рисунок.

Тари сунула карандаш за ухо и подняла повыше свое творение, чтобы мисс Лэрейси могла как следует его разглядеть. На картинке был нарисован дом. Точь-в-точь как соседский, только весь из стекла. И янтарное облако над крышей.

– Да у тебя, детка, ноздря к искусству.

– Спасибо, – сказала Тари вежливо, но слегка настороженно.

– Сделай милость, золотко, подержи, пожалуйста. Тари положила блокнот на ступеньку и взяла у старушки сирень. За огромной охапкой девочку было еле видно.

– Понюхай, как пахнут, – сказала мисс Лэрейси. Джозеф протянул карандаш и листок. Старушка прищурилась и начала старательно выводить грифелем каракули. Процесс оказался долгим, мучительным и потребовал большого напряжения всех мышц. Наконец мисс Лэрейси перечитала написанное и, явно довольная собой, вернула бумагу Джозефу.

– Это телефон мой, – сказала она. – Как минутка будет, заходите. Поболтаем, чайку попьем, я вам плюшек с изюмом напеку.

Мисс Лэрейси обеими руками взяла у Тари букет и зашептала цветам что-то нежное. Внезапно она повернулась к кусту и отломила еще несколько веток. Какие милые люди, сирени дали нарвать. Мисс Лэрейси поблагодарила Джозефа.

– Кусты у вас – загляденье, – сказала она и заметила, что Тари внимательно смотрит на океан. В синих глазах девочки вспыхивали серебристые искорки. – Видала, как сверкнуло? – Мисс Лэрейси взволнованно посмотрела на воду и склонилась к ребенку.

– Сверкнуло? – Джозеф рукой прикрыл глаза от солнца и начал вглядываться в горизонт.

– Ну да, на это стоит поглядеть.

– На что? – спросил Джозеф, оглядывая залив и пытаясь определить, что же их так заинтересовало.

– Вашему брату такое нипочем не увидать, – гордо ответила старушка, выпрямляясь во весь свой крохотный рост. – Ежели ты и вправду из рыбнадзора.

– А вы откуда знаете, что я из рыбнадзора? – с улыбкой спросил он.

Мисс Лэрейси ткнула пальцем в машину:

– Эх, милый, у тебя ж наклейка на стекле.

– А-а.

– Такие, как ты, никогда ничего не видят. Тайны только рыбакам открываются, да тем, кто Богом отмечен. – Она хмыкнула и побрела по дороге, но вскоре остановилась и взглянула на сирень в руках. До чего букет хорош! Мисс Лэрейси кокетливо посмотрела на Джозефа.

– Спасибо за цветочки, сынок. – Она снова вернулась, решив дать важный совет.

– Пойдешь в лес, держи при себе коржик.

Тари удивленно кивнула. Мисс Лэрейси переложила букет в левую руку, а правой вытащила из недр обширного кармана лежалый коржик и протянула девочке. Тари, открыв рот, уставилась на «подарок». Мисс Лэрейси назидательно подняла морщинистый, весь в синих прожилках палец и заговорщицки прошептала:

– Господь благословил тебя. Ничего теперь не бойся.

– Спасибо большое! Чего-чего, а сухарь-то у нас всегда есть, – Джозефа распирало от смеха. Он сунул руки в карманы брюк и добавил: – Вы уж себе его оставьте, вдруг пригодится.

Мисс Лэрейси сунула коржик обратно в карман. Она что-то пробормотала, недовольно поглядела на Джозефа и совсем было собралась уходить, как вдруг снова заметила в изумленных глазах девочки серебристые отблески. Мисс Лэрейси наклонилась к уху Тари и горячо прошептала:

– Ты видишь искорки.

Тари неуверенно кивнула.

– Это рыба учится летать, доченька.

## За восемь дней до этого

Донна Дровер нехотя поднималась на крыльцо рыбацкого дома, где жил ее сын Масс. Донна была в отчаянье. Солнечный свет блестел на темных корнях ее осветленных волос. В этом месяце ей неохота было делать прическу, хотя обычно Донна с удовольствием ходила в парикмахерскую. Химия уже совсем отросла. Из-за этого лицо казалось грубее, мешки под глазами стали заметнее. Донну душил кашель.

От жары ее подташнивало, кожа болела от солнца. Донна медлила перед дверью Масса, разглядывая желто-коричневые пятна, что недавно появились на почерневших от непогоды нижних досках. Скоро грибок расползется по всей поверхности, и тогда его уже ничем не закрасишь. Донна попыталась соскрести пятна носком кроссовки, но быстро перестала – все равно не сойдут, а Масс заметит, что она приехала. Донна знала, что ждет ее за дверью. Масс сидит в гостиной и свирепеет всякий раз, как отрывается от телевизора. Похоже, с каждым приездом Донны он все больше злится. Дней десять назад она предложила поехать в «Карибские грезы» и пропустить по паре пивка, ну, может еще сыграть в лото, но Масс отказался, заявив, что снаружи не осталось ничего такого, что могло бы его заинтересовать.

Донна посмотрела на полиэтиленовый пакет с продуктами для сына. Она взялась покупать ему еду, однако Массу, судя по всему, было наплевать. Материнская забота не вызывала у него ничего, кроме презрения. В прошлый раз сумки вообще остались нетронутыми. Масс даже молоко в холодильник не убрал. Это совсем ее расстроило, как будто скисшее молоко таило в себе какую-то угрозу.

Донна заставляла себя приезжать к сыну, отрывалась от любимых сериалов и ток-шоу. В последнее время она начала подозревать, что разница между ней и сумасшедшими тетками из телепередач не так уж и велика. Масс ей сын, а она избегает и даже боится его. Неужто она ему нисколечко не нужна? Донна оглянулась через плечо на бухту. Море было спокойным, ничто не нарушало его покой. Сколько же раз она выходила сюда рыбачить? Сколько раз слушала байки о подводных страшилищах, гигантских рыбах и чудом спасшихся рыбаках? Легенды. Предания. Рыба в море. Все это стало пустым звуком.

Черная машина пронеслась по направлению к центру городка. Интересно, кто это так спешит? Да ладно, наплевать. Донна отступила на шаг и заглянула в окно гостиной. Тюлевые занавески задернуты. Она сама сшила эти занавески много лет назад, и Масс даже помогал ей. Он был тогда таким милым мальчиком, таким добрым и заботливым. Масс всегда старался шуткой или улыбкой разрядить обстановку в доме – Донна с его отцом постоянно ругались. Она решительно повернула назад, быстро подошла к пикапу, влезла внутрь, бросила покупки на переднее сиденье и некоторое время тупо смотрела на пакет, прежде чем завести мотор. Потом взглянула в зеркало заднего вида, подождала, пока проедет грузовик ремонтной службы с электростанции, и выехала на дорогу.

Два дня назад Донна предложила Массу приготовить ему ужин, а он сердито отказался. Даже не взглянул на нее, просто пялился в телевизор. Глаза сына потеряли былую глубину, стали пустыми, каштановые пряди спутались, как от сильного ветра, на подбородке выросла жесткая щетина. Он перестал менять одежду, так и ходил в черных джинсах и синей рубашке. На любое обращение Масс яростно огрызался, а потом грустно вздыхал, словно извиняясь за свое поведение. А иногда в ужасе хватался за горло и пытался набрать в легкие воздуха.

Донна вырулила на нижнюю дорогу и подумала: «Если я еще раз вернусь сюда, он меня убьет». Она ехала мимо Г-образного бетонного причала. Повсюду валялись старые ковши для ловли крабов. Их ржавые остовы походили на гигантские абажуры.

У пристани качались две лодки, трое ребятишек забросили удочки в спокойное море и выуживали из воды собственную смерть. Почему смерть? Не смерть, а рыбу. Что за ерунда лезет в голову? Детишки ловили морского окуня, камбалу или ершей. А что они на самом деле вытащат из воды, какие твари скрываются под рыбьей чешуей? И зачем вообще ловить рыбу? Ее ж потом все равно придется выбросить. Чистой воды идиотизм. Откуда такая причуда – вытаскивать из моря живность?

В морской дали треугольные плавники акул-альбиносов выписывали круги по сверкающей синей воде. Почти у самого берега плеснул бирюзовый хвост. Чуть поодаль шевелил щупальцами гигантский кальмар. Донна не обращала на происходящее ни малейшего внимания. Это ж глупость. Бред. Фантазия. Ей хотелось выцарапать себе глаза.

Она ехала на восток, океан плескался слева, волны шелестели у самой нижней дороги, по правую руку тянулись дома и сараи. Небо окрасилось в закатные тона. Яркие краски играли в воде, таяли и перемешивались, желтый и оранжевый постепенно превращались в розовый и темно-фиолетовый, словно чудовищный синяк растекался по морю.

Донна равнодушно смотрела на игру света. Она помнила мир совсем другим, ярким и красочным, теперь все цвета поблекли, утратили определенность и превратились в оттенки серого. Еще один закат. Все потеряло смысл. Раньше Донна любила гулять на закате, любила смотреть на океан и восхищаться его необъятностью, невероятной мощью водного пространства.

Теперь мир стал плоским. Вечерние прогулки отошли в прошлое вместе с любовью к этим местам. У Донны не осталось ничего. Ничего. Она никому не нужна. Полоумный сын ее ненавидит. Работы нет. В Уимерли,[1] когда-то теплом и приветливом, теперь пахнет горем и смертью.

Красная рыба шлепнулась на капот пикапа и соскользнула влево, Донна ударила по тормозам и чуть не влетела в лобовое стекло. «Черт!» – Она выпрямилась и посмотрела в зеркало заднего вида. Откуда-то спикировала чайка и подхватила добычу. Рыба, наверное, идет к берегу на нерест. Каждое лето миллионы рыб пытаются добраться до песка и отложить в нем икру. Значит, скоро приплывут и киты-рыбоеды.

Донна поехала дальше, проклиная все на свете. Нижняя дорога кончилась, асфальт сменился гравием, шоссе резко вильнуло влево, начался крутой подъем по Хрыч-лейн. В зеркале еще отражались океан и домишки Порт-де-Гибля на другой стороне бухты. Над водой висела россыпь серебристых звездочек, словно там запускали фейерверки. Звездочки взмывали к небу, на секунду зависали в воздухе и падали обратно.

Дом Донны стоял в середине Хрыч-лейн. Машина с визгом въехала на дорожку перед крыльцом. Задние колеса занесло, шины зашуршали по гравию, и Донна поняла, что всю дорогу гнала на дикой скорости. Если бы она не свернула, а проехала дальше по переулку, то оказалась бы у заброшенной церкви и старого кладбища. Там верхняя дорога резко сворачивала к западу и возвращалась обратно в город, с нее открывался чудесный вид на дома, бухту с причалами и огромный скалистый утес над тремя белыми корпусами рыбозавода.

Сердито бормоча под нос, ругая себя за беспечную езду и перебирая в уме прегрешения сына, Донна заглушила мотор, выскочила из пикапа и громко хлопнула дверцей. Ее внимание привлек сарай за домом. Почти бесцветный, черно-белый, по бокам склонились темные ели, вокруг бурно разрослась зеленая трава. Донна краем глаза заметила какое-то движение. В дверном проеме стояла девочка лет семи-восьми, по плечам рассыпались прямые рыжие волосы, мокрое платье облепило худое дрожащее тельце. Лицо у нее было бледным, почти зеленым, синие распухшие губы кривились в усмешке.

У Донны мороз по коже побежал от этого зрелища. Девчонка с виду очень напоминала дочь художницы, той, что жила совсем одна на верхней дороге и у которой дом обогревался солнцем. Дочь, Джессика, некоторое время назад пропала вместе с отцом. Донна знала, как зовут девочку, потому что звонила в полицию, когда десять дней назад в первый раз увидела ребенка у себя в сарае. Приехал новый полицейский, точно не из местных. Кожа у него была темная, а глаза карие, наверное индеец. Как же его звали? Что-то такое детективное… Дойль? Кристи? Ах да, Чейз! Точно, сержант Чейз. Снарядили поисковую группу, прочесали лес, но девочки так и не нашли. Донне было ужасно стыдно, ведь она зря обнадежила несчастную мать.

Когда Донна второй раз увидела Джессику, она снова позвонила в полицию. И снова все усилия найти девочку оказались напрасными. В третий раз ее тоже не нашли, Донне тогда очень не хотелось звонить в участок, но что поделаешь. В конце концов, она перестала пользоваться телефоном. Даже не отвечала на звонки. Голосов на том конце провода все равно было не узнать. Донна не могла представить себе лиц собеседников. Она их не знала. Донна боялась, что теряет рассудок, вешала трубку и виновато гадала, что же она сделала не так.

Ветер совсем стих. Донна прислушалась. Тишина. Дверь по-прежнему открыта, но девочка исчезла. Сейчас бы спичку! Сжечь бы сарай дотла. Все равно он доверху забит старой рухлядью, вещами, которые уже никогда не понадобятся, а только напоминают о прошлом, о давно умершем муже, о работе, которой тоже больше нет, о жизни… Нет, палить сарай – сумасшествие. Лучше разнести его в щепки, чтобы сердце билось чаще с каждым ударом топора. Удар. Лезвие входит в дерево. Топор застревает. Заклинило.

С порывом ветра долетел жутковатый детский шепоток: «Рыба в море».

В ушах зазвенело. Потом наступила тишина.

Донна не дышала. Паника ледяными когтями вцепилась в горло. «Ну вот и все. Умираю. Наконец-то умираю. Это смерть». Перед глазами поползли черные пятна. Донна зажмурилась и отдалась темноте, которой так долго боялась. Темнота была абсолютной, но все же пока недостижимой. Надо постараться вдохнуть, удержать кислород в обессилевших легких. Вдыхать не хотелось.

Выдыхать тоже.

Словно она уже умерла.

Донна сделала над собой усилие. Вдохнула, хотя позыва к этому не было. Подождала. Потом решила, что настало время выдыхать. Рефлексы не работали. – Господи! – вскрикнула Донна, по коже побежали мурашки. Руки и лоб вспотели, капли потекли по щекам. А вдруг это инфаркт? Вроде в груди не болит. Вообще нигде не болит. Вот только в голове звенит, и мысли путаются. Не упасть бы в обморок. Лишь теперь она вспомнила, что пора снова вдохнуть.

Не закрывая рта, Донна двинулась вперед, но сразу споткнулась. От ужаса подгибались ноги. Она тяжело оперлась о пластиковую облицовку дома. Донна посмотрела в небо, но его заслоняла Серая тарелка спутниковой антенны на фасаде.

В ушах раздавался тоненький голосок:

У папы не осталось дел.
Сидел и па воду глядел.
Сидел, глядел, не ждал беды.
Теперь глядит из-под воды.[2]

На пороге сарая стояла девочка и держала в руках переливающуюся всеми цветами радуги морскую форель. Форель отчаянно трепыхалась. Донна некоторое время смотрела на ребенка, потом опустила голову. Кости превратились в желе, сердце выпрыгивало из груди, в ушах звенело. Больше всего на свете хотелось прилечь. «Если я войду в дом, то уже никогда оттуда не выйду», – решила она. Ноги совсем не держали, и Донна медленно села на мокрую от росы траву. Потом с глухим стоном откинулась на спину.

В мире все замерло, пространство стремительно сужалось, краски тускнели. Синий цвет быстро сменялся серым, солнечные лучи отдавали потемневшим серебром. Не в силах пошевелиться, Донна лежала на траве и дрожала всем телом. Над головой кружили три белые чайки. Нет, не чайки. Серокрылые рыбы высоко в стальном небе описывали широкие круги.

## День и вечер четверга

Доктор Джордж Томпсон, дородный мужчина шестидесяти одного года от роду с открытым детским лицом и копной седых волос, взволнованно выбрался из-за стола и поспешил навстречу Ллойду Фаулеру и его жене Барб, чтобы проводить их в кабинет для осмотра больных. Странно, что Ллойд явился именно сюда. Казалось бы, если у человека приступ удушья, ему надо срочно в больницу. Так ведь нет. Как второпях рассказала Барб, скорую Ллойд вызывать отказался. Едва удалось заманить его на прием к врачу. Фаулера пришлось пропустить без очереди, хотя в приемной было полно народу.

– Ну-с, давайте поглядим, мистер Фаулер, – сказал Томпсон. Пациент уселся на стол для осмотра, белая бумага под ним зашуршала. Врач вгляделся в красное лицо Ллойда, чем вызвал у пациента явное неудовольствие. Серые, широко расставленные глаза, седые волосы в носу и густые брови, которые не худо было бы хорошенько выщипать. Для своего возраста Ллойд был в отличной форме. Томпсон мог только позавидовать, его-то собственное здоровье оставляло желать лучшего.

– Вы ведь не курите, как я понимаю? – Томпсон даже согрел в руке стетоскоп, что обычно делал только для женщин. Но поскольку больной, похоже, не в себе, лучше его лишний раз не раздражать.

Не отрываясь от узора на ковре, мистер Фаулер помотал массивной головой.

– Рубашку расстегните, пожалуйста. В семье сердечники были?

– Нет, сэр, – безучастно ответил Ллойд и расстегнул три верхние пуговицы. Он был не из тех, кто волнуется по пустякам. Такие идут к врачу, только если рука болтается на ниточке, да и то быстро забывают о своем увечье. «Подумаешь, эка невидаль, ну послал Господь новое испытание, я и одной рукой управлюсь не хуже, чем двумя», – говорят они и берутся за дело с удвоенным рвением, чтобы своим упорством посрамить скептиков.

Ллойда Фаулера к врачу притащила жена. Барб была невысокой брюнеткой, черный пушок над верхней губой придавал ее резким чертам еще большую мужеподобность. Супруги только что вернулись с похорон Масса Дровера. Томпсон не знал, от чего умер сын Донны, как не знали этого и патологоанатомы. У парня подозревали депрессию, и поползли слухи, что он, похоже, свел счеты с жизнью, но вскрытие показало, что самоубийство здесь ни при чем. Саму Донну положили в больницу Порт-де-Гибля и подключили к кислородному аппарату. Так же, как и Ллойду Фаулеру, ей трудно было дышать. Но поставить диагноз не удалось, несмотря на тщательное обследование и многочисленные анализы. За тридцать восемь лет врачебной практики Томпсон ни разу не сталкивался с таким заболеванием. В больнице полагали, что между смертью Масса и состоянием Донны есть некая связь, однако, в чем она состоит, никто не знал. Научное объяснение обычно проливает бальзам на души близких, но никак не в случае с Массом Дровером. Ушел из жизни полный сил молодой человек, просто взял и перестал дышать.

– Дышите, мистер Фаулер. Глубже, – доктор Томпсон водил стетоскопом по густой белой шерсти на груди пациента.

Мистер Фаулер с силой втянул ноздрями воздух и нахмурился.

– Так… выдохните. – Врач внимательно прислушался. – Еще разочек.

Он взглянул на жену больного. Миссис Фаулер нервно мяла в руках сумочку, готовая выслушать любой приговор врача.

– Еще раз глубоко вдохните и задержите дыхание. – Он слушал, сам стараясь не дышать. Никаких хрипов. Легкие чистые, пульс ровный.

– Хорошо, теперь дышите.

Томпсон вынул из ушей стетоскоп и посмотрел на пациента. Мистер Фаулер сидел на столе – спина прямая, пальцы сжимают черную пластмассу, глаза уставились в рисунок скелета на противоположной стене.

– Грудь болит?

– Нет, сэр.

– Руки, ноги?

– Нет, сэр.

– В легких жжение бывает при вдохе?

– Нет, сэр.

– Изжога мучает?

– Ни в жизнь.

– Спите хорошо?

Фаулер кивнул и упрямо сжал губы.

– Не бывало такого, что просыпаетесь ночью весь в поту, сердце колотится, и никак в себя не придете?

– Да нет же, господи! – Ллойд возмущенно посмотрел на Томпсона, словно тот окончательно повредился умом.

– Ему просто на улице вдруг нехорошо стало, – встряла Барб, от волнения она даже слегка подалась вперед. – Ну, продохнуть не мог. С ним такое и раньше случалось.

Фаулер бросил злобный взгляд на жену:

– Умолкни, женщина!

– Давно это началось?

– Почем я знаю, – раздраженно ответил Ллойд, щеки его пылали. – Вроде, в воскресенье на той неделе.

– А сегодня четверг, – задумчиво сказал Томпсон. – Что ж, можете слезать.

Фаулер кивнул и перевел взгляд на кремовые жалюзи с таким видом, будто внимание врача его унижало.

– Да ерунда это, – проворчал он, слез со стола и застегнул рубашку. Ненадолго воцарилось молчание. Томпсон, искоса наблюдавший за пациентом, заметил, что Фаулер никак не может продышаться.

– Аллергия на что-нибудь есть? – спросил Томпсон.

Он вернулся за стол и осторожно опустился в кресло, невольно состроив мучительную гримасу и прошипев «ч-черт». Колени сегодня болели сильнее обычного, сказывался застарелый артрит. За зиму доктор прибавил в весе, и это плохо отразилось на самочувствии. Надо бы перестать жевать по ночам пончики с повидлом и запивать их молоком. Жирные молочные соусы, сыр бри и гаварти с укропом входили в ежедневный рацион Томпсона.

– Нет у него аллергии, доктор.

Томпсон открыл медицинскую карту Ллойда и быстро пролистал ее. Ничего такого, что могло бы вызвать затруднение дыхания. Никакой астмы, хотя пробы лучше, конечно, взять. Однако одышка есть одышка. Скверный признак, предвестник серьезных осложнений.

– Сейчас все цветет, кругом пыльца. А эта дрянь не раз вызывает воспаление дыхательных путей. Глаза не слезятся?

– Нет, сэр, – ответил Ллойд.

Теперь он подпирал стену, руки его безвольно повисли. «Точно школьник в кабинете директора», – подумал Томпсон.

– Сердце у вас в порядке, легкие чистые. Возможно, дело в аллергии или начинающейся астме. А может, вообще ничего серьезного. – Томпсон нацарапал что-то на бланке. – Вот направление на общий анализ крови, мы с вами его давно не делали. Надо поглядеть. Может, это инфекция. Вирус какой-нибудь подцепили. Будь у вас боли в груди, я бы подозревал невроз. Вообще-то надо бы все-таки сходить к невропатологу. На всякий случай, чтоб ничего не упустить. – Он оторвал бланк и отложил в сторону. – Вот направление, сделаете пробы на аллергию и на астму. Я позвоню в больницу в Сент-Джонсе и договорюсь, чтобы вас принял врач. – Томпсон вырвал второй листок и протянул его миссис Фаулер. Ллойд косился на бумажки и изо всех сил старался делать вид, что их не замечает. – Зарядку делаете?

– Да он теперь от телевизора не отходит, – пожаловалась Барб и добавила шепотом: – С тех пор как нашего Бобби не стало…

Мистер Фаулер снова испепелил жену взглядом. Это уже чересчур, хватит унижаться. И Ллойд метнулся к выходу.

– Так что? – рявкнул он на пороге. – Прямо тут не окочурюсь?

Доктор Томпсон хмыкнул, его второй подбородок уперся в шею. Он откинулся в кресле и повертел в руках карандаш.

– Уж и не знаю, мистер Фаулер, все под богом ходим.

– Надо думать. – Ллойд распахнул дверь и вывалился в приемную.

Барб проводила его взглядом и потопталась в нерешительности. При муже она, очевидно, говорить боялась, поэтому сначала выглянула за дверь, через которую только что сбежал Фаулер.

– Что-то хотели добавить?

Убедившись, что на горизонте чисто, она повернулась к врачу и призналась:

– Характер у него совсем испортился.

– Что вы имеете в виду?

– Все время сердится.

– Стал раздражительным?

– Да, доктор, еще похуже.

– Вы упомянули, что Бобби не стало. – Томпсон секунду помолчал из уважения к ее горю. Он положил локти на стол, как бы для пущей проникновенности. – Очень может быть, что проблемы с дыханием возникли из-за депрессии, на нервной почве. Он в быту сильно изменился? То, чем ему раньше нравилось заниматься, с удовольствием делает?

– Нет, ему теперь ничего не нравится. Другим стал совсем.

– Похоже на депрессию. Выпишу-ка я слабенький антидепрессант, только надо щитовидку проверить.

– Ллойд нипочем его пить не станет.

Томпсон нацарапал что-то в блокноте, вырвал рецепт и передал миссис Фаулер.

– Тогда для начала подавайте ему успокаивающее. Может, согласится. Как только станет лучше, сразу мне сообщите.

Барб аккуратно собрала все рецепты и, тяжело вздохнув, спрятала в сумочку. Доктор проводил ее до двери.

– Если на поправку не пойдет, привозите обратно. – И, понизив голос, добавил: – Присматривайте за ним. – Томпсон подмигнул, надеясь ее приободрить.

– Конечно, доктор. Большое вам спасибо. – Миссис Фаулер слабо улыбнулась и первой вышла из кабинета. Она пересекла приемную, а Томпсон взял у медсестры карту следующего больного. Взглянув на имя, он нахмурился и крикнул в коридор:

– Эгги Слейд! – С трудом удержался, чтобы не добавить: «мисс ипохондрия нашего городка». – Проходите, Эгги, проходите. От чего сегодня умираем?

Барб отыскала мужа возле деревянной лесенки, что вела к стоянке. Стиснув зубы, он щурился на стальные бока машин. Яркое послеполуденное солнце било в глаза сотнями зайчиков. Ллойд резко обернулся.

– Эти… – процедил он. В последнее время, произнося слова, Ллойд забывал дышать. Лицо его покраснело, он раздраженно потянул носом воздух. На Барб он при этом не смотрел. – Эти в очереди думают, я больной. А я не больной.

– Ну что ты, Ллойд, – попыталась успокоить мужа миссис Фаулер и положила руку ему на плечо. – Доктор сказал, ничего страшного.

Ллойд отвернулся, возмущенный ее легкомыслием, и начал спускаться по ступенькам. Да что ж такое! После каждого шага приходится делать вдох, будь он проклят! Глубокий вдох. Как здесь все опостылело! Эта земля, это море, эти безмозглые твари, которые в нем кишат. Как страшно задохнуться, потерять рассудок, потерять себя. Как все бессмысленно и ничтожно – пошлая жена, пошлый дом. Куда исчезли все краски, почему весь мир стал таким невыносимо серым?


– Без меня в сарай не ходи, – крикнул Джозеф.

Сарай был двухэтажным, когда-то давно его покрасили ржаво-красной краской. Кое-где не хватало стекол, и дыры заткнули пластиком, чтобы не мокло барахло. Полное безветрие. За спиной у Тари кто-то прожужжал. Шмель, судя по звуку. Летает себе с цветка на цветок. На ветке, а может, в небе, чирикнула птичка. Узкая дверь сарая, тоже красная, приоткрыта. В центре нарисовано белое сердечко. Тари сунула блокнот под мышку и переступила стертый порог. Одной рукой взялась за стену, со стены чешуйками облезала краска. Тари задумчиво отколупнула кусочек и раскрошила в пальцах.

– Почему? – разочарованно спросила она отца.

– Я там еще не был. В полу гвозди могут торчать. Лучше помоги мне вещи в дом занести.

Тари снова посмотрела в полумрак сарая. Глаза постепенно привыкали, в глубине начали проступать смутные очертания предметов: высокий шкаф и, кажется, старый матрас. У самого входа – четыре автомобильные покрышки, их видно хорошо. Тари задержала дыхание и прислушалась, нет ли тут мышей или бездомной кошки. Тишина, только где-то на втором этаже капает вода. А это кто жужжит? Похоже на целый рой не то мух, не то шершней. Кто же это все-таки, мухи или шершни? А вдруг, правда, шершни? Тари отступила назад, и тут ей почудилось какое-то движение. У дальней стены сарая, закрываясь рукой от солнечного света, стояла девочка. Тари вздрогнула, выронила блокнот, и пока подбирала, девочка исчезла. Тари немного подождала, и девочка появилась снова. Наверное, это просто отражение в пыльном зеркале. Тари наклонилась, и девочка сделала то же самое. Тари потерла переносицу. К чему там нос чешется? Говорят, к гостям или к испугу.

– Тари, будешь ты мне помогать или нет? – отец крякнул, взвалив на себя здоровенный тюк с вещами. – Кончай лодырничать.

Капли застучали медленнее, а потом и вовсе перестали. Жужжание тоже стихло. В нос ударил запах тухлой рыбы, настолько отвратительный, что Тари отвернулась и ойкнула. Она даже не заметила, отразило ли зеркало ее движение. Тошнота подкатила к горлу, захотелось сплюнуть, чтобы избавиться от мерзкого вкуса во рту. Тари языком провела по передним зубам.

– Пап, чем это воняет?

Джозеф, который стоял над большим чемоданом и локтем прижимал к себе подушку, выпрямился и принюхался.

– Ничего не чувствую. Может, сиренью?

– Да нет, воняет, а не пахнет.

Отец пожал плечами.

– Тогда не знаю. – Он кое-как подхватил большую черную сумку, покрепче стиснул подушку и направился к дому. – Ну и жара, так и помереть недолго, – пропыхтел он. – По мне, уж лучше снег.

Тари заметила, что их машина стоит прямо на траве – подъезд к дому совсем зарос. Ей вообще нравилось все, что растет само по себе. Газон пестрел красными цветочками, у дороги цвела сирень. Ее аромат мешался с запахом нагретой травы, перебивая рыбную вонь. Вдали за холмами, за елями и кустами, за старыми рыбацкими хижинами сверкал синевой океан. От солнца зудела кожа. Тари почесала затылок – оказалось, волосы мокрые насквозь. Где же серебряные искорки на воде, которые показала старушка? «Рыба учится летать». Тари вспомнила, что когда-то уже рисовала летучих рыбок и полистала блокнот. Нет, похоже, рисунок остался в старом блокноте. Эта мисс Лэрейси так обрадовалась, когда узнала, что Тари рисует. Даже назвала ее картинки «искуйством». Славная бабушка.

Джозеф вышел из дома, громко отдуваясь. На лбу блестели капельки пота. Щурясь и утираясь, Джозеф склонился над чемоданом. Потом махнул рукой, и уселся на чемодан верхом.

– Тащи в дом, – сказал он, кивнув на пакет с едой. – У меня перерыв.

– Ты «Крокет» купил! Мое любимое печенье! Джозеф рассмеялся и потрепал Тари по голове.

– Как тебе домец? – Он пальцем показал через плечо. – Класс?

– Супер. Мне ужасно нравится. – Тари вытянула из-за уха карандаш и начала рисовать дом.

– Давным-давно здесь жил рыбак. Он этот дом сюда и перевез. Из другого приморского городка.

– Перевез?

– Да, раньше все за собой домики таскали, как улитки. Знаешь, как?

– А зачем их вообще таскать?

– Правительство велело. Так удобнее, когда люди живут кучно. Меньше дорог делать приходится. А многие не захотели строить новые дома и привезли старые. Так ты знаешь, как они это делали?

– На большущих грузовиках?

Отец рассмеялся:

– Нет, это ж было давно.

– На лошадях?

– Нет. Ну, последняя попытка.

– По сто человек собирались?

– Не-а. Сплавляли по воде. – Джозеф встал и повернулся к бухте. – Сначала по воде, а уж потом волоком до места.

– Не может быть. Дома не плавают, – возразила Тари, но на всякий случай пририсовала к дому воду. Волны с барашками.

– Плавают, плавают. Люди строили огромные плоты из бревен и пустых бочек, канатами цепляли к своим лодкам и тянули за собой. – Джозеф извлек из чемодана картонную коробку с посудой. Коробка зазвенела. – Вот так они и перевозили свои хижины. Морские пилигримы. Здорово, правда?

– Да-а… – Тари сосредоточенно рисовала бочки. – А что такое «пилигримы»? – спросила она, втайне надеясь, что это слово тоже можно нарисовать и дополнить картинку с домом.

– Люди, которые перебираются с одного места на другое. Представляешь, как они свои дома любили? Все, перерыв окончен. Давай за работу.

– Я рисую.

– Ничего, хоть раз чем-то еще займешься.

Грустно вздохнув, Тари захлопнула блокнот, но тут же снова открыла и нарисовала над крышей семь летучих рыб.

– Убери блокнот, говорю.

Тари послушалась, но уж очень хотелось подразнить отца. Она приподняла край обложки. Джозеф нахмурился, и девочка сдалась.

– А можно мне печенья? Очень есть хочется.

– Ты же голодная. – Джозеф немного смягчился. – Бедный ребенок.

– Можно, можно?

– Так ведь каникулы. Молено есть, все, что хочешь.

– Ура! Ты самый лучший папа на свете!

Джозеф усмехнулся, подмигнул ей и зашагал к дому. Тари старательно сосчитала застекленные квадратики в окошках на втором этаже. В каждом – по восемь квадратиков. Все здесь было древним, совсем не таким, как в городе. Даже воздух другой. Маме бы тут понравилось. Тари вспомнила про маму и сразу сникла. Она сунула блокнот под мышку и взялась за пакет. Отец как раз снова появился на крыльце.

– Тяже-елый, – заныла Тари.

– Крепись, – ответил Джозеф, гремя коробкой с посудой. – Ты теперь живешь у моря, дева. Так будь же сильной и выносливой.

Тари остановилась, чтобы посмотреть на лес позади сарая, потом на застекленное окно вверху. Она поняла, что в сарае таится какая-то угроза: постройку окутывала еле заметная серая дымка. Тари с младенческих лет считала серый цветом опасности, и под ложечкой у нее засосало. Серая дымка начала пульсировать. «Тари!» – донесся откуда-то едва слышный детский шепоток. По спине у девочки побежали мурашки, она попятилась. Снова застучали капли и зажужжали тысячи мух. От запаха тухлятины совсем расхотелось есть. «Бр-р-р». Личико у Тари вытянулось. Серое облако вокруг сарая теперь отчетливо выделялось на фоне ярко-синего неба.

– Пап, – робко позвала она. – Опять запахло.


Мисс Лэрейси лелеяла в руках брусничный пирог, бережно завернутый в вощеную бумагу. Края обертки она аккуратно заклеила скотчем. «Кулек всем на загляденье», – подумала старушка, любуясь своей работой. Дорога опустела. Томми Квилти жил через три дома, прямо возле клуба. Мисс Лэрейси глубоко вдохнула живительный вечерний воздух и представила в густой траве молодую парочку. Целовашки-обнимашки, пылкие клятвы. Самая подходящая ночь для таких развлечений. Мисс Лэрейси ухмыльнулась. «Э-эх», – протянула она, поджала губы и подмигнула своим бесстыжим мыслям.

В клубе шумели. Доносились мужские голоса и странный звук, похожий на треск таксистской рации. Может, собрание добровольной пожарной дружины? Стальная дверь на замке, внутрь никак не заглянуть. У стены кто-то оставил зеленый фургон, прямо рядом с двумя деревянными контейнерами, один для кухонных отходов, другой для пластмассы и бумаги. Иногда по вторникам мисс Лэрейси не успевала вынести мешки с помойкой к приезду мусоровоза, и приходилось тащить их сюда. И то сказать, не велик труд. Сил у ней до сих пор в избытке. Мисс Лэрейси прищурилась и в свете уличного фонаря разглядела на дверце фургона армейскую эмблему. «А воякам-то чего тут надо? – удивилась старушка. – Небось, опять лотерею затевают, деньжат из наших выбить хотят. Видать, ракеты закончились, не иначе».

И снова мужской голос, но теперь откуда-то слева. Уж не из дома ли Эдиты Поттл, что на углу Поттл – лейн? Как пить дать, это Дэрри Поттл кричит. И чего разоряется? С детства был тихоней, двух слов из него не вытянешь. Чудеса. Они с матерью вдвоем живут. Оба на конвейере работали, пока рыбозавод не закрылся. Мисс Лэрейси склонила голову и прислушалась. Окошки погасли, наступила тишина, и дом утонул во мраке. Ослепив старушку фарами, вниз по дороге с ревом промчалась машина, в салоне грохотала музыка. «Гроб на колесах», – испуганно охнула мисс Лэрейси и проводила сердитым взглядом красные огни стоп-сигнала.

Старушка взглянула на пирог. Теплый, что твой младенец. Все на свете отдала бы, чтобы внуков понянчить. Да не получится – детей-то в свое время не завела, а теперь и вовсе бесплодна как старая смоковница. Мисс Лэрейси побрела дальше. Зажурчала вода, стало быть, дом Томми Квилти уже рядом. Как раз в этом месте протекает ручей. Он ненадолго скрывается под дорогой, а потом выбирается на поверхность и весело бежит к океану. Если верить Томми, в ручье до сих пор водится форель, надо только запастись терпением и большим жирным червяком. Нет ничего прекраснее звука воды, бегущей по камешкам. Постоишь, послушаешь – все печали как рукой снимет. И все же мисс Лэрейси не стала задерживаться. В одиночку к ручью по ночам нельзя ходить – беду накличешь.

В гостиной у Томми горел свет. Мисс Лэрейси прошла по замусоренной дорожке к задней двери. Возле крыльца ржавел старый фургон. От фонаря во дворе было светло как днем. Повсюду валялись груды металлолома, рядом с домом приткнулись несколько желтых автобусов без колес. Бездомная серо-белая кошка прошуршала в траве и скрылась под брюхом одного из них. Автобус, на котором Томми возил жителей городка играть в лото и карты, стоял чуть поодаль на площадке перед домом. Томми собирал всякую рухлядь. Он с радостью принимал в подарок любой хлам, разбирал на части, и для каждой находил совершенно неожиданное применение. Томми был ясновидящим. Он жил в постоянном ожидании грядущих событий, о пришествии которых знал наперед.

Наружная деревянная дверь оказалась незапертой. Мисс Лэрейси постучала во внутреннюю и напрасно: Томми уже стоял на пороге и приветливо кивал, улыбаясь до ушей. Зубы у него местами почернели, копна каштановых волос не видала расчески по меньшей мере год. Коричневые брюки чем-то заляпаны, зато кремовая рубашка застегнута на все пуговицы. Мисс Лэрейси сразу заметила красное свечение вокруг Томми. Вообще-то аура у него была спокойно-желтая с редкими проблесками голубого. Раз появились красные тона, значит, опять рисовал. Красный – цвет страсти, от которой кровь быстрей бежит по жилам.

– А у меня для тебя пирожок брусничный. – Мисс Лэрейси подняла сверток повыше, чтобы Томми понюхал, и, не дожидаясь приглашения, прошествовала мимо хозяина в дом. – Гляди-ка, с пылу с жару.

– Это ж самое то, – сказал Томми и опять закивал. Мисс Лэрейси положила пирог на кухонный стол.

Томми прямо светился от счастья. Чудо, а не парень – душа нараспашку, сердце золотое.

– Ну, каких нам еще напастей ждать? – спросила мисс Лэрейси и потерла руки. – Давай свои загадки.


Джозеф прилег на узкий диван в гостиной и посмотрел на Тари. Девочка спала на раскладном кресле у противоположной стены. Во сне она всегда казалась младше, лицо становилось трогательным, как у младенца. Сердце Джозефа сжалось от любви к дочери и от беспокойства за ее судьбу. Не дай бог с Тари что-нибудь случится, она же такая беззащитная. Интересно, этот родительский инстинкт когда-нибудь придет в норму? Да и какая у него вообще норма?

Перед сном Тари читала книгу о полевых цветах, о том, как отличить один от другого, и какое применение находили им в старину. Рисовать Джозеф запретил, и теперь открытый блокнот лежал на подлокотнике кресла. Тари выронила его, когда заснула. На рисунке из воды поднимались морские чудища. Откуда у дочери талант к рисованию? Художников в семье у Джозефа не водилось, а может, он о них просто не знал. Да и у Ким родственники были не по этой части. Учителя рисования постоянно хвалили Тари, она на голову опередила всех своих сверстников.

Оставшись без любимого занятия, Тари полезла в застекленный книжный шкаф – он громоздился в углу гостиной – и достала травник. Тари любила все, что цветет. Она уже принесла на кухню букет сирени и полевых цветов и поставила в старинный синий стакан. Послушать ее, так это самое первое дело при обустройстве дома. Тари показала Джозефу в травнике свои любимые цветы, но отец не слишком внимательно слушал и не запомнил ни одного названия. У него была своя книжка. Джозеф привез ее с собой в чемодане. Сборник рыбацких легенд Ньюфаундленда. Эту книгу много лет назад подарила Ким. Джозеф надеялся, что морские байки настроят его и Тари на приключенческий лад. Вот только сосредоточиться никак не удавалось. Не любил он читать. Смастерить что-нибудь или пойти погулять – это занятие для него. Иное дело Ким. Каждую свободную секунду она уделяла чтению, особенно любила классику и викторианские романы. В них героини постоянно томились под гнетом какого-нибудь жестокого брюнета. Джозефу жалко было тратить время на такое чтиво, он никак не мог понять, почему Ким с таким жадным интересом читает про чужие несчастья. Наверное, жизнь в невыносимых условиях со стороны кажется романтичной.

Джозеф заметил, что вновь и вновь перечитывает одну и ту же строчку. Слова не доходили до сознания. Может дело в непривычной обстановке? Джозеф старался не думать о Ким. А ведь ей бы здесь непременно понравилось еще больше, чем ему самому. Уж она-то оценила бы Уимерли по достоинству. Да, Джозеф изменился, вернее, это Ким его изменила. Он привык смотреть на мир глазами жены. До встречи с ней Джозеф никогда бы не почувствовал очарования старого рыбацкого дома.

Глядя на безмятежное детское личико, Джозеф вспомнил, как часто они с женой любовались спящей Тари. Сегодня утром, когда он приехал забирать дочь, Ким просто ослепляла красотой. Джозеф представил, как она выходит из дома. На ней красная блузка, свободные хлопковые брюки, в руках сумка Тари, на шее бинокль. Чисто вымытые каштановые волосы блестят и переливаются в лучах солнца. Темно-коричневая помада, любимая помада Джозефа, оттеняет огромные карие глаза. За долгие месяцы разлуки Джозеф совсем отвык от Ким, и теперь видел словно впервые. Вздернутый носик. Широкие скулы, из-за них она всегда казалась совсем юной. Шрамик на подбородке, другой – на правом запястье: в двенадцать лет Ким упала с велосипеда. Эти отметины напоминали, что она обычный человек и способна совершать обычные человеческие ошибки.

Джозеф положил на нее глаз девять лет назад в ночном клубе. Поначалу он принял Ким за болтливую пустышку, у которой на уме одни модные тряпки. И ошибся. Как раз тогда она защитила кандидатскую по морской фауне. Улыбалась Ким обворожительно, но держалась отстраненно. Слова выбирала с осторожностью и пила не шампанское, как ее сверстницы, а только хорошее пиво. Она вся состояла из милых противоречий. Джозеф влюбился в эту девчонку, рассуждавшую об особенностях поведения ракообразных и прочих безмолвных обитателей морского дна, что коротают свой век на невообразимой глубине. Научные факты в ее устах становились музыкой.

Куда подевались те счастливые дни, те долгие беседы? Постепенно взаимоотношения свелись к деньгам, политике, к тому, кто прав, кто виноват. Как тратить деньги. Как воспитывать Тари. Как открывать банку с консервированной кукурузой, резать хлеб, складывать белье. Кому труднее. Кто в семье главный. Кто больше работает и при этом больше хлопочет по хозяйству. («У кого вериги ржавее», – мрачно шутила Ким). Почему она так изменилась? Если верить Ким, все дело в Джозефе. Это он на нее повлиял. А кто повлиял на него самого? Джозеф стал другим человеком, словно часть его души удалили под наркозом.

Внезапно перед глазами все поплыло, как будто Джозеф несколько дней провел на палубе корабля и неожиданно сошел на берег. Накатила тревога. Джозеф мгновенно вспотел, сердце помчалось галопом, горло свело судорогой. Он выпрямился и вцепился в диванный валик. Сглотнуть удалось только с четвертой попытки.

Первый раз это случилось на позапрошлой неделе. Джозеф тогда решил, что умирает. Казалось, мозги сейчас вытекут, сердце почему-то колотилось в горле и висках. Вздохнуть никак не удавалось. Паника. Джозеф доковылял до зеркала в ванной, он хотел убедиться, что все еще существует. Отражение то сжималось, то распухало, дрожащие колени со стуком бились о шкафчик под раковиной. Джозеф уже собрался вызывать скорую, но тут ему полегчало. «Панический приступ, – спокойно объяснил врач и выписал таблетки ативана. – Нервная система не справляется. Скорее всего, последствия развода. Сейчас это сплошь и рядом». Джозеф не понял, что имеет в виду доктор – разводы или панические приступы. Врач очень спешил, а потому говорил быстро и непонятно, у него, как всегда, были записаны два пациента на одно и то же время. Он вырвал из блокнота рецепт, перегнулся через стол и двумя пальцами протянул бумажку Джозефу: «Как только станет нехорошо – две-три таблетки под язык. Действует моментально». Все. Прием окончен. Пилюли помогут. Наука спасет. Проще не бывает.

Джозеф поднялся с дивана, в нагрудном кармане зашуршала какая-то бумажка. Он развернул, это оказался телефон мисс Элен Лэрейси. Странная старуха. Чокнутая, скорее всего. Еще не хватало о ней думать. Джозеф положил листок на тумбочку и вышел в прихожую. И дом этот странный. Но на это мы сейчас обращать внимания не будем, и так нервы на пределе. Он потер уставшие глаза. На полу возле лестницы валялась дорожная сумка. Джозеф поднял ее и отнес на второй этаж. Там он направился в комнату с видом на бухту и городок. Пусть спальня будет здесь. Он бросил сумку на мягкую кровать, расстегнул молнию и полез за таблетками. Стопка белья, зубная щетка, одноразовая бритва, ага, пузырек. Джозеф отвернул крышечку. Руки дрожали, он чуть не уронил две таблетки на пол, но все-таки поймал их в воздухе и сунул под язык. Потом зажмурился и немного постоял, не шевелясь. Глубокий вдох… Ждем. Считаем до пяти. Выдох. Паника отступала, по телу разливалось тепло. С души будто камень свалился.

Он открыл глаза и посмотрел на свое отражение в оконном стекле, но увидел не себя, а какого-то бородатого верзилу. Джозеф быстро оглянулся – сзади никого не было. Аккуратно застеленная постель. Деревянное кресло-качалка с вышитой подушечкой. Камин с железной решеткой. Пусто. Он снова взглянул на окно. Бородач пропал. Джозеф ошеломленно покачал головой и потер щеку. Никакой бороды, только щетина.

Он спустился вниз. Может, Тари разбудить? Нет, не надо быть эгоистом. Лучше выйти подышать свежим воздухом. Теплые летние ночи успокаивают, напоминают о детстве. Внизу, в прибрежных домах уютно мерцали огоньки. Он запрокинул голову и посмотрел на звезды. Вдалеке залаяла собака, словно Джозеф ступил на ее территорию. Где-то на полпути к морю прогудела машина, гудку ответила корова. Джозеф повернулся к соседскому дому. По траве скользнула тень, потом отворилась дверь, и свет из прихожей упал на рыжеватую блондинку в свободном белом платье. Она взялась за ручку обеими руками, опасливо оглянулась и скрылась внутри. Джозефу стало любопытно. Он еще немного понаблюдал за дверью, но ничего не произошло. В окнах женщина тоже не появилась. Джозеф собрался было отвернуться, как вдруг мелькнула еще одна тень, пониже. Огромная собака, черная и лохматая, бесшумно взлетела на соседское крыльцо. Она уселась возле двери и застыла суровым стражем.


> Со мной живут мертвецы. Наяву и во сне со мной живут мертвецы. Сны стали невыносимы. Ночь за ночью я вижу мрачное лицо Реджа. Джессика, а она теперь говорит как взрослая, сообщила, что раз мне снится муж, значит, я по-прежнему люблю его. Но днем приходить он не может – моя любовь слаба, ибо отравлена ненавистью. Верно, верно. Я так его ненавижу! Он оставил меня одну наедине с вечными сомнениями и смятением духа. Редж требует, чтобы я убила человека. Того, по чьей вине Редж сотворил все это с собой и Джессикой.

> Гневный голос мужа не дает мне покоя уже несколько месяцев. Голос твердит, что человек этот скоро прибудет, и с ним его дочь. Мертвецы подстрекают живых. Каждую ночь снится, что Редж протягивает мне нож с длинным тонким лезвием. Время течет сквозь пальцы. Сплю. Просыпаюсь. На ночной рубашке алеет пятно. Оно расплывается, я вся становлюсь алой – до кончиков волос, до пуговиц на рубашке. Все нутро скручено в узел, я просыпаюсь опять и держусь за живот, вместо рыданий хрип, словно ножом полоснули по горлу. Джессика!

Клаудия Кайл отложила перьевую ручку и захлопнула дневник. Три свечи в подсвечниках мерцали перед ней на полировке дубового стола. На обложке тетради – ангелочек в окружении гигантских цветов, белых и алых. Интересно, кто из великих написал эту картину? Наверное, Рембрандт. Клаудия задумчиво провела рукой по обложке и на рукаве сатиновой ночной рубашки заметила два чернильных пятнышка. Может, еще отстирается? Чернила на сатине… Трудно удержаться. Клаудия схватила ручку и написала на рукаве крупным красивым почерком: «Моя одежда – пергамент. Она поведает миру историю моей жизни».

Клаудия подняла глаза к темному окну. Посмотрела на свое отражение, на дрожащий ореол вокруг головы. Розоватые отблески пламени скользят по белой коже, длинные до пояса волосы с медным отливом зачесаны назад и стянуты белой лентой. Когда-то Клаудия считала себя изящной, многие восхищались ее статью. Теперь в ней что-то надломилось. С каждым днем Клаудия ела все меньше и меньше, не брала в рот ни капли воды и видела мир словно чужими глазами. Воспаленные веки задрожали. «Где грань между утонченностью и болезнью?» – спросила она себя.

Клаудия мучительно собралась с мыслями и посмотрела вдаль. Отражение расплылось, зато пейзаж за окном обрел четкость. По склонам спускались освещенные уличными фонарями мохнатые ели, их верхушки клонились к нижней дороге, по берегу рассыпались огоньки рыбацких домов. Разноцветные блики играли на черной воде, вызывая в памяти Рождество. В солнечные дни океан сиял безукоризненной синевой. Огромный утес навис над бухтой, он казался угольно-черной тучей, он казался огромной дырой в небесах, он завораживал и притягивал.

Со второго этажа своего дома Клаудия разглядывала Уимерли в большое панорамное окно. Кто бы ни приезжал к ней, друзья или журналисты, каждый приходил от этого вида в неописуемый восторг. Кажется, совсем недавно перед крыльцом толпились газетчики. Не обозреватели художественных изданий, а репортеры криминальной хроники. Они наперебой задавали вопросы о пропавших без вести муже и дочери. Эти шакалы всегда охотились за людскими несчастьями, а потому исчезновение Реджа и Джессики сразу после Рождества стало для них профессиональным праздником. Прошло полтора года. От тех, кого Клаудия так любила, по-прежнему не было никаких вестей. Снам она верить боялась. Это все излишняя впечатлительность, говорила она себе снова и снова, чтобы не лишиться рассудка. Ей хотелось думать, что Редж не сделал с Джессикой ничего ужасного. И все же Клаудия знала, что он изменился в последнее время, стал раздражительным и неуправляемым. В нем появилась несвойственная ему прежде тяга к насилию, он стал воплощением зла. По-другому не скажешь. Воплощение зла. Его потаенная жестокость рвалась наружу.

Когда их совместная жизнь только начиналась, Редж был сама доброта, он плакал от радости, когда родилась Джессика. Он держал на руках младенца и как младенец плакал сам. Из Реджа получился отличный отец. Он с утра до вечера был готов играть в прятки и лото, обожал рассказывать дочери захватывающие истории из жизни матери, бабушек и дедушек или отца-рыбака. Редж был преданным мужем и всегда выполнял любые капризы Клаудии, он вникал во все тонкости ее ремесла, на него можно было опереться. А потом Редж потерял работу. И сразу переменился. Все меньше внимания стал уделять семье и все больше уходил в себя. Редж почти перестал отвечать на вопросы, лишь изредка раздраженно огрызался. Через несколько недель он уже смотрел на домашних с неприкрытой ненавистью. Мать и дочь стали его бояться. Как-то Редж позволил себе грязно обругать Джессику всего лишь за то, что ребенок случайно измазал арахисовым маслом телевизионный пульт. Редж вцепился в дочь и тряс, пока девочка не закричала, ее пронзительный визг разнесся по всему дому. Клаудия устала жить в постоянном страхе, она уже готова была собрать вещи и уйти вместе с Джессикой, но тут Редж исчез. И Джессика вместе с ним. Занимался серый зимний рассвет. Ветер бросал в лицо пригоршни колючего снега. Клаудия стояла на дороге и звала дочь, пока не охрипла. «Джессика, Джессика!» – кричала она. Никого, только вой метели, только непроглядная снежная пелена. Через два дня после Рождества. За пять дней до Нового года. Восемнадцать месяцев назад. Полиция так и не закрыла дело. Они продолжают искать Реджинальда Кайла. Реджа и Джессику.

Дом Клаудии стоял у верхней дороги. Несмотря на приличный асфальт, здесь почти никто не ездил. Но сегодня днем показалась машина. Она свернула к дому Критча. С переднего сиденья на Клаудию смотрела девочка.

Это значит, что по соседству появится ребенок. Клаудия расстроилась. Лес здесь совсем близко, не дай бог с девочкой что-нибудь случится. Да и каково будет просто смотреть на веселое, полное жизни дитя. Чужое дитя. Как это больно.

В стенах чуть слышно урчали трубы. Это шумела вода, нагретая солнечными батареями. Насосы гнали ее по артериям дома.

– Мамуль, – раздался за спиной детский голосок. Клаудия продолжала неподвижно смотреть в окно, изучая темные заросшие склоны.

– Мамуль, – голосок стал громче. – Ты видела ту девочку? О которой сейчас думала?

За окном чернел океан. Клаудия смотрела на свое бледное отражение, и глаза ее блестели. Две слезинки скатились по щекам, задержались в уголках губ, соскользнули и повисли на подбородке. Клаудия вытерла их пальцами, поднесла к губам, но лизнуть себе не позволила.

«Откуда берутся слезы? – удивилась она. – Неужели в организме еще есть вода?» В последнее время жажда перешла в новое качество. Порой подступала дурнота. Пульс теперь был неровным, даже когда Клаудия отдыхала. И все же она еще сохранила свободу передвижения и могла, например, взбежать по ступеням, даже не вспотев. Плакать еще получалось, а вот потеть – уже нет.

В саду у Критча смутно маячила какая-то фигура. Это новый сосед вышел из дома и встал лицом к сараю. А женщины в машине не было. Где же она – женщина, жена, мать?

– Мамуля…

Клаудия обернулась к двери. За проемом начиналась деревянная лестница, что вела на первый этаж. Голосок запел:

У папы не осталось дел.
Сидел и на воду глядел.
Сидел, глядел, не ждал беды.
Теперь глядит из-под воды.

Клаудия пошевелила пальцами, словно помогая себе вникнуть в смысл этих слов. Казалось, руки живут своей собственной жизнью. Рукав ночной рубашки распрямился, надпись стала видна целиком: «Моя одежда – пергамент. Она поведает миру историю моей жизни».

– Мамуль, эта девочка уже приехала.

Клаудия не ответила. Она стояла совсем тихо и не задавала вопросов, но голосок все же пояснил:

– У нее птичье имя. Она видит сквозь сон и явь, значит, с ней можно будет поиграть. Мы обязательно подружимся.


Джозеф отнес Тари на свою постель и заботливо подоткнул одеяло. Как-то спокойнее, если дочь останется здесь. Он лег рядом, погасил ночник и уставился в потолок. Сна ни в одном глазу, слишком много было сегодня впечатлений.

Днем они с Тари бродили по полям и пустырям, любовались на дома, сараи, по-деревенски огромные дворы и старые переулки, такие узкие, что по ним с трудом проезжала машина. От травы и земли поднимался теплый медовый запах, в ярких солнечных лучах все краски были живыми и сочными. Джозеф словно вернулся в детство. Свобода. Интересно, где тут живет дядя Даг? Может, они даже прошли мимо его дома, сами того не зная.

Уимерли оправдал все ожидания. Очаровательный городок, лучшего места для летнего отдыха не найти. «В городе Уимерли сдается на лето двухэтажный рыбацкий дом». Едва Джозеф прочитал газетное объявление, нахлынули воспоминания детства, и мечтательная улыбка заиграла на губах. Вспомнился отец, его звали Питер, он умер несколько лет назад. Вспомнились черно-белые фотографии дяди Дага, он до сих пор живет в Уимерли. С пожелтевших снимков сурово взирает самоуверенный молодой человек. Теперь-то ему, наверное, за шестьдесят. Джозефу захотелось взглянуть на дом, где родился отец, есть надежда, что дядя Даг так и живет в родном городке. Дочери Джозеф пока ничего о родственнике не рассказывал. Кто знает, как отнесется дядя к их появлению: между Питером и Дагом не все было гладко. Хотя, с другой стороны, почему их разногласия должны помешать Тари познакомиться с двоюродным дедушкой?

По долгу службы Джозеф исколесил почти все побережье Ньюфаундленда, но так и не перестал удивляться названиям местных населенных пунктов. Уимерли. Вот он на карте: всего полтора часа езды к юго-западу от Сент-Джонса, побережье залива Благоу-вест.[3] Другие местечки звались не менее колоритно: Купидоне, Порт-де-Гибль, Потрошир, Прямборо и Голлоу-Вешкинг.[4] Лучшего места для ребенка не сыскать. Старинный дом, кособокий сарай, бескрайний океан. За три недели Тари отведает настоящей жизни в рыбацком поселке. Добавим чуть-чуть семейной истории. Вот вам и связь времен.

Дядя Даг был отважным рыбаком, как и его отец и дед. Он разругался с братом, когда Питер решил перебраться с семьей в город. В то время Джозеф был еще совсем маленьким. Питер заявил, что не желает больше рыбачить, что плевать он хотел на привычный уклад и что его семья должна жить лучше. Лучше. От этого слова всегда одни неприятности. Началась сухопутная жизнь. Мать рассказывала Джозефу, что дядя Даг назвал брата лентяем и городским размазней. Последовала безобразная сцена, и с тех пор братья друг с другом не разговаривали. Надо сказать, что, когда отец умер, дядя Даг все-таки приехал на отпевание. Он надел свой лучший (и единственный) костюм, постоял в углу церкви, ни с кем не общаясь, выждал для приличия несколько минут и удалился. Полированный гроб опускали в могилу уже без него. Джозеф искал дядю глазами, но того и след простыл.

Одному богу известно, что подумал Даг, когда Джозеф стал инспектором рыбнадзора. Наверняка решил, что сынок пошел по стопам отца-предателя.

Он был единственным братом Питера и последним здравствующим членом семьи. Джозеф считал своим долгом узнать его получше, пока дядя не ушел из жизни и не унес с собой семейные предания. Кое-что удалось вытянуть из отца. Бывало, Питер садился у окна, устремлял взгляд в бесконечность и начинал неспешное повествование. О событиях прошлого он рассказывал с неизменным почтением.

Одна легенда была такая. Как-то раз во время ужасного шторма дяде Дагу лебедкой оторвало фалангу большого пальца. Но дядя не растерялся. Он схватил иглу, какой латают снасти, продел в нее леску и пришил окровавленный обрубок. Утлое суденышко ходило ходуном, гигантские волны перехлестывали через борта, глаза разъедала соленая морская пыль.

Или вот еще легенда. Однажды в юности Даг и Питер вышли в море погожим летним днем. Где-то вдали послышался странный гул. Гул усиливался. Братья подняли головы и увидели биплан. Теряя высоту, он шел прямо на вершину утеса, где стоял дом мистера Хауко. Машина с воем протаранила здание, напрочь снесла второй этаж, ее развернуло и понесло прямо на Питера и Дага. Но столкновения не произошло. Каким-то чудом биплан пролетел над плоскодонкой и рухнул метрах в десяти. Даг поплыл к дымящимся обломкам, надеясь спасти пилота. Ни в кабине, ни в воде людей не оказалось. Даг вскарабкался на крыло и обнаружил обезглавленное тело. Голову пилота так и не нашли.

Если верить всем этим историям, дядя, похоже, родился в рубашке.

Родители Джозефа умерли. Сначала отец от рака мозга. Он тридцать лет прослужил в департаменте туризма, и оказалось, что в здании хранились ядовитые вещества. Мать скончалась полгода спустя. Врачи сказали, от старости. Джозеф был уверен, что от тоски. Мама работала медсестрой и ушла на пенсию всего за четыре года до смерти. Родители были умными, работящими и веселыми людьми. Они обожали вечерами пересказывать друг другу разные случавшиеся с ними глупые истории и при этом катались от смеха, хватая ртом воздух и утирая слезы. Как не хватает теперь этих вечеров в гостиной! Жалко, что Тари почти не помнит дедушку с бабушкой. Когда их не стало, малышке только-только исполнилось пять.

Джозеф вспомнил, как сегодня Тари выскочила из машины, едва они подъехали к дому Критча, и начала оглядываться в поисках сверстников. Слева – дом с солнечными батареями, справа, дальше по верхней дороге, старая заброшенная церковь. И нигде никаких детей. Через некоторое время у свежей могилы на церковном кладбище собралась толпа. Были и те, кого Тари и Джозеф встретили, въезжая в городок. Уж не дядю ли Дага хоронили? На лицах застыло выражение неизбывного горя. Джозеф и Тари удостоились лишь нескольких мимолетных взглядов. Никто не кивнул, никто не помахал рукой.

Джозеф разглядывал потолок, древние беленые доски, завитки бронзовой люстры. Кто эта женщина из соседнего дома? Он пытался вспомнить ее лицо, но мысли сами собой возвращались к кладбищу, к печальным людям, провожавшим машину глазами. Скорбь на лицах постепенно сменялась ненавистью.


Томми широко улыбнулся мисс Лэрейси и кивком показал на узкий коридор, ведущий в гостиную.

– Я нарисовал кой-чего.

– Небось, рыбу? – поинтересовалась старушка, любовно оглаживая пирог. Она порядком проголодалась и с удовольствием съела бы кусочек. Да и чашечка чаю была бы в самый раз. Только сначала надо посмотреть картинки Томми. Художник он чудесный, но самое главное, не как он рисует, а что.

– Не-а, не рыбу. – Томми круто повернулся и двинулся по коридору. Узкий проход украшали карандашные портреты каких-то семейств и десятки библейских цитат в рамках под стеклом. Больше всего мисс Лэрейси нравилось изречение: «Благодатию Господа Иисуса Христа спасемся».[5] Во-первых, красиво, во-вторых, правда. Впрочем, это не мешало старушке время от времени постукивать пальцем по рамке, приговаривая: «Благодатию Господа Иисуса Христа пасемся».

Томми гостеприимно повел рукой, приглашая мисс Лэрейси следовать за ним.

– Тут вот Райна заглянула, – сообщил он.

– У тебя маслице есть не горклое, пирог намазать? – спросила старушка, семеня за хозяином.

– Так может тогда чайку согреть?

– И то дело, – проворковала мисс Лэрейси с порога и подмигнула Томми. – Только тогда уж самого наилучшего.

В гостиной громоздилась мебель всех стилей и времен. Старушка кивнула Райне, которая со стаканом в руке развалилась на низеньком диване. Полупустая бутылка янтарного рома стояла рядом на кофейном столике. Райнина аура потускнела и стала цвета плесени, значит, выпила дамочка порядком. Печень явно никуда не годится, а все потому, что мелкие страстишки затмили внутренний свет.

– Наше вам добросердечное, – сказала мисс Лэрейси.

– Видали мы ваше «добросердечное»… – пробурчала Райна, облизнула подпухшие губы и помотала головой. Голубая футболка, темно-синие в облипку джинсы. С Райниной фигурой не стоило их надевать. Мисс Лэрейси подумала, что в таком возрасте пора уже следить за собой. Хотя, конечно, нынче мужиков ничем не проймешь, даже непонятно, на кой стараться. Они после свадьбы на супружницу и не смотрят, хоть нагишом ходи. Нет, ну вы гляньте только на эти косматые патлы. Что твоя березовая метелка. Оюшки-горюшки – какие дела. Райна с тех пор, как муж помер, совсем за собой не глядит. А чего убиваться? Муженек, прямо скажем, был не подарок, только и знал, что семейные деньги пропивать… Боже ты мой, она еще и босиком! Кроссовки скинула, носки разбросала – вот распустеха!

– Ну че, за встречу? – спросила Райна, помахав бутылкой.

– Нет уж, меня от такой гадости разорвет.

Томми разложил рисунки на обеденном столе красного дерева и застыл в ожидании. Стол этот был обязан Томми жизнью. Массивное сооружение с резными ножками кто-то выбросил во двор, чтобы освободить место для новой мебели – блестящей и хромированной. Рядом тускло поблескивало медными заклепками бордовое кожаное кресло. Чуть поодаль на выцветшем голубом серванте с двумя глубокими ящиками в беспорядке лежали пожелтевшие щербатые тарелки с каймой из розочек. Прямо лавка древностей, только покупатели что-то не торопятся.

Томми пальцем отодвинул один из рисунков и быстро сунул руки в карманы. Рисунок изображал гору, над ней кружились какие-то огромные насекомые – три штуки. Набросок был сделан углем, это подтверждали черные пятна на рубашке художника. Томми медленно тер их пальцами и, застенчиво улыбаясь, ждал, когда же мисс Лэрейси выскажет свое авторитетное мнение.

– Томми здорово рисует, – слишком громко сказала Райна. – В жизни не видала, чтоб так рисовали.

Мисс Лэрейси не слушала.

– Это что ж тут такое летает? – спросила она и прищурилась, чтобы получше разглядеть рисунок.

– Вертушки, – объявил Томми, предостерегающе выпучив глаза. Он ткнул в занавешенное тюлем окно. – Там, над мысом.

Мисс Лэрейси поднесла рисунок к глазам.

– А ждать их когда? – Она уже почти возила носом по бумаге, изучая каждый штрих.

Томми, словно школьник, пожал плечами и переступил с ноги на ногу.

– Так что, по чашечке? – нервно спросил он.

Всякий раз дно и то же. Томми обязательно надо похвастаться своим искусством, но так, чтобы ничего не объяснять. Как будто рисунки предрекают несчастья, и Томми в ответе за каждое сбывшееся пророчество.

– Лучше по стаканчику, – пробормотала Райна заплетающимся языком. – Мой-то чаек покрепче. – Она фыркнула, как лошадь, оттопырив губу. Рука безвольно упала на коленку. Раздался шлепок.

Мисс Лэрейси оглянулась на Райну, та поджала ноги и калачиком свернулась на диване. Глаза сами собой закрылись, стакан в руке опасно наклонился над алым восточным ковром. К счастью, проливаться было уже нечему. Райна засопела во сне, и аура ее слегка прояснилась, поскольку тело перестало верховодить душой. Стакан выскользнул из пальцев и со стуком упал на ковер.

– Тягостно ей, – словно оправдываясь, сказал Томми. – Потерялась совсем.

– Да кто ж не поймет.

– Ну, ничего, я тут смотрю.

– Тебя, сынок, Господь ей послал.

– Пойду чайник ставить.

– Ага, – сказала мисс Лэрейси, и, насупившись, положила рисунок на стол, – по чашечке выпить – милое дело. – Ей захотелось добавить что-нибудь сердечное. Мисс Лэрейси заметила, что Томми внимательно смотрит на свое творение. В глазах у него мелькали лопасти вертолетов. А может, просто слезы навернулись, хотя Томми изо всех сил бодрился. Мисс Лэрейси взяла его руку в свои ладони.

– Ты не тревожься о том, что будет, мальчишечка. – Она потрепала его по руке, улыбнулась ласково и беззубо. – Не тревожься понапрасну. Напасти как приходят, так и уходят, а мы остаемся.


Вот бы и переживания можно было выключить, как ночник. Щелкнуть выключателем и раствориться в пустоте. Джозеф тихо лежал в кровати, прошедший день остался позади, но сегодняшние события все равно мелькали перед глазами. Например, путешествие из Сент-Джонса. Первые полчаса Тари была захвачена поездкой, подпевала новомодным песенкам, звучавшим по радио, сама придумывала слова, если неточно помнила текст, и очаровательно улыбалась Джозефу. Так улыбаются только дочери любимым отцам. Она даже на время перестала рисовать. И очень хорошо – это чрезмерное увлечение уже начинало его беспокоить. Поп-певцы старались так, будто штурмовали Эверест. Джозефу надоел этот бодрый идиотизм, и он поставил кассету с оперной музыкой.

Магия дороги и спокойная оркестровка подействовали умиротворяюще. Тари замолчала. Не говоря ни слова, она полезла в сумку под ногами, достала блокнот, карандаш и начала рисовать. Ни одной вокальной партии Джозеф не узнал, но это и не важно. Музыка прекрасно подходила к пейзажу по сторонам шоссе: все кругом дышало величием и красотой. Мимо пролетали разноцветные пустоши, всюду в беспорядке лежали валуны, их оставил отступивший ледник. Вдали смыкались ряды елей, тут и там мелькали озера.

Время от времени Джозеф смотрел на Тари, ловил ее чистый, по-детски открытый взгляд. Отцовское сердце наполнялось любовью и гордостью. Он то и дело поправлял дочери челку или брал за руку. Какая крохотная ладошка! Так они и ехали, рука в руке, большую часть пути.

У поворота на потроширское шоссе они, наконец, увидели дорожный знак: до Уимерли 23 километра. По сторонам дороги мелькали поля, паслись овцы, в высоких свежих стогах сохло скошенное сено. Музыка перешла в крещендо, а потом стала затихать, наполняя сердца спокойствием и благодатью.

– Правда, красота? – заметил Джозеф.

– Ага, – тихо согласилась Тари. Поначалу она лишь изредка отрывалась от блокнота, чтобы взглянуть на дорогу, но вскоре пейзаж всецело завладел ее вниманием. Девочка подалась вперед и положила руки на приборную панель.

Появился указатель с надписью «Уимерли».

– Вон он, – сказала Тари.

Джозеф сбавил скорость и повернул. Далеко впереди над заливом возвышался утес. На больших земельных наделах стояли щитовые дома, обшитые узкой вагонкой. Но чем ближе к центру городка, тем участки становились меньше и располагались только позади домов. Задние дворики тянулись к скалистым взгорьям, защищавшим Уимерли с севера и юга.

Джозеф взглянул на Тари, дескать, как тебе?

– Ну вот, приехали.

– Классно. А море где?

– Вон, видишь гавань?

Тари приподнялась на сиденье:

– Круто!

– И дома какие, смотри, симпатичные. Кстати, может, потом на рыбалку сходим.

Тари озорно улыбнулась, закрыла лицо и посмотрела в щелку между ладонями.

– Правда? А пошли сейчас!

– Сначала обустроимся.

Они проехали почту, через дорогу от нее стояло красное одноэтажное здание городского клуба. Через мгновение совсем рядом с ними слева уже плескался океан. Тари вытянула шею, чтобы посмотреть в окно со стороны Джозефа.

– Ух ты, сколько лодок!

– Они тут почти у всех.

– Вода красивая, прямо обалдеть, да, пап?

– Да, солнышко. – Джозеф слегка улыбнулся и посмотрел на ровную темно-синюю поверхность воды. Он служил инспектором рыбнадзора вот уже больше двенадцати лет. В основном дела шли гладко, лишь иногда случались стычки с местными и иностранными браконьерами. Главная неприятность произошла несколько недель назад: пока Джозеф взбирался по трапу, сверху выплеснули ведро с тухлой рыбой. Пришлось два раза тщательно вымыться, но и это не помогло. Запах въелся в ноздри.

Вода завораживала. Джозеф глядел на волны и радовался, что дочь его понимает, чувствует красоту моря.

Впереди на дороге столпились машины, солнце блестело на стеклах и хромированных боках. К церкви тянулись люди в точно таких же платьях и костюмах, какие надевали выпускники, когда Джозеф заканчивал школу. Он почувствовал укол ностальгии. Тари заинтересовалась происходящим, и Джозеф сбавил скорость. Поравнявшись со ступенями церкви, он заметил черный катафалк.

– Пап, это что, похороны?

– Да, похоже на то. – Джозеф ехал еле-еле. Он хотел продемонстрировать уважение к усопшему, а кроме того боялся кого-нибудь задавить.

– А кто умер? – прошептала Тари, чуть не плача.

– Не знаю, солнышко.

Пожилая пара рука об руку брела по дороге. На женщине было бесформенное черно-белое платье в полоску и черная шляпа. Ее муж в наглухо застегнутом синем костюме с трудом переступал негнущимися ногами. Он тяжело дышал и держался за грудь. Женщина явно беспокоилась за него. Может, стоило предложить им помощь? Впрочем, людей вокруг много, все – жители городка, все друг друга знают. Помогут, если что.

Картины прошедшего дня постепенно меркли, воспоминания отступали. Темная спальня снова вышла на первый план. Джозеф прислушался. Как тихо в доме… Надо отвлечься, подумать о чем-нибудь приятном.

С утра, прежде чем забрать Тари, он погрузил в машину подушки, одеяла, книги, посуду, кастрюли, еду и, самое главное, удочки. Джозеф уже несколько месяцев с нетерпением ждал этого путешествия. Дочь он обожал. Теперь, после развода, Джозеф стал видеть ее гораздо реже, и это было мучительно. По ночам, лежа в своей квартире на диване, он представлял, как играет с Тари в подкидного дурака или нарды, как они вместе смотрят телевизор, а между ними стоит большая миска попкорна с шоколадной подливкой. Поп-корн и шоколад Тари любила больше, чем собственно фильмы. Кино ее почти не занимало. Иногда Тари вообще воротила нос от прокатных видеокассет и уходила играть сама с собой. Джозеф как-то раз спросил, почему она не хочет посмотреть фильм, и Тари ответила: «Там слишком много всего». «Слишком много чего?» – удивился отец. «Всего. Каждую фигню показывают. Все время что-то происходит, люди какие-то бегают». Джозеф не настаивал больше. Он решил, что девочка не любит, когда не остается места для воображения. Гораздо больше Тари нравилось гулять, качаться в парке на качелях и визжать от восторга, когда отец пытался схватить ее, рыча по-собачьи. В своей одинокой квартире Джозеф часто забредал в спальню Тари и смотрел на пустую постель, которую дочь всегда стелила сама. Он разглядывал игрушки, плюшевых зверей, рисунки на стенах и чувствовал себя одиноким и потерянным. От тоски руки и нога словно свинцом наливались. Чтобы развеяться, приходилось шататься по улицам.

Джозеф открыл глаза. Дом Критча. Стены оклеены выцветшими обоями с узором из розовых бутонов. Кроме мягкого дыхания Тари, не слышно ни звука. Он внимательно посмотрел на дочь, поцеловал в щеку, еще посмотрел и снова поцеловал, на этот раз в лоб.

Джозеф выбрался из кровати и отважно спустился в темную кухню. Не зажигая света, подошел к мойке и оперся о холодный металл. Взглянул в окно. В панелях на остроконечной крыше соседского дома отражались звезды. Джозеф решил подождать, вдруг хозяйка хоть как-то себя обнаружит. И действительно, вскоре окна верхнего этажа слабо засветились. Одна за другой зажглись свечи. Из темноты выплыла бледная фигура. Женщина. Волосы с медным отливом, алая ночная рубашка, воротничок-стойка наглухо застегнут у горла. Женщина умоляюще простерла руки в сторону Джозефа и прижала ладони к стеклу.


По лицу Ллойда Фаулера бежали блики от телевизора. Он сидел в темной гостиной и смотрел фильм о Второй мировой. Черно-белые кадры хроники: застывшие груды голых иссохших тел. Серые ребра, как у скелетов. Серые лица. Серые ноги-спички. Ллойд понятия не имел, пока был на фронте, какие зверства творили нацисты. Слухи, конечно, ходили, но он, как и другие солдаты Ньюфаундлендского Королевского пехотного полка, старался не верить в этот кошмар. Иначе все, что пришлось пережить, показалось бы ерундой. Когда-то Ллойд гордился, что помог раздавить немецких выродков. Свою скромную лепту он внес. Раньше было чем гордиться. Теперь наплевать. Что бы люди ни вытворяли друг с другом, его это не касается.

Он глубоко вздохнул, на кухне зашуршало. Это Барб приглядывала за ним. Ей хотелось, чтобы он принимал таблетки, которые прописал доктор.

– На кой черт! – орал Ллойд, стуча по подлокотникам кресла. – На кой? На кой? – Ярость полыхала в груди, он еле сдерживался, чтобы не вскочить и не вышибить из жены дух.

– Может, хочешь чего, Ллойд? – донесся шепот из холодного полумрака кухни.

Он помедлил секунду, сделал вдох, закрыл глаза и уставился в черноту. Убить жену, а потом себя. Убить голыми руками – кулаки у него свинцовые.

– Ллойд!

Он открыл глаза, прислушался к своим кровожадным мыслям и попытался решить, чего бы ему хотелось, но облечь желания в слова не смог.

– Нет.

– Точно?

Он не ответил, только дышал натужно, ненависть застилала глаза. «Что у меня с дыхалкой? – думал он. – Может, так умирают от старости?» Мелькнуло смутное воспоминание о сыне Бобе. Чужом, по сути, человеке. Мертвом. Барб сказала Ллойду, что сын умер от гепатита, но когда он узнал, что на панихиде гроб закрыли плексигласом, все догадки подтвердились. СПИД. Барб за дурака его что ли держит? Да плевать на причину смерти. Какая разница? Он пятнадцать лет не разговаривал с сыном и отказался пойти на похороны. Бобби похоронили на большой земле, в Монреале, рядом с дружком. Барб хотела перевезти Бобби домой, чтобы сын покоился вместе со стариками, но Ллойд уперся, и Барб пришлось лететь в Монреаль одной. По правде сказать, Ллойд был рад, что сын умер. Рад, что все вышло как надо.

– Ты как там? – в голосе Барб звучало беспокойство.

Ллойд Фаулер снова закрыл глаза. Он почувствовал, как иссиня-черной опухолью вспучивается море, как надвигается смерть, уготованная стихией каждому.

Ему привиделось, что его обветренные руки, дрожа от напряжения, выбирают сеть, и сквозь ячейки струится вода.

– Я пошла наверх. Ты бы поспал.

Его веки поднялись. Он с усилием набрал в грудь воздуха. Навалилась удушливая тишина. Пальцы, твердые как скала, впились в облезлые ручки кресла. Спать больше незачем: все равно облегчения не будет и сил не прибавится. За месяц он ни разу не видел снов – одни только мрачные картины моря. Заскрипела лестница, Барб поплелась наверх. Она последний раз мелькнула в проеме – тапочки, икры, ночная рубашка, – и Ллойд снова вперился в телевизор. Черно-белые бомбардировщики летели по черно-белому небу. Он выдохнул, подождал. Позыва вдохнуть не было. Сколько он сможет не дышать? Казалось, все потребности отмерли. Наверху под тяжестью Барб недовольно заворчали пружины матраса. Сейчас бы встать, взлететь по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, ворваться в комнату Барб и вышибить из нее мозги. Она бы вопила и скулила, а он бил ее, пока не подохла, и в голове бы звенело от ужаса и возбуждения. Он бы тогда почти ожил, наверное.

Снова вдыхать он не хотел. Ни за что на свете. Хватит. Кожу покалывало. На маленьком экране черные бомбы падали сквозь бледно-серые облака. Ллойд закрыл глаза. Серые обветренные руки тянут сеть из черной воды, вены и жилы вздулись, все поры открыты; сеть поднимается, в ней жухлый резиновый сапог, вода льется из-за голенища, бежит по оголившейся серой плоти, что почти светится, оказавшись на поверхности; лоснится мокрая лодыжка, за ней толстая промасленная ткань – старые брюки. Человек. Тельняшка облепила грудь, волосы шевелятся в воде, словно водоросли, пустые глаза уставились в высокое смоляное небо.

Ллойд Фаулер поднатужился, вытащил тело целиком и перевалил в лодку. Следом появилось еще одно, запутавшееся в сети: детское личико, мокрые светлые локоны, распахнутые глаза, приветливая улыбка на раздутых серо-коричневых губах. Губы раскрываются и шепчут: «Ты меня нашел. Лови дальше – найдешь моего отца».

«Рыба-то где? – хочет он спросить девочку. – И откуда люди в сети? У меня – что, работа теперь такая – таскать утопленников?» Вопросы возникают в мозгу скорее как осколки образов, а не слова. Он разучился владеть речью.

Легкие были пусты и воздуха не просили. Ллойд Фаулер смотрел в телевизор, чтобы заглянуть внутрь себя. Самолеты. Бомбы. Воспоминания. Течение мыслей сливалось с мельканием кадров. Голова кружилась все сильнее. Наконец она поникла, подбородок уперся в грудь. Необходимость дышать отошла навсегда.

## Пятница

– Эй, притормози! – крикнул Джозеф вслед хихикающей Тари, которая помчалась из сада к верхней дороге. – Ты, ты, лентяйка. Я с тобой разговариваю. Погляди на меня. Ты видишь, я один всю снасть волоку?

Он старался по мере сил быть беззаботным и добродушным. Обычно лето этому способствовало. Отпуск. Работа засела в голове сотнями крючков, и надо их отцепить. Было утро, но жара стояла адская. Хоть бы ветерок поднялся. Палящее солнце уже стягивало кожу. Наверное, пора носить кепку. С тех пор, как волосы стали редеть, он опасался кожных ожогов и солнечного удара, но не мог заставить себя надеть головной убор. Не любил кепок. Оглянувшись через плечо, Джозеф проверил, захлопнулась ли дверь, а потом помахал в воздухе двумя удочками.

– Эй! – Он поднял ящик с рыболовными принадлежностями. – Я тебе что, вьючное животное?

– Ага, – откликнулась Тари, весело скача впереди. На ней были желтая футболка и розовые шорты с белыми вышитыми котятами. Ноги в сандалиях шлепают по асфальту. Джозеф залюбовался. Здорово он заплел ей ленточку – немножко набок, но все же не без сноровки.

– Постой, говорю. – Он заметил у дороги множество мелких синих цветов, рассыпанных в траве между елок и кленов. До чего ж это славно – вот так, запросто, встретить цветы. Тари застыла перед домом с солнечными батареями и в задумчивости оглянулась на Джозефа.

Пока он ее догонял, стайка птичек защебетала в ветвях. В летней тишине отчетливо раздавался скрип веревки – кто-то развешивал или снимал выстиранное белье.

– Симпатичный дом. Столько стекла, – заметил Джозеф. Больше всего ему нравился балкон на втором этаже. Отличное место, чтобы сидеть и за всеми наблюдать. – Это дом на солнечных батареях. Знаешь, что это такое?

Тари не ответила.

– И окна большие. В нем, наверное, светло. – Повернувшись к деревне и бухте, Джозеф представил, какой вид открывается из окон и с балкона. Красота! – Так ты слыхала о домах на солнечных батареях?

Тари покачала головой.

– На крыше – панели. Они ловят солнечную энергию и нагревают воду, а вода бежит по трубам в стенах и обогревает дом.

Они молча разглядывали постройку, солнечные блики играли на их лицах.

– Оттуда все видно, – сказала Тари. Ее уверенность удивила Джозефа.

– А ты, салажка, откуда знаешь?

– У меня вообще-то глаза есть, – упрямо сказала Тари. Она, прищурясь, глядела на верхнюю дорогу.

Им навстречу шла женщина. Она склонила голову, словно в глубоком раздумье, и сложила руки на груди. На ней было кремовое платье из хлопка, длинные складки касались сандалий. Волосы с медным отливом зачесаны назад и прихвачены кремовой лентой. Неестественно бледная кожа придавала ей вид старосветской дамы, утонченной и сдержанной.

– Тари, – шепнул Джозеф, – перестань таращиться. – Он легонько подтолкнул дочь ящиком в плечо. – Пошли. – Джозеф двинулся вперед, и вдруг щеки его вспыхнули. Несомненно, это та самая женщина, что прошлой ночью стояла в окне напротив, словно подавала какой-то знак.

Теперь, идя ей навстречу по безлюдной дороге, он пытался смотреть в сторону и делал вид, будто захвачен пейзажем. Однако не обращать внимания на загадочную соседку было трудно. Женщина подошла ближе, подняла глаза и, увидев Джозефа и Тари, нисколько не удивилась.

– Добрый день, – сказал Джозеф. Подбежала Тари и прижалась к отцовской ноге. Он старался не думать о женщине в окне, не вспоминать, как она упиралась в стекло, как побелели у нее ладони, но чем больше старался, тем сложнее было оторвать взгляд от этих рук, от этих пальцев без колец. Она стояла совсем близко, и Джозефа поразила ее необычная фигура: нежные, изящные руки и ноги не гармонировали с пышной грудью и широкими бедрами. Такой контраст бросался в глаза, но лишь добавлял очарования.

– Добрый день, – помедлив, ответила женщина и даже не улыбнулась. Голос у нее был надтреснутый и дребезжащий. Она взглянула на Тари и стала откашливаться. Потом облизнула сухие губы и поморгала, веки у нее были воспаленные. Вздернутый нос, лицо сужено книзу, огромные зеленые глаза, уголки их опущены, что обычно говорит о склонности к меланхолии. – Вы, наверное, из дома Критча? – Она равнодушно оглядела Джозефа. Неужели она не видела его прошлой ночью? А может, она смотрела на кого-то другого? Но на кого? Других домов поблизости нет – кругом только лес. Может, кто-то стоял на опушке?

– Да вот только приехали, – выпалил Джозеф и тут же понял, что сморозил глупость.

– А я живу там. – Женщина, не глядя, махнула рукой в направлении «солнечного» дома. Она повернулась к бухте и словно окаменела, завороженная плеском волн.

– На рыбалку идем. – Он показал ей удочки. – Сами видите.

Женщина не ответила. Она с интересом разглядывала рыболовные снасти в руках у Джозефа.

– Чудесный вид, – сказал Джозеф.

– Чудесный.

– Меня зовут Джозеф. – Он хотел протянуть руку, ту самую, в которой нес ящик. Наконец сообразил кое-как пристроить поклажу на потрескавшийся асфальт.

Женщина нерешительно дотронулась до его руки и едва пожала кончики пальцев:

– Меня зовут Клаудия.

– А это Тари.

– Привет, – сказала Клаудия, с вежливой, но натянутой улыбкой. Она не стала дожидаться ответа, вздрогнула, обхватила плечи руками и побрела к дому, не обращая внимания на тех, с кем только что разговаривала.

– Здравствуйте, – только теперь произнесла Тари. Джозеф погладил дочь по голове и прижал к себе.

– Наверняка еще увидимся! – крикнул он вслед Клаудии. – Мы здесь пробудем несколько недель! – И наклонился, чтобы подобрать ящик.

– Хорошо, – произнесла Клаудия, уже пройдя полпути к дому по заросшей дорожке. Она опять глядела на волны, прикрывая глаза рукой от солнечных бликов.

– Благодарю вас! – отозвался Джозеф формально вежливостью, а по сути насмешливо. Но Клаудия слишком глубоко задумалась, чтобы заметить иронию.

Похоже, им пренебрегают. Джозеф молча двинулся вперед. Когда через минуту он оглянулся, Клаудия уже поднялась на крыльцо и захлопнула за собой входную дверь. Он вспомнил вчерашнюю черную собаку и поискал ее глазами. Собаки во дворе не было. Интересно, почему Клаудия так дичится? Джозеф был готов поклясться, что именно на него добрых десять минут она умоляюще смотрела прошлой ночью. И пока она не отступила в глубину спальни, пока не растворилась в мерцании свечей, его сердце сжималось от сострадания.

Джозеф вздохнул. Опять он повел себя как мальчишка! Приехал с дочерью, так нечего флиртовать у нее на глазах – это просто непорядочно. Но что делать, если с Ким все кончено? Хоть и больно, надо это признать. Они давно стали чужими. У них разные интересы, они не могут заботиться друг о друге. Джозеф понятия не имел, чем живет сейчас Ким. Когда-то жена делилась с ним всеми радостями и печалями, всем, что нравилось и раздражало, любой – простой или сложной – мыслью. Ким считала, что брак должен строиться на откровенности. Но из-за этой откровенности в ней пропала загадка. Семейная жизнь развалила семью. Их теперь связывала только Тари, но, увы, даже ее было недостаточно, чтобы время повернуло вспять. А Клаудия – красавица, есть в ней какой-то аристократизм. Ее напускная холодность задела Джозефа. Как романтик и непоколебимый в своих убеждениях мачо, он самоуверенно считал себя воплощением женской мечты. К тому же пришло лето, самое головокружительное время года, сулящее немало приятных минут. Грядет душевный подаем и полет фантазии. Удивляясь своим мыслям, Джозеф оглянулся на дом Клаудии. Тари тоже смотрела туда и махала кому-то рукой.

– Кому это ты? – спросил Джозеф.

– Девочке.

– Какой?

– В окне наверху.

Джозеф посмотрел на окно второго этажа, но увидел лишь отражение синего неба да большого пушистого облака.

– А я ничего, кроме облаков, не вижу.

– Она за ними, папа, – сказала Тари, досадуя на его бестолковость. И снова замахала. – Вон же, не видишь что ли?


По новым правилам сержант Брайан Чейз был обязан четырежды объезжать Уимерли за время дежурства. Еще две недели назад он редко заглядывал в этот городишко, который лежал в стороне от потроширской трассы. Но начальство решило усилить патрулирование территории. Полиция должна быть повсюду: пусть люди знают, что помощь, если понадобится, всегда рядом.

Уимерли мало отличался от других рыбацких поселений, здесь всегда было довольно тихо. Случались, конечно, стычки между подростками, грабежи, бытовые ссоры, иногда машины вылетали в кювет, если водитель не справлялся с управлением. Правда, в последнее время всюду чувствовалось какое-то тайное напряжение, в воздухе разлилось что-то недоброе. В Саскачеване, в индейской резервации, где раньше жил Чейз, все было иначе. Придя в полицию, он первые восемь лет расследовал тяжкие преступления. Через некоторое время у его жены Терезы обострилась хроническая депрессия. Похоже, немалую роль тут сыграли рассказы об изнасилованиях, избиениях детей, убийствах и самоубийствах. В отличие от жены, Чейз научился не принимать все эти ужасы близко к сердцу. Он перестал говорить с ней о работе – не помогло. Беспросветность, в которую Чейз окунался каждый день, каким-то образом передавалась и Терезе. «От тебя… чернота исходит, Брайан. Это… плохо кончится», – сказала однажды Тереза. Лекарства, которые она принимала, замедляли речь. Чейз рассердился не столько из-за ее слов, сколько из-за тона, которым они были сказаны. Словно он посторонний в собственном доме. Такого отношения хватало и на работе. Далеко не все индейцы держали его, полукровку, за своего. К тому же он служил в полиции, а это занятие для белых. Белые любят насаждать свои законы среди коренного населения. И все же, уезжать не хотелось. В Саскачеване он вырос, здесь его корни; сюда, в резервацию на Красном озере, вернулась мама после смерти отца. Отец был белым. Он утонул. Катался на лодке пьяным.

Постепенно Чейз привык к проявлениям Терезиной болезни. Он смирился с отсутствием близости между ними, с ее равнодушием к его успехам, с вечными мыслями о неприятностях, которые давно миновали. Он помогал жене по дому, сам готовил, сам стирал и гладил. Отдушиной стал интернет, куда Чейз нырял в свободное время. Его привлекали сайты, посвященные убийствам. Он хранил ссылки на бесчисленные страницы со старыми «делами», собрал внушительную коллекцию фотографий с мест преступлений и в деталях помнил описание каждой смерти. Особенно интересовали Чейза утопленники: кто-то стал жертвой несчастного случая, кто-то покончил с собой, а кому-то и помогли отправиться на тот свет. Почему всех так тянет к воде? Почему убийцы бросают трупы в озера и реки, словно возвращают на законное место?

Тереза все время дремала на диване в гостиной, и Чейз, в поисках общения, начал посещать всевозможные чаты. Он болтал на разные темы с разными людьми, и даже завел друзей. Казалось, лекарство от одиночества найдено.

Но тут врач Терезы решил, что ей нужно сменить обстановку. Когда живешь на границе с резервацией, где уровень преступности перекрывает все мыслимые показатели, ни о каком душевном здоровье речи быть не может. Чейзу пришлось подать рапорт о переводе в какой-нибудь отдаленный сельский район, тихий и безопасный.

Терезе деревенская жизнь пришлась по душе. Она перестала глотать таблетки и больше не лежала ночами на диване, бездумно пялясь в телевизор. Натащила журналов по садоводству и затеяла переустройство дома, который супруги за бесценок купили в Порт-де-Гибле. Славное место. Налоги на недвижимость смехотворные. Дом стоит на берегу океана, волны плещутся на задворках. И больница всего в сотне метров, – так, на всякий случай.

Чейз, как ни старался, не мог поверить, что ясность мыслей и бодрость духа вернулись к Терезе надолго. С ней такое уже бывало. Она с маниакальным упорством хваталась за какое-нибудь дело, но завод быстро кончался, и Тереза снова замыкалась в себе.

И действительно, вскоре ее стали мучить кошмары, которые она даже пересказать не могла. День ото дня сны становились все страшнее и тягостнее, и в аптечке над ванной опять появилась баночка с антидепрессантами. От таблеток кошмары прекратились. Но вместе с ними пропало влечение к мужу.

После дежурства Чейз по уши погружался в возню с гипсом, штукатуркой и сосновыми досками. Когда выпадала пара свободных минут, лез в интернет. Уезжая из Саскачевана, он обновил компьютер, чтобы на новом месте не терять связь с приятелями.

Прибыв по вызову, Чейз всегда поражался, с какой легкостью в Уимерли пресекались преступления, – еще до того, как совершались. Единственную опасность представляли бытовые ссоры. Здесь никогда ничего не предугадаешь. Маньяков, грозящих всех поубивать, ему не попадалось. Во всяком случае, пока.

За все время самым неприятным был случай с самоубийцей. Он застрелился из ружья в саду перед домом. Чейзу с напарником пришлось собирать его мозги в пакет. Приехали пожарные и водой из шланга смыли с фасада кровь.

Уезжая на джипе с мест происшествий, Чейз уверял себя, что все – ерунда, он и не такое видел в Саскачеване или в интернете.

После хаоса, царившего в резервации на берегу Красного озера, спокойная сельская жизнь сбивала с толку. Он не раз пытался завязать разговор с новыми сослуживцами. Но ребята тут же начинали травить кровавые байки, и перед глазами Чейза вставали картины убийств и варварских изнасилований, перепуганные лица избитых детей. Ему казалось, что на полу в кабинете лежит утопленник – рука с посиневшими ногтями торчит из-под стола, склизкие водоросли намотались на запястье. Не без причины в голову лезли навязчивые мысли о том, что в багажнике любого автомобиля может обнаружиться расчлененка, а в картонной коробке на обочине – мертвый младенец. Да, было что порассказать. И все же Чейз не вступал в такие беседы. Не умел он подобрать нужное слово. Эта болтовня на «профессиональные темы» казалась ему пустым бахвальством. Чего тут бахвалиться, если за каждой байкой – людское горе?

Чейзу казалось, что в воздухе Уимерли все острее пахнет злобой. Недавно закрылся завод по переработке трески, и полгородка осталось без работы. Сезонный промысел краба и креветок кое-как держался, но и в этих отраслях народу изрядно поубавилось. За семь месяцев службы Чейз хорошо изучил обстановку в окрестностях Порт-де-Гибля. Потеря работы приводила к безделью и всему, что с ним связано, – падению нравов, пьянству и росту преступности. Когда человек бессилен что-либо изменить, его отчаянье со временем переходит в ярость.

Чейз ехал мимо городской пристани, которая наполовину закрывала выход из бухты. У причала выстроились ряды катеров и плоскодонок. При виде океана сержанту всегда становилось не по себе. На своем веку он повидал достаточно утопленников, самоубийств в ваннах, детей, найденных в озерах, а потому не слишком доверял воде. Хотя на вид море было спокойным – через бухту тянулся волнорез, защищавший пристань.

Проехав немного вперед, Чейз добрался до большого Г-образного бетонного пирса, принадлежавшего Аткинсонам, семейству зажиточных торговцев. С пирса удили рыбу какой-то человек и маленькая девочка. Чейз их раньше не видел – наверное, приезжие. Интересно, они знают, что треску ловить запрещено? Чейз решил их просветить, хоть это и не входило в его обязанности. Просто хотелось удовлетворить свое любопытство и познакомиться с новыми людьми. Пусть хотя бы знают, что им грозит, если вдруг появится рыбнадзор, а с ним ворох неприятностей.

Сержант съехал на засыпанную гравием обочину рядом с пристанью и поставил машину на ручной тормоз. Шляпу решил не брать, чтобы не привлекать внимания. Потом подумал, не снять ли темные очки. Нет, не стоит, а то придется все время щуриться. Он вылез из машины и тут же пожалел, что не может захватить с собой кондиционер. Чейз пользовался им не часто – на Ньюфаундленде климат морской, – но влажность сегодня была невыносимой. Он проверил, как закреплен револьвер, и остановился перед мостками пристани; едко пахло креозотом, морской водой и тухлой рыбой. Мостки вроде крепкие. Сержант взглянул на воду, и ему показалось, будто неподалеку от берега, там, где кружились стайки мойвы, лицом вниз плавает труп. Юркие рыбешки окутали его черным облаком. Чейз отмахнулся от наваждения: это просто мелькнула в памяти картина какого-то старого преступления или фотография из интернета. Не более того. Надо всего лишь отвести взгляд, и тело исчезнет. И действительно, едва сержант моргнул, оно пропало.


Джозеф сидел на корточках рядом с Тари и показывал, как надо сматывать леску. Шаги. Джозеф резко обернулся и увидел здоровенного парня в форме сержанта королевской полиции: руки по швам, ботинки сверкают на солнце. Темными волосами и смуглой кожей он смахивал на индейца. На ходу сержант разглядывал оснастку и мачты промысловых судов. Потом его внимание привлекли чайки. Из куч, намытых на скалистый берег, они вытаскивали рыбешек – живых и дохлых. Две чайки ссорились, пронзительно крича и хлопая крыльями.

Сержант подошел, улыбнулся и сказал:

– Здрасте.

– Здравствуйте. – Джозеф поднял взгляд и попытался изобразить учтивость. Он был на взводе, нервы расходились. Прошлой ночью его мучили кошмары, снилось, будто он тонет в густой, словно кисель, воде, и его затягивает на дно. Джозеф просыпался, снова засыпал и видел тот же сон.

– Ничего погодка.

– Да уж. – Джозеф мимоходом оглядел сержанта, прикидывая его рост и вес – метра два и килограммов сто, не меньше.

– Так и держи леску, солнышко, – сказал он дочери. Джозеф выпрямился, напряжение сменилось слабостью в коленях. – Слишком не перегибайся, – предупредил он, когда Тари осторожно заглянула за край пристани, чтобы посмотреть на красно-белый поплавок. Шесть мелких и крупных рыбин вились вокруг наживки. Вода была зеленоватой, но чистой, каждый камень на дне просматривался.

– Пап, я рыб вижу!

– Ага, вон они.

Сержант хмыкнул и покачал головой. Он снял очки и зацепил их дужкой за нагрудный карман.

– Любит ребятня рыбачить.

– Ой, не то слово! – Джозеф окинул взглядом живописные окрестности. – У вас здесь, похоже, дел невпроворот, – заметил он с легкой иронией.

– Да не то чтобы. Я тут вроде как на каникулах. Жене отдохнуть надо.

Джозеф вгляделся в большие карие глаза сержанта, в его мягкие и при этом хищные черты, но не смог определить, шутит тот или нет. Если это и шутка, то довольно плоская.

– Поймали чего? – спросил сержант.

– Мы только пришли.

Полицейский следил за тем, как Тари болтает леской в воде.

– Мойвы – тьма тьмущая. Вот там спуститься и хоть пакетом лови, – сказал он.

Джозеф втянул ноздрями воздух.

– Ветра сегодня вроде не будет.

– Ага, только запашок тут не того.

Две чайки у них над головами летели низко, одна за другой.

– Ишь, пир устроили. – Сержант задрал голову. – Эй, куда мой ужин потащили? – Он погрозил чайкам кулаком и посмотрел на Тари. Она заулыбалась и опустила глаза на его широкий ремень с кобурой.

– А у меня детишек нету, – сказал полицейский. – Такие дела. И не рыбачил я никогда. Ни разу. Кто я после этого?

Джозеф не знал, что ответить.

– Тут нерка водится. Скользкая такая. Это я точно знаю. «Нырка» по-тутошнему. Еще селедка бывает. Только ее поди поймай. И окунь морской ходит. Но вы, небось, сами знаете. Скорей русалку встретишь.

– Окуней надо отпускать обратно в море.

– А, так вы в курсе.

– Я инспектор рыбнадзора в Сент-Джонсе, так что не беспокойтесь, правила мы знаем.

– Ну, тогда у вас знаний целое море. В тихом омуте черти водятся, а?

– Наверное, – согласился, смеясь, Джозеф и подумал: «Что бы это значило»?

– Клюет! – взвизгнула Тари, задрыгав ногами. – Папа, папа, я поймала!

Синяя удочка выгнулась дугой. Тари отчаянно вцепилась в нее руками и откинулась назад.

– Папа! – завопила она в восторге и ужасе.

– Сматывай леску, пупс. – Джозеф нагнулся над водой, от близости к краю закружилась голова. Примерно на метровой глубине, широко разинув пасть, рвала крючок уродливая рыба в темно-зеленых пятнах. Толща воды мешала определить размеры, но это несомненно был морской ерш.

– У меня не наматывается! – захныкала Тари. Она стиснула зубы, но леска не шла. – Тяжелая!

Когда Тари было года четыре или пять, она всякий раз упрямо говорила: «Я сама!», если отец пытался помочь ей крутить катушку. Давно Джозеф не вспоминал об этом. Он потянулся, схватил леску, намотал на запястье, вытащил рыбу и с удивлением заметил, что у ерша на боку проступают красные пятна.

– Ух ты! – воскликнул сержант в преувеличенном восторге, чтобы порадовать Тари. Хотя и его, похоже, заинтересовали странные метки. – Вот это ершище! В жизни такого не видал. Прямо в книгу рекордов.

Джозеф плюхнул рыбу на бетонный причал. Она не двигалась, лишь обреченно шевелила жабрами, время от времени показывая багровые внутренности.

– Это я поймала! – Тари вдруг посерьезнела и наклонилась поближе, чтобы рассмотреть добычу. – А можно мы ее себе возьмем?

– Рога не трогай, – предупредил Джозеф. – Порежешься.

– Ой!

– Первый раз вижу, чтобы с красными пятнами, – заметил сержант.

Джозеф осторожно прижал носком кроссовки голову морского ерша и присел на корточки, чтобы вытащить крючок из упругой губы. Рыба была как-то уж слишком уродлива. Чешуя переливалась бурыми, золотистыми и грязно-белыми полосами и была бугристой, жесткой и колючей. Красные пятна по бокам пришли в движение, когда Джозеф стал дергать крючок.

– У нее кровь! – крикнула Тари. – Ф-ф-фууу!

– Нет, – поправил Джозеф, приглядевшись к странным перемещениям пятен. – Это просто окрас такой.

Морской ерш дергался вверх-вниз, словно его било током. Он выскользнул из-под кроссовки Джозефа, подпрыгнул и мокро шлепнулся на бетон. Джозеф за леску подтянул его к себе. Тяжелый удар сотряс пристань, и ерш издал вязкий булькающий звук.

Сержант посмотрел на другую сторону бухты, где высился огромный утес.

– Взрывают чего-то, – предположил он. – Видать, дорожные работы у них.

– А может, теракт, – сострил Джозеф, но сержант явно не понял юмора. Пальцам Джозефа, отцеплявшим крючок, стало тепло и мокро. Джозеф стряхнул с руки капли. Мутная жидкость потекла из распахнутой пасти ерша. Джозеф вытер пальцы о штанину. Рыбьи челюсти сжимали какой-то предмет – шар телесного цвета, в клочках покрытых слизью волос.

– Что за черт? – Джозеф отодвинулся, чтобы получше разглядеть находку.

Шар выскользнул из пасти, жидкость лужей растеклась вокруг. Когда шар внезапно открыл черные глаза и удивленно посмотрел вверх, стало ясно, что это головка куклы. На крашеных фарфоровых губах играла грустная усмешка.

Пролетавшая чайка взвизгнула, у нее из клюва выпала мойва. Скользкая рыбка шлепнулась на пристань рядом с Тари, которая наклонилась было к игрушке.

– Стой! – Джозеф схватил ее за руку.

Тари стало больно, она испуганно посмотрела на отца. Похоже, он слишком сильно сжал ей запястье. Джозефа словно кипятком ошпарило, он тут же ослабил хватку.

Ерш теперь лежал совсем тихо и даже не шевелил жабрами. Он стал пунцовым от толстой губы до кончика хвоста, словно его окунули в краску. Еще один слабый удар прокатился по пристани.

– Вот ведь чудо морское, – сказал сержант. – Ловко ты его, – он потрепал Тари по голове. – Забирай улов.

## Пятница, вечер

Страницы фотоальбома истрепались так, что страшно было их листать – вот-вот рассыплются. Десятки лет мисс Лэрейси лелеяла свои воспоминания, хрупкие, как старая бумага. Она сидела на удобном сиреневом диване, положив на колени альбом, с улыбкой разглядывала фотографии, прижатые серебристыми уголками, и отдыхала душой. Маленькая гостиная была полна безделушек. Их собирала Элен, а до нее – родители, а до них – дедушки и бабушки. Каждая вещь когда-то облегчала душам умерших путь домой. Каждая вещь хранила частицу чьей-то любви, чье-то тепло, прикосновение, дыхание.

Комната была обставлена основательной дубовой мебелью, на протертых диванных валиках разложены кружевные салфеточки. В шкафу за стеклом – старинные книги в кожаных переплетах, в другом – пластинки на 78 оборотов и граммофон. На журнальном столике – конфетница из красного стекла и резная фигурка белого медведя с зажигалкой в пасти. Ее не двигали с места годами, хотя в доме никто не курил. Ажурная железная лампа в форме орхидеи заливала мягким светом диван и фотоальбом на коленях у мисс Лэрейси. На бархатных черных страницах – старинные фотографии в пожелтевших рамках.

Мисс Лэрейси вглядывалась в лицо своего жениха, Урии Слейни. На фотографии он одет в военную форму времен Второй мировой. На заднем плане – Эйфелева башня. Он прислал эту карточку из Парижа, написав на обороте: «Это я во Франции. Куда ей до Ньюфаундленда! Люблю. Урия». Он потерял на войне ногу. Не слишком дорогая цена за то, чтобы живым вернуться домой. Он сильнее страдал душой, нежели телом. Но мисс Лэрейси приложила все силы, чтобы утешить его, убедить, что любит жениха и таким, любит за детскую доброту и обаяние. Элен погладила снимок. «Голубчик мой», – прошептала она, переворачивая страницу. Парочка сидит на покрывале. Их сняли во время ежегодного осеннего похода за ягодами. Семья отправлялась за старую церковь, там всегда было полно ягод. Все больше голубика, но во мху почти у самой земли нет-нет да и сверкнет влажным бочком красная митчелла. Снимок сделал отец мисс Лэрейси. Он заставил Элен с Урией сесть, поджав ноги. Неудобная поза, но оба все равно улыбаются. Позади них над костром клокочут чайник и котелок. Поход по ягоды. Давно Элен не сидела у костра, не ела солонины и овощного супа с дымком. Как она любила такие походы!

Элен на миг показалось, что она снова сидит на покрывале рядом с Урией, и отец просит их улыбнуться. Сколько воды утекло с тех пор! Тогда фотоаппараты были еще в новинку. Как и автомобили – их гудки только-только начинали вытеснять с улиц цоканье копыт, и лошади все еще спешили туда-сюда по нижней дороге.

Безоблачное счастье того далекого дня навеки осталось в ее памяти. День был не жаркий и не прохладный. Ласковое солнце в осенней синеве, легкий сентябрьский ветерок. Отец убрал фотоаппарат и оставил влюбленных одних. Родители ушли за перелесок, они знали, где прячутся нетронутые россыпи голубики. Урия откинулся на покрывало, и Элен склонилась к нему на грудь. Каким тогда был прозрачным воздух, как грело солнце, как неспешно струилось время, как уютно жужжали по-осеннему сонные жуки. Пальцы Урии перебирали пряди ее волос, заставляя Элен впервые в жизни стонать от удовольствия.

– Стонала ведь, – прошептала мисс Лэрейси, покачав головой. – Было дело.

Еще одна страница. Последняя фотография Урии. Он сидит в плоскодонке, из-под серой кепки видна только его широкая улыбка. В свитере, что связала Элен, Урия смотрелся таким франтом, таким красавчиком! Синюю, как море, шерсть она купила в Прям-боро в лавке Гарфилда Ральфа. Свитер получился мягким и теплым, его глубокий цвет так шел к голубым глазам Урии. Рядом на фото – Эдвард Поттл. Они всегда рыбачили вместе. Деревянный протез почти не мешал Урии управляться с лодкой. Увечье не сломило его характер – он до конца дней оставался настоящим мужчиной.

Фотограф запечатлел их перед самым выходом на промысел в открытое море. Шторм разразился внезапно, за считанные минуты океан вскипел черными бурунами. Гигантские валы рванулись навстречу потемневшему небу. Шквальный ветер старался задуть две искорки в утлой лодчонке, посмевшие бросить ему вызов.

Прошло два дня, а они не возвращались. Элен испекла плетеный каравай, чтобы помочь возлюбленному найти дорогу обратно. Нужно только было дождаться тихой погоды. К ночи океан успокоился. Она взяла из коробки церковную свечу и поглубже воткнула ее в каравай, чтобы стояла ровно. Дождалась, пока заснут родители, накинула шаль и отнесла теплый хлеб на берег. Кромка спокойной воды матово блестела в темноте. Полный штиль. Элен положила каравай на прибрежную гальку, из кармана платья достала спичку и зажгла свечу. Взяла хлеб обеими руками, наклонилась и пустила по воде. Он тихонько покачивался, но уплывать не хотел. Элен подтолкнула его, и каравай со свечой стал удаляться от берега. Считалось, что самое верное средство отыскать любимого – замесить тесто, испечь каравай и отправить в море.

Стоя на берегу, Элен смотрела, как хлеб, будто покорный ее воле, уплывает прочь. Похолодало, но она не двигалась с места, только крепче куталась в шаль. «Море-океан, вода-кормилица! Отдай жениха моего, вороти его невредимого», – повторяла Элен. Светлое пятнышко становилось все меньше, пока не исчезло вдали. Она верила, что вот-вот огонек появится снова, а вместе с ним вернется возлюбленный. Главное не терять надежды, и Урия отыщет путь домой.

Спустился предрассветный туман, стало еще холоднее. Она все ждала. Шли часы, Элен устала стоять и примостилась на обкатанном валуне. Так и застыла, не отрывая взгляда от лунной дорожки.

Глаза слипались, Элен изо всех сил старалась не уснуть. Прилечь бы хоть на пару минут. В берег толкнулся кусок бревна, упорные волны промыли в нем неглубокую выемку. Топляк оказался легким, Элен вытащила его из воды и положила под голову. Теперь на океан можно было смотреть лежа.

Временами накатывал сон, но через мгновение Элен снова открывала глаза. В который раз очнувшись от мимолетного забытья, она разглядела на горизонте мерцание. Может это ее свеча? Сердце заколотилось. Нет сомнений, вдали что-то светится. Она тотчас вскочила на ноги. Темнота начала таять, и с темнотой, казалось, тает отчаяние. Свет наполнил душу. Получилось! В самом деле получилось! Но тут сияние стало расти, разливаясь вдоль горизонта, и весь мир озарился солнцем.

Просто рассвет. Еще один рассвет без Урии.

Ни Урию Слейни, ни Эдварда Поттла больше никто никогда не видел.

Мисс Лэрейси дрожащими пальцами гладила фотографию жениха.

– Урия, – нежно шептала она. – Я ведь, знаешь, никого потом не любила. Тебя одного. Правда-правда. Как Бог свят.


Джозеф стоял в саду Критча и смотрел из темноты на освещенные окна соседки. На лужайке перед домом стрекотали кузнечики, негромко гудели электрические провода. Где-то у нижней дороги без умолку мяукала кошка – наверное, просилась домой. Давешняя косматая собака уселась перед дверью Клаудии и повернулась мордой к дороге, не обращая на Джозефа ни малейшего внимания. Может отдать ей остатки ужина? Есть еще гамбургер и полпорции жареной картошки. Он, как положено, зачмокал, подзывая собаку, но зверюга и ухом не повела. Хоть бы показалась завтра – вот Тари обрадуется.

После ужина он долго играл с Тари в салочки, а когда выбился из сил, предложил пойти домой слушать радио. Тари, немножко повисела на отце, ей хотелось еще поиграть, но потом с неохотой согласилась. Приемник ловил звук какого-то телеканала. Шла комедия. Они представляли себе персонажей и комментировали реплики. «Глаза б мои на тебя не глядели!» – кричала героиня, и Джозеф предположил, что дело происходит в приюте для слепых. Ревел записанный смех зала, и отец с дочерью тоже хохотали от души. В другой сцене кто-то возмущался: «И это все?! Это все, что мне причитается?!» Тари утверждала, что при этом он держал мешок, в который сыпались люди, машины, дома. «Какая умница», – подумал Джозеф.

Пора ложиться. Он наспех прочитал дочери три книжки, с нетерпением ожидая, пока та заснет. Джозеф вымотался вконец, но воображение уже рисовало Клаудию, мелькающую в окне.

Из соседских окон лился умиротворяющий свет. Два одиночества живут в разных домах – у него ведь и с Ким почти так же. И все же, что-то подсказывало: Клаудия в доме не одна. Хотя присутствия мужчины пока не ощущалось. Джозеф взглянул на небо. В ледяной вышине, так высоко, что кружилась голова, сияли звезды – и яркие, и потусклее, и совсем крошечные, сливающиеся в млечный туман. Он не был готов к тому, что здесь, в Уимерли, на него навалятся одиночество и тоска. Это Клаудия заразила его своим настроением.

В Сент-Джонсе Джозеф постоянно был чем-то занят: делами морского управления, исследованиями, работой за компьютером или чтением научных журналов. Когда работа надоедала, он отправлялся в центр, заходил в бар, потягивал пиво и слушал, как люди вокруг убеждают друг друга в своей исключительности. По дороге домой он брал напрокат кассету с фильмом. Привычная суета. А здесь совсем другое дело – тишина и покой. Волей-неволей начинаешь копаться в себе.

Он снова взглянул на соседский дом. Тари говорит, что видела девочку в окне у Клаудии. Интересно, ребенок был дома один или с отцом? Лучше бы, конечно, один. Что если Клаудию бьет муж? Потому она и ходит сама не своя. Дай бог, чтобы дочь была для нее утешением, как для него – Тари. Все в мире происходит ради детей. Мы о них заботимся, а они нас утешают.

На заросшей дорожке возле дома не было машины. Джозеф был почему-то уверен, что, будь в доме хозяин, он наверняка ездил бы на тяжелом пикапе. Может, он уехал? Ушел в море? Но подъезд к дому зарос давно. Не пройтись ли по дороге? С нее можно хорошо видеть окна. Глядишь, что-нибудь да прояснится.

Он продолжал наблюдать. Ночной воздух приятно холодил кожу. Возбуждение росло. Мысль о том, что можно подкрасться поближе, щекотала нервы. Вдруг он вспомнил, что Ким дала им с собой бинокль. Перехватило дыхание. Он поспешил к заднему крыльцу, стараясь не споткнуться в темноте.

В кухне Джозеф снял бинокль со спинки стула и долго вертел в руках. Что же он делает? Раньше, до развода с Ким, он любовался в бинокль только на воробьев, зябликов и синекрылых соек, что толклись у кормушки. Накануне утром Ким сказала: «Будете на китов смотреть». Кто бы мог подумать, для чего эта штука пригодится на самом деле. От запаха духов, которым пропитался футляр, защемило сердце. Киты. «Ты каким животным хочешь быть?» – часто спрашивала Тари. И Ким всегда отвечала: «Китом».

Хватит мямлить. Джозеф вышел на улицу и навел бинокль на большое окно в торце соседского дома.

Клаудия вошла к себе в спальню и остановилась у окна. У Джозефа затряслись руки, и он крепче сжал бинокль. На соседке была все та же красная ночная рубашка, наглухо застегнутая у горла. Клаудия держала карандаш и толстую тетрадь. Подошла к кровати, села, привалилась к стене. Над кроватью – большая картина: волны, пенясь, бьются о мрачный утес, брызги висят пеленой. С улицы видны были только голова и плечи Клаудии. Кровать не разглядеть, но, судя по всему, кроме Клаудии на ней никого не было.

Соседка что-то писала в тетради. Листала страницы, перечитывала написанное. Наверное, вела дневник. Как она была соблазнительна! Почти год у Джозефа не было женщины.

Далекий свет фар скользнул по траве и кустам, где стоял Джозеф. По верхней дороге взбиралась машина. Если бы не ремешок, тяжелый бинокль непременно упал бы. Джозеф попятился в тень.

Перед домом Клаудии машина затормозила. Черная собака насторожилась и стала принюхиваться. Стараясь не шуметь, Джозеф снова взглянул в бинокль. Услышав шум мотора, Клаудия прервала чтение и подняла голову. У Джозефа вспотели ладони, кровь прилила к щекам. Мало того, что он бесстыдно заглядывает в чужие окна, что он предает Ким, так его вдобавок сейчас застукают. Ну и пусть. Он не торопился опускать бинокль, продолжая смотреть на Клаудию. Машина медленно двинулась к дому Критча. Джозеф облизнул пересохшие губы и прислушался. Мощный мотор, судя по звуку. И правда, из-за угла выехал армейский джип.

Джозеф нетерпеливо поморщился. «Ну, давай же, проезжай». Машина остановилась у подъезда к дому. Джозеф дернулся назад, в тень, налетел на стену и чертыхнулся себе под нос. Надо бы прокрасться к заднему крыльцу, скользнуть в дом и спрятаться. В кабине зажегся свет. Человек в камуфляже внимательно изучал карту. Водитель, одетый точно так же, ткнул в нее пальцем, и пассажир сделал в этом месте пометку. Свет погас, джип двинулся дальше, к заброшенной церкви и кладбищу.

– Папа, – неожиданно долетел со стороны сарая печальный детский голосок.

Волосы у Джозефа стали дыбом. Накатила волна слабости, прошиб холодный пот. Джозеф в ужасе повернул голову. Может, это Тари решила напугать его до смерти? У сарая никого не было. Он прислушался, стараясь уловить хоть звук, и посмотрел на темные окна ветхого строения. В крайнем левом окне на втором этаже стоял бородатый человек. В свете луны его землистое лицо отливало зеленью. Пепельно-серые руки сжимали здоровенную рыбину. Бородач повернулся в профиль, неимоверно широко разинул рот и принялся яростно запихивать рыбу в глотку. Луна скрылась за облаками, видение стало бледнеть.

Джозеф дрожащими руками поднес бинокль к глазам, но увидел лишь отражение облаков в оконном стекле. Никого. Он повернулся к дому Клаудии. Свечи уже погасли. Поднялся ветерок, в промокшей от пота одежде стало зябко. Джозеф опустил бинокль.

– Тебя как зовут? – спросила Тари у рыжей девочки, про которую знала только, что это дочь Клаудии. Они стояли, не шевелясь, на дырявом чердаке сарая. Под стропилами сохли тяжелые сети. По лицам, по доскам и кучам гниющих рыбацких снастей скользили в причудливом танце солнечные блики. С девочки капала вода, у Тари одежда была сухой. Рыжая оглянулась по сторонам и протянула к Тари ладони – она, похоже, не замечала, что промокла до нитки.

– Как тебя зовут? – повторила Тари.

– Подними руки, – велела девочка и запела:

У папы не осталось дел.
Сидел и на воду глядел.
Сидел, глядел, не ждал беды.
Теперь глядит из-под воды.

При этом она хлопала в такт по ладошкам Тари. Правой по правой – левой по левой, правой по левой – левой по правой. Тари развеселилась, песенка показалась ей забавной. Игра тоже понравилась, хотя ладони у девочки были такие холодные и сморщенные, словно она целый день просидела в ванне.

– Твоя очередь, – сказала девочка.

Тари стала хлопать: «У па-пыни осталось дел…». Девочка посмотрела с такой печалью, что Тари захотелось немедленно ее обнять. Но у той изо рта потекло что-то черное.

Тари стало страшно и одиноко. «Где же папа с мамой? Далеко? А кто дальше? Они ведь теперь не вместе».

– Как тебя зовут? – снова спросила Тари.

Девочка молчала.

Тари спрашивала и спрашивала. И все без толку. Как об стенку горох. Тари истерически засмеялась. Черная маслянистая жидкость с новой силой потекла изо рта девочки. Булькающий смех, который она так долго сдерживала, вырвался, наконец, наружу.

Девочка села на прогнившие от сырости половицы и вытерла подбородок. Перед ней стояло несколько игрушечных домиков, скорее даже сарайчиков. В них мерцали свечки, наполняя светом крошечные окошки. Тари села напротив, и дети стали перебирать игрушки.

– Мне в них нравится, – с покорным вздохом сказала девочка. Она смотрела на домики, в глазах у нее отражались огоньки. Красные, зеленые, желтые, совсем как на рождественской елке. – Я живу в игрушках, которые мама делает.

– Врешь.

– Честно.

– Как это?

– В них – мамина любовь. Она меня держит здесь, рядом с мамой. А сигналы наоборот тянут прочь. Прямо на куски разрывают.

– Какие сигналы?

– Которые мир соединяют. Только они неправильно его соединяют. – Девочка поставила один домик на крышу другого. Верхний слился с нижним, получилось новое здание. Засветились окошки.

– Дай попробовать, – Тари взяла два домика, но сливаться они не хотели.

– Тебе что на Рождество подарили? – спросила девочка. Разноцветные искорки плясали у нее в глазах, даже когда она смотрела в сторону.

– Так сейчас ведь не Рождество! – удивилась Тари.

– Вот и папу сигналы тянут все выше, выше. Но он иногда спускается. Потому что мама его еще любит. Ну, так, немножко. Если она меня отпустит…

– То что?

– Она меня только во сне будет видеть.

Вдруг налетел запах травы и цветов. Тари оглянулась. Кругом расстилался луг. По нему бродили цирковые животные – слоны, тигры, собаки. На деревьях сидели попугаи и другие диковинные птицы всех мыслимых расцветок.

– Класс! – завопила она.

– Здесь можно только воображать, – равнодушно сказала девочка. – Воображать, воображать, воображать. Когда умрешь, больше делать нечего.

– А ты умерла?

Девочка кивнула:

– Мы живем в снах. Ты не знала? Мы возвращаемся, когда снимся. По-другому никак не вернуться.


Вытряхнув на ладонь две таблетки ативина, Джозеф повертел в руках пузырек. Должно же тут быть написано, сколько можно принять за один раз? Про дозировку ничего не сообщалось. Он сунул таблетки под язык, чтобы быстрее рассосались.

«Дожили. Я видел привидение», – повторял он про себя, стаскивая пропотевшую одежду и вынимая из чемодана смену белья. Он стоял посреди ярко освещенной комнаты. Сна ни в одном глазу. «Я видел привидение». Чужая комната в чужом доме. Словно выплыла из далекого прошлого: розочки на кремовых обоях, лепнина ручной работы, дубовый паркет. Собственные движения казались Джозефу какими-то слишком реальными. Дыхание гулко отдавалось в ушах, все цвета и звуки били по нервам. Перегруженный мозг не справлялся. Люди. Призраки. Зачем он сюда приехал? Почему он не дома, где милая сердцу суета не дает заниматься самокопанием? Там и компьютер, и телевизор, и круглосуточные магазины. Там на улицах горят фонари, и до больницы ехать всего ничего. В больнице – умные врачи, они все знают о пилюлях. А еще – легкомысленные медсестры. Уложат тебя на белоснежную койку, дадут какую-нибудь таблетку, и плыви себе прочь от всяких дурацких мыслей.

Надо сосредоточиться на чем-нибудь самом простом. Например, можно считать падающие из крана капли. Монотонные звуки обычно успокаивают. А еще можно подумать о чем-нибудь приятном. Джозеф представил себе Ким. Интересно, она сейчас дома или пошла в «Креветку» со своими коллегами по работе, вечно обутыми в резиновые сапоги? Она всегда заказывает пинту «гинесса». Может, как раз сейчас Ким потягивает пиво, слизывает пену с верхней губы и ласково улыбается кому-то? Джозефа передернуло.

Он подошел к окну спальни и поглядел на бухту. В черной воде разноцветными полосами отражались огни городка. Они то вспыхивали ярче, то снова гасли в волнах. Некоторые огоньки, хвостатые как кометы, красиво взмывали вверх, к вершине утеса, а потом исчезали позади него.

Джозеф закрыл глаза. Вдохнул, сосчитал до пяти, выдохнул, опять сосчитал до пяти. В памяти маячили красный морской ерш и кукольная головка. Сегодня, на пристани, Джозеф решил, что ерш нашпигован токсинами. Он спихнул рыбу обратно в океан и тут же пожалел об этом.

Сержант сперва посмеялся над Джозефом, но, подумав, сказал: «А может, и ваша правда. Нынче в океан такое бросают! Все кругом загадили. Того гляди траванешься». Он прищелкнул пальцами, и тотчас, словно по его сигналу, на палубу яхты «Звезда Атлантики» выскочил человек, швырнул в воду белую пенопластовую коробку и скрылся в каюте. Сержант велел оставить голову куклы на месте, и Джозеф подумал, что она станет уликой в каком-нибудь деле. Чейз сбегал к машине и вернулся с набором громадных пинцетов. Голову куклы он сунул в пакетик. «На память, – объяснил Чейз. – А то ребята нипочем не поверят».

Плохи дела. Джозеф нехотя открыл глаза. Красный морской ерш. Рассказы о нем передавались из поколения в поколение. Говорят, он приносит несчастье. Но это только легенды. Рыбачьи байки. До сих пор никто не доказал, что таинственный «морской дракон» существует на самом деле. Можно позвонить Ким. Она подтвердит, что такого создания в природе не бывает. У нее наверняка найдется объяснение, почему ерш красный. А значит, Джозеф еще не окончательно свихнулся. Странная история. Какой-то сон, слишком похожий на правду. Отличный повод позвонить Ким. Сама она занимается другими проблемами, но у нее есть друг-океанолог, специалист по мутациям. Как же его зовут? Такой надменный тип, бородатый, с толстыми губами. Вегетарианец. Он еще вечно ходит в свитере. Тобин. Люк Тобин.

Джозеф мысленно погрузился в привычную обстановку, и напряжение стало спадать. Сердце успокаивалось, стук в висках утихал. Таблетки подействовали. Думать только о хорошем. Только о хорошем. О хорошем. Он продолжал следить за дыханием: «Вдох… Раз… Два… Три… Четыре… Выдох. Интересно, больница здесь далеко?» От этой случайной мысли кровь застыла в жилах. Новая волна ужаса накрыла его с головой.

– Ничего, ничего, – раздался из соседней комнаты голос дочери. Джозеф резко обернулся. Он был готов увидеть привидение. Никого. Пустой дверной проем. Наверное, Тари приснился кошмар. В углу стояла старая трость. Джозеф схватил ее и осторожно выглянул в коридор. Тоже пусто. С тростью наперевес, ожидая, что в любую секунду на него кто-то или что-то набросится, Джозеф прокрался к спальне Тари и приоткрыл дверь. Девочка крепко спала. Он поставил трость рядом с кроватью и вгляделся в безмятежное личико. Коснулся щеки. Теплая. Дышит? Под одеялом не поймешь. Он закрыл ей нос ладонью, и девочка пошевелилась. Поцеловал, вдохнул тонкий запах волос и только тут заметил на одеяле раскрытый блокнот. Тари как всегда рисовала в кровати, да так и заснула. Рисунок изображал трех насекомых в небе над высокой скалой. Джозеф поднял блокнот с карандашами и переложил на пустой комод. Потом снова повернулся к спящей дочери. В целом мире никого нет дороже. И красивее. Только бы с ней ничего не случилось. Он и так сам не свой, с тех пор как стал ее реже видеть.

## Суббота

Доктора Томпсона разбудил телефонный звонок. Доктору снился музей. Здесь выставлялась одежда тех, кто считался погибшим при кораблекрушении. Одежду нашли в сундуках, выброшенных на берег. Так что хозяева вряд ли объявятся. Под толстым стеклом – обломки кораблей, налетевших на скалы и айсберги. Повсюду медные таблички с историей каждого экспоната. Томпсон задержался у витрины с манекенами, одетыми в костюмы разных эпох. Надпись на медной табличке гласила: «СМЕРТЬ ЧЕРЕЗ УТОПЛЕНИЕ». Доктору показалось, что один из манекенов подмигнул. Как раз в этот момент прозвенел звонок, извещая посетителей, что музей закрывается. Этот звон и разбудил Томпсона. Доктор сел, путаясь в толстых одеялах. Где-то вдали визжала цепная пила. Кто-то запасался дровами на зиму.

Телефон звонил. «И давно он так? – подумал Томпсон. – Сегодня какой день? Суббота? Сегодня суббота, выходной. Наша больница не дежурная. Так что ж он звонит, зараза? Может, все-таки не суббота?»

Наконец доктор дотянулся до тумбочки и взял трубку. Звонил Уилл Питерс, патологоанатом больницы в Порт-де-Гибль. Он имел сообщить, что к ним доставили Ллойда Фаулера. «Мертв по прибытии».

– Причина смерти? – сварливо спросил Томпсон. Он давно недолюбливал Питерса – тот ко всем относился немного свысока. А с какой стати, спрашивается? Видимо, в окружении покойников забываешь, как вести себя с живыми.

– Точно пока не могу сказать, – сдержанно ответил патологоанатом. – Вскрытие не закончено.

– Инфаркт? – У Томпсона уже начинала болеть голова. Он потер виски, приложил ладонь ко лбу и зажмурился.

– Никакого инфаркта. Здоровое, крепкое сердце. Повреждений тоже никаких.

Доктор облегченно вздохнул. Он только позавчера обследовал Ллойда Фаулера. Если бы тот умер от инфаркта, Томпсон был бы отчасти повинен в его смерти. «Может, я что-то проглядел? Старею, наверное. Если я впаду в маразм, как я об этом узнаю?» На лестнице послышался мягкий топоток кошачьих лап. Раздалось требовательное «мяу». Агата пришла на голос хозяина.

– Жена говорит, он задыхался. А в легких – чисто.

Томпсон подумал о Донне Дровер, матери Масса. Масс тоже внезапно умер, и тоже естественной смертью. Правда теперь доктор сомневался, что эта смерть была такой уж естественной. Донна лежит под кислородной маской на шестом этаже больницы в Порт-де-Гибль. Изменений не наблюдается. При этом легкие вполне способны функционировать. В дыхательных путях – никакой инфекции, никаких застойных явлений. Может действительно всему виной депрессия? Но где это видано, чтобы человек с тоски перестал дышать?

– Алло! Доктор!

Агата вскочила на подушку, урча и мяукая одновременно. Ласково, но с чувством собственного достоинства потерлась о щеку Томпсона своей черной шубкой. По утрам она всегда очень оживлялась.

– Извините, просто вы меня слегка озадачили. – Томпсон, не глядя, почесал кошку за ухом.

– Так вот. Это естественная смерть. Конечно, остались еще токсикологические анализы, но я никаких признаков отравления не вижу. В том числе алкогольного.

– Опять естественная смерть.

– Всякое бывает. Кстати, говорят, еще двоих нашли. Отчего умерли, одному богу известно. Вроде как утонули.

– Где нашли?

– В бухте рядом с Уимерли.

– Сколько их, двое?

– Вроде бы да. Точно не знаю.

Агата начала щекотать Томпсона усами, и ему пришлось отвернуться. Вечно Питер паникует. Все ему заговоры мерещатся. Так и живет в своих фантазиях. Меньше надо читать всякую чушь про НЛО.

– А что значит «говорят»?

– Это значит, что я их не видал. Нам, простым трупорезам, их осматривать не положено. Ими сейчас судебные медики занимаются.

Томпсон не знал, что сказать. В носу засвербело, но чихнуть никак не получалось. У него с детства была легкая аллергия на кошек. Томпсон поискал на тумбочке таблетки, но нашел только книжку, которую читал на ночь. Мистический триллер, на обложке нарисован утопленник. Мучительно хотелось чихнуть. Наконец зуд прошел, но начали слезиться глаза. В ушах звенело. Томпсон громко захлюпал носом.

– Мы для них мелко плаваем, – хихикнул Питерc.

– Понятно. – Томпсон потер глаза и задумался над словами патологоанатома. Разговор продолжать не хотелось. – До понедельника. – Он повесил трубку, не дожидаясь ответного «до свидания». В понедельник утром Томпсон должен делать обход. Вот только Ллойда к тому времени, скорее всего, уже заберут.

– Ну что, кысяра?

Агата замяукала, доктор Томпсон подхватил ее на руки и прижался лицом к шерстке. Черт с ней, с аллергией. «Пропади она пропадом, – сказал себе Томпсон. Как всегда заныли колени. – Пропади пропадом это тело. Старая развалина». Он осторожно встал и свободной рукой подтянул семейные трусы. Что толку зря валяться, в потолок плевать? Пойдем посмотрим, как там наши цветочки. Он захватил мистический роман, чтобы почитать в туалете, босиком прошлепал на кухню, отпустил Агату, кинул книжку на стол и открыл холодильник. Зевнул, почесал грудь и упитанное брюшко. «Не съесть ли яичницу? – подумал доктор. – Не съесть». Он захлопнул дверцу и решил позавтракать овсяными хлопьями.

Томпсон взял любимую миску из темно-синего фарфора и высыпал в нее хлопья. Посмотрел на Агату. Агата путалась под ногами. Разумеется, люди умирают и без видимых причин. Но Томпсон, как всякий любитель мистических романов, считал, что совпадений не бывает. Дело не в любви к тайнам. Просто две одинаковые смерти подряд – явный перебор. И что там за ерунда с утопленниками в бухте Уимерли?

Томпсон залил хлопья сливками и бухнул сверху целую ложку сахара. Надо было, конечно, взять обезжиренное молоко (и так холестерин из ушей лезет), но оно быстро нагреется, хлопья размокнут и перестанут хрустеть. Нет ничего противнее обезжиренного молока. Вообще, обезжиренные продукты превращают любой завтрак в помои. И так никаких удовольствий на старости лет не осталось. Что теперь, в последней радости себе отказывать? На кухонном столе выстроились три пузырька с пилюлями. Еще там с вечера остался бокал. На донышке – целый глоток виски Ред Лейбл. Ни капли врагу! Томпсон взял пузырьки, вытряс из каждого по пилюле. Эналаприл от давления, ранитидин, чтобы кровь не застаивалась, атенолол от аритмии. Он запил их остатками виски и подумал: «А это для сосудов».

– Куда наш мир катится? – спросил Томпсон у Агаты, и за нее же ответил: – К чертовой бабушке. – Он как был, в трусах, вышел с миской на заднее крыльцо, залитое солнцем, сел в старый деревянный шезлонг и принялся завтракать, наслаждаясь драгоценным покоем. Все перила были заставлены цветочными горшками. Томпсон оглядел свои владения: крохотные кустики сиреневой лобелии, желтые бархатцы, голубые и белые анютины глазки. Красные петунии еще не до конца распустились, июнь все-таки, зато продержатся до осени. Как и розовый бальзамин. Анютины глазки – цветок капризный. За ним уход нужен. Зато петуниям ничего не делается. Они выносливые. Только подкармливать надо. Где-то в лесной чаще звенели какие-то птички. Агата внимательно смотрела в ту сторону и плотоядно урчала. Цепная пила, слава тебе, господи, наконец заткнулась. Томпсон набрал полный рот хлопьев, и в этот момент крыльцо задрожало от далеких громовых раскатов.

– Да что они там опять взрывают? – возмутился Томпсон. – Слушай, Агата, они мне осточертели. За такое время все что хочешь можно было взорвать. Дырку в скале проковырять не могут.

Откуда ни возьмись появилась оса и пристроилась на краю миски. Томпсон хотел ее согнать – не тут-то было. Томпсон заерзал и отмахнулся энергичнее. Оса всполошилась. Заметалась над доктором. Доктор, скорчась в шезлонге, неистово замахал руками. Наконец, он довольно резво для своих лет вскочил на ноги и опрокинул миску. Четыре больших осколка разлетелись по крыльцу, сливки брызнули на босые ноги. Подошла Агата, понюхала лужицу и принялась лакать, одним глазом поглядывая на хозяина. Может, не заметит? Не пропадать же добру.

На шум слетелись еще две осы. Лениво жужжа, они стали кружить над сливками. Одна заинтересовалась коленом Томпсона. Другая удалилась, потом вернулась и нацелилась прямо в рот. Доктор подпрыгнул, сорвался с места и заперся в доме. Убедившись, что осы остались снаружи, а он цел и невредим, Томпсон выглянул в окно. На крыльце валялись осколки любимой миски. Агата лакала.

– Сволочи, – буркнул он, приоткрыв дверь. – Не пей эту гадость, Агата. Вредно. – Кошка презрительно посмотрела на него и вернулась к своему занятию. – Вот упрямая зверюга. – «Интересно, почему это осы не пристают к кошке? Она с ними сговорилась, не иначе. Решили разжиться сливками». Он захлопнул дверь и двинулся на кухню. На столе обнаружилась тарелка с остатками пиццы. Вечером, точнее, ночью Томпсон подогревал ее в микроволновке. По краю тарелки растекся соус. Доктор обмакнул в него палец и лизнул. Остро. Но вкусно. Вчера Томпсон припозднился. Он слегка переусердствовал с виски, резонно предположив, что грядет выходной и можно подольше поспать. Фигушки. В результате – что? На поворотах заносит, вместо мозгов – вата.

Доктор собирался съездить с Агатой в музей Сент-Джонса. С животными туда не пускали, но он уже два раза проносил кошку контрабандой в докторском саквояже. Томпсон купил его много лет назад, чтобы везде таскать своих питомцев. Таким манером он водил в кино ныне покойную чихуахуа по кличке Пеппи. Пеппи тихонько высовывалась из саквояжа и внимательно смотрела на экран, а Томпсон делился с ней поп-корном и пепси-колой. Собачка пила прямо с ладони. А вот Агата кино не любила. Зато ее неизменно приводила в восторг выставка костей беотуков. Этих несчастных индейцев, коренных жителей Ньюфаундленда, вырезали на корню первые поселенцы. Вот тут Агата, как говорится, была в своей тарелке. Самое милое дело не спеша побродить в субботу по музею. Так ведь нет! Проклятое любопытство расстроило все планы. Томпсону не терпелось взглянуть на тело Ллойда Фаулера. По-хорошему, надо бы позвонить миссис Фаулер и принести соболезнования. Дай бог, чтобы она не слишком убивалась. Вдовьих слез никакими словами не высушишь.


Где-то выла сирена. Джозеф взглянул на часы – без четверти восемь утра. Он вскочил с постели, подбежал к окну. «Это за мной?!» Джозеф ударился в панику. Он еще не до конца проснулся. Кошмар, душивший ночью, был таким ярким, таким отчетливым, что никак не рассеивался. Джозеф собрался было пуститься наутек, но вовремя пришел в себя.

Машина скорой помощи мчалась на запад в сторону нижней дороги. Она уже выезжала из городка. Заснуть удалось только под утро, Джозеф несколько часов вертелся с боку на бок в душной спальне. Не помогало даже настежь открытое окно со старинной сеткой от комаров. Дышать в комнате было нечем.

Джозеф неотрывно следил за машиной. Гроб на колесах. Пот тек ручьями, пахло немытым телом. Наверное, от жары. Или от напряжения. Да и спал всего ничего – пару часов. А где Ким? В первое мгновение Джозеф был уверен, что она рядом, просто вышла из комнаты. Зачем вышла? Она хочет забрать Тари! Куда, домой? Да нет же. Ким ему просто приснилась. Мерзкий сон: здесь, в этой спальне, Ким развлекается с каким-то бородатым, а Джозеф, согнувшись в три погибели, прячется в углу. Ким знает об этом и поглядывает на бывшего мужа – то с тоской, то с вызовом. Ей всю жизнь нравились здоровенные парни, которые за словом в карман не лезут, которые прутся в горы, бороздят моря, бьют всяческие рекорды, преодолевая голод и холод. Этакие герои приключенческих романов. Когда-то Ким и Джозефа считала одним из них. Морским волком, рыбаком в просоленной одежде. На первых свиданиях Джозеф с удовольствием рассказывал ей о своих предках. Ким ждала леденящих душу морских рассказов, но ничего кроме баек дяди Дага Джозеф предложить не мог. Авторитет его в глазах Ким стал падать. Еще бы: перебрался из рыбачьего поселка в город, оторвался от родных корней. Да и Ким оказалась не совсем такой, какой виделась поначалу. В ней обнаружилась тяга к утонченности, изысканности, шику. «Люблю, чтобы все было по высшему разряду», – говорила она.

Они только начинали привыкать к недостаткам друг друга, когда Ким принесла домой тест на беременность. Супруги стояли рядом и смотрели, как проступают полоски. Беременна. Оба не знали – радоваться или горевать. Полгода спустя Ким положили на сохранение: начала сочиться околоплодная жидкость. Однажды она пошла в туалет, и ребенок просто выскользнул наружу. «Такая красавица, – чуть позже сказала Джозефу Ким. – Жалко, что ты ее не видел».

Но Джозеф не хотел смотреть. Он боялся, что образ мертвого младенца навсегда врежется в память. Морг находился в подвале больницы. Равнодушный санитар завернул тельце девочки в ткань, из которой должны были сшить покрывало на ее кроватку. Джозеф нес дочь к машине, с трудом сдерживая слезы. Он никогда не думал, что такой маленький сверток может быть таким тяжелым. Больше всего Джозефа ужаснуло, что тело выдали сразу, без всяких формальностей.

Крошечная ямка совсем не походила на могилу. Священника не было, был только рабочий с лопатой. Из уважения к чужому горю он держался в стороне и ждал, когда можно будет засыпать землей гробик, сколоченный отцом Джозефа. Никто не сказал ни слова. Слова застревали в горле.

Джозеф давно подозревал, что он не тот, кем хотел казаться, и потеря первенца это подтвердила. Он старался быть сильным, старался быть опорой для Ким, но смерть ребенка отдалила их друг от друга. Все же они остались вместе, а потом Ким снова забеременела. Спустя шестнадцать месяцев после выкидыша родился второй ребенок. Девочку назвали Тари, это имя они выбрали еще для первой дочери.

Такими страшными воспоминаниями Джозеф старался разогнать тягостный осадок от ночного кошмара. Больше всего Джозефа расстроило, что во сне он совсем не сердился на жену за ее похоть. Он с каким-то отстраненным любопытством наблюдал, как лихорадочно сплетаются потные тела, как изнемогает от наслаждения Ким. Она громко стонала и крепко сжимала ногами бедра партнера, упиваясь его грубостью. Что теперь? Она забеременеет? Родит ребенка от могучего семени? В постели с Джозефом Ким была совсем другой. Образ распутной жены, сложившийся из фантазий и страхов, вызывал жгучее желание снова обладать ею. Внезапно Джозеф понял, что ему необходимо вернуться в Сент-Джонс.

Машина скорой помощи мчалась на запад в сторону нижней дороги. Километров через десять будет Потрошир. Джозеф не знал, кого везут. Вспомнились вчерашние похороны, толпа жителей, пришедших проститься с усопшим. Скорее всего, среди них был и дядя Даг. Весть о чьей-нибудь смерти быстро разносилась по Уимерли. Разумеется, на кладбище собирался весь городок.

Может, позвонить дяде Дагу? И что сказать? «Знаешь, дядя, мы тут заехали на денек. Даже дом сняли. Только жить в нем не будем: в сарае привидение завелось». В лучшем случае посмеется, а в худшем – опять вспомнит старые семейные дрязги. Дяде и так скоро расскажут, что Джозеф в городе, если уже не рассказали.

Скорая скрылась из виду. Сирена умолкла. Может, выключили. Там, в машине, мертвое тело. И сердце у Джозефа тоже мертвое. Он нахмурился, зевнул и вспомнил Клаудию. Жалко, что они толком не познакомились. Минуту назад Джозеф окончательно решил, что надо возвращаться в Сент-Джонс. Нервы на пределе. И ведет он себя так, что самому странно. То часами говорит без умолку, то слова не вымолвит, то готов расплакаться. Бог знает, на кого он станет похож, если придется провести здесь еще хоть ночь. Ему нужна Ким, нужен их дом, а не холостяцкая квартира. Дом, который Джозеф сам купил, сам красил, сам обставлял мебелью. Ему нужна их спальня – обустраивая ее, они с Ким учились ладить. Так уютно, когда рядом спит родная женщина!

Джозеф посмотрел на океан. Двое аквалангистов в черных лоснящихся гидрокостюмах серебристым багром зацепили какой-то куль и, откинувшись, втаскивали в лодку. Куль был тяжелым на вид и очертаниями напоминал человека.

«Неужели кто-то утонул?» Из комнаты Тари донесся шум. Дочь потягивалась и что-то бормотала, просыпаясь.

– Пап! – голос у нее был совсем сонный.

– Я здесь, солнышко.

Вот огорчится, когда узнает, что надо уезжать. Они даже не встретились с дядей Дагом. Не видели родового гнезда, не листали пыльных страниц старого фотоальбома, не слушали вдохновенных рассказов о подвигах предков. Джозеф слушал, как Тари зевает. Конечно, она огорчится, но это пройдет. Можно будет в лес пойти с ночевкой. Хотя нет, в лесу слишком страшно. Ничего нет страшнее ночных шорохов. Лучше слетать в Торонто, там большой парк аттракционов. Покататься с горок, будет весело и страшно. Но это привычный страх. Его можно контролировать. Ты знаешь, чем он вызван, и знаешь, что он пройдет. За этот страх ты платишь деньги. Да, придется, конечно, потратиться, но главное – уехать отсюда. Остановились бы в гостинице. Тари была бы в восторге. Валялись бы в постели, смотрели телевизор и заказывали еду в номер. Там еще выдают такие маленькие кусочки мыла и бутылочки с шампунем. Рай для ребенка. Тут Джозеф представил унылую гостиницу в чужом городе, и ему стало еще страшнее и тоскливее.

По коридору лениво зашлепали босые ноги.

– Доброе утро, пап.

Джозеф отвернулся от окна – там все еще маячила лодка – и взглянул на Тари. Дочь в ночной рубашке стояла на пороге. Рубашка была похожа на платье сказочной принцессы. Просто прелесть.

– С добрым утром, красавица.

– Есть хочу. – Она нахмурилась. – И горло болит. – Подошла, повисла на Джозефе и обмякла, делая вид, что уснула.

– Пошли завтракать. – Он еще раз глянул в окно. Море спокойное, солнце уже палит вовсю, граница между светло-голубым небом и темно-синей водой словно прочерчена по линейке. Джозефу показалось, что рядом с лодкой плавает еще один тюк – то ли мешок с мусором, то ли бакен. Джозеф поднял Тари на руки. Она прижалась теплой щекой к его плечу. Глаза у нее все еще слипались. «Какое счастье быть отцом, – подумал Джозеф, подкладывая ладонь ей под голову. – чего еще хотеть от жизни?»

– Мне тут ужасно нравится, пап, – сказала Тари и погладила его по щеке.

– Правда? – Он поправил ей сбившуюся прядь.

– Побрейся. Ты колючий.

– Да вот не помню, взял я с собой бритву или нет. – Он вздрогнул при слове «бритва». Станок лежал в чемодане, но брать его в руки не хотелось. – Ничего, щетина у меня ломкая – сама осыплется.

Тари засмеялась и уткнулась в плечо.

– А можно, мы здесь останемся подольше? Не на три недели?

– Посмотрим. – Джозеф подошел к лестнице и начал осторожно спускаться, крепко прижимая к себе девочку. – Какая ты тяжелая стала!

По ступеням струилась красно-белая ковровая дорожка. Лестница поскрипывала. В прихожей было светло. Да, днем тут совсем не страшно. Все углы видны. Никаких тебе привидений, никаких ужасов.

– А когда позавтракаем, что будем делать?

– Ну, не знаю, куда-нибудь пойдем…

– Давай Клаудию с дочкой навестим?

– Нет.

– Ну дава-а-ай, пап! – Тари запрыгала у него на руках, Джозеф как раз спускался с последней ступеньки.

– Все, слезай, – скомандовал он, нагибаясь вперед. Но Тари вцепилась крепко. Тут же вступило в поясницу.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – Тари притворно нахмурилась и захлопала ресницами; у Ким научилась. – Пожалуйста.

– Тари, слезь! – прикрикнул на нее Джозеф. Боль прострелила крестец и отдалась в коленях. – У меня спина из-за тебя разболелась.

Тари моментально отпустила руки и соскочила на пол. Глаза наполнились слезами.

Все, надулась. Придется мириться. В конце концов, девочка ни в чем не виновата. Ее-то за что лишать отдыха? Нужно посвятить ей весь отпуск, чего бы это ни стоило. Если для этого надо без конца пить таблетки – пожалуйста. Подождем еще денек. Может, этот чертов Уимерли даст, наконец, спокойно отдохнуть.

– Ладно, – согласился он, театрально вздохнув. – Уговорила. – Он присел рядом с дочерью на корточки, заглянул в лицо. Тари еле сдерживала слезы. Она вытерла глаза рукавом ночной рубашки.

– Ну прости меня, – сказал Джозеф и состроил смешную рожицу. – Мир? «Может, правда, все еще наладится? Просто надо держать себя в руках. Подумаешь, воображение разыгралось!» – уговаривал себя Джозеф. Не совсем же он с ума сошел. Или совсем? Как сказала бы мама, «с катушек слетел».

– Простила.

– Ты же у меня умница!

Они обнялись.

– Как ты вкусно пахнешь, пап, – сказала Тари, прижимаясь к отцу. – У нас дома твоя подушка осталась. Когда тебя нет, я ее нюхаю. Она тобой пахнет.

У Джозефа замерло сердце. Он стиснул Тари в объятиях и поцеловал в шею. «Какие беды надо преодолеть, через какие испытания пройти, – думал он, – чтобы все стало как прежде?»


По дому мисс Лэрейси растекался аромат поджаренного хлеба. Здоровенный ломоть еле пролез в тостер. Ничего, чем толще, тем лучше. Удобнее будет макать в чай. Вот только вкуса в этом хлебе никакого. Будто опилок натолкали. У мисс Лэрейси он получался гораздо лучше, но приходится довольствоваться тем что есть. Шестьдесят лет кряду каждый четверг она пекла булки, а в прошлом году перестала. Месить тесто ей уже не под силу. Теперь изволь есть покупной хлеб. Он и близко не похож на ее пышные сдобные булочки – остывает в минуту. Но ничего не поделаешь. Старость не радость. «Вот ведь до чего дожила», – вздохнула мисс Лэрейси.

Разбудил ее звук сирены, в Уимерли его услышишь нечасто. Мисс Лэрейси сразу поняла, что едет скорая помощь. Пожарные машины воют устало и протяжно. Полицейские – те вроде как булькают. А вот у скорой помощи голос колючий, как чертополох. Кто же это занемог? Мисс Лэрейси тихонько покачала головой и густо намазала поджаренный хлеб маслом. Золотистая корочка заблестела и чудесно запахла.

Она взяла кружку, тарелку, повернулась к столу и только тут заметила большой лист бумаги. Это еще откуда? Похоже на картинки, что рисует Томми. Он их все время приносит. Но вчера Томми не появлялся. Может, сегодня забегал с утра пораньше? Он так часто делает, если что-то увидел и хочет другим показать. Томми, похоже, вообще никогда не спит. Вечно бродит по окрестностям, навещает соседей, проверяет, как у них дела. И рисует, рисует. Если у тебя на душе тоскливо, Томми тебе улыбнется, и хандры как не бывало. Больше никто так не умеет.

Рисунок изображал двух девочек. Они стояли словно за стеной падающей воды. Одна была очень похожа на ту светленькую, из дома старика Критча у верхней дороги. Мисс Лэрейси поставила завтрак на стол и внимательно вгляделась в картинку. Вторую девочку она не знала.

Из кухни донесся шорох. Тихонько скрипнула дверь. «Уж не духи ли», – с надеждой подумала мисс Лэрейси. Да нет, с какой стати – белый день на дворе.

– А?… – спросила старушка.

В дверях появился Томми. Он смущенно почесывался, запустив в растрепанную шевелюру всю пятерню.

– Да я тут по вечерку, как Райну спать уложил – сразу сюда. Приткнулся на минутку, – он показал большим пальцем в сторону двери, – ну и задремал. Во! Прям как маленький.

Мисс Лэрейси рассмеялась и потрепала его по руке. – Ах ты, золотце. Пойдем, чайку попьем.

Пока мисс Лэрейси подогревала чай, художник, согнувшись над столом, задумчиво разглядывал свое творение. К тому времени, как вода закипела, Томми успел набросать еще несколько портретов белокурой девочки. Вот она стоит, вот покачнулась, упала. Вот над ней склонился кто-то бородатый.

– Я ж ее знаю. А это вот та, которой папа в Критчевом доме остановился, – сказала мисс Лэрейси.

– Ну да. – Томми продолжал рисовать. Он страшно спешил, словно боялся, что у него отнимут карандаш. Пальцы так и мелькали. – Помните картинки мои, в прихожей висят? Ну, портреты. Там семьи целые. Они все поумирали давно.

Мисс Лэрейси положила руку ему на плечо. Томми отчаянно возил карандашом по бумаге.

– А скоро вернутся, – добавил он.

– Это как же?

– Вернутся, – убежденно сказал Томми. – Хоть и померли, а все равно. – Томми перевернул лист бумаги и начал рисовать на обратной стороне. Море. На поверхности воды один за другим показываются люди. Позади них – размытые очертания странных существ. Они стелятся густым туманом, постепенно принимая облик тех, кого давно уже нет на свете.


Клаудия стояла на пороге детской и в оцепенении смотрела на Джессику. Девочка сидела на разобранной постели лицом к стене и вся дрожала, волосы ее сбились в мокрые пряди. Некоторое время Клаудия озадаченно наблюдала за призраком дочери.

– Джессика?

Ребенок не ответил.

– Ты бы в сухое переоделась. У тебя ведь столько платьиц красивых.

Ни слова в ответ. Джессика не шевелилась, словно изображала свою же фотографию на стене. Как можно так долго сидеть неподвижно?

– Ты совсем замерзла, переоденься.

Мертвая тишина.

– Джессика?

Где-то рассмеялась девочка. Клаудия повернулась на звук. Смех раздавался почти у самого крыльца. Когда Клаудия вновь взглянула на постель, Джессика сидела в той же позе, только подвинулась чуть ближе к краю.

– Я пойду вниз, – Клаудия сказала это скорее себе, чем дочери. Над письменным столом висели фотографии. Их сделали, когда Джессика однажды промокла под дождем, получила нагоняй и, не переодеваясь, обиженно уселась на кровать лицом к стене. Клаудия открыла дневник, взяла карандаш и написала: Я водила ее за ручку, я водила ее за ручку, я водила ее за ручку, я водила ее за ручку.

Снова послышался детский смех. Клаудия встала из-за письменного стола и пошла к лестнице, ведущей на первый этаж. Одно удовольствие спускаться по таким ровным ступенькам. Этот дом построил Редж с друзьями восемь лет назад. Они перелопатили уйму книг о зданиях на солнечных батареях. Клаудия тогда была беременна Джессикой. Чертежи муж заказал в телемагазине. Грузовик привез огромные стеклянные панели, их пришлось поднимать и устанавливать подъемным краном. Клаудия поначалу возмутилась – это же так дорого! Но Редж заверил, что панели того стоят. «У тебя в мастерской всегда солнце будет, – подмигнув, сказал он, – вам, скульпторам, без света нельзя». Редж страшно гордился глиняными статуэтками Клаудии и всячески ее поддерживал. Но при посторонних никогда жену не превозносил – не хотел показаться хвастуном. В этом был весь Редж. Он старался со всеми вести себя одинаково и никого не унижать. Поначалу семья жила у нижней дороги прямо рядом с заливом, в рыбачьем домике мужниных родителей. Мать Реджа умерла и оставила хозяйство единственному сыну. Но в крошечной лачуге работать оказалось почти невозможно. Глиняные изделия не помещались на полках. Комнатки были построены с таким расчетом, чтобы легко отапливаться зимой, когда с океана дул холодный ветер. Скоро Клаудия начала получать заказы из-за границы, и пришлось сложить еще одну печь – для обжига глины. Стало совсем негде повернуться, и работа застопорилась.

В конце августа супруги перебрались в новый дом. Клаудии здесь сразу понравилось: из окон открывался чудесный вид на бухту. Второй этаж был поделен пополам, в передней части – просторная мастерская, сзади – две спальни.

Клаудия оглянулась на гостиную. Золотистые сосновые доски, высокие потолки. Столько света, столько воздуха. Когда-то здесь так легко дышалось! Картины в рамах. Морские пейзажи. Спокойное море, бурное море. Клаудия подумала, что душа человека похожа на океан – те же подводные течения, те же шторма и штили.

На последней ступеньке она резко остановилась. За стеклянной входной дверью стояла девочка.

– Джессика? – пробормотала Клаудия. Она никак не могла понять, каким образом дочь так быстро оказалась на улице.

Девочка улыбалась и прижимала нос к матовому стеклу. Та самая девочка из дома Критча. Сколько она там пробудет? Кто-то большой положил руку на плечо ребенка и потянул назад. Может, отец? Ну точно, это вчерашние знакомые. Только как их зовут? От резкого стука Клаудия вздрогнула и схватилась за горло. Придется открыть.

Она закрыла глаза и попыталась собраться с силами. Ребенок снова что-то защебетал. Почему нельзя постоять тихо? Клаудия взялась за дверную ручку и глубоко вздохнула, прежде чем нажать на нее.

– Доброе утро, – поздоровался отец девочки, и улыбка сбежала с его лица. Он взглянул на часы. – Мы вас не разбудили?

– Нет-нет, что вы, – как могла приветливо сказала Клаудия. Прищурилась, отвела прядь волос за ухо и тут же вспомнила, что сегодня еще не причесывалась. «Значит, сейчас утро, – подумала она. – Интересно, который час?» И зубы не чищены, изо рта, наверное, пахнет. Ну и пусть. «Ни капли воды в рот не возьму. Ни за что. Уж лучше совсем высохнуть, как мумия». В присутствии посторонних Клаудия казалась себе некрасивой, нелепой и беззащитной. Вдали сверкали на солнце волны, бухта защищала берег от грозной стихии. Дальше к востоку, за горизонтом, океан правил жизнями людей.

– Тари очень хочет с вашей дочерью познакомиться. – Отец с любовью погладил ребенка по голове. – Было бы здорово, если бы они пообщались. Прекрасное утро, кстати.

– С моей дочерью? – Губы Клаудии задрожали, щеки побелели. Затуманенный взгляд остановился на Тари. – Ты что-то знаешь про мою дочь?

– Да, – пискнула девочка.

– Откуда? – Кожа на скулах натянулась. Клаудия чувствовала, что с каждым словом становится все уродливее.

– Мы не вовремя? – спросил отец.

Клаудия раздраженно взглянула на него, кровь прилила к щекам, в горле пересохло от гнева.

– Не вовремя.

Гости переглянулись.

– Простите, – сказал отец.

– Н-нет, я не это имела в виду. – Клаудия пальцем провела по губам и тревожно оглянулась на лестницу. – Просто…

– Она спит?

– Да, – с облегчением выдохнула Клаудия, уцепившись за простой ответ. Она опустила руку, стала видна надпись на рукаве. Клаудия нагнулась, стараясь заглянуть Тари в глаза. – Где ты видела Джессику?

Девочка неуверенно махнула рукой:

– У вас в мастерской. В окне.

Отец нахмурил брови, он был явно смущен и озадачен.

– Мы как-нибудь в другой раз зайдем, – сказал он.

– В окне моей мастерской? – Перед глазами Клаудии сгустился туман, в ушах зазвенело. Ей хотелось схватить ребенка за руку, ощутить живую плоть. Если, конечно, Тари и правда живая. Клаудия потянулась к девочке, но потеряла равновесие и оперлась рукой о деревянные перила. – Джессика, – в отчаянии прошептала она, перед глазами закружились белые хлопья. Клаудия со стуком села на пол. Обхватила руками колени и спрятала лицо в подол. – Уходите, – сказала она. Ткань заглушала звук. – Пожалуйста… забирайте ее… и уходите.


Больница стала для доктора Томпсона вторым домом. Многие боялись этого заведения, он же отдыхал здесь душой. Раз и навсегда установленный порядок – заполнение форм, ежедневная рутина, осмотры – все это помогало собраться с мыслями. Доктору нравилось, что кругом царит чистота, и есть кому эту чистоту поддерживать. Врач должен во всем находить повод для оптимизма, а не переживать, что почва под ногами зыбкая, а любой результат непредсказуем. Иначе можно свихнуться. Надо нести людям надежду, хотя бы и призрачную.

Но вот морг – совсем другое дело. Даже у Томпсона начинало сосать под ложечкой, когда он отправлялся в подвал. Двери лифта открылись, и в нос сразу ударил запах формальдегида.

У входа за металлической стойкой сидел санитар, Глен Делэйни. На нем был белый лабораторный халат. Делэйни ковырял у себя в пальце чем-то, похожим на щипчики. Наверное, вытаскивал занозу. На секунду приподнял голову, взглянул на доктора и вновь погрузился в свое увлекательное занятие.

«Вот баран», – мысленно выругался Томпсон. Все работники морга какие-то странные. Он взглядом поискал патологоанатома, но того нигде не было видно.

– Доктор Питере у себя?

Делэйни пожал плечами. Нет, вы видели? Он пожал плечами! Будь Томпсон ровесником этому тридцатилетнему молокососу, непременно отпустил бы что-нибудь насчет недополученного воспитания. Но с возрастом становишься сдержаннее. Да и какой, собственно говоря, смысл воспитывать санитара? Все рано не изменится. Такого ничем не проймешь, хоть по голове дубась. «Ушел в себя, вернусь не скоро».

Тело Фаулера еще не убрали со стола в морозильную камеру. Доктор подошел поближе, чтобы разглядеть надрезы, которые сделал патологоанатом. Все-таки вскрытие – это садизм и неуважение к умершему. В таких ситуациях Томпсону неизменно приходила в голову одна и та же мысль: «Ну, этот точно умер. Вы только полюбуйтесь. Его на части кромсают, куски отпиливают, а он молчит». Сильный здоровый человек стоял в кабинете у доктора всего два дня назад. Теперь его нет. Есть кусок разделанного мяса. И кто же из них настоящий мистер Фаулер? Вот он, главный вопрос бытия.

Сесть бы куда-нибудь, а то колени совсем замучили. Томпсон переступил с ноги на ногу. С Делэйни что ли поговорить? Живой голос, все-таки. Только о чем? О занозе в пальце? Можно было бы спросить, как умер Ллойд, но миссис Фаулер и так все по телефону рассказала. Нашла мужа в кресле. Мертвого. Он словно бы спал, вот только цвет кожи был неправильный. Серый. «Прямо вареная капуста», – рыдала вдова.

– Как жизнь? – Томпсон ожидал, что Делэйни ответит обычной шуткой: «Вскрытие покажет».

– Какая тут жизнь, – ответил санитар, яростно ковыряя несчастный палец. – Тут больница.

Томпсон нахмурился. Пристальное внимание, которое Делэйни уделял своей ручище, начинало действовать на нервы. Что он там ищет, в самом деле? Доктор хотел было плюнуть на свои добродетели и как-нибудь так обозвать санитара, чтобы его наконец проняло, но тут открылась дверь. В нее боком протиснулся высокий, под два метра, смуглый сержант полиции и застыл у входа, словно не решался войти.

– Это морг? – наконец, спросил он.

«Нет, – подумал Томпсон, – детский садик. Сам-то как думаешь?» Впрочем, зачем грубить? В конце концов, полицейский имеет полное право задать такой вопрос.

– Полагаю, что так, – сухо ответил Томпсон. Делэйни тихонько хихикнул. Доктор тут же возненавидел санитара еще больше, насколько это вообще было возможно, и преисполнился симпатии к сержанту.

Полицейский пригнулся, чтобы не стукнуться головой о притолоку, хотя нужды в этом не было. Он встал рядом с Томпсоном и наклонился над телом Фаулера. Особенно сержанта заинтересовали шесть швов, стянутых белыми нейлоновыми нитками. Он снял фуражку, очевидно, из уважения к усопшему, и пригладил короткие темные волосы. Но и без того каждая прядка лежала на своем месте.

– На столе – покойник, – проговорил он, – верно? Этот вопрос Томпсона ошарашил.

– Верно, – ничего лучше доктор придумать не смог.

– Просто я сомневаюсь частенько.

– Можете не сомневаться, живых сюда обычно не привозят.

– Дай бог.

Делэйни с недоверием взглянул на сержанта и снова занялся пальцем.

– До чего же в моргах тяжко, – горестно сказал полицейский. Казалось, он разговаривает с мистером Фаулером.

Несмотря на серьезность ситуации, Томпсон еле сдержался, чтобы не захохотать. Слишком уж патетично это прозвучало.

– Помер, – вздохнул сержант. – Это ведь Ллойд Фаулер?

– Да, это он, – ответил Томпсон.

Полицейский протянул руку:

– Сержант Чейз.

– Доктор Томпсон.

– Отлично, – сказал Чейз, сжал губы и уверенно кивнул. – Очень приятно познакомиться. Он сам помер?

– Мистер Фаулер?

– Да.

– Что вы имеете в виду?

– Может, кто помог?

– Еще не все анализы готовы, но, похоже, умер он своей смертью.

– Хорошо. – Чейз повернулся к Делэйни. Тот продолжал орудовать щипчиками. Некоторое время сержант озадачено следил за ходом операции.

– Чем это вы занозились? – спросил он наконец. – Одно железо кругом.

Томпсон заметил, что на лбу полицейского выступил пот.

– Костью, – ответствовал санитар.

Сержанта передернуло.

– Вы бы окошко открыли, – предложил он с таким видом, словно считал, что Делэйни это поможет. Чейз огляделся по сторонам, но никаких окон, разумеется, не было. – Тоже придумали – покойников потрошить, – пробурчал он себе под нос и оттянул пальцем воротник. – Жарковато у вас тут.

– Да не сказал бы. – Томпсону, напротив, казалось, что изо рта уже пар валит.

– Может, снаружи? – спросил Чейз и сглотнул.

– Снаружи чего? – Томпсон наслаждался происходящим, из вредности делая вид, что не понимает, о чем идет речь.

– Ну да, конечно. – Сержант слабо улыбнулся и облизнул пересохшие губы. – Я говорю, может, снаружи побеседуем?

– Разумеется.

Чейз помахал санитару рукой:

– Приятно было поболтать. А кость не забудьте на место воткнуть, – на выходе он снова пригнулся. – Бедный мистер Фаулер и то живее, чем этот санитар. – Сержант замолчал, стараясь прийти в себя.

– Вы бы лучше присели, – сказал Томпсон.

– Ничего, постою. – Чейз привалился к стене и стал отковыривать горизонтальную деревянную планку. Отломил небольшой кусочек, потом еще два. Пошатнулся, смешно замахал длинными руками, но все-таки не упал и постарался сохранить невозмутимый вид. С удивлением поглядел на зажатую в кулаке гвоздистую щепку. Уронил фуражку, наклонился, чтобы подобрать. Аккуратно водворил головной убор на голову и как бы невзначай сел на корточки.

– Я когда в академии учился, – сказал он, пытаясь приделать деревяшку на место, – нас на вскрытия гоняли. Сколько я всяких убийств перевидал, но такого… Сердце в руки брать заставляли. – Он стукнул кулаком по деревянной планке, зажмурился от боли и стал разглядывать руку. – Ах ты, батюшки… Доктора, мне, доктора! – Чейз улыбнулся Томпсону, глядя на врача снизу вверх. Улыбка была на редкость располагающей. Постепенно лицо сержанта стало приобретать здоровый оттенок. На смуглых щеках проступил румянец. – Больницы из меня всю душу вынимают. На убийство когда выезжаешь, вроде нормально. А тут не могу – в ушах звенит.

– Резко не вставайте. Я вас не удержу.

– Да нет, все уже. Порядок. – Чейз прислушался к своим ощущениям и медленно выпрямился.

– Вы расследуете смерть Фаулера?

– Я, по правде, пока сам не знаю. У нас теперь так: как смертность в городе подскочит, главный компьютер – р-раз – предупреждение. Автоматика. А наш брат уже думает, есть тут связь какая между этими смертями или нету. Такие нынче правила.

– Ох уж эти компьютеры.

– Где тут пожарная лестница? – спросил Чейз, оглядывая коридор. – А то я что-то запутался.

– За углом лифт.

Внизу Томпсон поговорил со старшей сестрой приемного отделения. За последние два дня поступили двое пациентов с затрудненным дыханием. Пожилая женщина из Порт-де-Гибля и семнадцатилетний парень из Уимерли. У женщины – предынфарктное состояние, ее оставили в больнице для наблюдения. Вроде ничего необычного. Парня зовут Эндрю Слейд. Томпсон Слейдов знает – он их семейный врач. В последнее время Эндрю стал совсем неуправляем. Живет с братом и его женой: родители погибли в автокатастрофе. Напились и сели за руль. Миссис Слейд, жена брата Эндрю, – типичный ипохондрик. Несколько дней назад приходила на прием. Что же стряслось с младшим Слейдом? Ничем особенным, кроме лишнего веса, Эндрю до сих пор не страдал. Дежурный врач решил, что у парня приступ аллергии, выписал аллерговит и отправил домой. Томпсон задумчиво уставился в пол. В голове промелькнула какая-то мысль. Донна Дровер. Масс Дровер. Ллойд Фаулер. Затрудненное дыхание. Эндрю Слейд. Если и с ним что-нибудь случится, то совпадением это уже не объявишь. Когда Томпсон вышел из регистратуры, сержант Чейз все еще околачивался в приемном покое.

– Может, чего надумали? – спросил Чейз.

– Сейчас у многих обострение аллергии. Июнь, все цветет, – ответил врач. Он не хотел раньше времени поднимать панику.

Чейз порылся в нагрудном кармане и вытащил оттуда бумажку с каракулями.

– А про… Масса Дровера что скажете?

– Внезапная смерть. Никаких внешних причин. Его мать сейчас у нас лежит.

– У нее-то что?

– Проблемы с дыханием, но признаков инфекции нет. Поэтому мы и забеспокоились.

Неожиданно приемный покой огласился детским плачем. Плакал мальчик лет пяти-шести. Его мать смотрела на сына так, словно собиралась как следует поколотить.

– Никакой респираторной инфекции, – пробормотал Томпсон рассеянно. Мать изо всех сил дернула ребенка за руку, обругала и влепила звонкую затрещину. Мальчишка заревел еще громче.

Чейз, который тоже внимательно наблюдал за этой сценой, тут же направился к ним. Томпсон хотел было двинуться следом, но вовремя остановился. Чейз – полицейский, это его работа. Доктор услышал, как сержант просит женщину предъявить документы.

По левую руку от мамаши сидела девушка с перевязанным запястьем, а рядом – еще какой-то человек, по-видимому, ее отец. Он кровожадно смотрел на Томпсона.

Доктор снова уставился в пол. Ему вспомнился подробный рассказ миссис Фаулер о том, как муж вел себя перед смертью. Ллойд был необычайно возбужден. Его характер резко изменился. Фаулер никогда не был ни жестоким, не агрессивным, а тут с ним стало страшно оставаться наедине. Барб даже начала потихоньку собирать вещи. «Как на духу, мистер Томпсон, – причитала она. – Я так боялась, так боялась! Думала, он меня прибьет».

Томпсон поднял голову. Подошел Чейз. Закрыл блокнот, погладил пальцами глянцевую обложку, оглянулся и тихо сказал:

– Адресок я у ней посмотрел. Все записал – как зовут, где живет. Пускай социальная служба займется. Да и я на заметку возьму. Это ж рукоприкладство. Свидетелем будете, на случай чего? – Он сунул блокнот в нагрудный карман и снова оглянулся. Женщина не обращала на них никакого внимания.

– Само собой, – кивнул Томпсон. Женщина схватила сына за руку, крепко стиснула, потом отпустила, сгорбилась и затряслась. На лице девушки с повязкой застыло умоляющее выражение, словно она просила о помощи. Человек рядом с ней по-прежнему не отрываясь глядел на Томпсона.

– Ну так как – ничего пока в голову не приходит?

– Пока ничего.

– Ну, так до скорого.

– До скорого.

Чейз протянул врачу руку и двинулся к выходу. Двойные двери автоматически разъехались перед ним.

Томпсон постоял немного, разглядывая посетителей, и вышел следом. Завел свой внедорожник и направился в сторону Порт-де-Гибля. Он решил доехать до Потрошира, а там свернуть на дорогу к Уимерли. Слейды живут на окраине у самой бухты, в небольшом одноэтажном домике на Слейдс-лейн. Надо посмотреть, как там у них дела. Если Эндрю дома, хорошо бы задать ему пару вопросов, а заодно и легкие проверить.

Доктор прислушался к собственному дыханию – вдох, выдох. Он так сосредоточился на этом процессе, что ему стало не по себе. Пытаясь отвлечься, Томпсон включил радио. Пел Гордон Лайтфут. «Загляни в мое сердце, оно тебе тайну откроет». Томпсон начал подпевать. «Пустяки, – убеждал он себя, – ничего серьезного». Но избавиться от ощущения, что в Уимерли появился неизвестный доселе смертельный вирус, никак не получалось.


Джозеф колебался недолго. «Уезжаем, – сказал он себе. – Укладываем вещи и дёру». Зря они приехали. Отпуск превратился в кошмар. От одного воспоминания о бородаче с рыбой бросало в дрожь. А чего стоит детский голосок, зовущий отца? А сообщение Клаудии, что ее дочь и муж уже полтора года как пропали без вести? Нет, делать тут нечего, вон отсюда.

– Поехали, – сказал он Тари, открывая багажник. – Собирай вещи. И никаких дискуссий. Вопрос закрыт, – нечего тут нам с тобой, девочка, делать. Тут одна дурь.

– Давай последний раз погуляем?

– Ты слышала, что я сказал?

– Да.

– А что Клаудия сказала – слышала? Дочка ее, которую ты видела в окне, давно пропала!

– Нет, не пропала.

– А я говорю – пропала! – Он указал на дом. – Вперед.

– Ну пап, ну пожалуйста! – Тари умоляюще сложила руки. – Один разочек.

– Нет! – Джозеф заметил у нее на тыльных сторонах ладоней какие-то линии, круги и дуги, красные и черные. Раскрасилась фломастерами.

Тари заплакала.

– Слушай, Тари. – Он присел на корточки и положил руки ей на плечи – не столько для утешения, сколько чтоб самому не упасть. – Тут творится что-то непонятное. Нельзя нам оставаться. Ну неужели тебе не страшно?

Тари замотала головой. Две слезинки скатились по щекам и остановились возле губ.

Джозеф мельком взглянул на море. Вокруг расстилался чудесный городок, залитый ярким солнечным светом. Может, все дело в нервах, и вся эта муть привиделась только потому, что он так издергался в последнее время? Сейчас светло. Опасности никакой. Привидения среди бела дня не вылазят. Если чуть-чуть задержаться – ничего страшного не будет. Можно поехать и после обеда. Темнеет сейчас поздно. И без того кругом виноват – испортил Тари каникулы. А она их так ждала.

– Я ведь не свихнулся еще, как ты думаешь? – спросил Джозеф ласково. – Не свихнулся ведь, правда? – Он большими пальцами вытер ей слезы.

– Ладно, погуляем напоследок.

Тари заулыбалась и крепко обняла его.

– Спасибо, папулечка!

– Но потом сразу уедем.

– А давай к воде пойдем?

– Конечно. Пошли. – Джозеф захлопнул багажник и взял дочь за руку. Они стали спускаться по верхней дороге к городской пристани. Что скажет Ким? Как ей все объяснить? Рассказать о привидениях – решит, что у муженька крыша поехала. Ким же ученая, биолог. Ни во что сверхъестественное не верит. А вдруг Ким станет добиваться, чтобы ему запретили общаться с дочерью? Если он и вправду сходит с ума, его же к Тари и близко не подпустят!

Подул прохладный ветерок. Джозеф посмотрел на восток и увидел, что на горизонте клубятся серые тучи. Будет гроза. Если выехать в ближайшие часы, можно и проскочить. Вести машину в дождь не хотелось, но Джозеф был готов уехать отсюда во что бы то ни стало. Если потребуется, он поедет со скоростью два километра в час, поедет сквозь гром и молнии, под дождем, градом и снегом, поедет, даже если с неба начнут сыпаться жабы. Джозеф глубоко вздохнул. Чтобы опять не удариться в панику, надо глубоко дышать. Таблетки остались в доме. Может, сходить за ними, пока не очень далеко? Джозеф заметил, что дочь смотрит на верхний этаж дома Клаудии.

– Вон она, пап, – сказала Тари, показывая пальцем.

– Кто? – спросил Джозеф. Он обшарил взглядом окна, но в них отражалась только спокойная синева неба. Никакой девочки не было.

– Вон, видишь? – Тари отняла руку, помахала кому-то и помчалась назад по дороге.

– Тари! – крикнул Джозеф и кинулся следом. – Сейчас же вернись!

– Все, спряталась. – Тари встала как вкопанная и насупилась. – Ты ее напугал.

– Напугал? Ее?! – Он схватил дочь за руку. – Давай пойдем скорей к твоему морю. Надо выехать засветло. Хватит с меня. Можно ведь и еще куда-нибудь съездить. Или в поход сходить. Хочешь в Торонто? Или на Гавайи? Да хоть на Мадагаскар.

– Давай лучше здесь останемся. Здесь веселей.

– Веселей? – Джозеф вытаращил глаза. – Веселей?

– Мы еще к дяде Дагу не сходили.

– В другой раз. Не так уж это далеко от Сент-Джонса. Еще съездим. Стой, а ты откуда знаешь про дядю Дага?

– Мама рассказывала. А как же Джессика?

– Ей и без нас хорошо, – ответил Джозеф. Он хотел добавить: «Господи, да она же мертвая, она же теперь призрак. С ней-то уж точно ничего больше не случится. Это о нас, живых, надо беспокоиться».

– Она мне сегодня приснилась. Как будто мы с ней в сарае.

Ноги Джозефа приросли к земле.

– В сарае? В нашем сарае?

Тари молчала.

– Когда?

– Это просто мое отражение было. В старом зеркале. – Тари сморщила нос и покачала головой, делая вид, что это все ерунда. – Да не она это была. Фигня. Проехали.

– Когда ты ее видела?

– Не знаю. Вчера.

– Давай-ка помолчим. Болтать вредно, а пешком ходить полезно. Пошли быстрей. – Они скорым шагом двинулись вниз по дороге, слышно было, как шуршит гравий. В лесу постукивал дятел. Слева на дереве закаркали две вороны. Над головой пронеслась птица. По Тари и Джозефу скользнула тень, и на дорогу метрах в трех перед ними шлепнулась рыба. Джозеф задрал голову и увидел улетающую ворону.

«Что ж она не блестит?» – глядя на рыбу, подумал Джозеф. Он подошел ближе и увидел, что рыбья чешуя совершенно черная и вдобавок шевелится. Оказывается, рыбу облепили мушки. Они жужжали, ели, гадили и откладывали яйца.

Джозеф резко втянул в себя воздух. Прищурился, потом до боли зажмурился и снова посмотрел под ноги. Рыба оказалась серой, а вовсе не черной. Серые мушки, обезумев, лезли друг на друга. Джозеф таких в жизни не видел.

Тари тоже посмотрела на рыбу и перевела взгляд на отца. Джозеф как раз собирался спросить, видала ли она серых мух, но дочь опередила его:

– Пап, – спросила она. – А что чувствуют, когда умирают?

«Ни черта себе», – подумал Джозеф.


Эндрю Слейд сжал в потном кулаке комок хлеба. Мякиш в ладони – странное ощущение. И приятно, и тошно. Смутно вспомнилась няня. Мелькнула и пропала. Толстые пальцы Эндрю запахли свежей выпечкой. Оплывшие щеки лоснились на солнце, сальные волосы спадали на лоб. В глазах отражались морские блики и три белые точки – это чайки кружились над бухтой, требовательно крича. Эндрю разжал кулак и внимательно изучил мякиш. Хлеб покрылся причудливым узором – отпечатались линии ладони, Парень злобно ухмыльнулся и скатал неровный шарик размером с бейсбольный мяч. Крючок десятый номер был уже на леске. Эндрю наклонился его поднять. Тут же голова налилась свинцом, глаза полезли наружу. Черт! И эти джинсы малы. Из всей одежды вырос, какая была. Свистя При каждом вдохе, он неуклюжими пальцами нацепил хлеб на крючок – сидит вроде крепко, – выпрямился, поднял удочку и посильнее размахнулся. Хоть бы всякая нечисть, что на глубине плавает, наживку не схавала. Эндрю угрюмо поглядел на птиц.

– Давай налетай, – пробормотал он. – Вам че его – маслом намазать?

Услышав плеск, одна из чаек спикировала к воде, зачерпнула клювом крючок и взмыла обратно. Катушка спиннинга бешено завертелась.

Эндрю оскалился, вцепился в ручку катушки, и леска перестала разматываться. Удилище заходило ходуном. Чайка закружилась, словно машина на льду. Она отчаянно била крыльями, пытаясь выровняться, а когда поняла, что попалась – громко закричала. Изо всех сил птица рвалась в небо. Падать ей не хотелось.

– Ага, – процедил Эндрю. – Готова. – Он налег на ручку и стал подтягивать чайку к себе. Та сопротивлялась, но тщетно. Ниже, еще ниже. Знатный будет обед. Говорят, на вкус что-то вроде курятины, только жиру побольше, а мяса поменьше. Чайка с жареной картошкой. И подливка. А может не дожидаться обеда? Просто вцепиться зубами в живую теплую плоть, выплевывая белые перья. Эндрю вытер губы и повернулся вправо. Ему почудилось движение. Точно. По причалу шла какая-то фря, а рядом с ней взрослый. Незнакомые. Они что-то вынюхивали возле лодок. Судя по виду – городские. Пришлые. Турье поганое.

Эндрю взглянул на чайку – та летела боком и телепалась, как воздушный змей. Потом он снова обернулся к приезжим. Вытащил из кармана нож, перерезал леску и отпустил несчастную птицу. Положил удочку, отошел от воды и посмотрел на свои серые кроссовки. Под ногами валялось до хрена всяких камней. Закидать этих городских, прогнать их начисто, чтобы духу их тут не было! Им только дай – понаедут и все изгадят, все на свой лад перекроят. Ничего так не хотелось Эндрю, как закричать: «Пошли вон, турье вонючее!». И швырять, швырять в них булыжники.

Он нагнулся и поднял камень поядренее. Теплый. А главное – увесистый, вполне можно вломить как следует. Эндрю сжал кулак, и вдруг накатила волна ужаса. Малый заметил, что дыхалка у него не работает. Словно из легких откачали весь воздух. От страха пот хлынул ручьем. В голове звучали слова старшего брата: «Городские, что сюда прутся, все кругом поганят. Рыбу нашу жрут. Всю треску повыловили своими траулерами, а мы – сиди без работы. Из-за них вся жизнь – в дырку! Моя воля – всех бы передавил».

В легких свистело. Едкий пот заливал глаза, и Эндрю зажмурился. Провел рукой по лицу. В голове звенела черная пустота, она пугала еще больше, чем ночные кошмары. Эндрю рванул вдоль бухты, словно хотел убежать от этого жуткого ощущения. Он стиснул в руке камень. Твердые грани впились в ладонь. Хлеб зачерствел, что ли? Эндрю поднес руку к глазам и понял что ничего не помнит. Как это так? Хлеб стал камнем? Парень совсем было растерялся, но тут он снова увидел девочку и мужчину. «Турье проклятое. Турье проклятое…»

Эндрю Слейд во весь дух помчался за чужаками. При таком весе бежать непросто, его мотало из стороны в сторону. Наконец он приблизился настолько, чтобы не промахнуться, и швырнул камень, словно гранату. Он хотел только напугать, попасть в мостки на пристани, но угодил девчонке в затылок и в полном обалдении кинулся к Слейдс-лейн. Легкие работать не хотели. Как набрать полную грудь воздуха – Эндрю не представлял. Что надо делать, чтобы дышать? Собственное тело показалось ему сломанной пластмассовой игрушкой. Он побежал еще быстрее, поскользнулся на повороте, упал и проехал плечом по асфальту. Кожу содрало как наждаком, в рану впились песок и мелкие острые камешки.


– Ой! – вскрикнула Тари и схватилась за голову.

– Ты чего? – Джозеф быстро повернулся и увидел, что лицо дочери перекосило от боли, девочка упала на одно колено. Он кинулся к ней, но споткнулся о кусок толстого каната. Удержать равновесие не удалось. Схватиться за Тари – тоже. Ботинки поехали по скользкой пристани. Джозеф начал заваливаться назад, судорожно размахивая руками. Он еще успел увидеть растянувшегося на дороге подростка, заметил синий внедорожник, который вывернул из-за угла и с визгом затормозил в полуметре от парнишки. Пытаясь не упасть, Джозеф судорожно дрыгнул ногой, но из-за этого еще сильнее оттолкнулся от деревянных мостков пристани. Он рухнул плашмя в ледяную воду, больно ударившись о поверхность.

Дыхание сразу перехватило. Промежность свело от холода. Растопырив руки, он опускался все ниже, воздух рвался из легких. Наконец Джозеф понял, что больше не погружается, и открыл глаза. Светящиеся пузырьки мелькали вокруг. И тут на расстоянии вытянутой руки Джозеф увидел человека. Человек внимательно разглядывал его сквозь прозрачную зеленоватую воду. Белое сморщенное лицо ничего не выражало. Тяжелая куртка и толстый вязаный свитер висели мешком. Джозеф конвульсивно задергался, пытаясь выплыть. Неподалеку маячило еще одно тело. Женщина в белой ночной рубашке с широкой шелковой окантовкой пристально смотрела на Джозефа. Она не двигалась, только пряди волос медленно шевелились.

Джозеф барахтался, раздвигая упругую воду. Больше всего он боялся, что костлявые руки схватят его за лодыжки. Но утопленники и не пытались его удержать, они по-прежнему спокойно висели у илистого дна. С их губ не сорвалось ни одного пузырька, и только глаза следили, как Джозеф поднимается на поверхность.

## Суббота, вечер

Ким пошла в спальню. На лестнице валялась светловолосая дочкина кукла, ступенькой выше – книга сказок и белая футболка. Ким нагнулась к ним и вспомнила, как сегодня утром по всем каналам показывали субботние мультфильмы. У Ким они всегда были связаны с детством – и своим, и Тари. Хотя дочь мультики не любила, да и вообще телевизор смотрела редко. Ей нравились только передачи о животных. Ким привыкла, что Тари всегда рядом, без нее в доме стало пусто и тоскливо. Хорошо, конечно, пожить некоторое время исключительно для себя, но когда одиночество берет за горло, никакая свобода уже не в радость. А ведь Тари не будет считай целый месяц. Эта мысль отдалась почти физической болью, желудок скрутило в тугой узел.

«Ее не было всего три дня», – урезонила себя Ким.

Наверху она заглянула в комнату Тари. Там вся стена была завешена изображениями всяких сказочных существ, которых Тари сама придумала. Ким бросила вещи на кровать, застеленную оранжевым покрывальцем без единой морщинки. Каждое утро Тари сама аккуратно заправляла постель. Она была ответственной девочкой, может даже чересчур ответственной. Все принимала близко к сердцу. Часто она просыпалась в слезах: ей снилось, что она куда-то забрела или тонет, или кого-то из друзей сбила машина.

«Я была точно такой же», – подумала Ким. Она вошла к себе в спальню и начала раздеваться. Вспомнилось, какая в детстве накатывала жуть от одной только мысли, что и родители, и она сама могут умереть. Если родителей не будет, кто тогда станет о ней заботиться? Как же так можно без них?… Ладно, что толку ворошить давно забытые страхи. Лучше заняться насущными проблемами. Ким посмотрела на свои черновики. Журнал «Биология» заказал научную статью о влиянии гидролокатора на жизнь обитателей моря. Сдавать через две недели. Ким даже повесила внизу в кабинете календарь и сделала в нем отметку черным фломастером. До конца еще очень далеко, не говоря уже о том, что придется раз шесть или семь переписывать.

Ким сняла блузку и расстегнула лифчик. Поглядела на свое отражение в большом зеркале у двери и отвернулась, недовольная собой и своей теперешней жизнью. Расставание с Джозефом ни к чему хорошему не привело. На тот момент развод казался простым и естественным выходом, отношения летели ко всем чертям, каждый разговор заканчивался ссорой, и надо было срочно отдохнуть друг от друга. Пока утрясались формальности, Ким много думала ночами, уложив Тари спать, и неожиданно сделала простое, но очень важное открытие. Корень зла вовсе не в Джозефе, а в ней самой, в ее инфантильном нежелании решать проблемы взрослой семейной жизни.

Ким стянула джинсы, потом трусики и ногой отшвырнула их в сторону. Она стала спать голой всего несколько месяцев назад. Джозеф очень хотел, чтобы Ким ложилась без ничего, но она упрямо отказывала ему в этом удовольствии. С какой стати она это делала? Непонятно. Сейчас Ким не понимала своего тогдашнего упрямства. Она и предположить не могла, что без Джозефа ей будет настолько не по себе. Друзья уверяли, что со временем это пройдет. Но со временем – стало, наоборот, еще хуже.

Она забралась в холодную постель. Бр-р-р! Натянула на себя одеяло и стала придумывать повод, чтобы поехать в Уимерли, посмотреть, как Тари и Джозеф ловят с пристани рыбу, гуляют по проселочным дорогам, здороваются с пожилыми соседями и проводят время в компании дяди Дага. Задумчиво улыбаясь, Ким потянулась за книгой на столике возле кровати. Так – на чем мы вчера остановились? Викторианская дама, в прошлом вся такая тонкая, артистическая, сидит у себя в спальне, глядя прямо перед собой. «Страх сковал холодом сердце. Ее глаза, два черных озера, утратили былой блеск; на некогда прекрасном лице проступили следы порока. Собрав последние силы, она встала и безмолвным часовым застыла у оконной портьеры со свечой в руке. Вот уже две недели ожидала она возвращения мужа и дочери. Вот уже две недели не приходило от них никаких вестей. И не было ничего, что стало бы ей утешением. Ее муж и дочь исчезли бесследно».

Ким вздохнула и с досадой захлопнула книгу. Вместо легкого, предсонного настроения из романа полезла густая зеленая тоска. Надо взять себя в руки. Отец и дочь вместе. Как хорошо! Разве нет? В доме – тишина и покой. Читай когда хочешь, ешь когда хочешь, а главное – что хочешь. Развод – это ведь не обязательно навсегда? Со временем они с Джозефом соскучатся друг по другу и забудут про разногласия.

Ким часто вспоминала счастливые часы, проведенные вместе, отпуск в Испании, беззаботный смех, мелочи, которыми Джозеф старался ее порадовать. Но от этих воспоминаний Ким начинала еще острей тосковать по мужу. Как же ей хотелось, чтобы Джозеф был рядом! Какой-нибудь массаж на ночь, какая-нибудь утренняя чашка кофе стали вдруг казаться немыслимо прекрасными проявлениями его широкой, щедрой души. Он варил самый лучший кофе на свете.

Конечно, разногласия никуда не делись, их еще предстояло преодолеть. Когда Ким и Джозеф жили вместе, у каждого был отдельный кабинет с компьютером. Как только выдавалась свободная минутка, супруги разбегались по своим углам. Тари оставалась одна. Она смотрела фильмы о животных или рисовала. Не то чтобы девочку оставляли без внимания – родители возились с ней постоянно, – просто компьютер незаметно расталкивал семью в разные стороны. Ким прямо-таки оживала, когда появлялась возможность заняться статьей или полазать по интернет-магазинам. И вот Тари уехала. Только теперь Ким поняла, как много времени уделяла работе. Нестерпимо захотелось увидеть дочь.

Конечно, она была не права. Слишком нажимала на мужа, пыталась им руководить, не давала встречаться с друзьями. Ким так ревновала, что скрывала свою любовь. И любовь постепенно скрывалась под многолетними завалами обыденности.

Разумеется, дело было не только в работе. Ким не собиралась себя обманывать. У них с мужем совершенно разные взгляды на воспитание дочери. Ким считала, что Джозеф балует Тари, что та вьет из него веревки. Нет, девочка не испорчена, просто, по мнению Ким, она растет папиной дочкой. Джозеф возится с ней, как с грудной. Ким хотелось, чтобы дочь стала человеком жизнеспособным, практичным. «Интересно – как это сделать? Отдать Тари в военное училище?»

Она повернула голову, посмотрела на ту часть кровати, где обычно спал Джозеф. Улыбка сбежала с лица. Ким снова взяла роман и вспомнила, как Джозеф когда-то читал ей вслух на ночь. Под его спокойный мягкий, спокойный голос так уютно было засыпать…

Сосредоточиться на романе никак не получалось, и Ким посмотрела на полуоткрытое окно. По черному стеклу бежали капли дождя. С улицы тянуло прохладой, лицо приятно обдувало ветерком. Ким взглянула на столик у кровати. Телефон. Она глубоко вздохнула и совсем уже набралась решимости позвонить Джозефу, чтобы узнать как дела, но тут аппарат зазвонил сам. Ким вздрогнула и отдернула руку. Удивленно воззрилась на телефон. Отвечать или не надо? Она подождала и решила, что трубку не возьмет. Если это Джозеф, пусть думает, что свободная женщина пошла куда-нибудь выпить в хорошей компании. А вдруг в Уимерли что-то случилось? После четвертого звонка сработает автоответчик. Ким схватила трубку.

– Алло? – сказала она с нарочитой непринужденностью.

– Привет, это я. – Голос был нервным и напряженным, Джозеф в последнее время всегда так разговаривал по телефону.

– Привет. – Ким подождала продолжения, но пауза затянулась. – Как там в Уимерли?

– Все нормально. Только у нас с Тари сегодня маленькая неприятность.

Ким вскочила.

– Что? – По спине побежали мурашки, перехватило горло. Трубка чуть не выскользнула из мгновенно вспотевшей ладони.

– Ей попали камнем по голове.

– По голове?! Вы были в больнице?

– Да, все в порядке. Там сказали, ничего страшного. Но теперь у нее температура. Мы доехали до Потрошира, хотели вернуться в Сент-Джонс…

– Высокая?

– Что?

– Температура.

– Тридцать девять и три.

– Господи, Джо, это же очень много! У вас таблетки с собой есть?

– Нет таблеток. Я только в Потрошире заметил, что у нее жар и глаза блестят, а в машине таблеток нет. И аптеки вокруг ни одной. Мы тут на всякий случай вернулись в этот…

– А в больнице вам что, никаких лекарств не дали? – спросила Ким.

– Нет, она себя нормально чувствовала.

– Возьми кастрюлю с холодной водой, намочи полотенце и положи ей на лоб…

– Да все я уже сделал. И врачу позвонил. Вообще, это все на глазах у доктора произошло. Он чуть не переехал этого парня, который бросил камень.

– Парня? Какого парня?

– Который бросил камень.

– Парня? – Она спустила ноги с кровати. – Взрослого?

– Нет. – Слышно было, что Джозеф злится. – Подростка.

– Почему он бросил в нее камень? Случайно?

– Откуда я знаю. – В трубке замолчали, и Ким услышала, как Джозеф говорит в сторону: «Это мама». Донеся голос Тари: «Можно, я с ней поговорю?»

– Тари! – позвала Ким.

– Привет, мамулечка. – Голосок был слабенький и слегка дрожал.

– Привет, заинька. Как ты себя чувствуешь?

– З-з-замерзла…

– Хочешь, я приеду? Я прямо сейчас. Прямо сейчас!

– Не, мам, не надо. На улице ливень такой. Ты можешь в аварию попасть.

У Ким от страха пересохло во рту, прошиб озноб. Тем не менее, она улыбнулась – Тари так трогательно заботилась о ее безопасности.

– Если у тебя температура не упадет, я точно приеду. Поняла? Наплевать мне на дождь.

– Ладно, мам. Пока. Я тебя люблю.

– И я тебя.

В трубке затрещало. Там снова был Джозеф:

– Врач сказал, привезет детский анальгин.

– Если температура быстро не упадет, – строго сказала Ким и натянула на себя одеяло, – немедленно вези в больницу. У нее может быть сотрясение, это очень опасно.

– Да знаю. Через полчаса перезвоню.

– Отнесись к этому серьезно, Джо. И найди полотенце.

– Есть у меня полотенце. Я уже тут… все, что можно…

– Температура должна упасть, иначе начнутся необратимые изменения. Тридцать девять и три – это очень много.

– Ладно. – Голос звучал уже не так уверенно. – Ладно. Я перезвоню.

– Ты сам-то как?

– Никак.

Раздались короткие гудки.

– Джо!

Трубка все-таки выскользнула из потной ладони. Ким озабоченно прикусила нижнюю губу. Вспыхнуло раздражение. Чем они там занимались? Как он мог допустить, чтобы в Тари кинули камень? И вообще, с какой стати швырять камнями в маленькую девочку? «Что это за ублюдок был?» – пробормотала она, не попадая трубкой на аппарат. Ким никак не могла взять себя в руки. Откинула одеяло. Мокрое от пота тело тут же обдало холодом. Сунула руки в рукава халата, завязала пояс и поджала колени, чтобы согреться.

За окном был дождь, капли стучали по крыше. Ким понятия не имела, что предпринять. Вот тебе и повод приехать в Уимерли. У Тари, ее малышки, ее единственной малышки, опасная температура. Жгучий стыд охватил ее. Это она, она во всем виновата.


В дверь постучали. Джозеф сбежал по лестнице и распахнул входную дверь. Доктор Томпсон осторожно переступил порог: эти чертовы колени все не унимались. С желтого плаща капало. За окном лил дождь. Было слышно, как волны с грохотом разбиваются о берег. А может, это ветер шумел в ветвях елей.

– Спасибо доктор, что приехали. – От двери тянуло холодом, и Джозеф поежился. С тех пор, как он лез на пристань, ему так и не удалось согреться. От пережитого ужаса и долгого пребывания в ледяной воде Джозефа бил озноб. Перед глазами стояли утопленники, их мертвые пальцы тянулись к ногам, мертвые глаза неотрывно следили за его погружением. Там, под водой, совсем другой мир. На суше, в доме с окнами и стенами, Джозеф чувствовал себя в безопасности. Если бы только не дождь. Казалось, на крышу обрушился океан. Чего еще надо? По чью душу явился?

– Да ну что вы, – сонно пробормотал Томпсон. Он откинул капюшон и стряхнул с черного чемоданчика воду.

– Давайте я повешу. – Джозеф принял у доктора плащ. Вид у Томпсона был усталый, под глазами залегли темные круги, двигался он вяло и неуверенно.

– Благодарю. – Доктор закашлялся. – Больная наверху?

– Да, проходите. – Джозеф аккуратно повесил плащ на крючок рядом с дверью. – Я положил ей на лоб мокрое полотенце.

– Прекрасно.

На лестнице Джозеф опередил доктора, тот еле карабкался.

– Ноги стали ни к черту. Хорошо вам на здоровых бегать.

Джозеф почтительно оглядел ноги доктора и провел его в комнату Тари. На столике у кровати горела лампа под розовым абажуром.

Девочка лежала с закрытыми глазами.

– Еще ведь не Рождество, – пробормотала она, словно поздоровалась с доктором.

Томпсон, от которого пахло чесноком и вином, удивленно поднял мохнатые брови и шагнул в комнату. Возле кровати в оцинкованном тазике с водой плавало синее полотенце. Доктор поставил чемоданчик на пол, открыл его и вздохнул.

Тари снова забормотала:

– Я и подарок еще не приготовила.

– Подарок? – Томпсон крякнув присел на кровать. – Проклятые колени. Чтоб вам!.. – Доктор повернулся к девочке и заговорил совсем другим тоном. – Привет, Тари. – Порылся в чемоданчике. – Меня зовут доктор Томпсон. Сейчас будем с тобой температуру мерить, ладно?

– Это же для индюшки, – не открывая глаз, пролепетала Тари.

Доктор хмыкнул:

– Так ты у нас индюшка и есть. Жареная. Температура у тебя как раз подходящая. Может, откроешь глазки? – Томпсон встряхнул градусник и попытался разглядеть деления. – Ни черта не вижу. – Джозеф взял градусник и, убедившись, что столбик ртути застыл ниже отметки «тридцать пять и пять», вернул доктору.

Вдруг Тари посмотрела на них. Мокрые пряди прилипли ко лбу.

– Ну-ка, птичка, раскрой клювик.

Девочка нехотя подчинилась. Томпсон вложил ей в рот градусник, встал и закряхтел, держась за поясницу.

– Я уже вам говорил: от шишки на голове температура обычно не поднимается. – Он повернулся к Джозефу. – Это больше похоже на грипп. Где-нибудь продуло, теперь организм с инфекцией борется. Кстати, дышит она как?

– Дышит?

– Ну дышит, знаете, вдох-выдох, – он пальцем показал на свой рот.

– Да нормально.

– Ну и славно.

– Может, ее опять в больницу отвезти?

– Смотрите, вам решать. На рентгене никаких изменений не видно. Камень попал вот сюда, – доктор похлопал себя по затылку. – Тут кость самая крепкая. Вот если бы в висок или в темя, тогда было бы из-за чего беспокоиться. К тому же шишка во-о-он какая, а это всегда хороший признак. – Доктор прищурился и внимательно посмотрел на Джозефа. Он вытащил из кармана очки и нацепил их на кончик носа. – Что это вас так трясет?

– Ерунда, одежда не до конца просохла. Сколько продержится температура?

– Недолго. Я вам что-нибудь выпишу. Если жар не спадет, положите ее в ледяную ванну. – Он понимающе улыбнулся Тари. – Вот дурацкое дело, такую штуку во рту держать. Да?

Девочка молча кивнула.

– Вы не передадите термометр? – попросил он Джозефа. – А то спина у меня тоже не гнется. «Врачу, исцелися сам».[6] Черта лысого.

Джозеф и сам очень хотел посмотреть на ртутный столбик, но пришлось передать градусник Томпсону. Врач поднес его к глазам, встряхнул, сунул в чемоданчик, а взамен вытащил оттуда флакон с таблетками.

– Вишневые. – Он подмигнул Тари. – Эх, сам бы жевал! – Томпсон передал две таблетки Джозефу.

– Съешь, пожалуйста, заинька, – попросил Джозеф.

Тари послушно открыла рот. Начала жевать пилюли, перекатывая их языком, закрыла глаза, передохнула, потом снова принялась за пилюли.

– Можно водички?

Джозеф взял с тумбочки стакан и поднес его край к губам дочери, осторожно приподняв ей голову. Тари сделала глоток. Порыв ветра ударил в стекло, дождь хлынул с новой силой, где-то перед домом о стену застучали провода…

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Barcneed – город на Ньюфаундленде. (Здесь и далее примечания переводчиков.)

2

Перевод С. В. Шабуцкого.

3

Conception Bay – залив Атлантического океана.

4

Cupids, Port de Grave, Shearstown, Cutland Junction, Burnt Head – города на Ньюфаундленде.

5

Деяния святых апостолов, 15:11.

6

Евангелие от Луки, 4:23.