# Американский герой

Ларри Бейнхарт

Книга Ларри Бейнхарта «Американский герой» вот уже более десяти лет остается непревзойденным шедевром политической сатиры. Написанная в годы правления Джорджа Буша-старшего, она раскрывает тайные пружины американских предвыборных кампаний. Советники из Белого дома разрабатывают целый хитроумный план по спасению репутации замешанного в сексуальном скандале президента. С помощью нанятого актера в массмедиа запускается «утка» о развязывании военного конфликта, в котором президенту отводится роль миротворца. И мир так и не узнал бы правду, если бы не усилия горстки людей…

Скандал с Клинтоном, бомбардировки Югославии, Ирак… Кажется, Америка ничуть не изменилась с тех пор, как был написан этот нашумевший роман.

Л. Бейнхарту удалось соединить несоединимое – реальность и миф, Голливуд и администрацию Буша-старшего, создав порой абсурдную, порой параноидальную политическую сатиру с элементами детектива и пикантной комедии.

В 1997 году режиссер Барри Левинсон снял по книге потрясающий фильм «Хвост виляет собакой».

> Посвящается моим детям Джеймсу Ирвингу и Анне Женевъеве, которым, как и мне, посчастливилось родиться в богатой и независимой стране. Дай Бог, чтобы она таковой и оставалась. А также моей жене и их матери – потрясающей женщине Джиллиан Фаррелл

> Этот текст является художественным вымыслом: несмотря на то что в нем фигурирует множество известных лиц, их речи и поступки – плод авторского воображения, за исключением тех случаев, когда они подкреплены реальными документами.

> Многие считают, что фактология и вымысел в этом романе практически неразличимы. Вероятно, сторонники этого мнения могли бы подписаться под вступительным словом, предварявшим показ «Героев „Бури в пустыне"» на Эй-би-си: «Сегодняшний фильм основан на реальных событиях, которые переплетены с постановочными эпизодами с участием актеров. Для достижения правдоподобия различие между этими двумя компонентами максимально сглажено».

## Глава 1

Он не сомневался в том, что является инкарнацией Макиавелли. Великим политтехнологом. Мастером интриги. Самым умным и безжалостным человеком во всей империи.

А в том, что это империя, ни у кого уже не оставалось никаких сомнений. Более того – это была величайшая империя, когда-либо существовавшая в истории человечества, хотя говорить об этом в политических кругах считалось неприличным, В любом случае она настолько превосходила владения Борджиа, скромную территорию Медичи и сферы влияния всех остальных итальянских городов-государств, что сравнивать ее с ними было все равно что искать сходство между слоном и муравьем. Де-факто, что бы там ни говорили приличные политики, ее можно было уподобить только Риму эпохи империи.

А он был тем самым влиятельным лицом, от которого зависело назначение императора. Даже не будучи коронованным, он являлся главой государства, имел под своим началом армии и владел миллиардами, и лишь ему принадлежала власть над жизнью и благополучием людей. Лежащий в кровати человек был советником императора. Причем его роль во многом превосходила ту, которая в свое время принадлежала великому Никколо Макиавелли.[1]

И хотя он все время находился в полу бредовом состоянии – следствие смертельной болезни и сильнодействующих лекарств, – его мысли были ясны и отчетливы. Возможно, именно в силу его слишком красочного восприятия действительности они были точны, доказательны и реалистичны. Будь он здоровым и живи он дома в окружении родственников, друзей, доносчиков, соратников, просителей, интриганов, последователей, подражателей, миллиардеров и торговцев властью, он высказал бы те же самые соображения на Всеамериканском барбекю 4 июля – за цыпленком, дыней и выпивкой со льдом.

– Он спит, – шепчет сиделка. Она не слишком хороша собой, но чистенькая и вся в белом. – Но скоро может проснуться.

Посетитель смотрит на нее вопросительно.

– Вы можете подождать здесь, – отвечает сиделка, указывая на кресло рядом с кроватью, и неуверенно добавляет: – Если хотите.

Он лежит в частной клинике, в которой посещения не ограничивались – в отличие от общественных больниц, где врачи и даже младший медперсонал диктуют пациентам, их родственникам и друзьям, что и когда нужно делать.

– Он просил меня прийти? – спрашивает посетитель.

– Да, – отвечает сиделка. – Он сказал, что это очень валено. Очень важно. Но больше он ничего мне не сказал, – поспешно добавляет она, словно желая заверить посетителя в том, что знает ровно столько, сколько ей положено.

Посетитель задумывается. Он крайне занятой человек. У него совсем нет времени. Он один из самых деловых людей этой империи. Но умирающий был его другом. Коллегой. Они были членами одной победоносной команды. И посетитель решает, что может потратить на этот визит лишние десять минут. Если спящий проснется и заговорит, миссия будет выполнена. Если нет, он выполнит свой долг и уйдет с чистой совестью.

Пациента звали Ли Этуотер,[2] и он умирал от опухоли мозга.

Даже его недруги видели в этом настолько зловещую иронию судьбы, что считали дурным тоном злорадствовать по этому поводу, хотя и продолжали испытывать к нему ненависть.[3]

Он блистательно пользовался сокрушительными полуправдивыми инсинуациями и передергиваниями, эксплуатируя все недостатки американского общества, а особенно расизм.[4] Идеология расизма всегда отличалась эффективностью, однако требовала осторожного обращения. Впрочем, вряд ли умирающий гордился сейчас тем, что именно он в 1988 году привел к власти Буша, Хотя до подключения к делу Этуотера Буш отставал от своего конкурента на восемнадцать пунктов. И до того, как Этуотер разработал журналистскую кампанию, в которой обманутый Дан Ратер был вынужден наброситься на тогдашнего вице-президента, для того чтобы Буш мог соответствующим образом ответить, Джордж имел репутацию слизняка и обывателя. Он не мог связно произнести до конца ни одного предложения, если оно не было написано заранее, он был одержим идеей борьбы с Ираном и погряз в долгах. И с этим увечным пони, с этой хромоногой клячей Этуотер сумел выиграть величайшие в мире скачки.

Меж; тем время шло, тикали часы, а за окном плыли серые тучи. «Похоронная погода», – думает посетитель. Прошло не больше минуты, а он уже не может найти себе места. Какая глупость, что он не захватил в палату мобильник! Черт бы его побрал! Надо было взять мобильник, портативный факс и пару референтов. Уж кто-кто, а Ли должен понимать, насколько ценно время для делового человека.

А Этуотер тем временем думал о человеке, которого он сделал императором и которого теперь покидал, чтобы тот заботился о себе самостоятельно. И хотя президентом был Буш, а умирающий Этуотер – всего лишь советником, первого еще дискредитирует история, а второй займет место в учебниках. И хотя власть принадлежала Бушу, а Этуотер, будучи одним из голосов звучащей вокруг него какофонии, мог лишь советовать, как эту власть использовать, он продолжал испытывать к Джорджу чисто отеческие чувства. Такое часто случается с политическими советниками. То же самое чувствуют адвокаты по отношению к своим клиентам, врачи – к пациентам, а агенты – к выдающимся музыкантам и актерам. Они считают, что клиент не способен сам позаботиться о себе, что он нуждается в руководстве, наставлениях, опеке и защите. Что он может выжить и преуспеть, только если будет выполнять данные ему советы. Если же он пренебрегает советами, то все летит в тартарары, он вредит себе и подводит своего наставника, кем бы тот ни был.

Сотни разнообразных вариантов этого сюжета проплывали и пролетали в сознании Этуотера. Целый калейдоскоп разнообразных картин. То он видел себя Мерлином при дворе короля Артура в полном облачении и с волшебной палочкой в руках. То Косом Д'Амато рядом с Майком Тайсоном. То Брайаном Эпштейном при группе «Битлз». Он был Ливией при императоре Тиберии. Он должен был не только короновать императора, но и защищать его – даже из могилы. Как ангел-хранитель. Его обязанности превышали способности смертных. Его дух должен был пересечь границы между мирами, сжимая в руке огненный меч, подобно архангелу Гавриилу… И в этом был залог его бессмертия. И если ему удастся это сделать, он перехитрит всех и окажется сильнее самой смерти.

«Ну, довольно», – думает посетитель, сидящий у окна. – Я выполнил свой долг. Прошло уже почти три минуты». И он встает, намереваясь покинуть палату.

За все это время Этуотер ни разу не шелохнулся и не произнес ни единого слова. Его тайна по-прежнему скрывается под покровом усталости и морфия. Посетитель минует кровать и бросает взгляд на исхудавшее тело и забинтованную голову. Человек, когда-то искрившийся силой, остроумием и проницательностью, теперь лежит в состоянии полного отупения, ибо в нем уже начался процесс разрушения. Лишь его кисть, скрытая простыней, кажется, сжата в кулак.

Посетитель не знает, что сказать. Да и что он может сказать этому простертому телу, которое ничего не видит и ничего не говорит? Он не относится к тем, кто беседует с лежащими в коме больными, как это делают в телесериалах: «Он (или она) слышит меня. Да-да, я это чувствую!» А поэтому, что бы ни собирался сообщить ему Ли, придется отложить это на потом. Он кивает и поворачивается к двери.

Но в это время в Этуотере просыпается Мерлин. Как по волшебству он прорывается сквозь мутную пелену ощущений, словно нащупав проход между разумом и чувственным восприятием. Этуотер понимает, что он не один.

– Джим, – шепчет он, – Джим.

И государственный секретарь Джеймс Бейкер, уже взявшись за ручку двери, замирает и оборачивается. Глаза у Этуотера по-прежнему закрыты, но дыхание участилось и рука шевелится.

– Ли?

Больной издает стон, в котором, однако, различима требовательная интонация. Бейкер подходит к кровати. Этуотер внезапно открывает глаза, и в них проглядывает старый ястреб. Взгляд полон коварства и сознания собственной значительности.

– Послушай, – говорит Этуотер, – Джордж…

– Что Джордж?

Бейкеру кажется, что сквозь глаза Этуотера он различает его мысли, вращающиеся и цепляющиеся друг за друга, как шестеренки часового механизма: «Я могу говорить начистоту. Бейкер не сможет использовать это против меня, хи-хи! Потому что к этому времени меня уже не будет».

– Джордж, – повторяет Этуотер, имея в виду президента, – полный болван. Мстительный, ленивый, с амбициями – и все же… Он проиграет, Джим, если будет…

– Что значит «проиграет»?

– Я имею в виду выборы, – отвечает Этуотер, давая понять, что считает вопрос Бейкера бессмысленным, так как речь может идти только о выборах и больше ни о чем. – Если он ничего не предпримет, его не переизберут.

Трудно было себе представить, что после двух сроков Рейгана Буш, наголову разбивший оппозицию, не будет переизбран.

– Можешь не волноваться, – обнадеживает Джим. – Мы об этом позаботимся, Ли.

– Это моя работа. Моя обязанность. – Вылезшая из-под простыни рука хватает Бейкера за рукав и притягивает его ближе. Тот ощущает зловоние, исходящее изо рта умирающего.

«Боже милостивый, – думает Бейкер, – почему ему не чистят зубы или не дают каких-нибудь освежающих полосканий».

– У меня есть план, – продолжает Этуотер. Из-под простыни возникает вторая рука, та, которая была сжата в кулак. И в ней оказывается полусмятый конверт. – Вскрой его, если Джордж проиграет. Потому что в нем находится гарантированная победа.

– Спасибо, – дипломатично отвечает Бейкер. – Я передам Джорджу. Он будет очень тронут. Тем, что ты, несмотря на свое состояние, продолжаешь думать о нем.

– В гробу я его видал. Я думаю исключительно о победе, – говорит Этуотер. – И запомни, Бейкер, в мире существуют лишь две вещи – победа и смерть. – Он издает сдавленный смешок. – Пока ничего ему не показывай. И сам не смотри. Подожди…

– Чего?

– Пока не начнутся большие неприятности. Вот тогда тебе это понадобится.

– Там что, волшебная монета? – спрашивает Бейкер.

– Что-то вроде этого, – отвечает Этуотер.

– А почему я сейчас не могу на это посмотреть?

– Потому что ты сочтешь это полным бредом, – сделав вдох, отвечает Этуотер. – И испугаешься. Однако все это очень логично и разумно, и ты не удержишься и попробуешь…

– Ну и что?

– Опередив события и воспользовавшись этим раз, ты уже не сможешь прибегнуть к этому средству вторично.

– Что-то вроде курицы, снесшей золотое яичко, или трех желаний, выполнение которых можно попросить у джинна?

– Вот именно, – отвечает Этуотер, и его лицо снова принимает, отсутствующее выражение. Он всовывает конверт в руку Бейкера, который даже представить себе не может, что может быть внутри – Это гениальная идея. Президенту она очень понравится. Как только ты поймешь, что она абсолютно разумна.

## Глава 2

Я – настоящий американский герой. Самый натуральный. Просто его воплощение.

Во-первых, я маленький человек. Поймите меня правильно, речь идет не о физических данных и не об отсутствии сообразительности. Я имею в виду, что я заурядный средний человек. Вот я весь перед вами. Я не собираюсь переделывать мир. Не рвусь к славе. Не преследую никаких личных целей. Я обычный труженик, который старается хорошо делать свое дело. В чем оно заключается – это уже другой вопрос. Я детектив. Предварительное следствие. Занимаюсь тем, из чего ткутся сны. А также книги, фильмы и телесериалы.

Различие между мной и сыщиками, которых обычно показывают по ящику, заключается в том, что я не какой-нибудь там одиночка, живущий на затхлом чердаке химчистки, и не плейбой с «ламборджини». Я работаю на одну из крупнейших корпораций. Не «Форчен-500», но где-то близко. Наш штаб расположен в Чикаго, а офисы имеются в двадцати двух городах Америки и четырнадцати зарубежных государствах. Это, как вы понимаете, настоящий бизнес, в духе Вакенхата и Пинкертона. Мы выполняем любые заказы клиентов, связанные с обеспечением безопасности. Бронированные машины, системы защиты, круглосуточная вооруженная охрана, сопровождение коммерческих сделок – все это входит в наши обязанности. Кроме того, на всю компанию распространяется поощрительная система оплаты. То есть, если вы захотите воспользоваться одной из наших услуг, можете обратиться ко мне, и я вам ее предоставлю, хотя моим основным делом является сыск.

Я работаю здесь, в Лос-Анджелесе. Иногда в Голливуде. Иногда в Долине. А случается, что и к востоку от Лос-Анджелеса, хотя такое бывает редко. Топография определяется деньгами. Поэтому в основном мы сотрудничаем с корпорациями. Я работал на «Банк Америки», «Персидскую нефть», «Тошибу», «Матсушиту», «Хитачи» и «Боинг». Где я только не был! Занимаемся ли мы разводами? Грязным подсматриванием? Естественно. Однако меньше чем за миллион долларов у нас никто и не почешется. Прикиньте сами. Предположим, вы хотите посадить на хвост своей супруге детектива. Это предполагает круглосуточную работу, поскольку измена может произойти в любой момент и, как правило, случается как раз в нерабочие часы. Однажды я следил за парнем, жена которого считала, что он по утрам совершает пробежки. Он появлялся уже в половине пятого утра в спортивном костюмчике от Ива Сен-Лорана. Не правда ли, рановато? Такую пробежку вполне можно назвать не утренней, а ночной. Как там говорится? «Я весь горю, уж лучше б утро и не наступало». В половине седьмого он возвращался домой, принимал душ и отправлялся на работу. И куда, вы думаете, он бегал? К своей подружке, которая жила в четверти мили от него. Они занимались этим в машине. «Додж-минивэн» темно-бордового цвета, простой, но очень удобный. Потом она отъезжала еще на полмили, и он бегом возвращался домой. Так, чтобы поверх одного пота выступил другой. Очень предусмотрительно. Вы не поверите, сколько бракоразводных процессов начинается с фразы: «Я почувствовала, что от него разит шлюхой».

Думаю, теперь вам ясно, чем я занимаюсь и что из себя представляю. Так вот, я говорил о деньгах. Например, вы собираетесь развестись и вам требуется круглосуточная слежка за супругом. Мы выставляем счет: шестьдесят долларов в час на человека плюс непредвиденные расходы. Что составляет по меньшей мере две тысячи восемьсот восемьдесят долларов в день, двадцать тысяч сто шестьдесят долларов в неделю и восемьдесят шесть тысяч четыреста долларов в месяц. При необходимости сумма может быть удвоена. И это всего лишь за выяснение того, кто кого трахает Понятно, что человек не станет тратить такие деньги, если стоимость общего имущества супругов составляет пару сотен тысяч. Надо быть реалистами.

Сколько получаю лично я? Двадцать два доллара в час плюс отпуск и оплата больничных. К тому же у наших сотрудников вполне приличная страховка – медицинская и пенсионная. Говорят, она составляет 33 % от всех наших зарплат.

Это меньше, чем зарабатывают в полиции, но условия у нас лучше.

Я работаю в типичном лос-анджелесском учреждении. Стеклянная коробка с тонированными окнами в центре города. Мы ничем не отличаемся от любой другой корпорации. Ради шутки я держу в ящике стола бутылку из-под бурбона, в которую налит чай. Это помогает мне изображать из себя настоящего телевизионного детектива. Я бы не стал держать выпивку в офисе, даже если бы у нас не брали каждый день анализ мочи. Кстати, это еще одна услуга, которую мы предоставляем: полное обследование на содержание наркотических средств в крови и моче. Алкоголь, марихуана, опий, кокаин, барбитураты и амфетамин – полный спектр или на выбор.

Внутри агентства никаких стен, одни перегородки. Стандартные столы, кресла и телефонные аппараты. Флюоресцентные лампы. Никакой роскоши, но и без убогости. И я считаю, что в этом достоинство нашей компании. Именно это располагает к нам среднего обывателя. Сама обычность обстановки придает ей свежесть и новизну.

Я говорю обо всем этом для того, чтобы вызвать у вас доверие, потому что история, которую я собираюсь рассказать, совершенно невероятна. Немыслима. Я работаю уже десять, если не пятнадцать, лет на одну и ту же компанию. Каждые два года в моем удостоверении обновляется фотография. У меня подписано долговое обязательство. Можете взглянуть на список наших клиентов – это ведущие юридические фирмы, студии и звукозаписывающие компании.

Что касается меня, то я тогда только что закончил расследование кражи в одной из крупнейших брокерских контор. Разбирал бумаги и переносил свои записи в базу данных компании.

И тут ко мне входит Мэгги Крэбс. Мэгги принадлежит к десятке самых красивых женщин мира: это официальная точка зрения. Опубликована в журнале «Пипл». Также известна под именем звезды экрана Магдалины Лазло. Но я ее знаю как разведенку Мэгги Крэбс. Я помог ей развестись и при этом сохранить состояние.

Появление знаменитостей в наших скромных кабинетах не такое уж событие, хотя и происходит нечасто. Множество звезд созданы визажистами, стилистами, модельерами и пластическими хирургами. А в каком-то смысле нашим воображением. Однако Мэгги даже в обыденной жизни излучает нечто этакое. Она идет к моему кабинету, и все – и мужчины, и женщины – провожают ее взглядом.

– Привет, Джо, – говорит она, глядя мне прямо в глаза, и улыбается. И ее голос, в котором можно прочесть все что угодно – именно так она говорит в фильме «За чертой», – просто сбивает меня с ног. Я стараюсь не показывать этого, но, думаю, она догадывается, какое впечатление может произвести ее «привет, Джо». Как она может это не знать? Это ее профессия – лишать силы сильных мужчин и придавать ее слабым.

– Привет, Мэгги, – отвечаю я. Говорю тихо и размеренно. И не потому, что считаю себя, скажем, Джоном Вейном, а просто чтобы не дать петуха, как четырнадцатилетний юнец.

Она оглядывается по сторонам и наклоняется ко мне:

– Джо, мы не могли бы с тобой где-нибудь поговорить?

– У нас есть конференц-зал, – говорю я. Речь уже не стоит мне таких усилий: дыхание восстанавливается, и ко мне возвращается самообладание.

– Послушай, – продолжает она, – а у тебя есть полтинник?

– Да.

– Тогда почему бы тебе не пригласить меня на чашечку кофе?

– Мэгги, для тебя – все что угодно.

А теперь позвольте мне пояснить этот короткий диалог. Во-первых, здесь он приведен дословно. Я обладаю фотографической памятью, только не на печатный текст, а на устную речь. Поэтому, когда я буду говорить, что такой-то сказал то-то, а ему ответили то-то, это будет столь же достоверно, как стенограмма, которую мы получаем из нашего отдела расшифровки аудиозаписей.

Во-вторых, в реальной жизни наша болтовня не всегда бывает такой отрывочной.

И наконец, я не представляю, где в Америке, я уже не говорю о Лос-Анджелесе, можно купить чашку кофе за 25 центов. Проще найти место, где она продается за пять долларов. Похоже, Мэгги так пошутила. Впрочем, как выяснилось позднее, все, что она говорила, было уже написано в сценарии, над которым она в этот момент работала. Есть определенная прелесть в том, что настоящая кинозвезда репетирует с вами свой текст, словно вы ее партнер. Думаю, большинство мужчин будет помнить о таком до самой смерти.

И еще не знаю, догадывается ли она о том, что все наши конференц-залы прослушиваются с еще большей дотошностью, чем Белый дом. И все, что происходит в помещении «Юниверсал секьюрити», записывается на пленку. Это обычное дело. Все можно просматривать как в записи, так и в реальном времени. А также осуществлять голосовой анализ.

Личные кабинеты и телефоны также прослушиваются, но записываются разговоры не всегда. Все подчиняется принципу «Поступать по отношению к себе так же, как по отношению к заказчику». Мы являем собой яркий пример подконтрольного существования.

Оставив мою развалюху на стоянке, мы садимся в ее «кадиллак». Не удивляйтесь, что звезда такой величины ездит на обычном кадиллаке, – это подарок. Сделанный в пропагандистских целях. Они считают, что новая «севилья» может конкурировать с «мерседесом», «БМВ», «лексусом» и «инфинити». Очень симпатичная машина с откидывающимся верхом. Она садится за руль и опускает верх.

Пока мы едем, она почти ничего не говорит. Звуки издает лишь радио. Кантри и ковбойская музычка. Это специально для меня. Свидетельствует о хорошей памяти и воспитанности этой дамы. Еще в период своего бракоразводного процесса она как-то спросила, какая музыка мне нравится. Я сказал ей: Хэнк Уильямс, Мерль Хаггард, Джонни Кэш, Эрнст Табб и Пэтси Клайн – они помогли мне пережить войну. И это истинная правда. Все ребята из моего взвода, слушавшие рок-н-ролл, погибли. Осталось только двое. Майк Галина, лишившийся зрения и ног, – он до сих находится в госпитале ветеранов – и Пол Фредерик Хайт, также лишившийся не только разных частей тела, но и значительной части души и умерший через пять лет после возвращения домой. Не то самоубийство, не то несчастный случай, кто знает. Еще уцелело трое черных. Но они тоже не слушали рок-н-ролл. Двое стали наркоманами, и я потерял их из виду. И лишь Стив Уэстон вернулся домой здоровым и невредимым. Время от времени мы с ним встречаемся и выпиваем. Он слушает или кантри, как я, или соул, как его собратья. Однако больше всего он любит госпел.

Она снова смотрит на меня, улыбается и прикасается к моей руке.

Она останавливается в квартале от взморья. Мы выходим из машины и дальше идем пешком. Она берет меня под руку. И я начинаю ощущать себя красавцем ростом в шесть футов. На углу – открытое кафе, где можно выпить эспрессо и капуччино, а заодно полюбоваться человеческой комедией, разворачивающейся на бульваре. Не надо быть Анжелино, чтобы знать, что на Винис-бич люди выглядят наиболее комично. Именно здесь обычно снимаются сцены с девушками в бикини на роликах и с крутыми накачанными парнями.

Однако мы следуем мимо и выходим на побережье. Она на мгновение останавливается и снимает с себя туфли. Что заставляет ее это сделать? Мы определяем киносюжеты, или они диктуют нам наше поведение? Эта поза, когда она опирается на мое плечо, снимает туфли и берет их рукой за ремешки, полна женственности, и когда я смотрю, как она это делает, то не могу избавиться от ощущения, что это сцена из фильма. Вы понимаете, что я имею в виду? Она научилась этому из тех же самых фильмов, которые смотрел я, или это действительно органичное для женщин движение, подсмотренное режиссерами и актрисами и перенесенное ими на экран?

Крупный план ее руки, опирающейся на мое плечо.

Мы идем дальше, туда, где разбиваются волны прибоя. Она босиком, я в своих ботинках фирмы «Флоршайм». Я в костюме и галстуке, что является обязательным в нашей компании, за исключением тех случаев, когда требуется другая форма одежды. Поэтому у меня возникает ощущение, что я играю в своем собственном фильме. Мне начинает казаться, что ее привело ко мне нечто личное. Однако не дремлющий во мне профессионал знает, что это не так. Очень многие клиенты предпочитают обсуждать свои проблемы в самых необычных местах. По разным причинам. Неловкость, стремление к уединенности, а иногда они тоже разыгрывают свое собственное кино или пьесу плаща и шпаги.

Когда мы подходим к самой воде, где песок влажен и плотен, она произносит:

– Джо, мне нужна помощь.

– Для этого мы и существуем, – отвечаю я.

– Мне не нужны все. Мне нужен только ты, – говорит она.

– Расскажи мне, в чем дело, – прошу я. Я следую корпоративной этике. Я научился этому. Мы получаем ежегодную премию за выслугу лет и прибавку к пенсии. Почему бы мне не предпринять что-нибудь по собственной инициативе?

– Ты должен кое-что пообещать мне, – говорит она.

– Что именно?

– Что ты выслушаешь меня. И если сочтешь, что не можешь взяться за дело, не ставя в известность компанию, то забудешь об этом разговоре, словно его и не было. Тогда ты вернешься обратно и скажешь, что я хотела отблагодарить тебя, так как у меня годовщина развода, или что-нибудь придумаешь.

И я уже собираюсь пообещать ей это. Именно так положено делать, прежде чем приступать к объяснению, почему компания должна быть поставлена в известность. Занятие скучное, но обязательное.

– Нет-нет, – прерывает она меня, – посмотри мне в глаза.

И я поднимаю взгляд. Мне не раз приходилось смотреть людям в глаза. Конгрессменам, психам, игрокам, адвокатам и президентам компаний. Не верьте тем, кто утверждает, что глаза – зеркало души. Такое встречается очень редко. Разве что глаза парня, который знает, что ему суждено умереть. Вот тогда вы действительно можете увидеть, как отлетает его душа. Это правда. Но зеркало тут же мутнеет снова. Словно кто-то подошел, дохнул на него, и оно запотело; стекло, которое только что было прозрачным, становится тусклым. А еще – когда вы смотрите в глаза женщины, которую желаете больше всего на свете. И речь здесь не только о сексе. Я имею в виду внутренний голод, эту идиотскую ненасытность. Она поднимает на вас взгляд, и ее глаза говорят: «Загляни внутрь». И даже в том случае, если это актриса и разум вам подсказывает, что, согласно последним пресс-релизам, она получает за картину по полтора миллиона плюс доход с проката за то, что делает то же самое перед камерой, ваши глаза все равно распахиваются ей навстречу и становятся зеркалом вашей души, а она, поняв, что вы собой представляете, уже с легкостью берет вас на крючок. И думаю, это вполне естественно. Наверно, природа нарочно подстроила, чтобы мы время от времени попадали в такие ситуации.

– Хорошо, если я не смогу за него взяться, я обо всем забуду, – говорю я.

– Джо, – говорит она.

– Ну рассказывай, – раздраженно перебиваю я.

– Год назад я подписала договор на картину. С режиссером Джоном Линкольном Биглом. Ты видел его фильмы?

Я киваю. Кто же их не видел? Их видели даже те, кто не ходит в кино. Это все равно что Спилберг, Лукас, Линч или Стоун.

– Мы оба являемся членами «Репризентейшн компани», которая берет на себя все расходы: режиссера, звезду, сценариста. Я читала сценарий, и мне он понравился. Не какое-нибудь там фуфло, никакой легковесности. Он дал бы мне возможность проявиться как серьезной актрисе. Там не надо трясти сиськами и вертеть задницей. Вот в такой картине я должна была начать сниматься. И вдруг проект замораживается.

– Такое случается сплошь да рядом, – говорю я.

– Случается. Но на этот раз это не должно было случиться. Все уже было улажено. Соглашений никто не нарушал, студия не прогорела, и уже был выбран продюсер. И вдруг все прикрывается. Официально распространяются слухи о том, что Вига заболел. Но я этому не верю. Более того, я несколько раз видела его в Напавэлли, где он живет, – у нас там виноградники. К тому же все то время, которое прошло между заключением договора и его расторжением, я чувствовала, как он внутренне отстраняется от проекта. А сначала он был полностью одержим идеей фильма и, по его словам, мечтал его снять. Уже не говоря о том, что он был очень заинтересован в моем участии.

– А как должен был называться фильм?

– «Пиранделло».

– Ага.

– Ты знаешь, кто это такой? Это итальянский драматург. Но сценарий не о нем, это было просто рабочее название. И тут Бигл исчезает, вероятно начиная испытывать к чему-то больший интерес. А режиссера в Голливуде может интересовать только следующая картина.

– Но ведь считается, что он болен, – замечаю я. – Речь, случаем, идет не о СПИДе? Если парень обречен на смерть, то его могут интересовать вещи поважнее следующей картины.

Когда молодые люди знают, что им суждено умереть, они думают только об одном – что это несправедливо. Или пытаются убедить себя в том, что это не произойдет. Может, и правильно – надеяться на лучшее. Не знаю, о чем думают старики, готовясь к смерти. Я мало видел умирающих стариков.

– Смертельно больные режиссеры думают о своих картинах еще больше, – отвечает она. – Потому что следующий фильм становится для них последним.

– И где он сейчас?

– Исчез.

– Я где-то читал, что он работает с японцами над камерами телевидения высокой четкости, – говорю я.

– Я тоже об этом слышала. Но тогда почему он не отвечает на мои звонки?

– Правда?

Она берет меня за руку. Мы делаем несколько шагов, и она добавляет:

– Всегда ведь знаешь, когда тебе врут.

– На меня это тоже распространяется?

– О, Джо, – вздыхает она и опирается на мою руку. Должен признаться, мне это нравится. – Я ведь женщина. И мужчины всегда лгут мне, считая, что мне должно это нравится, так как я красива. Я живу в Голливуде, где правда считается дефектом речи. Кое-кто может счесть, что я уже привыкла к этому. Но я действительно очень хотела сняться в этом фильме. И кто-то лишил меня этой возможности. А теперь мне все лгут. Я уже не говорю о деньгах. Если картина закрыта из-за болезни Бигла, то это форс-мажорные обстоятельства. Они предусматриваются не во всех контрактах, но в моем они учтены. Так что, если они закрыли картину из-за того, что Бигл передумал или решил снимать другую, они мне должны заплатить кругленькую компенсацию.

– Сколько? – спрашиваю я.

– Минимум семьсот пятьдесят тысяч долларов.

– Ну что ж, это приличная сумма, – замечаю я.

– Но это не все, Джо. Я хочу знать, что происходит. Какую они затеяли игру. Меня бросил мой агент Бенни Хоффрау, а это значит, что пора посмотреть реальности в лицо. Надо выяснить, что он предпочел мне. Я была у Хартмана…

– Кто такой Хартман?

– Дэвид Хартман – глава «Репризентейшн компани». Он входит в десятку, а то и в пятерку самых влиятельных людей в этом бизнесе. Мы пообедали и поговорили обо всем на свете кроме того, что меня действительно интересовало. Так происходит довольно часто. Но перед тем, как подали кофе» он сказал: «Бедный Линк…»

– Линк?

– Знакомые Бигла называют его Линком, так принято. И я уже собиралась спросить: «А правда, что с ним?» – или что-нибудь в этом роде, как сзади ко мне подошел Том Круз. И Дэвид снова начал переливать из пустого в порожнее. А мне не оставалось ничего другого, как ему подыгрывать в надежде услышать еще что-нибудь существенное. Говорить ни о чем – очень обременительное занятие. На следующий день после обеда с Хартманом мне позвонил Бенни и сказал, что у него есть для меня картина. История времен Второй мировой войны. Я, Джина Роулендс и Бет Мидлер. Не шутки. Помнишь фильм «Лучшие годы нашей жизни»?

– Да, – отвечаю я. Считалось, что в названии содержится ирония. Это история трех парней, которые вернулись домой с фронта и поняли, что лучшие годы своей жизни они провели на войне. О Вьетнаме таких фильмов никогда не снимали.

– Это римейк, сделанный с женской точки зрения. О том, как, несмотря на все страдания, расцвели эти женщины, пока мужчин не было рядом. Хорошая идея, приличный сценарий. Режиссер – женщина, Анита Эпштейн-Барр. Очень неплохой режиссер. Это, конечно, не Бигл, но картина явно первого класса. Достаточно притягательный куш, чтобы отвлечься от мыслей о том, чего я лишилась. Поэтому я отвечаю Бенни: «Спасибо большое. Я тебе очень благодарна и непременно буду участвовать, а кстати, что случилось в Джоном Линкольном Биглом и тем фильмом, который он собирался снимать?» А Бенни говорит: «Мэгги, будь хорошей девочкой. Пойди и снимись в этой картине с Мидлер и Роулендс, и тогда там будет самый звездный женский состав со времен „Иствикских ведьм". И не лезь не в свои дела. О тебе позаботятся».

– И о тебе действительно заботятся, – замечаю я.

– Да, – соглашается она. – Очень хорошо заботятся. Я бы сказала, даже слишком хорошо. Надо знать Бенни: если бы все было так просто, он бы сказал совсем другое… – Она изображает Бенни Хоффрау. И хотя я никогда не видел этого человека, я понимаю, что это абсолютно точная имитация: – «Крошка, какого черта ты выпендриваешься? Одна картина закрылась, другая появилась. У тебя есть работа. Иди и работай. Снимайся, получай деньги, щеголяй перед публикой. Какого черта?» Вот что он бы сказал. Я, конечно, немного преувеличиваю, но на самом деле он такой и есть. Бели бы это была обычная голливудская рутина и они просто не хотели платить мне компенсацию, он бы сказал именно это.

А через два дня я отправилась на вечеринку и немного надралась. Бенни тоже был там. Я подошла к Джанис Райли – она моя старая подруга – и говорю: «Вон видишь там моего агента? Он хорошо обо мне заботится, но врет мне. И это меня очень удручает. Как ты думаешь, может, не обращать на это внимание?» Джанис спрашивает, что я имею в виду, и я ей все рассказываю.

На следующий день Бенни звонит мне и просит зайти к нему в офис. Ладно, иду. «Я же сказал тебе, чтобы ты забыла об этом фильме Бигла. В том, что его отложили, нет ничего странного и таинственного. Он болен. Я могу тебе показать справку от его врача. Не сомневаюсь, что в ближайшем будущем он поправится. Подробностей я не знаю, и тебе они ни к чему. Тебя сняли с этой картины, где будут сниматься Роулендс и Мидлер. Извини. И не спорь. Оставь все как есть. Поезжай домой, отдохни, Поваляйся на солнышке, подыши свежим воздухом – в общем, сама знаешь. И главное – забудь обо всем. А я тебе вышлю пару сценариев, чтобы ты выбрала. Когда вернешься, мы уже будем готовы к съемкам».

Есть люди, которые могут прямо сказать: «Ты больше никогда не будешь работать в этом городе», и сразу понимаешь, что жизнь твоя закончена, – говорит она, глядя мне прямо в глаза. – И Дэвид Хартман – один из них. Поэтому я просто заткнулась и уехала.

– Очень разумно. Так зачем же ты снова начинаешь в этом копаться и рассказываешь все это мне?

– Джо, пожалуйста, дай мне закончить. И если ты согласишься с тем, что я могу оказаться права, я стану для тебя больше чем клиентом.

– А кем тогда должен стать я, Мэгги?

Она снова смотрит на меня. Когда она на каблуках, она даже выше меня. Но сейчас она стоит босиком на влажном песке, и наши глаза находятся почти на одном уровне. Ее даже немного пониже. Я первым отвожу взгляд.

– Ладно, рассказывай дальше, – говорю я.

– И вот три дня назад моя горничная Анита… ты ее помнишь?

– Да.

– Говорит мне: «Помните, вы не поверили, что мистер Бигл заболел?» – «Почему же, поверила», – с некоторым сарказмом отвечаю я, так как мы обе знаем, что это неправда. «Так вот, моя кузина работает у мистера Бигла, – продолжает Анита. – Я собираюсь завтра навестить ее и все для вас разузнаю».

– Да? Ну и что было дальше?

– Ее депортировали.

– Когда?

– На следующий день.

– Хорошо еще, что не наехали на тебя за то, что ты взяла на работу нелегальную эмигрантку.

– Она въехала легально.

– Легально? – ничего не понимая, переспрашиваю я. Хотя после такого прямого заявления можно было бы уже и догадаться кое о чем.

– Да. У нее грин-карта. Есть социальный номер и все остальное.

– Так что же ты хочешь? – спрашиваю я.

– Я хочу знать, что происходит, – отвечает Мэгги.

– Это глупо, – говорю я. – Ты получила предупреждение. Если ты забудешь о нем, тобой займутся. А если ты и дальше будешь совать нос в это дело, тебя просто сломают.

– Скажи мне, Джо. Вот ты мужчина. Настоящий и стопроцентный. Не какой-нибудь там актер, исполняющий роль крутого парня. Что бы ты сделал на моем месте?

– Не знаю, Мэгги. Мы ведь с тобой играем в разных лигах.

– Если бы тебе задолжали семьсот пятьдесят тысяч долларов, неужели ты бы позволил кому-нибудь с ними спокойно уйти?

– Вряд ли. Но для этого у тебя есть адвокаты.

– Но ведь речь идет о Голливуде. А от него можно ожидать чего угодно, – говорит она. – У меня такое ощущение, будто я согласилась поплавать с пираньями и вдруг выясняется, что где-то поблизости воды бороздит большая белая акула. Джо, я должна знать, кто мне противостоит. Соответствует ли то, что мне говорят, действительности, или моя карьера закончена. Может быть, у меня есть враг, о котором я и не подозреваю. Может, что-то делается за моей спиной. Может быть, со мной собираются поступить точно так же, как с Анитой.

– Что ты от меня хочешь? – спрашиваю я.

– Я хочу, чтобы ты выяснил, что происходит. Я хочу, чтобы ты защитил меня. Я хочу, чтобы ты взял меня под свою опеку, Джо.

– Но почему именно я?

– Джо, они тебя смогут подкупить? – спрашивает она с таким видом, словно уже знает ответ, словно ей известна роль, которую я должен сыграть.

– Не знаю, – улыбаюсь я. – Никто еще не пытался меня подкупать.

– Пообещай мне, что, если они попытаются, сначала ты обратишься ко мне, и тогда я тебе предложу большую сумму.

– Ну, это несложно, – отвечаю я.

– Это еще неизвестно. Но я никому не позволю дать тебе больше, чем я.

– Давай вернемся в агентство, и я составлю контракт. – Все это предполагает довольно крупные траты, и я пытаюсь прикинуть размер комиссионных. Но присутствие Магдалины Лазло лишает меня всех способностей.

– Я хочу, чтобы ты никому не говорил об этом расследовании.

– Это невозможно.

– Пусть тебя назначат моим телохранителем и шофером. Двадцать четыре часа в сутки. Мне нужна защита. Это серьезно, Джо. И больше ничего им не говори. Так ведь можно?

– Мэгги, ты не понимаешь, что такое расследование. Это люди, оборудование, связи, организация, финансирование. Для того чтобы все сделать как следует, нужно большое учреждение. – Это, естественно, одна из наших рекламных заготовок. Обычно мы это говорим клиентам, которые хотят поживиться на халяву. Хотя на самом деле это чистая правда.

– Ты не знаешь, насколько они сильны. Представь себе, что «Репризентейшн компани» – это «Эпсон» кинобизнеса. Это огромная и безжалостная корпорация, повсюду протянувшая свои щупальца. Если в твоей компании узнают, чем ты занимаешься, в «PK» это будет известно уже через несколько часов.

– Наша компания славится своей осторожностью и рассудительностью. Это основа нашей деятельности. – Еще одна рекламная залипуха.

И тут она меня целует. Что за черт! Она моложе меня, но она видела больше фильмов, чаще практиковалась и явно делает это лучше, чем я. К тому же я обычный парень. И когда Магдалина Лазло приникает ко мне губами, я забываю о том, что на самом деле она разведенка Мэгги Крэбс. Я обычный парень, у которого размер члена вдвое превосходит размер мозга. А она каким-то образом делает его еще больше – больше, чем это в состоянии сделать мои гормоны. Словно он все понимает лучше меня.

Потом я сую руку в карман. Я уже говорил, что некоторые клиенты предпочитают обсуждать свои проблемы в самых неожиданных местах, подальше от наших встроенных камер и микрофонов. Поэтому мы всегда носим с собой мини-диктофоны. Так вот, я вынимаю его из кармана и перематываю ленту.

– Почему бы нам не посидеть здесь, пока звук прибоя будет стирать наш разговор, – говорю я.

– Хорошо, Джо, – соглашается она. Дождавшись, чтобы лента открутилась к самому началу я нажимаю кнопку записи и ставлю диктофон на песок, повернув его микрофоном в сторону Тихого океана. Мы сидим рядом. Мэгги берет меня за руку, И я словно оказываюсь в одном из ее фильмов. Самом лучшем, снятом первоклассными оператором и режиссером.

## Глава 3

Вице-президент компании «Юниверсал секьюрити» – Мелвин Тейлор. Ходит он медленно, но уверенно. Он не из тех, кто бросается вперед, блеща гениальными идеями, нет у него и больших связей. Но он умеет следить за тем, чтобы все шло как надо. Как и в любой большой корпорации, путь наверх длинен и извилист и начинается в самых скромных кабинетах. Тейлор отработал в разных филиалах компании, расположенных в Колумбии, штат Южная Каролина, Нашуа, штат Нью-Хэмпшир, Остине, штат Техас, Миннеаполисе, штат Миннесота, и Фениксе, Аризона. Считалось, что перед переходом в чикагский штаб надо пройти последнее испытание в Лос-Анджелесе и Далласе. И три года назад Тейлор был назначен в Лос-Анджелес, где должен был курировать все важные операции.

Как только Тейлор узнал о визите Магдалины Лазло, он тут же затребовал все записи. Он посмотрел, как она идет по коридору совершая странные резкие движения – следствие прерывистой съемки, позволявшей экономить пленку, но ведь эта запись документ, а не произведение искусства. Он останавливает пленку, отматывает ее назад и начинает смотреть снова, оттягивая тот момент, когда ему станет ясно, куда она направляется.

Так после обеда он оттягивал момент выкуривания сигары, переставляя пепельницу, выбирая не слишком сухую, прикидывая, прикурить ее с помощью спички или зажигалки, наливая чашечку кофе и глядя на укоризненно поджатые губы жены. Главное было оттянуть удовольствие.

Он любил пользоваться услугами двух вьетнамских массажисток, утверждавших, что они мать и дочь. Он не интересовался их документами и не выяснял их происхождение. Их поведение полностью соответствовало тому, что они говорили. Он приходил к ним раз в неделю, по вторникам, с половины шестого до семи. Они делали ему массаж и петтинг. Он раздевался, ложился на массажный стол, делал глоток бренди, а потом в их обязанности входило вызвать у него эрекцию и поддерживать ее в течение часа, после чего у него происходила эякуляция. Он очень гордился своей способностью оттягивать наслаждение.

Пусть подойдет поближе. Стоп. Перемотка. И опять с начала.

Оттягивание наслаждения. Тейлор считал это главной заповедью цивилизованного человека. Он не сомневался, что именно это определило превосходство европейских рас. А упадок, переживаемый Америкой, и возвышение Японии были вызваны забвением этого простого и основополагающего закона. Не бросайтесь на сладкое, если вы его не заслужили. Не транжирьте деньги, если вы их не заработали. Не позволяйте наслаждению овладеть вами, если не можете быть выше его.

Еще ближе. Стоп. Перемотка. С начала.

Еще ближе. Стоп. Нет. Не получится. Он слишком далеко отмотал. Она уже поворачивает в кабинет Джо Броза. Тейлор так и знал. Он даже затаил дыхание, а потом выдохнул и тут же ощутил пронизавшее его до мозга костей удовольствие.

В нижнем левом углу каждого кадра отмечалось время, соответствовавшее реальному времени, а не фрагментарной записи. Тейлор переключается на звукозапись. Сотрудники компании прослушивались не постоянно, а с перерывами. Как показали исследования, угроза того, что тебя в любой момент могут прослушать, держит людей в узде не хуже постоянного мониторинга, зато выборочная запись стоит гораздо дешевле.

Просто понимаешь, что в любой момент тебя могут поймать со спущенными штанами.

Звукозапись велась только на одной дорожке. Вторая использовалась для записи временного кода, чтобы по нему можно было ориентироваться, как и при видеозаписи. Это существенно ускоряло поиск и идентификацию. Тейлор ввел время, указанное на видеоизображении, в звукопроигрывающее устройство, потом глубоко вздохнул, закрыл глаза и начал медленный отсчет назад. Этим методом он пользовался во время своих еженедельных сексуальных занятий. Он выяснил, что с его помощью можно очень просто справляться с возбуждением. Иногда он погружался в него настолько глубоко, что семейной команде вьетнамок приходилось из шкуры вон лезть, чтобы поддерживать его эрекцию.

Он открывает глаза. На этот раз временной указатель гласит: «14.28.16» – в системе используется двадцатичетырехчасовой цикл. Мигающая красная лампочка свидетельствует о готовности. И Тейлор одной рукой нажимает кнопку проигрывания на магнитофоне, а другой – кнопку «пауза» на видике, чтобы каким-то образом синхронизировать обе записи.

Он видит, как Магдалина Лазло присаживается на краешек стола Джо Броза, словно играет сцену из какого-нибудь старого фильма с Марлен Дитрих. Или это впечатление возникает из-за зернистости черно-белой пленки? Челюсть у Броза буквально отпала, и он начинает походить на тупого хорватского быка.

– Привет, Джо, – говорит Магдалина. – У тебя есть полтинник?

– Да, – отвечает Броз. «Как остроумно!» – думает Тейлор.

– Тогда почему бы тебе не пригласить меня на чашечку кофе?

– Мэгги, для тебя – все что угодно.

Ах вот оно что! Ах вот оно что! Они собираются смыться – куда? И чем они собираются заняться? И о чем они будут говорить? Интересно, за ней следят? Находится ли она под круглосуточным надзором? И он, чувствуя, что у него начинает сосать под ложечкой, протягивает руку к файлу. Естественно, не следят. И конечно же, он это знал. Он сам курировал это дело.

Они обсудили все на совещании и пришли к выводу что круглосуточная слежка может навредить, так как Лазло эгоцентрична и очень возбудима. Но если они упустили что-то важное и операция вышла из-под контроля, тогда можно забыть о повышении и переезде в Чикаго. А то и вообще окажешься в Ньюарке на должности начальника охраны какого-нибудь супермаркета.

И все же пока еще не все потеряно.

Если выяснится, что Магдалина Лазло по-прежнему мутит воду из-за истории с Джоном Линкольном Битом и пытается к ней подключить Джо Броза, то тогда Джо влип по уши. А уж этого Мел Тейлор ждал гораздо дольше, чем он обычно ждет глотка никотина или семяизвержения. Он уже двадцать лет ждет, чтобы Джо Броз обмишурился.

## Глава 4

Истории, основанные: на запрете «Не смотри», одни из древнейших. Господь позволил Лоту уйти из Содома, сказав ему: «Не оглядывайся». Но жена Лота оглянулась и превратилась в соляной столб. Орфей спустился в Аид, чтобы вернуть свою жену из царства мертвых. Бог подземного царства Аид сказал: «Не оглядывайся, пока не выйдешь наружу». Орфей оглянулся и потерял ее. У первой земной женщины Пандоры был ящик. Ее предупреждали, чтобы она его не открывала, но она открыла, и из него высыпались все беды и несчастья человечества. А когда сюжет имеет такое широкое распространение, это явно не случайно. В мифах и сказках всех народов говорится о вещах, на которые нельзя смотреть. Но мы прекрасно знаем, что это иносказания, притчи В детстве, сидя на материнских коленях, мы впитываем в себя эти основополагающие правила, чтобы в дальнейшем они помогли нам выжить.

Государственный секретарь Джеймс Эддисон Бейкер III родился в Техасе, а образование получил в Принстоне. Он знал Библию и был знаком с классическими языческими мифами. Что-то в нем откликалось на их древние предостережения.

Но, кроме этого, Бейкер был рациональным человеком. И поэтому ко всему сверхъестественному, необычному и сказочному, будь то в частной жизни или общественной, он относился с большой долей скепсиса, разумеется не распространяя это отношение на христианство. Вот и сейчас его реакцию можно было выразить так: «Бедняга Ли, наркотики совсем лишили его ума» – или: «Ну вы же понимаете – опухоль мозга. Он вручает мне этот конверт, словно это ящик Пандоры, и говорит: „Не смотри!“».

Поэтому, естественно, он вскрыл его, едва выйдя за порог. Хотя бы таким образом он мог возместить потраченное время. У него по-прежнему не было ни мобильного телефона, ни официальных бумаг государственного значения, ни секретаря, которому он мог бы отдать распоряжения. Дорога до лифта и спуск должны были занять по меньшей мере четыреста двадцать секунд – вполне достаточно, чтобы прочитать последнюю волю Ли Этуотера и оценить попытку умирающего повлиять на происходящее уже из могилы.

Сначала он читал молча.

Джеймс Бейкер в течение уже долгого времени был общественным человеком, вследствие чего у него выработался механизм строгой внутренней цензуры по отношению к любому, устному или письменному, высказыванию. Всем было известно, что Бейкер абсолютно бесстрастен. Ходило мнение, что прийти к Бейкеру – это все равно что «сесть напротив гладкого черного шелкового полотнища… ни одна морщинка не искажает его идеальной поверхности, лишь изредка ледяная улыбка появляется на его губах. С помощью точных замечаний, высказываний и цитат он умеет направлять разговор в нужное ему русло».[5]

Не отрываясь от письма, он нажал на кнопку лифта. Когда кабинка поднялась на этаж и двери с шипением раздвинулись, он вошел внутрь, продолжая читать. Он ощущал присутствие других людей: сестры в зеленоватом халате и пациента на каталке, он чувствовал, что находится под надзором камеры слежения, и тем не менее у него вырвалось: «Так его растак!» Он произнес это приглушенным голосом, но достаточно отчетливо для того, чтобы это слышали окружающие. «Чертов Этуотер окончательно рехнулся!» – добавил он.

«Это никогда не должно выплыть наружу, – сказал он уже про себя. – Эту бумагу нужно уничтожить». И он не ошибался. Ибо в ней было разрушено все, что отличает, разумное поведение от свободы мысли, здравомыслие от непредсказуемости, крамолу от умеренности и частное от общественного. Так, например, военным свойственно разыгрывать сценарии, начинающиеся с посыла «Что, если…». Что мы будем делать, если в России победит контрреволюция и они выпустят ракеты по Молдове, Украине и Берлину? Как мы поступим, если в Соединенных Штатах начнутся гражданские волнения? Каковы будут наши действия, если Китай вступит в войну с Японией? Любое существо хоть с каплей здравого смысла сочло бы, что решать это надо будет тогда, когда это произойдет. Однако вояки придерживаются иного мнения! И когда какой-нибудь либеральный доброхот передавал прессе подобные сведения, общественность реагировала на это так, словно президент собирался засадить в концентрационные лагеря всех, кто в 1968 году голосовал против Ричарда Никсона. Если какое-нибудь влиятельное лицо отпускало грязную шутку или засовывало свои член в ящик хитроумной Пандоры, это могло не только разрушить его карьеру, но и уничтожить весь режим. Особенно если на стороне противников имелся какой-нибудь Ли Этуотер, который знал, как этим воспользоваться Этот меморандум, или как его там называть, был чистым безумием. Даже подозрение о том, что у кого-либо из администрации могла возникнуть такая идея, всех их уничтожит.

И тем не менее Джеймс Бейкер не сжег этот листок и не разорвал его на мелкие кусочки, чтобы съесть их. Он положил его в карман и сохранил.

## Глава 5

Мэгги жила на самом побережье. В Транкасе, сразу за Малибу. Я живу в Шерман-Оукс. И то и другое находится в Америке. Шутка.

Позвольте я вам нарисую картинку. У меня три комнаты – спальня, ванная и еще одна, где происходит все остальное. Сейчас в ней происходят сборы. Стоят два больших чемодана. Потому что я переезжаю к Мэгги. Я не знаю, что меня ждет впереди, поэтому собираю все необходимое. Дойдя до оружия, я начинаю колебаться. Но потом исходя из тех соображений, на основании которых я беру свой лучший костюм и плавки, я выбираю «глок 17» с портупеей на плече, девятимиллиметровый «стар» с портупеей, крепящейся на лодыжке, и маленькую «беретту», которую можно закрепить на заднице.

Кроме этого, я беру с собой три оперативных набора, рекомендуемых нашей компанией. Защитная система включает в себя CMS-3, определяющую наличие «жучков», их частоту и расположение приемников, переносную DL-1000, определитель оружия, прибор для подключения к телефонной линии и телефонный дешифровщик. Второй набор содержит более активные системы «на тот случай, когда надо упредить противника»: УХО-200, с помощью которого можно организовывать прослушку сквозь стены, высокочувствительный параболический микрофон и устройство для отслеживания транспорта. Кроме того, в нем есть программа, блокирующая доступ в ваш персональный компьютер, устройство дистанционного прогрева двигателя для тех, кого действительно волнует собственная безопасность – и уж можете мне поверить, таких людей предостаточно, – а также инфракрасная камера с инфракрасной вспышкой, миниатюрные микрофоны, передатчики и диктофоны. Третий набор включает в себя автомат с резиновыми пулями, дубинку, пуленепробиваемый жилет и разнообразные орудия обороны.

Все это оборудование обычно оказывает сильное впечатление на клиентов. По крайней мере, так утверждают инструкторы по маркетингу, и это совпадает с моими личными впечатлениями. Нас нанимают люди, которые покупают «мерседесы» и «порше», и им нравятся разные прибамбасы. К тому же эти устройства приносят прибыль. Клиент платит за все, что вы используете в своей работе. «Вы хотите, чтобы я проверил вашу телефонную линию, сэр?» И вы берете CMS-3, который стоит три тысячи долларов, и выписываете чек на сто пятьдесят долларов за каждый час его использования. Люди понимают это. Кроме этого, клиенту просто можно продать оборудование. Это как в рекламе «хонды» – «машина, которая сама себя продает». Есть игрушки, перед которыми человек не может устоять. Неужели вы не хотите узнать, что происходит за стеной? Что говорят ваши знакомые, когда вы выходите из комнаты? Что делает ваша жена, когда вас нет дома? Только представьте себе, каким крутым начинает ощущать себя парень, когда знает, что его портфель, в котором обычно лежат документы и телефонные книжки, может остановить пулю, выпущенную из «магнума-357». Сто пятьдесят долларов за штуку. Такие полевые игроки, как я, получают 10 % с продажи.

Я хочу, чтобы вы представили, какой маленькой и пустой выглядит моя обитель. Просто не на что посмотреть. Разве что одна картина на стене. Картина, написанная маслом, реалистическая. На ней изображена женщина с ребенком, стоящая среди калифорнийских виноградников. Я привез ее с собой, когда вернулся из Вьетнама с вещами Кенни Хорвата – у вояк есть свои каналы. Этот парень был моим другом. Он умер за день до моей демобилизации, и поэтому мне пришлось забрать его вещи. А его мать подарила мне эту картину. Ее нарисовал Кенни. Это его девушка на картине, и ребенок у нее был от него. Но она изменила ему еще тогда, когда он был жив. И вот теперь это единственный мазок цвета в моей комнате.

Кроме этого, на моем столе стоит черно-белая фотография женщины. Странно, что я ее храню. А в ящике стола – пара «Пурпурных сердец»: одна медаль принадлежит отцу, вторая мне. Мы получили их на разных войнах, но форма медалей и коробочек за это время не изменилась.

Это комната одиночки, и я это знаю. В моей голове даже звучит соответствующее музыкальное сопровождение.

А потом резкая смена кадров. Езду опускаю: предпочитаю жесткий монтаж.

Или залитый солнцем день. Над Лос-Анджелесом продолжает висеть туман, но здесь, на побережье, морской ветерок уже разогнал его. Волны перекатываются через волнорезы. Пара ребятишек катаются на досках для серфинга. Явно прогуливают занятия в школе. По берегу идет старик с собакой. Он бросает палку. Собака бежит за ней. И старик вспоминает свою юность, подвижность и легкость ног. Он благодарен собаке за то, что она помогает ему это вспомнить. Мимо пробегает очередная принцесса Малибу с ухоженным телом. Между Тихоокеанским шоссе и побережьем стоит только один ряд домов. Все окружены изгородями или стенами с электронными запорами и телекамерами на входе. К югу от дома Мэгги расположен особняк в стиле Тюдоров. К северу стоит гасиенда. Дом Мэгги с полукруглым подъездом выполнен в стиле калифорнийского модерна. Дворик засажен кактусами и пустынными растениями, которые стоят несколько тысяч долларов. Парадная дверь огромных размеров с начищенными, до блеска медными петлями сделана из какого-то редкого дерева. И Мэгги уже успела нанять новую горничную, которая и открывает мне дверь. Она уже ждет меня, и это тоже кое-что говорит о Мэгги.

– Здравствуйте, мистер Броз, – говорит горничная. Она постарше предыдущей – на вид ей лет пятьдесят. Ирландка с ярко выраженным акцентом. Как выясняется позднее, нелегалка. Однако ее это ничуть не волнует. Она знает, что пограничный патруль не станет хватать ее на улице и ее машину не остановят, чтобы проверить, есть ли у нее грин-карта.

– Вы можете называть меня Джо, – отвечаю я, оглядываясь по сторонам.

– Посмотрим, – говорит она.

– Ладно. А как вас зовут?

– Миссис Маллиган, – отвечает она.

– Значит, еще есть и мистер Маллиган?

– Был, но умер.

– Примите мои соболезнования.

– Да ладно. Я не очень-то горюю. Может, наконец решите: заходите вы или будете пялиться по сторонам.

– Захожу, спасибо, – говорю я.

– Не за что. Устраивайтесь в гостиной. Хозяйка сейчас выйдет. Что-нибудь выльете? Хотя лично я считаю, что для спиртного рановато. Или, может, вам выжать апельсинового сока? Хозяйка очень любит свежевыжатый сок. Что из фруктов, что из овощей. А еще у нас есть минералка из шести разных стран – с пузыриками и без. В Ирландии ее можно пить за бесплатно, потому что она льется с неба.

– Сок – это было бы замечательно, – отвечаю я.

– Довольно трудоемко, но это моя обязанность, – вздыхает она и выходит. Я снова принимаюсь оглядываться по сторонам. Потолок гостиной уходит вверх на высоту двух этажей. Ровно посередине идет галерея с перилами. Налево и направо видны двери, ведущие в спальные комнаты. Вдоль одной из стен вверх поднимается лестница, за которой по каменной облицовке стекает водопад. Ниши украшены разнообразными растениями, а в углу расположен бассейн с живыми рыбками.

Четвертая стена, выходящая на берег, практически целиком сделана из стекла.

Под галереей расположены еще двери, ведущие в другие комнаты – кухню, столовую и зал кинопоказа.

Стены украшены двумя картинами. Одна французская, принадлежащая кому-то из пуантилистов. Другая – образчик живописи с модными когда-то стереоскопическими элементами. Чем-то она напоминает изображение Адама и Господа Бога из Сикстинской капеллы, разве что Адам выполнен в виде Элвиса Пресли, а Господь Бог держит в руках бутылку кока-колы. Я приглядываюсь и замечаю еще пару старомодных стереоочков в картонной оправе. Это оригинал Джеймса Трайверса.

У меня возникает ощущение, что все, кроме картин, я уже когда-то видел. Это не мистика и не дежа вю – скорее всего, это помещение использовалось для съемок какого-нибудь фильма или телепрограммы. Или здесь поработал голливудский художник, черпающий свое вдохновение из фильмов.

Однако меня все это мало занимает.

Наконец появляется Мэгги. Она босиком спускается вниз из какой-то верхней комнаты. На ней джинсы и хлопчатобумажная рубашка. Просто, небрежно и прекрасно в своем совершенстве. Рубашка выполнена в мужском стиле, но явно принадлежит ей и никому другому. И тут до меня доходит, что я искал: признаков присутствия мужчины. Неужто она живет одна?

Считается, что наши отношения исключительно деловые. Но это не так. И что я буду делать, когда здесь появится ее любовник? А если она вернется с какой-нибудь вечеринки с целой компанией? Или с каким-нибудь актером после ланча? Как мне на это реагировать?

Я профессионал и уже давно занимаюсь своим делом. Но здесь я повел себя непрофессионально с самого начала. Еще там, на берегу. Я стер записи и подменил их другими звуками. Я поддался паранойяльному состоянию клиентки и предпочел ее интересы интересам компании. Хуже того, я написал лживый рапорт. Зачем я это сделал? Только потому что она меня поцеловала? А может быть, это произошло еще раньше, когда она вошла в мой кабинет с видом кинозвезды, каковой и являлась, и начала произносить слова, напоминавшие текст из какого-нибудь сценария.

– Привет, Джо, – говорит она. – Как хорошо, что ты приехал.

– Очень красивый дом.

– Спасибо, – отвечает она, глядя мне прямо в глаза.

Я отвожу взгляд. Все еще можно изменить. Я еще могу очухаться, отозвать свой рапорт и честно изложить все то, о чем она меня попросила. Еще можно вернуться в колею.

– Покажи мне дом, – говорю я. – Включая кладовки и электрогенераторы. Если ты конечно знаешь, что это такое.

– Знаю, – отвечает она.

– А также систему охраны. На входе я видел телекамеры. Давай вместе пройдемся вдоль всего периметра.

– Периметра?

– Старые привычки, – говорю я. – К тому же некоторым клиентам нравится, когда я так говорю. Им нравится, что их безопасность будет обеспечивать бывший десантник.

– Похоже, мне это тоже нравится, – замечает она.

– И между прочим, здесь кто-нибудь еще живет? – спрашиваю я как можно небрежнее – даже сам своим ушам не верю, потому что в горле у меня все пересохло. – В настоящее время.

– Джо, – обращается она ко мне и выдерживает паузу, чтобы я поднял глаза и посмотрел на нее. – Здесь никого нет.

– Тогда это упрощает задачу, – отвечаю я.

– Кроме миссис Маллиган, – добавляет она.

Она совершенно справедливо не упомянула ее при первом ответе, потому что прекрасно понимала, что я спрашиваю о другом.

– А теперь тебя надо где-нибудь устроить, – говорит она.

– Обычно шоферы и охранники живут в помещении над гаражом. Наверняка оно здесь есть.

– Конечно, – отвечает она.

– Я в этом не сомневался.

– Но мне кажется, тебе лучше жить в доме. Наверху есть спальня.

– А где находится твоя комната?

– Наверху. Через две двери. Тебя это устроит?

Нас будут разделять две двери и несколько ярдов. ^Устраивает ли меня это? Меня устраивало, когда она отдыхала здесь на пляже вместе с остальными богачами, а я глотал смог в Долине. А теперь, когда я смогу приклонить голову и распаковать чемоданы в двух шагах от нее, вряд ли меня устроит какое-нибудь другое место на свете. Теперь меня будет устраивать только это.

– Отлично, – отвечаю я.

– Джо, – она подходит ближе и прикасается к моей руке. – Пусть будет то, что будет.

– Легко сказать, – откликаюсь я.

– Правда?

– Я принесла вам апельсиновый сок, – окликает нас миссис Маллиган. Она так кричит, словно сирена на маяке в туманную ночь.

– Спасибо, Мэри, – отвечает Мэгги.

Сок прохладный, сладкий и ароматный. Он освежает мое пересохшее горло.

– Спасибо, Мэри, – добавляю я.

– Вы уже решили, где будете жить?

– Да.

– Тогда я распакую ваш багаж, если вы соблаговолите достать его из машины. Хоть ростом вы и не вышли, но выглядите крепышом.

Я приношу свои чемоданы и пластиковые кейсы. Они закрыты на замок, и я прошу Мэри Маллиган не трогать их. Она быстро и аккуратно развешивает мою одежду.

– Нет, вы только посмотрите! – восклицает она, дойдя до оружия. – Мы где, в Калифорнии или на каких-нибудь задворках Белфаста?

– А вы из Белфаста?

– Нет, – отвечает она, – из Роскоммона, в самом центре страны. Там не так опасно, но нищета такая же.

Когда мы спускаемся вниз, Мэгги, с ногами устроившись на диване, говорит по телефону. Я дожидаюсь, когда она закончит, а потом с улыбкой говорю:

– И все же я бы хотел обойти периметр.

Она тоже отвечает мне улыбкой. Это наша первая общая шутка.

– Мне надо поработать, – говорит она. – То есть сделать несколько телефонных звонков и изобразить, что меня страшно интересует, кто что снимает и кто кого трахает. Хочешь, чтобы я тебе рассказала все последние голливудские сплетни?

– Давай, – отвечаю я.

– С тобой может пойти Мэри, или иди сам.

– А кроме телефонных звонков у тебя есть на сегодня какие-нибудь планы?

– Обед у Мортона. Не понимаю, почему внешняя роскошь никогда не соответствует качеству кухни.

– Никогда не был у Мортона, – отвечаю я. – Предпочитаю мексиканские блюда в дешевых забегаловках – настолько дешевых, что их себе могут позволить даже мексиканцы.

– Прости, я не хотела… – говорит она.

– …Напоминать мне, что ты богата, а я нищ как церковная крыса? Что ты… – я окидываю взглядом потолок гостиной, уходящий вверх на двадцать два фута, набегающие за стеной волны океана и водопад, – кинозвезда, а я обычный человек. Ничего страшного. Я отдаю себе отчет в том, что собой представляю. И ты об этом не забывай.

– Знаешь, есть… – и она заливается смехом. Настоящим девчоночьим хохотом. Возможно, в ней действительно все прекрасно. Но скорее всего, это мои гормоны замутняют мне сознание и придают ей этот золотой ореол. Дайте мне прожить с этой женщиной пару десятков лет, я наверняка познакомлюсь с ее недостатками, и меня начнет раздражать ее заразительный: теплый смех. Это неизбежно.

– Что есть?

– Есть фильмы, где точно такая же ситуация: богатая женщина и ее шофер. Если, конечно, ты собираешься ориентироваться на кинематограф.

Здесь я чувствую себя не слишком уверенно. А жаль.

– А ты стремишься именно к этому? Ты хочешь, чтобы мы что-то играли?

– Джо, ты серьезный человек. Ты – настоящий человек. Именно поэтому я хотела, чтобы ты ко мне приехал. И я об этом постоянно помню, – говорит она.

– О'кей, – отвечаю я, что бы она там ни имела в виду.

– Мне все равно придется сделать целый ряд звонков, – извиняющимся тоном замечает она.

– Просто держи меня в курсе своих планов, чтобы я мог подстроиться. Ведь я здесь нахожусь именно для этого. Я так понимаю, ты для этого меня наняла. – А она действительно меня наняла, подписав с компанией контракт на мои услуги и получив реестр расценок. Это был классический образец, из которого клиент должен понять, что любое дополнительное оборудование, а также увеличение числа сотрудников влечет за собой увеличение платы, уже не говоря о том, что заявка на них должна подаваться заблаговременно. – Сегодня я хочу осмотреть дом со всеми прилегающими к нему постройками и участком и разработать соответствующие рекомендации. А вечером я отвезу тебя на обед и привезу обратно. Если у тебя нет еще каких-нибудь пожеланий. А пока я бы хотел получить пару часов для личных дел. Мне надо пробежаться и кое-чем заняться, чтобы быть в форме.

– Ты собираешься два часа сидеть в машине, пока мы будем есть у Мортона? Ну естественно. Но я… У меня еще никогда не было личного шофера. Хотя меня довольно часто возят на машинах. Студии всегда присылают лимузины. Но даже тогда, когда я пытаюсь быть учтивой и расспрашиваю водителей о том, как зовут их детей, и стараюсь быть обаятельной и доброжелательной, они все равно остаются… Конечно, они тоже люди. Но все равно для меня они сначала шоферы, а потом уже люди. А ты для меня прежде всего человек.

– Приятно слышать, – говорю я. И как ни странно, мне действительно приятно. Мне уже доводилось работать со звездами. Они даже своих лучших друзей могут заставить возить их и отдраивать им автомобили, они ничтоже сумняшеся оставляют их по два, четыре, а то и шесть часов сидеть перед рестораном. Они считают, что лучшие друзья детства должны быть им благодарны за то, что они предоставляют им работу и возможность приобщиться к жизни богатых и знаменитых, полагая, что выпадающие на их долю крошки от праздничного пирога являются наилучшей платой. Солнце, кстати, тоже звезда и считает, что все остальные планеты существуют только для того, чтобы вращаться вокруг него.

Выясняется, что миссис Маллиган знает о территории немногим больше меня. Она живет здесь всего несколько дней. Весь участок, включая его береговую часть, окружен высокой стеной. Гостиная расположена настолько высоко, что, когда вы смотрите на океан из окна, ваш взгляд идет поверх стены.

Подъездные ворота представляют собой металлическую решетку. Выход на пляж закрыт довольно внушительной деревянной дверью. И ворота, и дверь снабжены системой охраны и телекамерами. Я автоматически отмечаю, что и то, и другое было приобретено не в нашей компании. Однако сама стена остается незащищенной, и лично я перебрался бы через нее в считанные секунды. А значит, на это способен и любой серьезный противник. В нашей компании есть необходимые приборы, и с помощью компьютера по каждому из них можно получить соответствующие сведения. Эта информация также является товаром, и обработка данных осуществляется в соответствии с кредитоспособностью клиента и в зависимости от степени его опасений.

Самым сложным монтажом такого оборудования я занимался в Майами в середине 80-х, где по договору проработал около полугода. Это было в то самое время, когда там происходили все эти разборки с оружием, деньгами и наркотиками с участием колумбийской и ямайской мафии. Все смотрели «Майами. Полиция нравов» и готовились к войне. Мы тогда превратили несколько домов в защищенные электроникой личные крепости, которые могли находиться на полном самообеспечении. Естественно, их хозяева имели все основания опасаться за собственную жизнь, так как сами были вынуждены убивать.

Но от знакомых Мэгги, думаю, можно ожидать максимум какого-нибудь телефонного звонка, перечеркивающего договор на следующие съемки. Конечно, среди богатых и знаменитых тоже есть люди, принимающие наркотики в свободное от работы время и способные в приливе безумия причинять друг другу боль. Но они никогда не станут перебираться через стены личных владений. Их и так впустят. Это не Майами и не Вьетнам, и здесь мне явно не придется отстреливаться. Или рыть окопы, чтобы укрыться от минометного огня. Или вызывать поддержку с воздуха. Здесь все будет происходить на куда более близком расстоянии.

К концу обхода я весь покрыт потом и грязью. Я поднимаюсь в свою комнату и переодеваюсь в футболку и шорты. Когда я возвращаюсь в гостиную, Мэгги уже опять висит на телефоне и лишь рассеянно кивает мне. Я выхожу на террасу; спускаюсь по лестнице и направляюсь к пляжу.

Дома мне пришлось бы садиться в машину и ехать куда-нибудь в парк или на Малхолланд, а потом, заливаясь потом, возвращаться обратно, то и дело попадая в дорожные заторы, так что в конечном счете в машине я провел бы намного больше времени, чем на свежем воздухе. Или можно было бегать по улицам, вдыхая выхлопные газы. Я пробегаю около шести миль по каньонам, то поднимаясь вверх, то опускаясь вниз. Поэтому здесь, по ровному берегу, думаю, надо пробежать миль восемь-десять. Я могу и больше и уже не раз это делал.

Я оглядываюсь назад и вижу Мэгги, которая вышла на террасу. Она по-прежнему говорит по телефону, но взгляд ее устремлен на меня.

Я беру с места в карьер, чтобы побыстрее избавиться от ее образа. Однако она продолжает то появляться, то исчезать на моем внутреннем киноэкране, и мы разыгрываем с ней какие-то сцены. То сексуальные, то более насыщенные и психологически сложные. Но наконец мне удается изгнать ее из своих мыслей, и экран меркнет. И тогда я снова начинаю думать о войне, как всякий раз во время бега. Ничего страшного: это просто картинки – ни звуков, ни запахов. Они совсем не похожи на ночной кошмар, когда просыпаешься с воплем в холодном поту, ощущая вонь и крики. Когда видишь трупы с вывалившимися внутренностями. Нет, это просто картинки – череда образов. Как в игре. А если погрузиться в это состояние глубже, то все начинает представляться компьютерной игрушкой, и различаешь тот единственный путь, благодаря которому останешься в живых. Тот самый, который я и выбрал. Вокруг мины-ловушки, в сторону, за дерево и стрелять. Я хотел проложить путь для других, но мне это не удалось. Спасение своей шкуры – дело личное.

Когда я возвращаюсь обратно, пот льет с меня ручьями, и никаких картинок уже нет. Я вижу перед собой лишь пляж и ряд богатых домов. Мэгги стоит на террасе и смотрит на меня.

Но когда я добираюсь до дома, ее уже нет. Так что я могу расслабиться. Тем не менее я до конца выполняю свою программу – двести приседаний и сто отжиманий. Я могу и больше, только зачем? Вообще непонятно, зачем я этим занимаюсь. Зачем мне надо быть в форме. Вряд ли меня призовут в десантные войска на следующую войну.

Когда я заканчиваю, она уже снова стоит на террасе и улыбается.

– Мне надо принять душ, – говорю я.

Ванная комната размером с детскую. И это еще гостевая ванная, а не хозяйская. Я встаю под горячий душ и включаю его на полную мощность. Все помещение заполняется паром. Вода лупит меня по спине. Я моюсь и жду, что откроется дверь и в тумане появится Мэгги. Однако мои ожидания тщетны.

К приходу Рэя Матусова я успеваю вытереться и одеться. Он должен проверить дом на наличие жучков. Я бы и сам мог это сделать, но появление Рэя производит большее впечатление. К тому же он умеет это делать лучше меня. Он один из лучших в этом деле. Я не стал предупреждать Мэгги о его приходе: если кто-то подслушивает, зачем ставить его в известность. Хотя я думаю, что никаких жучков здесь нет. Однако некоторые приборы можно отключить, и тогда определить их наличие невозможно. Собственно, существует два метода поиска прослушивающих устройств. Первый – это тест на сопротивление: нет ли на линии большего сопротивления, чем положено. Другой метод – это трансляционный тест. Издайте какой-нибудь шум и воспользуйтесь приемником, одновременно быстро проверьте все соответствующие частоты и посмотрите, не транслируется ли ваш шум.

Рэй работает очень тщательно и проверяет все телефоны. Особое внимание он уделяет электрическим розеткам, светильникам, стереопроигрывателям и другой электронике. Он осматривает машины. И тратит на все про все более четырех часов.

– Все чисто, – наконец изрекает он.

– Отличная работа. Спасибо, Рэй, – говорю я. На одну проблему меньше. К тому же если между нами что-нибудь произойдет, об этом никто не узнает.

Мэгги переодевается, накладывает макияж и делает себе прическу.

– Ты хочешь на кого-то произвести впечатление? – спрашиваю я.

– На всех. Мы все следим друг за другом и смотрим, кто как выглядит.

– Эффектно, – замечаю я.

– Спасибо, Джо.

В гараже у нее три машины: «порше», «севилья» и мой старый «форд». Мы берем «порше». И у ресторана она снова начинает извиняться за то, что мне придется ее ждать.

– Все нормально, – отвечаю я.

– Было бы лучше, если бы ты пошел со мной, – говорит она, вылезая из машины.

– Еще бы, – замечаю я, когда она удаляется на достаточное расстояние.


Из ресторана она выходит подавленной, и всю дорогу назад мы молчим. Она даже не улыбается. Она включает радио, нам везет – передают Пэтси Клайн.

Мэри Маллиган не видно. И это тоже хорошо. Кажется, что мы одни в этом огромном пустом доме. В небе стоит луна, отбрасывающая на воду ломаную дорожку серебряного света.

Если бы я был сценаристом этого фильма, то изобразил бы себя высоким, худым и элегантным. Я был бы Фрэдом Астером, я бы увлек ее на террасу и закружил в вальсе, и мы бы танцевали под луной друг для друга.

Но я крепыш невысокого роста, плотный, как кирпичная стена. Она награждает меня легким поцелуем. Это поцелуй-извинение. Поцелуй, говорящий: «Ты очень милый, но трахаться с тобой я не буду». Очень быстро учишься различать такие вещи. Не могу сказать, чтобы мне очень нравились такие поцелуи. Но я в состоянии отличить их от других.

Она поднимается наверх, и я провожаю ее взглядом.

Потом тоже иду наверх. Несмотря на бег, приседания и отжимания, я, будто старик, ощущаю груз всех своих лет, который свинцом придавливает меня к полу, так что, поднявшись наверх, я вынужден остановиться и отдышаться. Дойдя до своей комнаты, я раздеваюсь и думаю, что же я за идиот.

Я не могу уснуть и снова и снова прокручиваю в голове все события дня, начиная со сборов и мыслей, поднимавшихся откуда-то из нижней части живота и омывавших мое сознание, поездки через Лос-Анджелес и появления у нее дома. Горничная. Машины. Свежевыжатый сок. Беседа с Мэгги. Пробежка. Рэй. Мэгги Крэбс переодевается к обеду и превращается в кинозвезду Магдалину Лазло. И снова Рэй. Что-то меня останавливает в том, как он проводил осмотр. Я еще не могу понять, что именно. И я снова откручиваю пленку назад.

Уже почти четыре утра. Простыни сбиты, я скидываю одеяло и пытаюсь заснуть в позах, которые для этого совершенно не годятся. К тому же мысль о том, что Мэгги находится от меня всего в нескольких шагах, захлестывает мое сознание, как волны океана. Поэтому я посылаю все к черту, достаю свой кейс номер два и вынимаю CMS-3. Я собираюсь проделать все то же самое, что и Рэй, и, восстановив события, попытаться понять, что же меня тревожит. "Уж не говоря о том, что, может быть, таким способом мне удастся избавиться от мыслей о Мэгги. Я натягиваю на себя джинсы, футболку и босиком спускаюсь вниз.

Начинаю с телефонов: это самое простое.

И мой прибор сразу показывает, что на телефоне стоит прослушивающее устройство.

## Глава 6

В президентских апартаментах авиалайнера, номер один расположены, две кровати. И когда Барбара Буш не путешествует, со своим, мужем, ее занимает Джим Бейкер.[6]

– Бушик,[7] – замечает Джим, доставая туфли и откидываясь на подушки, – я тут был в Хьюстоне…

Обоим нравится говорить на техасском, диалекте: он объединял двух мачо, и это играло существенную роль в их сотрудничестве.

– …И ко мне подходит один старик и говорит… – это было классическое начало скабрезной истории Они оба их любят. Однако боже ж мой, какую надо было проявлять осмотрительность, рассказывая их! Если какая-нибудь кликуша от журналистики услышала бы, как Джордж Герберт Уолкер Буш говорит: «Вопрос: зачем. Господь Бог дал женщинам пизду? Ответ: чтобы с ними разговаривали мужчины», все подняли бы такой вой о политически некорректных высказываниях, пренебрежительном отношении к женщинам, сексизме, Сандре Дэй О'Коннор и еще бог знает о чем, что он не знал бы, куда ему деваться.

– Знаешь что, – говорит Буш, – все дело в дальновидности. Скажи мне по-честному… ты был… с ним, а теперь ты… – он хочет сказать «со мной», но не договаривает. Бейкер и так все понимает. Буш. часто не договаривает предложения до конца, умолкая на полуслове, так что получаются какие-то бессвязные обрывки. «С ним» – это с Рональдом Рейганом.

Бейкер вошел в политику вместе с Джорджем Бушем. В 1980-м он возглавлял кампанию Буша против Рональда Рейгана, когда оба боролись за то, чтобы стать кандидатом от республиканской партии. Бейкер, почувствовав, куда дует ветер, и стремясь сделать своего подопечного вице-президентом отговорил Буша от ведения энергичных действий против его противника, а потом и вовсе заставил его отозвать свою кандидатуру. На команду Рейгана это произвело столь сильное впечатление, что Бейкера пригласили стать главой президентской администрации, И он принял это предложение. Точно так же как Буш, принял предложение стать вице-президентом, И в те времена Бейкер был гораздо более влиятельной фигурой в Белом доме, нежели Буш.

– Только взгляни на результаты предварительных выборов, – говорит Буш., имея в виду: «Видишь, как я теряю голоса, а Рейган по-прежнему остается невероятно популярным, хотя я делаю то же самое, что ион. Так почему же у меня проблемы?»

– Видишь ли, Бушик, – начинает. Бейкер, стаскивая с себя ковбойские сапоги за восемьсот долларов пара, которые носят с деловым костюмом в тонкую полоску, – этот человек может так обгадить тебя как этого не делал и не сделает никто другой. Он может произвести столько дерьма, что завалит им весь Техас. – Он стаскивает с себя второй сапог и шевелит пальцами. Все-таки ковбойские сапоги здорово сжимают ногу, даже если их шьешь на заказ.

– Сколько там на часах? – спрашивает Буш.

– Пять, – отвечает Бейкер.

Буш. вздыхает. Тяжело быть президентом. Гораздо тяжелее, чем актером. Во-первых, потому что актеры столько не работают, а во-вторых, потому что никого не интересует, чего им это стоит. До тех пор пока они делают сборы. А президент вынужден встречаться с разными людьми круглые сутки, А потом еще лететь на вертолете к авиалайнеру номер один. И хотя он имел в своем распоряжении целый самолет с услужливым персоналом, готовым выполнить любое его желание, все равно через два, шесть или восемь часов надо было вылезать и выглядеть бодрым, свежим, и здоровым, выспавшимся и ничуть не утомленным перелетом, а главное, счастливым. Научиться спать в любое время вне зависимости от собственных биологических часов было еще сложнее, чем гримироваться перед каждой съемкой.

– Пора принимать синюю бомбу,[8] – говорит Буш и достает таблетку халциона. Оба пользуются этим снотворным. Естественно, по рекомендации врачей. Будучи химическим, собратом, валиума и либриума, это лекарство обладает наркотическим действием. Его преимущества заключается в том, что оно довольно быстро выводится из организма и пациент не испытывает, сонливости и апатии утром.

Бейкер наливает по стаканчику скотча, чтобы запить лекарство.

Буш все еще не может успокоиться. Да и вообще, разве президент может быть спокойным? Даже когда что-то удается: сократить бюджет, наорать задницу русским, обуздать Демократический конгресс, повысить собственный рейтинг или прижать коммунистов Центральной Америки, – тут же кто-то принимается стенать, жаловаться, брюзжать и делать все возможное, чтобы свести на нет эти достижения. А средства массовой информации выкапывают, еще какую-нибудь неотложную проблему, грозящую кризисом, который может разрешить только президент, и никто другой.

– Тоска зеленая, – говорит президент.

– Я понимаю, что тебя тревожит, – отвечает Бейкер. Он знает, что Буш. имеет в виду суд над Норьегой. Буш. отправил войска в Панаму, чтобы захватить диктатора, занимавшегося наркобизнесом. Для этого потребовалось организовать настоящие военные действия. Президент лично одобрил название операции – «Правое дело». Отличное название, говорящее само за себя. Они доставили сукиного сына в Майами – лучшее место для ведения дела о наркобизнесе. И вдруг все застопорилось. Обращения, апелляции и еще черт те что. И чем дольше это тянулось, тем более неловкой становилась ситуация. – Прокурор – хороший парень, – заверяет Бейкер своего начальника. – Я узнавал в министерстве юстиции – самый лучший. Надо просто набраться терпения.

Буш. встает и начинает, переодеватъся в пижаму. Барбара подарила ее на день инаугурации. Белая фланель с тюленями и крошечными президентами, стоящими у них на носах.

– Так ты хочешь услышать историю, которую мне рассказали в Хьюстоне? – спрашивает Бейкер. Буш. не отвечает. И Бейкер наливает еще.

Буш. берет свой стакан. Огромный боинг, способный обеспечить безопасность главы Свободного мира, уверенно рассекает ночное небо. Однако по мере крушения Империи зла этот глава все больше и больше утрачивает, свой авторитет. И надо изобрести что-то новое. Главой чего еще он мог быть? Надо будет поручить это спичрайтерам. Они хорошо управлялись со словами.

– Черт, я буду по нему скучать, – говорит Буш.

Эту отер скончался двумя днями ранее. Врачи ввели ему в мозг радиоактивные гранулы и успешно уничтожили опухоль вместе с большим участком здорового мозга. Однако сразу вслед за этим возникла другая опухоль. Врачи сошлись во мнении, что еще одного курса радиотерапии Этуотер не перенесет. И после этого началось его быстрое угасание.

– За Ли, – поднимает Бейкер свой стакан.

– Пока он был жив, я мог делать все что угодно. Ли мог стереть с лица земли любого. Настоящий плохиш.

Теперь уже было понятно, что все высказывания президента сосредоточены вокруг одной темы или по меньшей мере обладают каким-то подтекстом. Его мучила тревога, – иногда это бывает с президентами. Вроде бы ничего страшного не происходило, но и хорошего было мало. Экономика, заварушка с банком социального кредитования, в которой участвовал его сын, конфронтация с Японией и Германией, ползущая вверх безработица, а главное – отсутствие уважения к его персоне. В руках сильного противника все это могло привести к непредсказуемым результатам. Не то чтобы он считал, что демократы настолько умны, что выберут правильного кандидата, но ведь у них это могло получиться случайно. И Бейкер понимал, что все эти смутные опасения всплыли вследствие смерти Этуотера. Президент словно лишился своего тайного оружия и теперь был вынужден вести военные действия наравне с противником.

– Под конец он обрел веру, и я рад этому, – Буш произносит это как припев старинной песни.

Возможно, это уже начинает действовать халцион. Или скотч. Бейкер ощущает приятную истому, однако полностью владеет собой. Пальцы ног перестают болеть, и комок в животе рассасывается.

– Джордж, – говорит он, – мне надо тебе кое-что сказать.

– Что, Джимбо? – спрашивает Буш, забираясь под президентское одеяло с большим тюленем посередине.

– Перед самой смертью, – говорит Бейкер, – он попросил меня приехать. Чтобы кое-что передать.

– И что он сказал?

– Он и под конец проявил себя как настоящий плохиш.

– Ты хочешь сказать, что он не ползал на коленях и не вымаливал прощение за то, что натравил Вилли Хортона на Джорджа Дукакиса?

– Бушик, он мне кое-что дал. План своей последней кампании. Своей лучшей кампании.

– Она связана с кем-нибудь из демократов?

– Нет, она связана с нами. Должен признаться, что, когда я прочитал этот, план, он мне показался совершенно безумным. И я даже решил его уничтожить. Но все же сохранил. Этот документ обладает странной и обезоруживающей логикой. Хотя, возможно, это действительно логика сумасшедшего.

– Он у тебя с собой? – спрашивает президент.

Бейкер встает с кровати Барбары и идет к своему портфелю. Он набирает шифр замка и достает сложенные листки бумаги.

– Кроме тебя и меня этого никто не видел, – замечает он, внезапно испытывая сожаление, что вообще заговорил об этом, и передает бумаги Джорджу Герберту Уолкеру Бушу, который включает лампочку над кроватью, надевает очки и начинает знакомиться с планом последней великой махинации Ли Этуотера.[9]

## Глава 7

Вы когда-нибудь переживали такой переворот, когда только что перед вами был один мир, а через мгновение вы видите уже абсолютно другой?

Я вам объясню, что я имею в виду и что это за чувство. 1967 год, Вьетнам. Меня в составе свежего пополнения доставляют с острова Паррис. Мы движемся в сторону Первого корпуса, расположенного в северной части Южного Вьетнама. Она включает в себя пять провинций от Квант Три до демилитаризованной зоны. Здесь же расположены древняя столица Хюэ и Кхи Сан. Мы крепкие, здоровые, безмозглые и готовы на все. Прямо как в фильме Джона Вейна – десантники высадились и готовы надрать задницу любому. Естественно, для начала мы неделю сидим в Дананге и ничего не делаем. Мы скучаем, пьем, ввязываемся в драки, подхватываем триппер и видим, как мимо проплывают мешки с убитыми, однако считаем, что они сами виноваты, так как вели себя неосторожно. С десантниками такого бы никогда не произошло.

Наконец мы получаем назначение и отправляемся на север по направлению к Кхи Сану – узкой полоске на северо-западной оконечности страны. Пока еще никто не называет эту операцию «осадой Кхи Сана». Это произойдет лишь в январе 1968-го.

Нас посылают в разведку. Обычно на день, иногда на два-три. Очень сыро. Стоит туман, и идет дождь. Мы движемся сквозь трехъярусные джунгли. Вокруг крутые горные склоны и ущелья. "У четверых начинается кровотечение, и им необходим пенициллин, у остальных нарывают ноги, но никто не знает, что с этим делать. Мне шестнадцать, большинству восемнадцать-девятнадцать, лейтенанту не то двадцать два, не то двадцать три. Всех нас распирает от тестостерона и мужской энергии, или назовите это другим словом, но здесь гораздо скучнее, чем дома.

Идет третья неделя патрулирования. К этому времени в патруль уже берут новичков. На третий день наступает моя очередь. Я чувствую себя напряженно, но все спокойно – если не считать дождя. Все мокрое. Мы идем по пересеченной местности, то поднимаясь, то опускаясь. Мы скользим и падаем, и по мере того, как нарастают неудобства, ослабевают внимание и страх. Но мы возвращаемся обратно живыми, и тогда я понимаю, что я бессмертен. Мокрый, измученный, с зудящими пахом и стопами, но бессмертный. На следующий день я иду вторым на расстоянии пары ярдов от первого. Все утро моросит все тот же дождь. На открытой местности видимость могла бы быть двадцать-тридцать футов, а здесь, в лесу, пять, максимум десять.

Я иду в двух ярдах от ведущего. И вдруг прямо под его ногами я вижу растяжку. Я замираю. Я знаю, что она подсоединена к гранате. И еще я понимаю, что все это связано с вьетнамским патрулем – такими же убийцами, как и мы, а они, в свою очередь, связаны со своей армией, и все мы находимся внутри этой огромной твари, которая называется войной. И с этого мгновения я начинаю все воспринимать совершенно иначе.

То же самое с этим телефоном. Всего лишь маленький проводок, который невозможно увидеть невооруженным глазом и приходится определять с помощью прибора, но я знаю, что он связан с каким-то человеком, ведущим прослушивание, а этот человек связан с организацией – возможно, «Юниверсал секьюрити», а та связана с кем-то еще, потому что наша компания никогда не предпринимает собственных расследований и всегда бывает связана с представителем более крупной конторы. А значит, там власть. И мне лишь краем глаза удалось заметить эту тварь.

## Глава 8

Авиалайнер номер один поднимается над зоной турбулентности. Внизу бушуют грозы, а наверху – чистый рай. Стальной кокон поднимается все выше к звездам. Отличное виски, прекрасная еда. Преданная прислуга. Джеймс Бейкер наблюдает за президентом, читающим записку Ли Этуотера.

– Так его растак! – восклицает тот, закончив чтение, – ровным счетом то лее самое, что в свое время воскликнул его государственный секретарь. Они очень похожи друг на друга.

– Вот-вот, – откликается государственный секретарь.

– Кто-нибудь это видел?

– Только я и ты, – отвечает Бейкер.

– Не фига себе! Вмазал прямо по яйцам. Круто.[10] Но стоит этому просочиться наружу, и игра для нас будет закончена.

– Совершенно верно, – отвечает Бейкер.

– А вообще во всем этом есть какой-нибудь смысл, или это полное ку-ку?

– Бушик, скажу тебе честно, я не знаю. Думаю, мы это обсудим только в крайнем случае.

– Эстремизм при защите добродетели не является пороком.

– Главное, чтобы больше этого никто не видел.

– Конечно, – отвечает президент. – Я хочу прочитать это еще раз. А потом разорву.

Текст не слишком велик. Чувствуется, что он был тщательно продуман. Он краток и абсолютно конкретен. Только с помощью такой докладной записки можно повлиять на президента. Он слишком обременен делами, чтобы вчитываться в какие-нибудь сложные построения.

Буш снова начинает читать. Раза три он восклицает: «Голливуд?!», «Порвать!» – и еще раз: «Так его растак!». Но где-то посередине на него начинает действовать халцион, и он засыпает, зажав записку в руках. Бейкер тоже уже вырубился.

У экипажа есть привычка прослушивать президентские апартаменты, И это не связано ни с чем дурным. Они делают это из самых благородных побуждений – чтобы подать выпивку или обед еще до того, как их попросят. Они стремятся оказать услугу, как только мысль о ней зародилась в голове у президента. Они настолько выдрессированы, что пропускают мимо ушей то, что их не касается, точно так же как рабочие сцены не обращают внимания на обнаженную грудь актрис, когда им приходится заходить в женские гримерки.

Поэтому, когда до старшего стюарда Стэна доносится дружное похрапывание, он сразу понимает, что оба его пассажира отключились. Он бесшумно входит в апартаменты, чтобы, унести грязную посуду и накрыть одеялами президента и госсекретаря, если они заснули не расстелив кроватей.

Президент лежит откинувшись на подушки, с очками на носу и письмом Ли Этуотера в руках.

Стэн снимает очки с президентского носа. Буш, одурманенный снотворным и скотчем, ничего не замечает, И тогда Стэн вынимает записку из его рук.

Он бросает на текст лишь один взгляд, но этого вполне достаточно.

> «Записка от Л. Э.

> Д. Б. ТДТ.

> Война всегда являлась самым действенным политическим средством во всех обществах и во все времена, А для тех, кто вырос на юге, известно, что такое почтение…»

Внимание Стэна останавливается на сокращении ТДТ. Он уже неоднократно сталкивался с секретными и сверхсекретными документами, но бумагу с грифом «Только для тебя» видел впервые. С самыми лучшими намерениями он аккуратно складывает записку по линиям сгиба и убирает ее в портфель президента.

На следующее утро, когда президент и госсекретарь не обнаружили записки Этуотера, каждый предположил, что она была разорвана и уничтожена соседом, чтобы, как они и договорились, ее никто не видел.

## Глава 9

Фрэнк Шиган прилетел из Чикаго. Он был одним из восьми вице-президентов «Юниверсал секьюрити», пятеро из которых отвечали за вполне конкретные направления деятельности: бухгалтерию и финансы, контракты, менеджмент и подготовку кадров, связи с правительством и зарубежные операции, а трое других работали в отделе Особого назначения – его-то и возглавлял Шиган.

Он был здоровым парнем, играл в свое время в футбол и даже провел один сезон в «Нотр-Даме». Он верил, что только с помощью спорта можно сформировать характер. Он весил на двадцать фунтов больше, чем следовало бы спортсмену, однако полагал, что его рост в шесть футов и два с половиной дюйма вполне справляется с этой нагрузкой. Когда-то он собирался поступить в духовную семинарию, но все говорили, что в нем слишком много от мачо. И в конечном счете он не сожалел о том» что прислушался к общему мнению и вместо семинарии поступил на службу в ЦРУ. В конце концов, эта организация во многом занималась тем же самым, что и церковь, хотя иногда его преследовали такие серьезные неудачи и провалы, что вера Фрэнка подвергалась поистине серьезным испытаниям. Однако после непродолжительного пребывания в Риме в качестве помощника главы разведывательного управления он понял, что переживал бы такие же духовные кризисы, если бы стал представителем католической церкви. К тому же работа в ЦРУ не только не препятствовала занятию сексом, но и способствовала выработке полезных навыков, которые в дальнейшем можно было использовать в частном предприятии, по-прежнему остававшемся более прибыльным делом.

Его пригласил на работу в компанию легендарный Картер Гамильтон Банкер,[11] основатель и генеральный директор «Юниверсал секьюрити». И теперь он же посылал Шигана в Лос-Анджелес, чтобы тот выяснил, насколько серьезно положение, и сообщил ему. «Покажи им, сынок, покажи им», – повторял он, а Шиган думал, что поведением и манерой речи он напоминает Господа Бога, но не католического, что было бы кощунством, а того, которого играет Джон Хьюстон.

Шиган не стал ставить кого-либо в известность о своем приезде. Мелу Тейлору удалось сделать карьеру исключительно благодаря бумажной работе, поэтому материалы дела хорошо подобраны и охватывают все события вплоть до самых последних. Нельзя утверждать, что все находится под контролем, но основные параметры отслеживаются.

– Вы знаете, мы никогда не даем своим агентам второй попытки, – говорит Шиган Тейлору. – Так что вы за все отвечаете. А я просто должен проинформировать босса.

Тейлор понимает это по-своему: «Если что-нибудь пойдет не так, то за все ответите вы». Он и только он.

– Конечно, – отвечает он. – Честно говоря, я очень рад вашему приезду. Нам необходим человек, который возглавил бы эту операцию. – На самом деле это намек: «Ваш контроль равносилен участию, и теперь вам тоже придется за все отвечать».

Фрэнк достает серебряную авторучку, которую ему подарила жена на серебряную свадьбу, и кожаное портмоне с маленьким блокнотиком, которое она подарила ему на двадцать третью годовщину свадьбы, и аккуратно раскладывает их перед собой.

– Единственное, что меня интересует в этом деле, – это отношения между Джозефом Брозом и Магдалиной Лазло. Насколько я понимаю, она пригласила его на чашку кофе, а потом предложила ему работу в качестве ее телохранителя. А вы решили не говорить ему о том, что мы за ней наблюдаем.

– Да, я так решил, – отвечает Тейлор, так как отрицать это нет никакого смысла – в файле содержатся сведения о том, что все было организовано по его распоряжению.

– Почему? – мягко спрашивает Шиган. Несмотря на свои размеры, он умеет казаться мягким и податливым, как это умеет делать большинство сотрудников ЦРУ. Объем талии превышает у него объем груди, а бедра шире плеч. Короткая стрижка, пристрастие к клетчатым рубашкам по выходным. Мягкость и полное отсутствие экстравагантности. Но все это не означает, что он не может приказать открыть огонь или уничтожить противника: он делал это уже не раз.

Тейлор понимает, что принятое им решение может уничтожить всю его карьеру, ибо оно шло вразрез с основными принципами корпорации – не какой-нибудь ерундой, а вполне обоснованными законами. И тем не менее он считал, что при достаточно веских основаниях ради необходимых результатов можно нарушить любой закон.

– Позвольте мне говорить начистоту, – говорит Тейлор. – В этом деле у нас были кое-какие ограничения. Прежде всего, меня никто не ставил в известность, с чем оно связано. Нам просто было предписано сообщать обо всех лицах, проявляющих повышенный интерес к тому, чем занимается Джон Линкольн Бигл. Причем сообщать это непосредственно вам, не передавая через секретаря или помощника. Если бы я знал, что именно надо хранить в тайне, я бы смог отделить зерна от плевел. Но я этого не знаю. Я буду глубоко вам признателен, если вы мне сообщите это, но и в противном случае буду честно выполнять свой долг.

Тейлор хочет сказать: «Если мы за чем-то не усмотрели по неведению, то в этом виноваты вы, а не мы».

– К тому же вся операция проводится на базе предоставления самых необходимых сведений. – В отличие от правил стандартного порядка действий, некоторые операции проводились по принципу предоставления самых необходимых сведений, и тогда участвующие в них сотрудники не имели права говорить о них даже со своими коллегами. Отдел менеджмента и подготовки считал, что это способствует укреплению корпоративного духа, а отдел по заключению контрактов утверждал, что это повышает авторитет компании. – Поэтому я счел, что главным требованием проведения этой операции является секретность.

– Я еще не посмотрел личное дело Джо, – замечает Шиган, – но, если я не ошибаюсь, он уже довольно давно работает в компании. А это о чем-то говорит. Нельзя ли принести сюда его дело? Я думаю, если бы у нас были основания не доверять ему его бы уже не было с нами, не так ли? Вы вполне могли бы использовать его в качестве двойного агента.

– Фрэнк, повторяю вам, что эта операция требовала максимума секретности. – Мел вызывает по интеркому свою секретаршу мисс Слайго. Эта энергичная женщина с проседью сидит за абсолютно чистым столом, погрузившись в журнал «Премьер». – Броз Джозеф, личное дело, – распоряжается Мел.

– Значит, первое, что он сделал, – это обратился с просьбой о проверке всего дома?

– Да, – отвечает Тейлор. – К счастью, он попросил прислать того же самого сотрудника, который ставил жучки. Нам повезло, так как не пришлось вводить в курс дела нового человека.

– Ну, это чистое совпадение.

– Отнюдь нет. Я выбрал Рэя, потому что он самый лучший. И Броз это тоже знает.

– А что, если Броз каким-нибудь образом узнает, что Матусов его обманул?

– Что мы будем делать? Пойдем и отключим пару микрофонов.

Раздается стук в дверь. Тейлор открывает ее, и на пороге оказывается мисс Слайго с личным делом в руках. Тейлор берет его, закрывает дверь и передает папку Шигану.

– Кажется, вы сказали, что опасаетесь, не перейдет ли Джо границы дозволенного? Или я ошибаюсь?

– Она очень красива, – будничным тоном заметил Тейлор. – А красивые женщины заставляют мужчин совершать невообразимое. Не хотите прослушать их первую беседу? Где тут у меня запись? А эта история о севших батарейках не выдерживает никакой критики.

Первым делом Шиган просматривает военные документы Джо.

– Старик Банкер, – Шиган – потомок Банкера Хилла Банкера и троюродный брат Элсворта Банкера, занимавшего в войну пост посла во Вьетнаме, – любит героев войны. А еще больше – героев-десантников. Он всегда упоминает об этом в разговорах с Робом Блохом. – Блох занимает должность вице-президента и ведает заключением контрактов. – «Скажи им, что у нас героев войны больше, чем у Пинкертона и Вакенхата вместе взятых. Скажи им, что у нас столько героев войны, сколько лежит на Арлингтонском кладбище. Скажи, что на них будет работать человек, получивший „Серебряную звезду" за защиту Отечества. А если они откажутся поставить свою подпись на свободной строке, скажи, что ты предложишь им человека, награжденного Почетной медалью Конгресса. Ну уж если они и тут откажутся, значит, они не американцы, и мы с ними не будем иметь никакого дела». Я неоднократно слышал от него это. Это во-первых, Мел. А во-вторых, Броз работает в компании дольше, чем вы.

– Похоже, я вступил на опасный путь, – говорит Тейлор, имея в виду: «Ну и влип же я!» – Однако у меня есть основания сомневаться в лояльности Джо Броза. – Тейлор умолкает, прикидывая, не позволил ли он себе выдать желаемое за действительное. Неужто ради личных целей он попрал священные служебные обязанности? Если следовать букве закона, он действительно это сделал. Шиган продолжает читать. Он доходит до того места, где рассказывается, чем Броз занимался после военной службы, и его лоб прорезают морщины. Он проглядывает сведения о работе Джо в «Юниверсал секьюрити» и натыкается на то, что искал.

– Как только я увидел его имя, то сразу так и подумал. Он работал в моем отделе. – В ведение Особого отдела множество дел попадало лишь по той причине, что они никоим образом не соответствовали целям и задачам других отделов и не вписывались в их обязанности. Поэтому, если дело поступило в Особый отдел, это еще не означало, что оно связано с политикой и проблемами права или сопряжено с особой опасностью. Хотя и это не исключалось. – Так что, хоть вы и занимаете руководящую должность, а он всего лишь простой оперативник, я бы на вашем месте помолился о том, чтобы не ошибиться.

– Я знаю, что его личное дело безупречно, и тем не менее у меня есть предчувствие, – отвечает Тейлор.

– Очень интересно.

– Это дело можно считать проверкой для него. Небольшим испытанием. Но знаете, Фрэнк, я считал и считаю, что в любом случае мы не останемся в проигрыше. Если она попросит его найти Бигла, то он должен будет прийти сюда и сообщить об этом. Форма ЦР-И-1[12] распечатана в трех экземплярах: один остается в офисе, другой передается клиенту; а третий – оперативнику. Если нее он не появится, мы узнаем о ее просьбе благодаря глобальной прослушке дома. Кроме того, у меня есть запасной план, если по какой-то причине аудиоматериал окажется недостаточным. Если он лоялен, то все отлично. Если же нет, то одним выстрелом мы убьем двух зайцев.

– Ну что ж, это ваша операция, – отвечает Фрэнк. – Я просто хотел предупредить вас о том, что Банкер придает ей большое значение. А вы можете поступать так, как сочтете нужным.

– Хотите я приставлю к нему еще пару человек? То есть к ним. Чтобы следить за обоими.

– Мел, позвольте мне вам кое-что сказать как другу. Постарайтесь не ошибиться в этом деле. Вы поступите правильно, если будете относиться к нему как к самому важному делу своей жизни. Если что-то сорвется, вы окажетесь по уши в дерьме. Я говорю вам это как друг. – На самом деле имеется в виду: «Я не испытываю к вам никаких симпатий. И если вы провалите операцию, я прослежу за тем, чтобы из вас душу вытрясли».

Тейлор прекрасно понимает подтекст.

– Я приставлю к ним еще людей. Все будет в порядке. – «А если Броз окажется предателем, – думает он, – я его уничтожу». Пока Тейлор имеет в виду лишь карьеру, так как мечтает о том, чтобы Броза уволили и лишили пенсии. Несмотря на сверхсекретность задания, Тейлору еще и в голову не приходит, что игра идет по-крупному.

## Глава 10

После того как я нашел жучка на телефоне, мне уже ничего не стоило обнаружить остальные микрофоны. После этого я вывел Мэгги на пляж поближе к воде и рассказал ей о своем открытии. Ее первым позывом было позвонить в «Юниверсал секьюрити» и разорвать контракт.

– Мы не можем этого сделать, – сказал я.

– Но этот человек совершенно некомпетентен! – воскликнула она.

– В том-то и дело, что компетентен. Рэй Матусов может не заметить один микрофон, и тогда это можно считать промахом. Но если он пропускает восемь, то это уже не промах. Это сделано осознанно. А это означает, что он – один из них. Кто бы за тобой ни следил, Рэй работает на них. Я его хорошо знаю. Мы работаем вместе уже восемь лет. Он бывший фэбээровец. Он был вдовцом с тремя детьми, один из которых еще учился в колледже, а потом женился на женщине с двумя маленькими ребятишками. У него дом с лужайкой и автополивкой, летний коттедж на озере в Сьеррах. Он экономен, рассчитывает на получение надбавки за выслугу лет, а также на пенсию. Он абсолютно лоялен и никогда бы не сделал этого, если бы ему не приказали. В компаний «Юниверсал секьюрити».

– Значит, мы пошлем к черту «Юниверсал секьюрити», – говорит Мэгги. – Я откажусь от их услуг и потребую вернуть деньги, а если они откажутся, то пусть встречаются с моими адвокатами.

– Я бы на твоем месте подождал, – отвечаю я. – Здесь происходит что-то очень странное. Явный конфликт интересов, учитывая, что компания соглашается на тебя работать, продолжая за тобой следить.

– Естественно, конфликт интересов, – откликается она.

– Такого обычно не бывает, – добавляю я.

– Не будь таким наивным. Ты работаешь на корпорацию, которая преследует выгоду, а не руководствуется соображениями этики.

– Я не сказал, что это невозможно. Я хочу сказать, что это очень грязное дело. Если выяснится, что мы шпионим за собственными клиентами, то они просто перестанут нам доверять и мы лишимся своего бизнеса. Поэтому у того, что происходит, должны быть достаточно веские причины.

Заставить Рэя Матусова и меня работать друг против друга – тоже грязное дело. Ведь считается, что мы должны доверять друг другу. Если выясняется, что кто-то из работающих с тобой ребят работает против тебя, разрушается что-то очень важное. Поэтому в нашей компании такого никогда не бывает. Если на то нет веских причин.

К тому же я довольно давно работаю в компании. Я выполнял сверхсекретные задания и ни разу не обмолвился о них ни единым словом. Для того чтобы во мне усомниться, должны быть действительно очень веские причины.

– Я же говорила тебе, что все это очень серьезно, – отвечает она.

– Говорила.

– А ты мне не поверил, пока сам во всем не убедился.

– Это входит в мои обязанности.

– В твои обязанности входит работать на меня. Думаю, пора бы уже это уяснить себе.

Это заставляет меня подобраться.

– Да, мисс Лазло, я на вас работаю. Однако я профессионал. И я буду профессионально заниматься этим делом. Если бы вы поручили своему адвокату подать заведомо проигрышный иск, который повредил бы вашей карьере, он бы наверняка отказался это сделать.

– И тогда бы я его уволила.

– Может быть, да, а может быть, и нет. Если бы ты обратилась к своему автодилеру и попросила его обслуживающий персонал снять тормоза со своего «порше», так как хочешь научиться ездить без них, они были бы вынуждены отказаться. Если бы ты пришла к своему врачу и попросила его выписать тебе морфий, ибо только морфий делает тебя счастливой, он бы тоже отказался это сделать. – Я произношу то, чего люди обычно не говорят, а потом долго сожалеют, что не сказали, и, наверное, кажусь вспыльчивым и несдержанным. Однако наши клиенты очень часто просят нас совершать опасные, противозаконные и попросту глупые поступки. Это явление настолько распространено, что руководство разработало несколько вариантов ответов, с которыми нас знакомят на специальных семинарах по проблемам взаимоотношений с клиентами. И сейчас мой ответ во многом почерпнут из выдаваемых нам методичек.

Она замирает и смотрит на меня.

– Прости меня, Джо, – искренне, но без признаков раскаяния говорит она. – Это было… – она умолкает в поисках подходящего слова, – грубо. То, что я позволила себе говорить с тобой как с прислугой.

Преимущество на моей стороне, и я пытаюсь им воспользоваться.

– Пойми, что, когда я говорю о Рэе Матусове, пенсионном фонде и надбавках за выслугу лет, я говорю и о себе. Я понимаю, что он не пойдет против компании, потому что знаю, насколько тяжело это было бы для меня. Я многое потеряю, если пойду против них и буду за щи щать тебя.

– Догадываюсь. Жаль, что я не подумала об этом раньше. Но я полагала, что ты взрослый мужчина и в состоянии сам принимать решения. Я тебя не заставляла и не умоляла.

– Ты должна еще знать, – продолжаю я, – что наша компания славится своей мстительностью. Они делают все возможное, чтобы уничтожить предателя.

– По-моему, предатель – это громко сказано.

– Мэгги, посмотри на меня. – Теперь моя очередь. Я беру ее за плечи и смотрю ей в глаза. – Ты не понимаешь, что мы из себя представляем. Мы носим дешевые костюмы и не высовываемся, и нас может нанять любой с парой тысяч долларов в кармане. Но почти все сотрудники компании работали или в ФБР, или в ЦРУ, или в полиции. Почти все прошли службу в армии. Те, что постарше, воевали во Вьетнаме. Все мы побывали в той или иной мясорубке. Мы ходили с гранатами и винтовками М-16 и устанавливали противопехотные мины. Мы видели, как погибают и превращаются в калек наши друзья. Поэтому не надо нас недооценивать. Серьезные люди не всегда похожи на Сильвестра Сталлоне и Арнольда Шварценеггера.

– Что ты хочешь мне сказать? Что ты отказываешься?

– Нет. Я хочу тебе сказать, что если мы хотим двигаться дальше, то надо относиться к этому серьезно. Может, я и ошибаюсь. Может, все дело в том что ты отказалась переспать с какой-нибудь влиятельной шишкой или его жена решила, что ты переспала с ним. Может, все это полная ерунда. Но думаю, что нет. Мне кажется, что, связавшись с тобой, я по меньшей мере рискую своей службой. Допускаю, что для тебя это чепуха, раз ты зарабатываешь по три миллиона на картине, но я вложил в это дело много лет своей жизни, и это единственное, что у меня есть. Поэтому оно и значит для меня очень много. Вот что я думаю.

– Так чего же ты хочешь, Джо? Скажи, чего ты хочешь. – Она дышит так же тяжело, как и я. Нас овевает ветерок, и мелкие соленые брызги должны были бы нас освежать, однако мы оба пышем жаром, как печки.

Наверное, надо набраться смелости и сказать, что я хочу лежать с ней рядом, проникать в нее и обнимать на глазах у всего честного народа. Но вместо этого я произношу:

– Я хочу; чтобы ты относилась ко всему серьезно. В том числе и ко мне. Потому что это касается нас обоих. Или найми кого-нибудь другого, а я вернусь в компанию и займусь махинациями на бирже, растратами и супружескими изменами.

– Я согласна, – отвечает она. Я по-прежнему держу ее за плечи. Наши взгляды наэлектризованы, и мы не можем оторвать глаз друг от друга. – Я могу относиться к тебе серьезно. Я так и относилась к тебе. – Мы продолжаем смотреть друг на друга. Она чуть приоткрывает локтем дверь. Это все?

– Нет, – отвечаю я и начинаю медленно притягивать ее к себе. Мы все так же не отводим друг от друга глаз. Ее взгляд не выражает ни согласия, ни протеста. Я ощущаю тепло ее тела еще до того, как оно прикасается к моему. Порыв ветра подхватывает ее волосы, и я ощущаю их на своем лице. У меня было много женщин, но ни с одной из них я не чувствовал того, что ощущаю сейчас от одного прикосновения ее волос. Я продолжаю притягивать ее к себе, – надо вам сказать, что в детстве я ненавидел поцелуи в кино и мечтал, чтобы герои поскорее снова начали стрелять. И повзрослев, я по-прежнему не любил любовные и далее постельные сцены. Но все происходящее с Мэгги так романтично и кинематографично, что, может быть, мои взгляды изменятся. (Однако, как выяснилось позднее, этого так и не произошло.) Страсть – величайшая драма человечества после смерти» но она не предполагает присутствия зрителей. И вот мы стоим на берегу Тихого океана: ветер, волны, потрясающее освещение и прекрасная женщина. Я держу ее за плечи, и мы находимся на таком близком расстоянии, что ощущаем энергетику друг друга. Микрочастицы, электроны, ауру. Остается преодолеть совсем крохотное расстояние, разделяющее наши губы.

И мы его преодолеваем. Ее губы прикасаются к моим. Это уже второй ее поцелуй. И первый, когда мне хватает смелости обнять ее и поцеловать самому. Мне уже за сорок, а я считаю поцелуи, как четырнадцатилетний мальчишка. Вслед за губами соединяются и наши тела. Я чувствую, как ее соски становятся твердыми, а бедра обмякают. Она прижимается ко мне, и у меня начинается эрекция, и я знаю, что она чувствует это. Губы ее приоткрываются, и я ощущаю их мягкость.

И вдруг она делает шаг назад. Не резко, но вполне решительно.

– Нет. Прости. Нет. Я сейчас не могу.

– Почему? – это вырывается из меня с каким-то рычанием. Мне, будто подростку, хочется обзывать ее разными словами, как тех девчонок, которые сначала приманивали, а потом, распалив, бросали нас.

– Не знаю. Потому что мы должны…

– Что должны?

– Выяснить, что происходит, Джо. Пока я чувствую, как это нависает… я не хочу принимать никаких решений.

– И что ты собираешься сделать? Посвятить этому всю свою жизнь?

– Ты мне нравишься, Джо, правда. В тебе что-то есть. Очень настоящее. Но я не ложусь в постель со всеми, кто мне нравится. Просто я так никогда не делаю. Я отношусь к тебе очень серьезно, Джо. А если мы окажемся в постели, то начну относиться еще серьезнее. Ты не из тех, кто просыпается на рассвете, натягивает на себя штаны и тихо выходит, чтобы больше никогда не возвращаться.

На самом деле я именно из тех. А часто я даже не дожидался, когда можно будет улизнуть незаметно. Обычно я просто клал деньги на стол и откровенно выходил за дверь. Но с Мэгги – тут она была права – я никогда бы не смог так поступить. Насколько это в моих силах, я буду стараться превратить это в «отношения навсегда».


Я продолжаю исполнять роль шофера-телохранителя. Мне уже доводилось играть эту роль. Когда мы куда-нибудь отправляемся, я беседую с обслуживающим персоналом и пытаюсь как можно больше выведать.

Мэгги подавлена. Это серьезное испытание – знать, что тебя постоянно подслушивают: не только что ты говоришь, но и как ты ешь, писаешь, храпишь, стонешь, пукаешь и поешь под душем. Она пытается заглушить тревогу, заваливая себя делами. Она читает сценарии, ездит на ланчи и обеды, встречается с адвокатами, бухгалтерами, продюсерами и сборщиками налогов. И это хорошо, потому что каждая поездка дает мне возможность с кем-нибудь познакомиться. В Лос-Анджелесе большинство водит машины самостоятельно, так что, когда рядом нет других шоферов, я знакомлюсь с метрдотелями или ребятами с парковки. Если мы едем в гости, я беседую с горничными, кухарками и садовниками. Все они гордятся своими хозяевами, всем им есть что рассказать, и все они делают вид, что вхожи в частную жизнь своих хозяев.

Официант у Мортона во время перекура рассказывает мне о том, как Брайен де Пальма укокошил свою подружку. Я спрашиваю его, не знает ли он Бигла.

Конечно знаю. Бигл сюда постоянно заходит, – отвечает он. – То есть заходил. Но сейчас он болен.

Я спрашиваю его чем. Официант глубоко затягивается и с печальным видом отвечает:

– А ты как думаешь, старик?

Потом Мэгги посылает меня за своими покупками в магазин Симонетты. И продавщица по имени Тама рассказывает мне о том, что поп-звезда Ванесса Своллоу[13] – лесбиянка и предпочитает фаллоимитаторы. Тама клянется, что собственными глазами видела, как та надевала один в примерочной, чтобы портниха могла снять мерки и сшить нижнее белье с учетом этой штуки. Я спрашиваю Таму, не покупает ли у них одежду Бигл. Она говорит, что нет, а потом просит, чтобы я оказал ей одну услугу. Я спрашиваю какую. И она говорит, что у нее есть дружок, которого она любит больше всех на свете, и дело не только в сексе, – он такой умный и талантливый и написал сценарий, который идеально подошел бы для Магдалины, так вот было бы хорошо, чтобы я показал его мисс Лазло, просто оставил бы его на сиденье в машине, и все будут счастливы, потому что, когда Магдалина прочитает его, она будет очень рада, что он попался ей на глаза.

Когда мы с Мэгги хотим поговорить, то громко включаем музыку или уходим на пляж. Если выбор предоставляется мне, я ставлю кантри. И тогда мы шепчемся, стоя рядом с динамиками. Она говорит, что Хэнк Уильямс нравится ей все больше и больше. А Хэнк Джуниор выводит ее из себя, потому что он все время мечется, изображая из себя то гения, то идиота. Вилли она тоже любит и говорит, что полюбила его еще до моего появления. Но по большей части она выказывает нетерпение, так как не любит и не умеет ждать.

По меньшей мере раз в день я выслушиваю историю о Нике Джексоне и песчанке, при этом все утверждают, что они лично слышали ее от врача, который оперировал знаменитый задний проход, или по крайней мере от его ближайшего коллеги.[14]

А потом небольшую вечеринку организует у себя Аарон Спеллинг. И водитель Кеннета Бранага, оказывается, встречается с девицей, горничной, лучшая подруга которой, по его словам, служит у Мелани Грифит. Он же рассказывает мне, что, когда Мелани была беременна, она делала специальные упражнения для того, чтобы заняться сексом с Доном Джонсоном сразу же после родов. Она даже представить себе не могла, что ей придется терпеть дольше.[15] Я спрашиваю его, не знает ли он Бигла. Он говорит: да, как-то подвозил его. Я спрашиваю, когда именно. Он говорит, что несколько недель тому назад. Я спрашиваю, как тот выглядел.

– Я слышал, что он болен, – отвечает мой собеседник, – но вид у него был вполне здоровый. Может, бледноват, но ничего болезненного я в нем не заметил. У них с женой был страшный скандал. Из-за чего? Из-за сына. Бита подарил ему какие-то военизированные игрушки – солдатиков, что ли, и его жена прямо взбесилась. «Но ребенку они нравятся», – говорит Бигл. «А мне наплевать!» – кричит его жена. Настоящая стерва. Я бы свою проучил как следует, если бы она взялась так со мной разговаривать. Но, конечно, это не мое дело. Мое дело отвезти, а не судачить.

А потом из дома выходит Мэгги с Кеннетом Бранагом. Они останавливаются за пределами слышимости и с минуту беседуют, и я вижу, что между ними царит особая доверительность и теплота. Мэгги прикасается к его руке и смеется своим неповторимым смехом. Он целует ее в щеку, ее тело прижимается к его и застывает, чтобы он успел ощутить, что это за тело.

Но я должен сохранять спокойствие. И я стараюсь. Я открываю дверцу машины и молчу Когда мы сворачиваем на бульвар Сансет, она вставляет в магнитолу компакт-диск. Это не кантри. Это классика. Она включает на полную громкость, а потом говорит:

– И перестань на меня так смотреть.

– Как?

– Как будто ты мне отец или муж.

– Я ни то, ни другое, – отвечаю я.

– Вот именно.

– Ты свободная взрослая женщина, которая время от времени целуется со мной на пляже.

– Это было два раза.

– Да, два, – подтверждаю я.

– Давай прекратим этот разговор, Джо. И не надо ходить за мной следом, как собака. Бранаг очень талантлив. К тому же у него есть жена, которую он очень любит…

– У них у всех есть жены, которых они любят. Не забывай, с кем ты разговариваешь! Хочешь прослушать записи высказываний счастливых мужей? У меня их тысячи: «Я очень люблю свою жену, но она не умеет отсасывать так, как ты, детка!» А однажды мне довелось записывать жену директора фирмы «Оборонная промышленность Мак-Грегора», которая разговаривала с тренером, учившим теннису ее дочь: «Я очень люблю своего мужа, но вот эта штука у него гораздо меньше, чем у тебя». Так что его любовь к жене не значит ровным счетом ничего…

– Дело в том, – говорит Мэгги, – что он должен вспомнить Магдалину Лазло, когда начнет снимать свою следующую картину. Он может просто упомянуть в каком-нибудь разговоре, что было бы неплохо пригласить Магдалину. Таковы правила игры. И если для этого мне надо прижаться к нему грудью, то я это сделаю. Не надо быть ребенком.

– И со мной ты тоже так себя вела, Мэгги?

– Пошел к черту. Отвези меня домой.

На следующий день она уезжает одна и возвращается к ланчу. Я сижу на кухне и пытаюсь затолкать в себя сэндвич, хотя не испытываю никакого аппетита. Она вручает мне пакет. Она купила мне CD-плейер и четырнадцать дисков Вилли Нельсона. Пока я все это рассматриваю, она уходит в гостиную. И до меня доносится мелодия из альбома «Звездная пыль». Это не кантри, но это Вилли. Он поет романтическую эстрадную классику. Когда я вхожу в гостиную, она нажимает какие-то кнопки и с первой песни альбома перескакивает на последнюю – «Чтобы кто-нибудь заботился обо мне».

Мэгги права, эта ситуация обыгрывалась во многих фильмах.

Но в реальной жизни совершенно не обязательно, чтобы богатая девушка влюбилась в своего шофера.

## Глава 11

Гарри Трюдо в своем комиксе «Дунсбери» подсмеивался над сбивчивой речью президента и намекал, что тот не в состоянии сам выстроить ни одного предложения Когда тому приходилось выступать экспромтом, это так и было, но при должной подготовке он мог говорить вполне связно. И чтобы доказать это – не Трюдо, присутствие которого все равно не предвиделось, – он решит самостоятельно подготовить выступление перед лос-анджелесскими республиканцами.

Он собирался затронуть несколько основных пунктов, и его заметки по этому поводу находились в портфеле. Поэтому он обратился к секретарше с просьбой принести их.

Его постоянная секретарша была больна, а ее постоянная заместительница – в отпуске. Второй заместительнице уже были поручены другие дела. Так что оставалась только Кэрол Бумслайтер из секретариата Белого дома, которая до этого никогда непосредственно с президентом не работала. Она из кожи вон лезла, следуя правилу: если сомневаешься, лучше переборщить, чем недодать.

Эти заметки Буша представляли собой каракули на обратной стороне конверта. Мисс Бумслайтер, страдающая запорами зануда, представить себе не могла, что только это и было подготовлено президентом для встречи – пусть даже такой незначительной, во многом повторявшей предыдущие. Она тщательно обшарила портфель президента и выудила из него докладную записку Этуотера, которая впервые за четыре месяца увидела свет Божий. Ей стоило бросить на нее один взгляд, чтобы прийти в ужас. И дело было не в содержании. Как и многие люди, работавшие в правительстве, она усвоила, а может быть, приехала в Вашингтон уже с твердым, убеждением, что содержание ничего не значит. Точно так же как стюард Стэн, она была допущена к секретным и сверхсекретным материалам, теоретически она могла иметь дело и с документами под грифом ТДТ, но ей совсем не хотелось, чтобы ее застали с таким документом в руках, если он не был передан ей самим президентом. И теперь, когда он оказался в ее руках и на нем уже были отпечатки ее пальцев, надо было срочно что-то решать. В отличие от Стэна, она обратила внимание на то, что записка адресована не Бушу, а Д. Б. Естественно, она понимала, кто это. Она не сомневалась в том, что президент уже ее видел, но она представляла себе и другой сценарий: Д. Б. начинает ее искать, а после обнаружения ее в президентском портфеле приказывает организовать расследование. И тогда ФБР начнет проверять отпечатки пальцев, а она далее не могла стереть их с бумаги, а если бы и могла, ей было известно, что преступники всегда допускают какую-нибудь ошибку, которая и выводит их на чистую воду. И она решила быть честной.

Она вручила Джорджу Бушу конверт с его кара, кулями, а потом аккуратно сложенную записку Ли Этуотера, извинившись за то, что та попалась ей на глаза, и поклявшись, что прочитала лишь гриф ТДТ.

Находись рядом с ним постоянная секретарша, президент приказал бы ей подшить это письмо в папку или выкинуть его в ведро. Если бы рядом находился государственный секретарь, которому оно было адресовано, Буш передал бы послание ему. Но никого из них рядом не было, а неотложных задач было много, и такой мелочи президент уже не мог уделить внимание. Он был полностью поглощен другим: с какой стороны ящика лежат синие носки, что идет в картотеке раньше – Мак или Макс и в какую сторону надо откладывать законопроекты, на которые он накладывает вето.[16]

И поскольку передать это было некому и он не мог решить, разорвать этот текст или перечитать его, Джордж Буш. попросту запихал предсмертную записку Этуотера себе в карман, где она, шурша и топорщась, продолжала напоминать о себе хозяину.

Записка оставалась в кармане президента, когда он залезал в вертолет. И все еще была на месте, когда он вернулся на нем к авиалайнеру номер один.

Это была рабочая поездка, и на борту присутствовало лишь несколько членов его ничем не примечательного кабинета, каждый из которых стремился решить свои неотложные проблемы. Кроме того, здесь же находился его пресс-секретарь, Кенни Моран, ответственный за опрос общественного мнения и нанятый из организации Гэллапа министерством сельского хозяйства,[17] а также глава республиканской партии, отыскавший на Западном побережье спонсора, к которому в настоящий момент все и направлялись.

Пять часов перелета промелькнули незаметно, так как не было ни минуты покоя. Не то чтобы новости были катастрофическими, но и приятными их не назовешь.

Адвокаты Норьеги боролись за размораживание счетов подзащитного. Это оттягивало начало судебного процесса, а до тех пор, пока он не завершен и Норьега не обвинен, вторжение в Панаму выглядело не иначе как фарсом. Экономика пребывала в упадке и переживала стагнацию. Скандал с банками социального кредитования разрастался, а ущерб составлял уже не миллиарды, а сотни миллиардов долларов. А главное, в этом скандале был замешан сын Буша, – и почему сыновья великих мира сего оказываются такими неудачниками? Если уж хватило ума стать вкладчиком банка, названного в честь вестерна «Сильверадо», где всех убивают, не рассчитывай ничего получить. К счастью, отцы не отвечают за грехи сыновей. Билли Картер не смог погубить Джимми Картера, а Рейган устоял вопреки и своему танцору-сыну, и маменькиной дочке. Но все может измениться. Мало того что твои взаимоотношения с собственным пенисом вдруг становятся общественным достоянием – и человек, несущий на своих плечах груз всего мира, лишается возможности хоть на мгновение сбросить с себя это напряжение, – так еще и промахи всех членов твоей семьи становятся поводом для оценки твоей политической дееспособности. Баланс выплат продолжал снижаться, а дефицит бюджета – увеличиваться.

Эти безрадостные новости поступали уже часа четыре, и он чувствует себя человеком, ожидающим в укрытии, когда закончится дождь: сверху течет, за шиворот то и дело просачиваются капли, и плюс ко всему еще хочется писать.

За этим он и выходит.

А когда возвращается, то его уже ждет факс, поступивший по системе шифровки. Он еще не застегнул ширинку, как уже замечает распечатанные новые данные. Моран сидит рядом с аппаратом и с хозяйским видом наблюдает за происходящим.

– Ну и что туту нас, Кении? – спрашивает президент.

– К сожалению, сэр, мы потеряли еще четверть процента.

– Я? Именно я?

– Да, сэр. Но это не так уж много.

– Однако это свидетельствует о тенденции, а это самое главное. Вы же сами меня все время в этом убеждаете.

– Да, сэр. Но в данном случае я просто передатчик информации.

– Нет, вы нечто большее. Вы кудесник, предсказывающий судьбу по внутренностям животных.

– Как вы сказали?

Президент падает в кресло.

– Выйдите. Выйдите все. Мне надо все это обмозговать. – Его помощники понимают, что он имеет в виду. Выйти невозможно, так как все находятся на высоте восемнадцати тысяч футов над землей.

Проходит несколько минут и он сам удаляется в спальню, чтобы надеть чистую рубашку и костюм для встречи со спонсором. Вытряхивая все из карманов, он вновь натыкается на докладную записку. И так как он не хочет возвращаться обратно и снова получать неприятные известия, он разворачивает ее и опять начинает читать.

Возможно, потому, что он уже знаком с ее содержанием, она не кажется ему такой безумной.

Почивший Ли Этуотер обещал то, на что не был способен ни один из живущих, – он предлагал способ отделаться от всего этого скучного дерьма, забыть о мелочных дрязгах, приводивших к постоянному снижению количества его избирателей, он гарантировал возможность покончить со всем этим одним ударом.

Кроме того, в записке упоминалось определенное лицо, личностные качества которого были ключевыми для выполнения всего плана, Не то что бы имелся в виду конкретный человек речь шла об определенном типе. Однако Этуотер намекал на известную ему личность, с которой Буш знаком не был. Бушу предстояло познакомиться с этим человеком совершенно случайно, на встрече со спонсором; чувствуя, что боинг пошел на снижение, президент бросает взгляд на часы: до посадки остается не более двадцати – двадцати пяти минут.

Впрочем, возможно, все это не имеет никакого значения, сила заключается в самой идее, которая должна будет проявить себя вне зависимости от судьбы физического документа. Ибо бумага и текст – ничто, сила – в идее.

## Глава 12

Мэгги жаждет действий. Я это прекрасно понимаю. Я тоже устал от бездействия. Однако мы не можем позволить себе действовать. По крайней мере, лично я в этом абсолютно уверен. Пока мы сидим тихо, они нас не тронут. Как только мы начнем шевелиться, они тут же отреагируют.

Чтобы справиться с постоянным напряжением, я увеличиваю физические нагрузки. К бегу и классическим упражнениям я добавляю еще комплекс восточных единоборств и начинаю посещать корейский квартал. Там расположено типичное двухэтажное здание: дешевые компьютеры, карты, табак, рыбная лавка, маникюр и педикюр. Завсегдатаи называют заведение «У сержанта Кима».

Во Вьетнаме я не был знаком с Кимом и слышал лишь истории о нем, многие из которых, возможно, правдивы. Он мог убить человека, едва прикоснувшись к нему. Все мы можем убить человека голыми руками – я имею в виду тех, кто обучался боевым искусствам и рукопашной борьбе: «зеленые береты», «морских котиков» и «Дельту», да и обычные десантники владеют смертельными ударами. Ким служил в разведке. И Киму не надо было сбрасывать кого-нибудь с «Хьюи»,[18] чтобы разговорить остальных, или кого-нибудь расстреливать. Ибо он мог лишить человека жизни голыми руками.

Заключенных выстраивали, потом выводили этого низкорослого корейца, который не превышал ростом пленных, он подходил к первому попавшемуся, прикасался к нему, и тот умирал. После чего все начинали говорить. Вскоре о нем стали слагать легенды, и необходимость убивать отпала. Его называли сержантом, несущим смерть на кончике пальца.

Теперь мне надо кое-что объяснить. Не знаю, можно ли это изобразить в кино, потому что речь пойдет об идеях. К тому же я не хочу, чтобы у вас сложилось о Киме превратное представление, он далеко не злодей и не убийца.

Большинство стыдится того, что они воевали во Вьетнаме, и норовит отвернуться, когда об этом заходит речь. Я же этого не стесняюсь. Я провел там не самые плохие дни своей жизни. И я люблю Вьетнам. Во многих смыслах. Включая сражения. Мне нравилось быть героем.

Может быть, именно поэтому я и не стыжусь. Я много думал о том, что там происходило. Мы не понимали, что такое Вьетнам, точно так же как многие не смогут понять такого человека, как Ким. Генерал Уэстморленд любил повторять: «Восточные люди не умеют ценить жизнь так, как мы», «На Востоке жизнь ценится дешевле» и даже: «Восточная философия утверждает, что жизнь не имеет никакого смысла».[19]

Это были очень неосмотрительные высказывания. Возможно, именно из-за них мы и проиграли войну.

Ким убивал свою жертву, глядя ей в глаза, но это не означало, что жизнь для него ничего не стоила. Это говорит только о том, что он был безжалостно честен. Для Уэстморленда война измерялась количеством трупов.[20] Он создал зоны свободного огня, в которых предполагалось уничтожение всего, что движется: мужчин, женщин, детей и даже буйволов, – все они считались врагами, которых надо было убивать; кроме того, он вырубал леса и сбрасывал бомбы. Потому что жизнь ничего не стоила и не имела смысла. Я не говорю, что мы не должны были выполнять эти приказания. Мы ведь были солдатами, нам было положено убивать противников. И мы убивали их столько, сколько могли. Но мы не должны были путать тех, кто считает жизнь дешевкой, с теми, кто ее уважает.

Первый этаж здания открыт для широкой публики: здесь обучают тейквондо и проводят очень популярные занятия для женщин по самообороне. Из раздевалки наверх ведет лестница. На двери объявление «Только для членов». С этим объявлением связана одна шутка, о которой я расскажу позднее. На втором этаже находится что-то вроде частного клуба, в котором не ограничиваются изучением одной-единственной дисциплины.

Когда я оказываюсь там в третий раз за неделю, я начинаю подумывать, а не обратиться ли к Киму за советом.

Я переодеваюсь и поднимаюсь наверх.

Отыскав Кима, кланяюсь и прошу, чтобы он уделил мне время. Я рассказываю ему о том, как попал на работу к Мэгги и почему считаю, что ложь Рэя является серьезным признаком. У Кима суровое лицо корейского стоика. И я не могу понять, о чем он думает. Поэтому для того, чтобы передать ему свои ощущения, я возвращаюсь к тому опыту, который нас объединяет:

– Помнишь, когда в джунглях вдруг замолкали птицы? Вот именно такую тишину я и услышал.

– А почему ты пришел ко мне?

– Потому что все мои знакомые, которые могли бы мне помочь, будут сохранять лояльность другой стороне. Я не могу позвонить по телефону. Я не могу ни к кому обратиться за помощью. Я не могу послать телеграмму. Я не могу сделать ни одного движения. Меня прикнопили.

– Ах, Ким-сенсей? – очень по-восточному произносит он. – Ладно, я тебе помочь. Ты как олень, увидевший тигр. Он стоять, или тигр его заметить. Но он не может стоять: тигр его все равно заметить. Ты меня понимать, Кузнечик? Быть оленем в джунглях – надо быть очень смелый. Лучше быть тигр. Ну как, Ким-сенсей? Если хочешь, я могу еще треснуть тебя по затылок. – Он смеется. Ему весело. – Американцы. Посмотрели «Кун-фу» и «Каратиста» и думать, что, кто учить боевым искусствам, тот и учить жизни. Знаешь, Джо, чему учит Ким? Тому, как бить окружающих, и все. Но ты хороший парень, Джо. Пойдем к мой племянник: пить пиво и закусывать рыбка. Он всегда иметь свежий и вкусный рыба.

– Нет, спасибо.

– Я теперь раньше начинаю пить, но только пиво.

– Мне надо кое-что сказать тебе, Ким…

– Пойдем в мой кабинет.

Я следую за ним.

– У меня такое ощущение, что я попал в засаду, – говорю я. – И мне страшно. Надо было заранее все предвидеть. Во Вьетнаме я всегда умел это предвидеть. Понимаешь?

Он указывает мне на кресло, а сам подходит к маленькому холодильнику и достает две бутылки «Харпа».

– Ирландцы. Уметь делать пиво. Выпей, я дать тебе один совет. – Он открывает бутылки, одну протягивает мне и ждет, когда я из нее отхлебну.

– Ладно. Я расскажу тебе одну историю в духе дзен. – Он делает глоток и вздыхает от удовольствия. – У ирландцев лучшее пиво. Когда-то я занимался у очень известного японского мастера боевых искусств. И он рассказывал нам одну самурайскую историю. Как-то самурай напился и возвращался домой в самом приподнятом настроении. И тут в узком проулке на него нападают разбойники: человек восемь, а то и десять. Самурай был великим воином и ему удалось убить семерых, а остальные убежали. На следующий день он приходит к своему учителю и начинает хвастаться, сколько он убил человек. А учитель ему отвечает: «Ты настоящий болван. Истинный самурай почувствовал бы, что впереди засада, и пошел домой другим путем».

Терпеть не могу дзен-буддистских историй, – продолжает Ким. – Уж слишком все по-японски. Будь я на месте этого самурая, я бы ответил: «Да пошел ты в задницу, сенсей. Я – самурай. Мне нравится драться. Я отлично развлекся. И не такой уж я болван, потому что одному победить семерых не так уж просто». – Он снова отпивает из своей бутылки, и на его лице отражается огромное удовольствие. А потом он опять устремляет взгляд на меня и ждет, когда отхлебну я. – Тебе повезло, что я не японец, – добавляет он.

– Почему?

– Потому что, будь я японцем, я бы посоветовал тебе вернуться обратно в свою компанию, раскаяться в своих заблуждениях и снова проявлять лояльность. – Ким издает резкий смешок. – Люблю японцев! «Я работник „Тойоты". Пусть „Тойота" испытывает ручку коробки передач в моей заднице, лишь бы я помог процветанию фирмы. Я работник „Хитачи". Я готов сесть на вибратор с гимном компании на губах». К черту японцев. Корейцы лучше. Даже американцы лучше. Каждый за себя. Вот это интересно.

Я вздыхаю, так как ожидал совсем другого. Ким икает и улыбается. Весь его стол завален бумагами. Он отодвигает несколько стопок в сторону и достает книжку в мягкой обложке. «Искусство стратегии: новый перевод „Искусства ведения войны" Сунь-Цзы».

– Это тебе в подарок, – говорит он, протягивая мне книгу – Новый перевод, очень хороший, сидеограммами. Тебе понравятся советы Сунь-Цзы. Один из лучших китайцев. Можно начинать читать с любого места. Вот, например… – Он наугад открывает книгу и не глядя тыкает в страницу пальцем, попадая на следующую строку: «Стратегия позиционирования не согласуется с реальностью и прокладывает путь через иллюзии».[21] – Бери, – повторяет он.

– Спасибо, – отвечаю я, не в силах отказаться от такого подарка.

Одним глотком он допивает остатки пива и смотрит на меня так, словно я, не допивая, оскорбляю его в лучших чувствах. Затем он забирает у меня бутылку, отставляет ее в сторону, и мы возвращаемся в зал.

Ким хлопает в ладоши, и все оборачиваются. Ким указывает на высокого тощего негра с бритой головой, с которым я едва знаком. Он называет его Ястребом, прямо как в телешоу. Более того, тот утверждает, что служил прототипом для этого персонажа. Но думаю, он врет.

– Ястреб, позанимайся с Джо. Контакты только легкие, – говорит Ким.

Ястреб обращает на меня неприязненный взгляд. Я поворачиваюсь к Киму. Я не готов к этому. У меня в животе плещется пиво.

– Ну что, братишка, начнем? Или ты хочешь получить от меня подзатыльник? – спрашивает Ястреб.

Я оборачиваюсь, и мы находим место на татами. Остальные автоматически расступаются, пропуская нас вперед. Мы кланяемся друг другу, и я чувствую, как внутри у меня переливается пиво. Мы встаем в позицию и начинаем.

Ястреб первым наносит удар. И я тут же понимаю, что он владеет этим искусством лучше, чем я. Он быстрее, сильнее и изощреннее. В тейквондо используются удары, требующие большой физической силы, и, чтобы правильно их выполнить, надо обладать большой подвижностью и гибкостью. Так что он опережает меня уже в силу своего телосложения, и вскоре оказывается, что удары наносит только он.

Я ставлю блоки, пытаясь защитить наиболее уязвимые части своего тела – глаза, горло, живот, лодыжки, и подставляю ему руки и плечи. Однако ему удается провести один увесистый удар, и он попадает мне в живот. Я отступаю, чувствуя вкус поднимающегося к горлу пива.

Легкий контакт оказывается не таким уж легким.

Мастера боевых искусств считают, что боль – лучший наставник. Так же думают инструкторы в десантных войсках. Этой же точки зрения придерживаются многие родители. И должен признаться, что, по мере того как меня избивают, я становлюсь все более сосредоточенным и бдительным. Я начинаю отчетливее видеть Ястреба и понимаю, что, как только он почувствует собственную безнаказанность, он нанесет удар со всей силы. Он не удовлетвориться одной демонстрацией. В глубине души он полон высокомерия и ярости.

Я пытаюсь атаковать. Он ставит блок и левой наносит мне удар по шее. Я не успеваю закрыться. Его удар гораздо сильнее, чем следовало бы. Я отступаю, и он пытается ударить меня в живот.

Он бьет со всей силы.

Я подставляю бедро, и оно тут же немеет от удара. Ястреб это знает. Я вынужден двигаться еще медленнее, чем вначале.

Он продолжает наступать, нанося удары в той же последовательности с небольшими вариациями, Удар рукой, в данном случае в глаз, должен заставить меня отступить: за ним последует удар ногой. И на этот раз я понимаю, что он ударит меня по колену. Естественно, это понимание приходит не на уровне слов – пока оно обретет словесную форму, удар уже будет нанесен. Это мгновенное, яркое и красочное ощущение, которое я не смог бы выразить словами.

Если он нанесет мне удар по колену, я подучу травму. Значительную или незначительную – это уже не имеет значения. Главное, что схватка будет закончена. После чего он принесет мне фальшивые формальные извинения.

И поэтому, вместо того чтобы отступить, я делаю шаг вперед, подставляя подудар голову Этот финт представляет опасность для обоих. Если я ошибусь в долях секунды, а он будет точен, я подучу удар в глаз. С другой стороны, лоб – довольно жесткая поверхность и бить человека по голове опасно. Если он изо всех сил ударит меня по лбу, то рискует сломать себе пальцы.

Он пытается изменить направление удара, но в полной мере ему это сделать не удается, и он попадает мне в надбровную дугу. Кожа лопается, и глаз заливает кровь. Выглядит все очень живописно, однако на самом деле травма незначительная. И Ким не останавливает схватку. Более того, мне кажется, что я различаю звук его хихиканья. Впрочем, я настолько сосредоточен, что у меня нет возможности в этом убедиться.

Боль в руке сбивает ритм Ястреба. А я продолжаю держаться.

И тогда уготованная мне засада превращается в мое преимущество – хотя Ястреб еще этого не понимает. Возможно, потому, что его пьянит вид моей крови.

И оттого что ему трудно сориентироваться, он продолжает пытаться – в соответствии со своим планом – нанести мне удар по колену. Но я нахожусь слишком близко от него и продолжаю двигаться так, что в результате наши ноги оказываются вплотную друг к другу. Затем я поворачиваюсь, добавляя собственные усилия к тем, что уже приложены им, и падаю, перебрасывая его через себя, после чего мгновенно вскакиваю и придавливаю его коленями. Я ударяю его по липу «тигриной лапой» и прикасаюсь к его векам.

Ким хлопает в ладоши и останавливает схватку. Мы встаем и кланяемся друг другу. Мое лицо залито кровью. У Ястреба ноет рука. Ким выходит. У него есть другие дела. Кажется, он считает, что этот бой должен был меня чему-то научить. Или книга. Или его дзен-буддистская история. Или все это вместе взятое. А если я чего-то не понял, то это уж моя вина, а не учителя, который сказал все, что мот. А может быть, я его достал своими дурацкими вопросами и он просто решил проучить меня, чтобы я от него отвязался. Короче – целый веер возможностей.

– Ты что думаешь, ты такой крутой? – говорит Ястреб.

– Достаточно крутой, – отвечаю я.

– Ну, уж не круче меня, – говорит он. – Если бы я тебя уложил, ты бы узнал, что такое Ястреб.

– Очень может быть, – отвечаю я.

И вдруг он расплывается в улыбке. У него широкий рот и большие зубы, что делает его улыбку особенно дружелюбной.

– Да пошел ты, Джо, ты ведь все равно прав, – говорит он и делает старомодный братский жест приветствия: кулак, локоть, плечо. Я был во Вьетнаме и знаю, что там его делали все черные братишки. Мой способ исполнения этого ритуала так же устарел, как и способ Ястреба. Сегодня все жесты выполняются пальцами, означая принадлежность к той или иной банде. Да что я буду рассказывать, вы наверняка уже видели это в кино.


Я возвращаюсь домой.

Мэгги собирается на какую-то ответственную вечеринку.

Ее устраивает Йон Питерс, недавно нанятый фирмой «Сони» в качестве главы «Коламбия-Пикчерс».[22] Говорят, что его зарплата составляет 2,7 миллиона долларов плюс доход с проката и голливудские надбавки. В Голливуде есть несколько тысяч человек, которые могут сказать «нет», и несколько сотен, чье одобрение будет многое значить при принятии решения. И всего лишь горстка тех, кто может сказать «да» – и на картину будет потрачено от двадцати до сорока миллионов долларов. Таких людей не больше пятнадцати. И все они должны были быть у Питерса.

Мэгги приглашает своего парикмахера, которого зовут Фредо. И я в течение нескольких минут наблюдаю незаметно для них обоих, как он работает. Он что-то болтает о сексуальной жизни голливудских звезд и тоже упоминает о песчанке – причем клянется и божится, что слышал эту историю от своего приятеля, который стрижет доктора, извлекшего эту тварь.

– Фредо, заткнись и сделай меня красивой, – обрывает его Мэгги. Как будто она и так не красива!

В зеркале я замечаю на ее лице страх и выхожу из комнаты.

Через некоторое время Мэгги спускается вниз. Вид у нее сногсшибательный. Волосы, макияж, платье, туфли – все идеально. Я плохо разбираюсь в платьях, но это какое-то особенное и явно сшито на заказ, к тому же настоящим мастером. При всей своей простоте оно выгодно подчеркивает каждое движение, заставляя замечать то форму груди, то длину ног, то округлость бедер.

Я, в отличие от нее, выгляжу не лучшим образом: хромаю, под глазом у меня синяк, а бровь залеплена лейкопластырем. При виде меня на ее лице появляется встревоженное выражение, и она, опасаясь прослушки, включает музыку, после чего спрашивает, все ли со мной в порядке. Я говорю – да, не углубляясь в историю, происшедшую в тренировочном зале, поскольку до сих пор сам до конца в ней не разобрался. Что означает фраза: «Стратегия позиционирования не согласуется с реальностью и противостоит иллюзиям»?

– Я бы предпочла, чтобы у тебя был более презентабельный вид, – говорит она.

– Но я же твой телохранитель. И мой вид вполне соответствует этой должности.

– Не смешно.

– А по-моему, очень даже.

– Можно прикрыть это макияжем.

– Мэгги, ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Ты потрясающе выглядишь.

– Я похожа на богиню? – спрашивает она. – Я не шучу. Быть просто красивой недостаточно. Мне это как-то сказал мой первый директор по кастингу. «Быть красивой недостаточно, крошка. Каждая десятая женщина красива. Но у тебя хорошее тело» и я мог бы устроить тебе кое-что с обнаженкой». – «Спасибо, – ответила я, – большое спасибо, но мне это не надо». – «Поменьше выпендривайся, детка, – заметил он. – Если этим занимались Мерилин и Бесинджер, то тебе и подавно нечего нос воротить», А потом добавил: «Ты еще вернешься. Через полгода, год или два ты придешь и согласишься. Пока». Кто бы мог подумать, что люди способны на такие грубые штампы!

– И ты вернулась?

– Нет. Клянусь тебе.

– Да и что могло тебя заставить?

– Разве я произвожу впечатление женщины, за привилегию подсматривать за которой люди будут платить деньги? За то, чтобы посмотреть на форму моих грудей? К тому же в то время я еще не сделала себе пластической операции, а значит, они не могли соперничать с грудями Мелани Грифит. Неужели я похожа на женщину, в которую хочется вкладывать миллионы долларов? Неужто я настолько сексапильна?

– Хороший вопрос. Хотел бы я знать на него ответ, – откликаюсь я.

– Да пошел ты к черту, Джо, – говорит она, но губы ее улыбаются.


Все напоминает фильм «Вверх и вниз по лестнице».

Нас, шоферов, отсылают в отдельное помещение, предназначенное для приезжей обслуги, где обмениваются сплетнями и слухами. Но выслушивание их входит в мои служебные обязанности. Поскольку вечеринку устраивает Питерс, а он в городе сравнительно недавно, все, естественно, предпочитают обсуждать именно его. Однако слухи по преимуществу довольно старые: о том, как он послужил прототипом для персонажа Уоррена Битти в «Шампуне» – парикмахера-гетеросексуала, который переспал в Лос-Анджелесе со всеми, включая Нэнси Рейган.[23] Здесь же присутствуют несколько женщин-водителей. И одна из них замечает:

– Бедная Лесли Энн Уоррен! Вот кого мне по-настоящему жалко. Мало того что она замужем за этой свиньей, которая перетрахала всех в этом городе, так, когда они начали снимать об этом фильм, ей еще и роли не дали, а дали Голди Хоун.

Все переключаются на историю о том, как Питере с помощью своего члена проложил себе путь к вершине, став сначала продюсером звукозаписи для Стрейзанд, а потом и ее кинопродюсером.[24]

Я пытаюсь перевести разговор на таинственного мистера Бигла, и мне удается узнать несколько сплетен, включая две новенькие. Одна из них такая: у него заболевание толстой кишки, и от него так воняет, что он не хочет появляться на публике. Другая заключается в том, что он работает над сверхсекретным проектом у японцев и создает на японском телевидении шоу, которые смогут конкурировать с американскими. А покупка «Коламбии-Пикчерс» фирмой «Сони» является не более чем изысканным ребусом, направленным на то, чтобы никто не понял, чем они занимаются на самом деле.

Кроме этих я выслушиваю уже известные мне истории о том, что он болен СПИДом, и о том, что он разрабатывает с японцами новое телевидение, которое через год-два выведет обычное кино из употребления.

Гостей принимают и в доме, и на улице, и поэтому мы частично можем наблюдать за тем, что происходит на заднем дворе. Время от времени я вижу Мэгги. На таком расстоянии она кажется особенно обольстительной и кокетливой. И я думаю, что, окажись я на месте любого из ее собеседников, я бы счел, что она имеет на меня виды. Несколько раз я вижу, как к ней прикасаются мужчины. Это так называемые «школьные» прикосновения, но они выводят меня из себя. Конечно же, она знает, что делает.

Ко мне незаметно подходит один из шоферов.

– Кажется, ты интересуешься Линкольном Биглом, – говорит он, не открывая рта, как старомодный заключенный из тюремных фильмов Кегни или трусливый шпион из ранних фильмов Хичкока.

– Мне просто нравятся его фильмы, – откликаюсь я.

– Ага, – кивает головой мой собеседник.

– Ты не знаешь, чем он собирается заниматься?

– Я с ним знаком, – подмигивает мне парень. – А что, если я скажу тебе, что Линкольн Бигл работает над… Не знаю, насколько ты готов это услышать…

– Ну думаю, я смогу это вынести.

– Сомневаюсь. Но я все равно тебе скажу. Потому что это невероятная история. Он занят реинкарнацией Джона Вейна.

– Ну что ж, неплохо. Он нам может пригодиться, – замечаю я.

– Ты же понимаешь, эпоха Водолея подходит к концу, – говорит он.

– Да, я в курсе, – отвечаю я.

– То была эпоха духовности, а теперь мы вступили в эпоху Нового научного знания, которое превосходит науку и которое должно совместить в себе искусство, духовность, технологию и биогенетику. Вся эта болтовня о новом телевидении – полная ерунда. Речь идет о виртуальной действительности. Вот это действительно кое-чего стоит. Мечта оживет, будет обращаться к тебе, прикасаться к тебе. Голливуд всегда занимался тем, что брал обычных людей и с помощью рекламы, пластических операций, макияжа и парикмахеров превр ащ ал их в звезд. Однако это делалось наугад и требовало слишком больших затрат. Теперь же планируется обратиться к первоисточнику: они возьмут останки самых великих звезд и с помощью генетики и микробиологии воссоздадут их заново. В частности, Бигл занимается реинкарнацией Джона Вейна. Остальное покрыто туманом.

## Глава 13

Президента Буша редко обвиняли в расизме или антисемитизме. Однако ему безусловно был присущ этноцентризм и он предпочитал общаться с относительно узким кругом лиц. Если представить себе это в виде сужающихся концентрических окружностей – вроде Дантова Ада, – то самый внешний будет занимать американская аристократия. Далее окажутся состоятельные лица, мужского пола, которые носят костюмы и галстуки, играют в гольф, занимаются бизнесом, имеют корни на восточном побережье, во втором поколении являлись членами Плющевой лиги, занимались спортом, закончили Йель u состояли в обществе «Череп и кости».[25]

Поэтому он с нетерпением ждал встречи со спонсором из Орандж-каунти, расположенного южнее Лос-Анджелеса и жители которого были сплошь похожи на Боба Хоупа, разве что носы у них были более прямыми. А это означало, что они любили республиканцев почти так же, как гольф, пили мартини, порицали секс, хоть и могли оценить по достоинству красивую девушку, до сих пор танцевали под музыку Лоренса Уэлка и не сомневались в том, что Вьетнам был потерян по вине средств массовой информации, а Китай – из-за предателей, окопавшихся в госдепартаменте. Даже в 1990-м им хватило ума не довериться коммунистам, и они точно знали, что все реформы Горбачева направлены лишь на то, чтобы заставить нас разоружиться. Кстати, и Диснейленд расположен в Орандж-каунти.

Отношения между Бушем и Хартманом, который пользовался огромным доверием президента, сложились отнюдь не в силу счастливого стечения обстоятельств. Хартман стремился к их установлению с расчетливой алчностью – хотя его ожидания даже отдаленно не напоминали то, что он получил в итоге. Все это произошло в результате гениального замысла или безумного отчаяния Ли Этуотера.


Но, для того чтобы понять, что собой представлял Дэвид Хартман, необходимо обратиться к Лью Вассерману из «Эм-си-эй».

Лью Вассерман был для агентов тем же, чем Генри Форд для автомобилестроителей: не обязательно лучшим, но первым, кто превратил небольшое частное предприятие со всеми присущими ему ограничениями в огромную многомиллиардную корпорацию.[26]

Хартман считал его величайшим агентом в истории человечества и мечтал его переплюнуть.

Как и все преуспевающие бизнесмены в Америке, Вассерман был одним из крупных игроков на политическом поле. Он завязывал полезные знакомства и был щедр по отношению к обеим партиям. Он был чрезвычайно скрытен и осторожен, и потому степень его влияния оценить было невозможно. Но порой оно достигало поистине сказочных размеров и приносило свои плоды. И хотя «Эм-си-эй» выигрывала не все сражения, в которые ее бросало правительство, она одерживала победы в решающих из них. Все, что она делала, было нарушением антимонопольного законодательства. Компания заключала договоры с союзами, пользовавшимися такими преимуществами, которые невозможно было получить, не вступая в противозаконный сговор. Деятельность компании неоднократно подвергалась расследованиям, однако в конечном счете признавалась абсолютно законной – или на компанию, учитывая ее влияние, накладывался незначительный штраф.

Хартман старался держаться в стороне от политики. Он еще не приобрел удара настоящего политического тяжеловеса. Однако наступала пора сделать этот шаг и перейти от статуса обычного агента к положению владельца крупными и вполне ощутимыми источниками дохода. И он уже начинал подыскивать такие возможности. Некоторые из них предполагали крупные вложения со стороны японцев, другие – нарушения антимонопольных законов. Он хотел быть уверенным в том, что ему ответят, если наберет номер в Вашингтоне. Не то чтобы он мечтал о панибратских отношениях с президентом – это было бы уже слишком. Все мечтали лишь о том чтобы быть допущенными к престолу.

И вот в 1988 году, после ухода Рейгана, когда Вассерман занялся сбором средств для Дукакиса, который был обречен на неудачу, Хартман почувствовал, что образовался некий вакуум. И хотя в кампании уже участвовало несколько заметных деятелей консервативной партии, к ней еще не был подключен ни один крупный брокер из широкомасштабной индустрии развлечений. Но Хартман не собирался просто так вкладывать деньги в Буша или его партию. Если бы он это сделал, тот стал бы к нему относиться так, как проститутка относится к своему клиенту. А Хартман стремился к установлению равноправных отношений. Он хотел войти в узкий круг, в котором будет известно его имя. Он хотел стать тем самым человеком, к которому Вашингтон будет обращаться тогда, когда ему что-нибудь потребуется от Голливуда.

Хартман был свидетелем того, как Ли Этуотер связал воедино два мира, и в 1988 году занимался организацией встречи с этим политическим консультантом. А когда на Ли обрушилась ожесточенная критика, Дэвид пригласил его на ланч и всю дорогу рассыпался в комплиментах его творческим способностям. Он внимательно выслушал все, что говорил Ли, а потом заявил, что тот так же гениален в политике, как Хичкок в кинематографии, а Элвис в музыке, что все они пользуются формами, которые до них не считались искусством, и придают им такую культурную значимость, что игнорировать их становится невозможно. Он знал, что любимыми книгами Этуотера являются «Искусство войны», «О войне» и «Принц», поэтому заявил, что тактика Ли напоминает ему Сунь-Цзы и что со времен Макиавелли не было ни одного столь чистосердечного политика. После выборов Хартман организовал для Ли несколько выступлений, которые принесли тому огромное личное удовлетворение плюс десять тысяч долларов за каждое. Не так уж плохо за пару часов трепотни. Между ними установились тесные взаимоотношения. И Хартман обрел свою лазейку в Белый дом. Но тут у его приятеля была обнаружена опухоль мозга.

С потерей Ли добраться из Лос-Анджелеса до Буша можно было только с помощью Рональда Рейгана. Но даже будь у Хартмана надежные связи с людьми Рейгана, он совершенно не был уверен в том, что это наилучший способ знакомства с новым президентом. В конце концов Рейган значительно обошел Буша в 1980 году на предварительных выборах у республиканцев. После чего Буш в течение восьми лет подбирал за ним дерьмо, занимая должность вице-президента. Сам Хартман когда-то был вице-президентом в «Росс-Моголе» – одном из крупнейших актерских агентств. Глава агентства Аллен Росс сумел разглядеть в Хартмане одаренного человека Он помог ему быстро подняться по служебной лестнице и заработать много денег. Однако Дэвид все равно помнил, что Аллен когда-то был его начальником. Всякий раз, когда «Репризентейшн компани» удавалось похитить у Росса очередную звезду, Дэвид получал огромное личное удовольствие, а тот день, когда доход его фирмы превысил доход Росса, стал самым счастливым в его жизни.

Хартман решил пробираться к Бушу через Арнольда Шварценеггера. Умный и честолюбивый Шварценеггер, добившийся с помощью железной воли, виски и стероидов[27] больше многих и многих, обладал собственными политическими амбициями и прекрасно понимал, что такое личные связи.

Именно Арнольд несколько раз упомянул имя Дэвида в Белом доме. Он предложил Бушу встретиться с ним, объяснив, что тот может стать тем самым денежным мешком, которым когда-то был Вассерман, И вот тут-то президент знакомится с планом Ли Этуотера. Он решает, что, если Хартман, которому предназначается главная роль, окажется навязчивым, болтливым и неприятным типом, он с легкостью сможет отречься от всей этой истории. Ибо в глубине души он мечтал о том, чтобы выбросить из головы это странное и в то же время притягательное предложение. Поэтому он сам выбрал место встречи, надеясь на то, что ему не понравится этот, агент, слишком непохожий на аудиторию Орандж-каунти.

Однако Хартман всегда наводил справки о тех, с кем намеревался иметь дело. И он не был склонен недооценивать президента. Поэтому он догадывался, что тот обладает не меньшей проницательностью, мстительностью и способностью к манипулированию, чем он сам. Он обратился к своему лучшему рецензенту[28] с просьбой составить свод всех биографий Буша. Он прекрасно понимал, что должен выбрать костюм восточного банкира и сделать вид человека, ограничившего себя во всем ради службы государству. А главное – он должен именно так говорить. Поэтому Хартман составляет себе список того, о чем. можно говорить и о чем нельзя. Например, не стоит упоминать о бармицве, которую намеревается пройти его сын и на которую возлагаются особые надежды. И, напротив, несмотря на собственную ненависть к гольфу, он должен будет обсуждать площадки, лунки и мячи. Ему придется забыть о своем кендо и начать разбираться в спортивном беге.


Авиалайнер номер один приземляется в аэропорту Джона Вейна в шесть часов вечера. По калифорнийскому времени в девять. На полосе стоит лимузин в окружении полицейских машин. Путь следования уже расчищен, и через восемнадцать минут президента доставляют на обед. Он вылезает из машины и выпрямляется во весь рост – улыбающийся, боевой, спортивный. Повернувшись к камерам, он дружески машет рукой и произносит: «Привет всей калифорнийской общественности! Я бы с радостью сыграл с вами партейку в гольф, но если не получится, то за меня это сделает Дон[29]». Он поднимает вверх большие пальцы рук и заходит внутрь.

Далее ему нужно непременно поздороваться с пятерыми: четверо из них, банковские воротилы и представители оборонной и аэрокосмической промышленности, внесли крупные суммы в проведение предыдущей кампании, пятого зовут Дэвид Хартман.

Буша приятно удивляет, что в Хартмане ничто не выдает ни его профессию, ни национальность. Более того, он, скорее, похож на Брента Скоукрафта – лысоватый человек с морщинистым лбом серьезный, но явно не лишенный чувства юмора. Он одет в простой серый костюм и белую рубашку, и, кроме обручального кольца и часов от Патека Филиппа, на нем нет никаких украшений. И даже когда он открывает рот, это впечатление не рассеивается: он говорит точно так же, как люди из компании Буша. Никакого жаргона или идиш, никаких этих дурацких интонаций.

Буш. притрагивается к записке, засунутой в карман. В Хартмане нет ничего такого, что заставило бы его отказаться от этого плана, но и согласиться на него он еще не готов, учитывая его огромные последствия.

И поэтому он двигается дальше, пожимая руки, улыбаясь и подмигивая, а также делая свой знаменитый жест с поднятым вверх большим пальцем. Все присутствующие уже вложили в кампанию по пять, а то и по десять тысяч долларов. Всем им пришлось затянуть пояса, и теперь они надеются на компенсацию. С умеренной страстью Буш произносит речь, почти не заглядывая в текст, ибо он мало чем отличается от того, что президент и сам хочет сказать.

К восьми часам по калифорнийскому времени обед завершен. В Вашингтоне в это время одиннадцатъ. Авиалайнер номер один должен взлететь в девять по калифорнийскому времени и в полночь по биологическим часам, президента. На девять утpa у него уже назначена встреча с директорам ЦРУ в Белом доме; в девять пятнадцать – разговор с советским послом, а потом с представителем меньшинства сенатского судебного комитета, с которым ему предстоит обсудить кандидатуры для избрания на пост федеральных судей. Единственный способ остаться в живых при таком расписании – это тут же завалиться спать на борту «боинга» и продрыхать всю дорогу, наплевав на турбулентность, до восьми утра, когда его разбудит стюард уже в Вашингтоне. Человеческий организм не способен переносить такие нагрузки. Именно поэтому вместе с десертом u крем-брюле президент принимает таблетку халциона в надежде на то, что она начнет действовать как раз к тому времени, когда он доберется до самолета.

Но в ту минуту, когда президент в последний раз обходит присутствующих и пожимает им руки, председатель комитета по сбору средств Калифоркийского отделения Республиканской партии сообщает ему, что Хартман только что внес в его избирательную кампанию сто тысяч долларов, и это производит на Буша огромное впечатление. Он потрясен не столько размером суммы, сколько тем, что Хартман не стал вручать ее лично ему. И тогда мысль, мучившая его весь день, прорывается наружу.

Он приглашает Хартмана проводить его до авиалайнера.

Хартману предоставляется 15–18 минут на то, чтобы завязать с президентом дружеские отношения. Но ему не раз удавалось это сделать и за меньшее время. Поэтому первым делом он произносит следующее:

– Должен признаться, господин президент, что я лишь недавно примкнул к Республиканской партии. – Это была старая песня, так как и Рейган, и Хестон, и Синатра ранее были демократами. Поэтому на Буша это не производит никакого впечатления. – Всю свою жизнь я считал себя аполитичным человеком, хранящим верность лишь бизнесу, который создает предпосылки для экономического прорыва. – Очередное фуфло. – На самом деле я придерживался демократических взглядов вплоть до 1988 года. – Президент начинает прислушиваться. Он знал о том, что существует множество так называемых рейгановских демократов. Но при этом никто – как только что пришло ему в голову – никогда не говорил о бушевских демократах. И вот, похоже, Дэвид Хартман стал первым из них. – Мистеру Рейгану не удалось произвести на меня такого впечатления, но вы… – Медоточивая речь, ласкающая президентский слух. Все утверждали, что Буш. лишь бледное подобие своего предшественника, хотя на самом деле именно Рейган проспал два своих срока, просыпаясь лишь для того, чтобы блеснуть улыбкой перед кинокамерами и вернуться в дремоту сразу же после отключения прожекторов. – И я даже могу сказать почему, как бы ни было это вам неприятно. Возможно, ваше резюме не для всех является идеальным. Но для меня оно значимо, потому что вы герой войны. – На лице президента появляется благоговейное выражение. – Для меня великими президентами являлись Айк и Джек Кеннеди, – меж тем продолжает Хартман. – Ни от Джонсона, ни от Картера, ни от Рейгана не было никакого толку. И я даже не задумывался об этом, пока к власти не пришли вы. Что отличает вас от Рейгана и Дукакиса? Я вам скажу. Что Джордж Герберт Уокер Буш, что Дуайт Дэйвид Эйзенхауэр, что Джон Фицджеральд Кеннеди – все вы видели, что такое война. А теперь давайте посмотрим правде в лицо: где был Рейган во время войны? Он был в Голливуде – спал с красивыми девушками на свежих простынях и каждый день получал чистую одежду из химчистки Санта-Моника.

А вы в это время были там. Самым молодым пилотом военно-морского флота. Вы рисковали своей жизнью. И вы прекрасно понимаете, что это значит.

– Да, это было время… – откликается президент и тут же добавляет, словно спровоцированный Хартманом: – А вы тоже служили?

– Да, сэр! – отвечает тот, делая свой ход.

– Вы выглядите довольно молодо. В каком роде войск вы служили?

– Я – морской десантник, сэр, и служил в Корее.

Буш. снова приятно удивлен.

– Ну что ж, в десантных войсках принято критиковать армию, – замечает он с видом знатока, – но клянусь Господом, ни у кого язык не пошевельнется сказать что-нибудь против них. Расскажите мне о своей службе, Дэйв. И бросьте называть меня сэром и господином президентом. Называйте меня просто Джордж.

– Знаете, сэр, довольно трудно называть верховного главнокомандующего Джорджем. Я не могу себе это позволить, поскольку по-прежнему в душе остаюсь десантником.

– Расслабьтесь, Дэйв. Лучше расскажите мне, чем вы занимались в армии.

Видя, что игра складывается именно так, как он ее запланировал, Хартман делает свой ход и достает туза.

– Сказать по правде, сэр, я тоже был пилотом. На истребителе.

– Мать твою за ногу! – восклицает президент – ему не приходило в голову, что какой-то еврей мог служить в Корее и быть пилотом истребителя. – И сколько у тебя было вылетов?

– Пять боевых.

– Почему так мало? – спрашивает президент.

– Мне пришлось совершить посадку в океане. Не то чтобы меня сбили. У меня была неисправность системы подачи топлива, когда загорелся двигатель. И мне пришлось катапультироваться. Еще не долетев до земли, я увидел, как взорвался мой самолет. Слава Богу, хоть со спасателями повезло. Меня вытащил военный вертолет с авианосца. Вы же знаете, сэр, что такое болтаться в холодном океане и думать, не последний ли это день твоей жизни. Или, может, уже первый на том свете?[30] Но спину во время приводнения я повредил себе довольно основательно. Вправить ее так и не удалось, и я был демобилизован.

– Значит, вы понимаете, насколько валено, чтобы Америка оставалась сильной? – спрашивает президент.

– В мире нет ничего важнее, – отвечает Хартман. – И не только для Америки, но и для всего человечества.

И вот опять представлялась возможность подумать о роли случая: этот Хартман, стремившийся втереться в доверие президенту, говорил именно то, что президент хотел от него услышать. Но, скорее всего, эти трое – третьим был уже почивший Этуотер – просто одинаково воспринимали сущностные вещи. Возможно, заведи Хартман речь о банковских ставках, необходимости поддерживать семейные ценности или о своей преданности идеалам свободной торговли, президент бы и не обратил на него внимания. Но тут он говорит:

– У меня есть одна идея. Вы помните Ли Этуотера?

– Еще бы! Он всегда вызывал у меня восхищение.

– Он оставил мне докладную записку. Мы с ним были хорошими друзьями, – добавляет Буш. – Самый хороший плохиш на свете. Как мы с ним оттягивались! К вам он тоже хорошо относился. Вы слышали, как он играет блюзы на гитаре?

– Он был замечательным человеком.

– Так вот, перед смертью он высказал очень важную вещь. Он сказал, что вы сегодня являетесь воплощением Голливуда. А когда друг пишет вам предсмертную записку, надо сделать то, что надо. Но мне придется взять с вас обет молчания.

– Клянусь! Как американец и морской десантник.[31]

– И я даю вам слово десантника Соединенных Штатов, что не смогу сказать вам больше, чем скажу, – отвечает президент. Вероятно, именно в этот момент начинает действовать халцион. По крайней мере должен был начать в соответствии с замыслом президента.[32]

Президент умолкает и пытается сформулировать то, что было предложено Этуотером. Потом ему внезапно приходит в голову мысль – а не записывают ли их разговор. Естественно, не иностранные шпионы, а его собственные сотрудники. Стоит только вспомнить о Никсоне. Произнесенное слово всегда являлось источником угрозы. И хотя они договорились с Бейкером никому не показывать записку Этуотера, в данном случае это представляется самым безопасным. Все просто и ясно. И президент залезает в свой карман.

– Я хочу, чтобы ты на это взглянул, – говорит президент и протягивает записку Хартману. Лимузин минует ворота и въезжает на территорию аэропорта. И Хартман читает, пока машина движется по гудроновому покрытию к авиалайнеру номер один.

Он всегда восхищался тем, как Эту отер раздавил Дукакиса. Ли каким-то образом догадался о том, что Америка 1988 года проголосует против сексуально агрессивных темнокожих. Именно он тогда руководил президентской кампанией и поэтому мог предлагать существенности то, что считал нужным. А что ему еще оставалось делать, думает Хартман. Ведь большинство вообще не способно соображать, а те, кто умеет это делать, предпочитают не пользоваться своими способностями. Они прячутся за дымовой завесой общепринятой морали и выдают душещипательную сентиментальность за глубокомыслие. Ли не собирался превращаться в такого морального урода. И правильно делал.

Но эта докладная записка переводила Этуотера в совершенно иной разряд людей. Ее содержание выходило за пределы интеллектуальной честности и требовало настоящей отваги. С помощью этой записки Этуотер доказывал, что является достойным учеником Сунъ-Цзы, Клаузевица и Макиавелли. И будь он жив, Хартман бы ему низко поклонился, как кланяются на Востоке учителю, достойному подражания.

Но Этуотера уже не было, а Хартман не верил в призраков. Его признательность выразилась лишь в том, что он первый из прочитавших этот текст не воскликнул: «Так его растак! Эту отер окончательно рехнулся!»

Хартман поворачивается к президенту, обдумывая сотни разных фраз, которые мог бы произнести, и склоняясь к одной-единственной: «Джордж, я не знаю, пользовались ли вы раньше услугами агентов. Обычно мы берем за услуги десять процентов». Однако он произносит совсем иное. Он вспоминает об Оливере Норте и по-военному выпрямляет спину – насколько это позволяет сиденье лимузина.

– Сэр, – говорит он, поднимая правую руку и в знаке приветствия прикасаясь ею к брови, – вы оказали мне огромную честь, предоставив эту возможность послужить вам и нашей стране. Спасибо, сэр!

## Глава 14

Главным событием сезона становится бармицва Дэвида Хартмана младшего,[33] сына Дэвида Хартмана, являющегося главой «Репризентейшн компани», самого сильного, безжалостного и непоколебимого агента в Голливуде. Список приглашенных включает в себя двести пятьдесят лиц, лишь двадцать из которых – друзья тринадцатилетнего мальчика. Остальные – деловые знакомые его отца. За этими приглашениями идет настоящая охота, ибо в этот момент именно они определяют, кто входит в список высокопоставленных лиц Голливуда.

Согласно пресс-релизу, стоимость блюд превышает сто тысяч долларов, а общий бюджет вечеринки и вовсе не поддается оценке. Выступать будут Майкл Джексон, Бобби и еще сколько-то совершенно не известных мне персонажей, которые вряд ли оплачивают свой кордебалет, звукооператоров, лазеры, осветителей и спецэффекты.

Одна из тем, которая обсуждается на вечеринке, по крайней мере детьми, – ниндзя. Высказывается мнение, что представители этого направления – безвкусные эгоисты. Сам Хартман занимается кендо, японским искусством фехтования мечами. Его сенсей – японский фехтовальщик по имени Сакуро Дзюдзо. Ходят слухи о том, что хартмановское увлечение кендо связано с его соперничеством с Майклом Овитцем. Овитц полностью отдается айкидо, военному искусству, изобретенному также в Японии в сороковых годах. Хартман при каждом удобном случае подчеркивает, что кендо, путь меча, содержит в себе истинное учение буси-до – пути самурая, а все движения айкидо основаны на искусстве владения мечом или являются его производными.

Именно Хартман был инициатором съемок фильма «Американский ниндзя», где в роли японского учителя снялся Сакуро Дзюдзо со своей группой молодых американских учеников, которые совершают сверхъестественно отважные подвиги во имя правды, справедливости и зашиты американского образа жизни. Хартман лично вручил сценарий Дэвиду Геффену, заявив, что он сочетает в себе «Бэтмана» и «Эскадрон молодых» и содержит духовные ценности, которые нам следует перенять у Востока.

И опять-таки в какой-то мере это определялось его соперничеством с Майком Овитцем,[34] который сделал кинозвезду из своего сенсея Стивена Сигала.

Однако япононенавистники и параноики обвиняли Хартмана в том, что он руководствовался куда более зловещими мотивами, нежели обычная конкуренция. Они утверждали, что он находится на службе у японских учителей, мечтающих о создании нового мифа – иллюзии японо-американской кооперации при главенствующей роли японцев, являющихся для американцев сенсеями. И для японцев, вся культура которых зиждется на иерархических отношениях, это утверждение действительно могло обладать серьезным смыслом. Естественно, Хартману приписывалась чисто экономическая заинтересованность. Этот фильм и его личное спонсирование Сакуро Дзюдзо должны были сделать Хартмана личным другом Японии, которая в дальнейшем могла бы его использовать как советника и посредника в процессе завоевания Америки, – пост настолько выгодный и прибыльный, что по сравнению с ним доходы от кинематографа можно было считать копейками.

Сакуро и его лучшие ученики, некоторые из которых специально прилетели из Японии, должны были устроить показательные выступления. Кроме того, должны были прибыть каскадеры, собравшиеся продемонстрировать детям, как стать невидимкой, как проникнуть в восточный замок, как бесшумно убить человека – и многое другое, что безусловно должно было заинтересовать тринадцатилетних мальчиков.

Кухня была как американской, так и японской. Мастера по приготовлению живого суши – самого модного в Токио – были доставлены из Японии. Оттуда же была привезена и живая рыба-собака, которая была запрещена в Америке, так как при неправильном приготовлении она вызывает паралич и смерть.

Весь вечер должны были работать семь камер, снимающих на 35-миллиметровую пленку. Режиссировать собирался Мартин Скорсезе, а оператором был назначен Вильмос Зигмонд. Все это делалось с оттенком юмора, понятного лишь посвященным: первой работой Хартмана было продюсирование фильмов о бармицве.

Мэгги встретится с Хартманом впервые после того ланча, о котором она мне рассказывала. К тому же вечер обещает стать большими смотринами, к которым она всегда относится чрезвычайно ревностно. Подготовка к этому мероприятию занимает несколько дней. Она выбирает платья. Заказывает их и снова перешивает, принимая то одно, то другое решение. Она увеличивает физические нагрузки, чтобы еще больше отточить свои и без того совершенные формы. Она начинает больше спать, чтобы выглядеть особенно свежей и сияющей.

Она достает список гостей и тщательно изучает каждое имя, после чего садится на телефон. Она заново проверяет, кто женат, кто развелся, кого надо спрашивать о детях, а кому лучше не напоминать о потомстве. Несколько имен ей неизвестны – в основном это японцы, представляющие корпорации «Сони», «Матцушита» и «Мусаши». Но и о них она узнает все необходимое: откуда они родом – из Осаки, Токио или сельской местности, приехали ли с ними жены и дети, во что они играют – в гольф или теннис. У нее потрясающая память, и тем не менее она все записывает на отдельные карточки.

При такой интенсивной деятельности я все больше и больше отступаю на задний план. Она далее не просит меня отвезти ее на прием – крупные студии предоставляют собственные лимузины. Прием должен начаться ранним вечером.

Я могу воспользоваться выходным и отправиться куда-нибудь, как уже сделала миссис Маллиган. Где-то в глубине души я подумываю о том, не пойти ли поискать какую-нибудь проститутку, хотя бы отчасти похожую на Мэгги – с таким же цветом волос, такой же стрижкой или с приблизительно таким же торсом.

И тем не менее я этого не делаю. Я остаюсь дома, открываю бутылку бурбона, устраиваюсь поудобнее и принимаюсь читать Сунь-Цзы, которого мне подарил Ким.

Я не перечитывал «Искусство войны» с 1970 года, когда мне в Сайгоне дал эту книгу Престон Гриффит. Грифф служил в ЦРУ и курил опиум. Он утверждал, что много кого убил за свою жизнь, и чтение Сунь-Цзы повергает его в отчаяние. Однако он считал, что таким, как я, он может прибавить сил.

Трактат написан где-то между 480 и 221 годом до новой эры. Он весь пропитан восточным духом, и когда вы начинаете читать его впервые, вы будто пытаетесь серьезно отнестись к печенюшкам с предсказаниями судьбы. «Природа светла или темна, холодна или горяча, таковы же системы времени». Или: «Уверенный в том, что сможет захватить желаемое, нападает на незащищенные участки». Уже не говоря о том, что все переводы отличаются друг от друга. Так что остается только гадать, что автор хотел сказать на самом деле.

Но мы были во Вьетнаме, где у нас были огневая мощь, материально-техническое обеспечение, организационная база и деньги; согласно документам, мы даже обладали живой силой – и тем не менее мы терпели поражение от генерала Жиапа, который читал Сунь-Цзы. Мы отдали Китай Мао Цзэдуну, который читал Сунь-Цзы. И по крайней мере в течение некоторого времени нас довольно здорово надирали в Корее, где тоже читали Сунь-Цзы.

А потому, несмотря на его косноязычие, мне предстояло осознать, что дело не в его речи, а в моей способности понимать. Став сержантом и получив в собственное распоряжение целое отделение, я пытался как можно точнее применять то, о чем он говорил. И все получалось. Его учение помогало мне спасать своих и убивать врагов. Когда же у нас появился капитан, настаивавший на том, чтобы мы нарушали принципы Сунь-Цзы, мы попали в серьезную переделку и многие из нас погибли.

Поначалу мне не нравится перевод. Более того, он вызывает у меня отвращение. Сунь-Цзы пишет о войне. О настоящей войне. А в этом издании слово «война» изменено на «стратегия» и название звучит как «Всемирно известное руководство по ведению переговоров и длительному сохранению влияния». Оно адресовано бизнесменам, которым хотелось бы думать, что деловая конкуренция – это и есть война, что адвокаты, бухгалтеры и агенты – это солдаты, деньги – кровь, а нервный тик равнозначен жизни в кресле-каталке, когда ты не можешь без посторонней помощи вытереть себе задницу и поменять катетер в собственном члене. Но если в силу собственной предвзятости я не услышу сказанного, то окажусь таким же слепцом, как и те, кто отправил нас во Вьетнам. И поэтому я стараюсь услышать и делаю вид, что я невежда, внимающий словам мудреца.

Фраза, на которую указывал мне Ким, звучит следующим образом: «Стратегия позиционирования не согласуется с реальностью и прокладывает путь через иллюзии». Она находится в шестой главе, которая в этом переводе называется «Иллюзии и реальность (Использование камуфляжа)». В классическом переводе она носит название «Слабость и сила». Комментарий переводчика гласит: «Создание иллюзий в целях размывания действительности является особым тактическим маневром, направленным на то, чтобы постоянно сохранять преимущество над противником».

Без Мэгги дом кажется особенно пустым.

Я стараюсь не хмелеть, и мне это почти удается. Я иду в видеозал и смотрю записи Мэгги. Бутылку, естественно, прихватываю с собой. В какой-то момент я вырубаюсь и просыпаюсь около трех ночи. Страшно хочется писать, а во рту словно кошки ночевали. Дом по-прежнему пуст.

Через некоторое время до меня доносится звук подъехавшей машины. Это не лимузин. Вернулась Мэгги – то ли на такси, то ли ее кто-то подбросил. Мне не пристало показываться ей на глаза. Дать ей понять, что я ее ждал, – это неправильная стратегия. И я поднимаюсь к себе. Я оставляю дверь открытой, чтобы все слышать, и выглядываю из окна, чтобы посмотреть, на какой машине она приехала. Это белый «феррари-348» с опущенным верхом.

Я прислушиваюсь, и до меня доносится звук шагов. Потом смех. Кажется, она пьяна. Не в силах удержаться, я подхожу к двери и смотрю вниз. Ее наряд в беспорядке. Я напоминаю сам себе старого ревнивого мужа, подглядывающего за юной и красивой женой. Ее набухшие соски выпирают наружу. Чем это вызвано? Ночной прохладой и поездкой в открытой машине? Или все дело в мужчине, с которым она приехала, – Джеке Кашинге, который обычно играет молодых пилотов, солдат и бандитов и большую часть экранного времени ходит без рубашки? У него резко очерченные мышцы, и по-своему он столь же хорош, как и она. Небесно-голубые глаза и волосы, уложенные все тем же Фредо.

Они обсуждают, кто что сказал и кто что сделал, вспоминая события вечера. Однако за всем этим таится все тот же вечный подтекст: он хочет ее, а она колеблется; он хочет, чтобы это совершилось как можно скорее, а она хочет до последнего насладиться его восхищением, прежде чем сдаться. Судя по всему, Мэгги продолжает занимать верхние строчки в голливудской табели о рангах. Известная актриса, ставшая режиссером, так к ней приставала, что ее подружка предпочла пораньше убраться с вечеринки. А еще кто-то – не могу расслышать, кто именно – сообщил Мэгги в присутствии Мелани Гриффит, что у нее самая красивая фигура. Мелани пришла в ярость и бросилась с грудью наперевес на того, кто посмел это произнести. И Мэгги невыразимо смешно изображает Мелани, рассказывая это.

– А у тебя что, настоящие? – спрашивает Джек.

– Еще бы! – откликается Мэгги. – Стопроцентная доморощенная органика, никаких консервантов.

– Я тебе не верю. Уж слишком хороши. Дай проверить. Пальцы не обманут.

– Я хочу на свежий воздух, – восклицает Мэгги и выбегает на террасу.

Теперь я уже не могу разобрать их голоса и потому выхожу на галерею, идущую вдоль стены гостиной, чтобы лучше их видеть. Ветер, дующий с океана, играет ее волосами. Мне кажется, что я очутился в каком-то фильме ужасов. Он стоит рядом с ней. Он прикасается к ее волосам. Она откликается на его прикосновение. Он обнимает ее, и его рука скользит вниз к ее бедру. Она отстраняется. Но не далеко. Они стоят совсем близко друг от друга. Он поворачивается к ней лицом. Она продолжает смотреть вдаль. Он берет ее за плечо и осторожно поворачивает к себе, так что теперь они смотрят друг на друга. Она не поднимает глаз. И тогда он пальцами берет ее за подбородок. Она смотрит ему в глаза. Черт! Вот оно. С этого все и начинается.

Он опускает голову, и она позволяет ему поцеловать себя в губы.

Разве она уже не репетировала эту сцену со мной?! Черт бы ее побрал!

Потом он обхватывает ее за талию и притягивает к себе. Ее грудь прижимается к его. Он чувствует ее набухшие соски. Ее живот прижимается к его скульптурному торсу, на котором написано «каждый день в спортзале с персональным тренером». Низом живота, этой мягкой округлой впадиной, она ощущает его член – не знаю, насколько уж там твердый. Он опускает руку и начинает поглаживать ее между ног.

Он ласкает ее круглую попку. И она начинает ритмично двигаться. Во рту у меня все пересыхает, сердце готово выскочить из груди. Надо уходить. И найти себе какое-нибудь место подальше. Но я не могу даже пошевелиться, чтобы уйти к себе в комнату, и поэтому продолжаю стоять на месте, словно зачарованный.

Он задирает ей подол. Ее ноги выглядят гладкими и нежными в лунном свете. Он начинает целовать ее шею и плечи.

Она отталкивает его, с трудом переводя дыхание. Ее глаза блестят, влажные губы набухли.

Она возвращается в дом. Он следует за ней. Дверь они оставляют открытой, чтобы ночная прохлада могла освежать их пыл. И все начинается заново. Медленнее, но не менее напористо. И постепенно это переходит в секс. Я становлюсь свидетелем порнофильма с участием двух голливудских звезд, и слава Богу, что сейчас у меня нет при себе пушки.

Он расстегивает ее платье. И оно соскальзывает с ее плеч, обнажая прекрасную, безукоризненно гладкую кожу. Его губы скользят вниз по ее шее к ключице. Он продолжает стаскивать с нее платье, которое уже держится только на бедрах. Она прикрывает грудь руками и так, полуобороняясь, замирает.

Он опускается перед ней на колени и стаскивает платье на пол. Его руки ласкают ее ноги от щиколоток до самых ягодиц. Он наклоняется и принимается целовать ее живот. Она испускает вздох удовольствия. Черт бы ее побрал! Его губы опускаются все ниже к узкой полоске кружев, закрывающих низ ее живота, пока он не просовывает язык внутрь. Она обхватывает его голову руками и, прикрывая глаза, откидывается назад в предчувствии наслаждения.

Когда она снова открывает глаза, ее взгляд встречается с моим.

Она видит, что я стою на балконе и смотрю на нее. Одному Богу известно, что она читает в моем взгляде.

– Перестань, – говорит она Джеку.

Он издает какой-то гортанный звук и опускается еще ниже.

– Перестань, – повторяет она.

Он не обращает на нее никакого внимания. Она пытается отстраниться, но он крепко ее держит. Она упирается руками ему в лицо и отталкивает его в сторону.

– Какого черта? – спрашивает он.

– Перестань, – снова говорит она.

– Магдалина, крошка, – произносит он своим самым медовым голосом и поднимает на нее глаза. Он видит, что взгляд ее устремлен наверх. Он тоже поднимает голову и видит меня.

– А это еще кто?

– Мой…

– …Шофер и телохранитель, – договариваю за нее я.

Она стоит в одних трусиках, и след от его слюны подсыхает на ее животе.

– Отошли его прочь, – говорит он.

– Да, Джо… Шел бы ты…

– Нет, – отвечаю я и сам не могу понять, как это у меня вырвалось. Я этого совершенно не планировал.

– Да уволь ты этого болвана, – срывается Джек.

– Не могу, – отвечает Мэгги.

– Еще как можешь! – говорит он.

– Джо, – говорит она. – Уйди, пожалуйста.

– Очень бы хотел это сделать.

– Послушай, тебе сказали, чтобы ты проваливал: Исчезни, а не то я тебя выкину сам.

Я начинаю медленно спускаться вниз и ничего не могу с собой поделать. Я понимаю, что должен уйти. Мэгги не является моей собственностью. И она меня не приглашала. Мэгги слегка вспотела, и теперь от дуновения ночного бриза эта влага начинает испаряться. Все ее тело покрывается гусиной кожей. Никогда еще мне не доводилось видеть женщину, в которой было бы столько жизни.

– Кончай, чувак, – говорит Джек.

Но я вопреки собственным намерениям снова говорю «нет».

В Голливуде нет человека, который не владел бы каким-нибудь боевым искусством. Джек занимается тайдзутсу. Это техника ниндзя, и ее преподают в одной из самых модных школ боевого искусства, которую возглавляет Сакуро Дзюдзо.

Я ниже Джека. К тому же лет на пятнадцать-двадцать старше. А плотность моего телосложения на первый взгляд кажется лишним весом. Но руководствуемся мы в данный момент отнюдь не здравым смыслом, ибо образ действий нам диктуют наши члены. Он не сомневается, что вырубит меня с помощью удара ниндзя, который отрабатывал в течение полугода. Он встает в стойку, намереваясь покончить со мной как можно быстрее.

– Нет! – кричит Мэгги.

Я ставлю блок и делаю шаг вперед, так как предпочитаю вести ближний бой, после чего наношу ему прямой удар правой в солнечное сплетение.

Все кончено.

Джек, ловя ртом воздух, падает на пол. Я поднимаю его и забрасываю к себе на плечо. Он продолжает задыхаться. Так всегда бывает, когда получаешь удар в солнечное сплетение: воздух из легких вылетает, и они так сжимаются, что открыть их снова сразу не удается. И в течение некоторого времени чувствуешь себя ужасно. Даже если знаешь, что это скоро кончится. Что касается Джека, то, похоже, он этого не знал.

– Прекрати, – говорит Мэгги. – Ему плохо. Ему действительно плохо.

– Нет, – отвечаю я, потому что знаю, что это скоро пройдет.

Я дотаскиваю его до машины. Обнаженная Мэгги плетется следом, и мне кажется, ей нравится происходящее. Лично мне все очень нравится. Я скидываю героя рядом с «феррари», и его дыхание постепенно начинает восстанавливаться. А вот эрекция у него уже точно прошла.

– У тебя есть ключи от машины? – спрашиваю я.

– Да пошел ты! Я убью тебя. Убью. Я тебя засужу. Считай, что тебя уже нет… чертов извращенец… – произносит он, не поднимаясь с земли.

– Простудишься, – замечаю я, повернувшись к Мэгги, и увожу ее обратно в дом.

## Глава 15

Дело было во вторник, в пять часов вечера. Мел Тейлор ехал в Малый Сайгон. Ожидавшие его женщины болтали и смеялись в своей милой вьетнамской манере.

А он в очередной раз размышлял над тем, почему американки не могут быть такими же экзотичными, эротичными, изобретательными, симпатичными, подтянутыми и готовыми доставлять удовольствие, короче – раболепными и подобострастными. Не было человека, который не проклинал бы войну. Не было случая, чтобы ветеран, выступающий по телевидению или изображаемый в кино, не выглядел бы несчастным и раздавленным. Мел был не таков. У него сохранились самые светлые воспоминания о войне. В каком-то смысле годы, проведенные в Сайгоне, стали лучшим периодом в его жизни. Женщины, пища, изысканная жизнь. Во Вьетнаме он был богатым. У него была прислуга: кухарка, уборщица, прачка. Он был могущественным человеком. У него была обожавшая его любовница, перед которой не надо было отчитываться и которой не надо было хранить верность. А что у него было в Америке? Микроволновка, пылесос фирмы «Гувер», дом и жена.

Времени у него было предостаточно. И, уже входя, он ощутил, что член у него стоит. Такое бывало не часто. И для этого не потребовалось никаких нежных порхающих прикосновений, умело направляющих кровь к губкообразным клеткам его пениса и заставляющих его постепенно увеличиваться и твердеть. Никакого купания в тепле очаровательного ротика, где медленное увеличение члена можно измерять по мере его прикосновения к языку, зубам, щекам и горлу. Последняя стадия доказывала, каким большим и сильным он может быть, ибо даже опытная мама-сан была вынуждена отстраняться, когда тот достигал своего максимального размера.

Тейлор в течение уже нескольких дней прослушивал запись, сделанную в ту самую ночь, когда Магдалина Лазло вернулась домой с Джеком Кашингом, а Джо Броз выпрыгнул его вон. Это была та самая ночь, когда, судя по звукам, воспринятым микрофонами и записанным «Панасоником», Магдалина Лазло уступила страсти и похоти Джо Броза. Они занимались этим в течение нескольких часов. Стоны страсти, крики оргазмов, еле слышные звуки соприкосновения влажных тел, всевозможные ласки, слова восхищения друг другом, возгласы одобрения и удовлетворения.

Каждый новый день приносил новую запись. Они отослали Мэри Маллиган и снова занялись любовью. В первый день они занимались этим быстро и яростно, постепенно переходя к чувственной медлительности и полусонным ласкам. На второй они начали медленно и нежно, а затем превратились в диких зверей, обливающихся потом, – Тейлор готов был поклясться, что различает звуки падающих капель на записи.

А где-то посередине – Тейлор не мог объяснить, почему он обратил на это внимание, моя потому; что это прозвучало так неожиданно среди всех этих стонов и вздохов, словно появление яркой пластмассовой игрушки в пастельных тонах естественного пейзажа, – Мэгги, хихикая вдруг произнесла:

– А знаешь, что мне доставляет самое большое удовольствие в происходящем, Джо? Знаешь?

– Нет. И что же?

– Что потом я смогу тебя одеть.

– О-о-о, перестань!

– Начнем с носков. Больше никаких белых носков, разве что для бега. Потом мы купим тебе белье, галстуки, рубашки, слаксы и туфли, и я попрошу Фредо, чтобы он сделал что-нибудь с твоими волосами.

И Тейлор знал, что именно этим они теперь и занимались. После двух безвылазно проведенных в доме суток, если не считать купания в океане, они наконец покинули его стены. Тейлор приставил к ним двух человек, которые занимались непрерывной слежкой. Последние сведения поступили от них в два часа дня, когда Мэгги вместе с Джо вошла в престижный магазин мужской одежды на Родео-драйв.

Тейлор разделся и бросил одежду на кресло, стоящее в углу. Мама-сан все аккуратно сложила, пока дочка-сан с восторженным почтением взирала на его член. Он прошествовал к массажному столу, чувствуя, как при каждом шаге его эрегированный член раскачивается из стороны в сторону, совершая круговые движения, и запрыгнул наверх.

Мама-сан бросилась к нему, чтобы поднести ему бренди. Он опрокинул в себя стакан, почувствовал, как жидкость обжигает ему горло, и откинулся на подушку Подогретая до температуры тела простыня была чистой и свежей.

– Какой вы сегодня сильный, капитан Тейлор. Какой крепкий, – промолвила дочь. Начав с лейтенанта, он достиг звания капитана во Вьетнаме.

– О да. Настоящий гигант! – подхватила мать.

– Я даже боюсь прикоснуться к нему, – заметила дочка. Это была классическая шлющья болтовня. Но Тейлор не задумывался об этом. Главное, что эти женщины давали ему ощущение собственной силы и мужественности. С ними он чувствовал себя могущественным и уважаемым человеком.

– Не бойся, – откликается мать. – Иди сюда, я тебе покажу.

И, взяв руки дочери, она опускает их на поднятый вверх пенис.

И при первом же прикосновении, ко всеобщему удивлению, у Тейлора начинается эякуляция.

Прежде для этого требовался как минимум час. А когда она наконец наступала, то сперма била из него фонтаном, совершая дугу, как струя мочи у младенца, лежащего на спине, достигая груди, а иногда и головы Тейлора. Величественная и мощная эякуляция.

Но сейчас. Из его пениса просто начало что-то сочиться. Капли скапливались и сбегали вниз, подчиняясь слабым безвольным сокращениям, пока внутри ничего не осталось. Это была какая-то морось, ион даже не ощутил оргазма. Tо ли дело настоящее мощное семяизвержение, этот беззвучный вопль экстаза, уносящий за пределы времени и пространства. Даже просто писая, он получал больше удовольствия, чем сейчас.

Гнев охватил Тейлора: он чувствовал, что его обокрали.

– Вы все испортили! – закричал он на женщин. – Все!

Они произносят что-то по-вьетнамски и начинают хихикать. И сейчас их смех кажется Тейлору безвкусным и вульгарным. Более того, он приводит его в ярость. Они смеются над ним. Смеются над американцем. Он соскакивает со стола и бросается на женщин.

– Черт бы вас побрал, суки, вы все испортили!

Мама-сан принимается извиняться, но Тейлор неумолим.

– Если вы рассчитываете, что я стану платить вам за это, то вы глубоко ошибаетесь!

После чего начинается оживленный спор относительно того, является ли оплата почасовой или цена определяется в зависимости от качества эякуляции. В доводах обеих сторон есть доля правды, и, окажись рядом посторонний арбитр, он бы быстро все уладил ко всеобщему удовольствию: «Девочки, за работу, а ты, Мел, дашь им за это еще пятьдесят». Но смех вьетнамок и угрозы Мелвина оставить их без денег срабатывают как пусковой механизм ярости и страха. И конфликт мгновенно разрастается до неимоверных размеров. Теперь уже речь идет не о споре Мелвина с вьетнамками, но о глобальных противоречиях, существующих между клиентом и проституткой, мужчиной и женщиной, европейцами и азиатами, Америкой и Вьетнамом.

Они быстро переходят на крик, который в свою очередь грозит перейти в рукоприкладство. И в этот момент в дверях появляется стройный молодой вьетнамец с большим впечатляющим шрамом на лице и нунчаками в руке. Бандит, сутенер, охранник, муж или брат – Тейлор не может определить, кто именно. Но дело не в этом. Главное заплатить и тихо убраться восвояси.

Обычно Тейлор платил по своей карточке, поскольку сумма могла рассматриваться как вполне приемлемый счет в качественном ресторане. Он оплачивал все счета и поэтому мог не опасаться, что его жена заинтересуется, почему ее муж каждую неделю оставляет по двести долларов в одном и том же вьетнамском ресторане. А далее если бы она заинтересовалась, у него был готов ответ на этот случай. Он бы сказал, что раз в неделю встречается со старыми армейскими друзьями, чтобы вспомнить прошлое. После чего вытащил бы калькулятор и заморочил бы Сильвии голову особенностями налогообложения.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Макиавелли – второй канцлер и секретарь Флоренции с 1498 по 1512 год. Нередко играл роль дипломатического представителя, хотя никогда не был послом. Только при основательном знакомстве с этим историческим периодом можно сделать заключение о влиятельности его поста по сравнению с должностью, которую занимал его духовный наследник. После того как власть во Флоренции была возвращена Медичи, Макиавелли уже никогда не занимал важных постов. (Здесь и далее все примечания принадлежат автору. – Ред.)

2

Это чистый вымысел. В тексте упоминается множество известных общественных деятелей: политиков, президентов, различных знаменитостей. Их поступки выдуманы автором, и их ни в коей мере не следует воспринимать как реальность. Исключением могут быть разве что те случаи, когда читатель владеет независимой информацией, подтверждающей совпадение вымысла с действительными событиями. То же относится и к характерам персонажей: автор не был лично знаком ни с одним из упоминаемых действующих лиц и пользовался лишь общедоступными материалами, обрабатывая содержащиеся в них факты с точки зрения литературы.

3

Этуотер замечал по этому поводу в автобиографии, написанной совместно с Тоддом Брустером: «Я вспомнил лозунг, которым мы пользовались в 88-м: „Залезь в мозг к своему врагу". Теперь точно так же со мной поступил рак».

4

Представитель демократов Пэт Шредер называл его «самым порочным человеком Америки». Преподобный Пэт Ро-бертсон говорил: «Ли Этуотер воспользовался всеми существующими в мире грязными технологиями», «республиканцы были обвинены в распространении лживых слухов о психическом здоровье Майкла Дукакиса» (Уильям Грейдер «Роллинг Стоун», 1/12/89).

«Ли Этуотер, его директор по общественным связям Марк Гудин и конгрессмен Ньют Гингрич… сделали все возможное, чтобы распространить необоснованные слухи [о гомосексуализме], направленные на оскорбление достоинства нового спикера Томаса Фоули» («Тайм», 6/19/89).

«С самой юности мистер Этуотер умело эксплуатировал расовые различия, которые республиканцы южных штатов использовали в качестве давления на белых избирателей» (некролог в «Нью-Йорк таймс», 3/30/91).

Кроме того, в приложении к газете «Нью-Йорк таймс» пересказывается история, правдивость которой Этуотер всегда отрицал, – о том, как он содействовал появлению кандидата от третьей партии, проводившего антисемитскую кампанию против своего главного конкурента, что позволило тому выиграть, ничем не рискуя.

5

Морин Дауд и Томас Фридман «Легендарные Буш и Бейкер» (приложение к «Нью-Йорк таймс», 5/6/1990).

6

«Ньюсуик». 1/29/1990.

7

Именно так Бейкер обращался к Бунту, если верить статье «Легендарные Буш и Бейкер» (приложение к «Нью-Йорк таймс». 5/6/1990).

8

В печати эту фразу приписывали Бейкеру («Тайм», 10/14/1991). Однако вполне допустимо, что два столь близких между собой человека пользовались одинаковым сленгом. В 1990 году это было самое популярное снотворное в мире. В октябре 1991-го оно было запрещено в Великобритании.

9

Читатель, вероятно, уже заметил, что здесь используются разное начертание шрифтов для указания на разные временные линии. Потом обе линии объединяются, и тогда шрифт становится единообразным.

10

Сам Джордж Буш говорил о себе: «Мне не часто ставят в вину свободное владение языком» (6.6.1989).

Еще один образчик его стиля:

«Несомненно, я думаю, есть какое-то различие и всегда будет. Потому что мы говорим об очень важной, важной ситуации… Я имею в виду важность взаимосвязей в экономике, важность в безопасности и все остальное, что мы не должны терять из виду» (1.10.1992).

Эти и другие цитаты можно найти в «Бушизмах», собранных редакторами «Новой республики» (Уокмен. 1992).

11

Вымышленное имя. Однако читатель вправе предположить, что образ списан с реального персонажа, закончившего Йель, работавшего в Бюро стратегических служб и ЦРУ. а затем организовавшего собственную компанию по проведению расследований и обеспечению безопасности.

12

Все трудовые соглашения в компании «Юниверсал секьюрити» содержат раздел «Цель работы», для того чтобы все, а особенно клиент, отдавали себе отчет в том, что именно планируется сделать, а также раздел ЦР-И-1, который заполняется в случае внесения изменений. Он содержит в себе имя инициатора этих изменений, причины их внесения, а также сведения о том, как это повлияет на стоимость услуг. В приложении стереотипным юридическим языком сообщается, что документ является обязательным к выполнению финансовым соглашением.

13

Псевдоним.

14

Вымышленное имя – и вполне реальный слух. Слухи такого рода очень широко распространены. Классическая голливудская сплетня: крупная звезда, извращенный половой акт и ссылка на личного знакомого, каким-то образом связанного со звездой, – горничную, врача «водопроводчика, шофера.

15

Еще одна классическая сплетня. Автор слышал ее в Нью-Йорке от очень образованного литературного агента, который был абсолютно убежден в ее достоверности. Это тем более забавно, что в данном случае нетрудно проследить ее источник. Многие современные акушеры учат своих беременных пациенток выполнять упражнение для тренировки вагинальных мышц, чтобы, растянутые во время родов, они быстрее вернулись в нормальное состояние. Это делается и ради общего здоровья, и для восстановления половых функций. И вот обычная процедура, предписываемая средним гинекологом каждой женщине, порождает рассказы о сексуальной ненасытности я извращениях, известных лишь узкому кругу лиц.

16

Очень легко смеяться над президентами, особенно если к ним подходить с теми мерками, что и к вымышленным персонажам, которых мы видим на телеэкранах. Но это несправедливо. Телевизионные персонажи появляются перед нами на 22 минуты раз в неделю двадцать шесть или тридцать девять раз в год. Их снимают по нескольку раз, прежде чем покажут. А Джерри Форд один раз разбил себе голову, и в течение всей оставшейся жизни его считали лихачом. Ричарду Никсону как-то не удалось отвинтить пробку от бутылочки с аспирином, и это превратилось в символ отсутствия дееспособности. Джимми Картер вступил в схватку с кроликом, и на всю оставшуюся жизнь к нему пристало клеймо лопуха и тряпки.

Кроме этого, существуют сексуальные проблемы. Например, упорно распространялись слухи о том, что у Буша есть подружки. Вспомните утверждение, что «власть – это самый сильный афродизиак», посмотрите на Барбару, и останется только три возможности: или Джордж – нормальный мужчина, испытывающий интерес к молодым женщинам, и тогда о обманщик, или ему нравится иметь отношения с женщиной – воплощением американской бабушки, или он евнух. А теперь подумайте, кем бы вы хотели видеть руководителя страны.

Постоянно находиться в фокусе камеры мог только Рональд Рейган, да и то потому, что он так провел всю свою предшествующую жизнь.

Если эксперимент с Биллом Клинтоном окажется столь же неудовлетворительным, как с Никсоном, Фордом, Картером и Бушем, история с Рейганом станет провозвестником будущего и практика исполнения роли президента получит законодательную поддержку.

17

Нанимать для участия в кампании государственных служащих является общепринятой практикой. У меня нет точных сведений о человеке, нанятом министерством сельского хозяйства, и Кенни Моран является вымышленным именем.

18

«Хьюи» – так называли вертолет «Ирокез», оснащенный ракетами и 762-миллиметровыми автоматическими орудиями.

«Теперь уже все знают, что такое воздушные допросы. Забираешь троих в вертолет, выбираешь одного и приказываешь: „Говори!", а потом выбрасываешь его за борт, не дожидаясь, пока он откроет рот. Мы обвязывали их за шею шнуром от детонатора, и, как правило, это отрывало им головы. Обычно офицер просил переводчика из южновьетнамской разведки; «Спроси у него то или это…" – допрашиваемый начинал отвечать или противиться, но главная идея заключалась в том, чтобы двоих из присутствующих уничтожить. К тому моменту, когда вы добирались до третьего, он начинал говорить с такой скоростью, что вы уже не знали, как его заткнуть» (десантник Элтон Манционе в «Программе „Феникс"» Дугласа Валентина – Морроу, 1990). Таких историй – тысячи. См. также: Марк Бейкер «Вьетнам: Вьетнамская война глазами сражавшихся там мужчин и женщин» (Морроу, 1981) и, наконец, Митчел Сигал «Вьетнамские мемуары» (Нью-Вудсток Пресс, 1988), где автор утверждает, что видел собственными глазами, как корейский следователь убил подозреваемого, чтобы запугать остальных

19

Уэстморленд произнес это перед камерой, и это можно увидеть в документальном фильме «Умы и сердца».

20

Отчасти эти идеи принадлежат предшественнику Уэстморленда, генералу Полу Харкинсу, разработавшему крайне деструктивную стратегию ведения войны на истощение, Уэстморленд продолжил и развил ее.

21

В оригинале книга написана с помощью идеограмм, лаконично формулирующих основополагающие законы, пригодные для всеобщего употребления. Поэтому английские издания сильно разнятся между собой.

В переводе Томаса Клири это место звучит следующим образом: «Войска должны быть выстроены таким образом, чтобы избегать полноты и наступать на пустоту». В, Г. Лиддл Харт в своей «Стратегии» цитирует перевод Сэмюзля Гриффита: «Путь заключается в том, чтобы избегать сильных мест и наносить удары по слабым».

Наверное, именно эта пророческая расплывчатость дает возможность каждому читателю толковать мысль по-своему делая эту загадочную восточную философию уместной для любого случая жизни, – так же как при чтении гороскопов читатели всегда будут выбирать то, что годится им.

22

Питерса уволили с киностудии в мае 1991 года. В качестве компенсации «Сони» выдало ему столь крупное вознаграждение, что он по сей день остается одним из крупнейших деятелей Голливуда

23

Лично мы считаем, что это полная ерунда, о чем и ставим в известность читателя. Слишком маловероятен этот эпизод, даже не упомянутый в скандальной биографии миссис Рейган, написанной Китти Келли. Однако эта сплетня характерна для общей тональности голливудских слухов, и нетрудно представить себе, что ее упоминали в этом разговоре.

24

Было бы несколько наивно относиться к Йону Питерсу как к человеку, проложившему себе путь наверх с помощью постели. Он был продюсером таких фильмов, как «Стриптиз». «Пурпур», «Иствикские ведьмы», «Человек дождя» и «Бэтмен». Точно так же как в политике, очень трудно понять, что возносит людей в Голливуде на вершину власти. Чаще всего появление этих счастливчиков оказывается для окружающих полной неожиданностью, и, как правило, те, кто пытается повторить их путь, терпят неудачу.

25

Йель является одним из наиболее известных тайных обществ Америки. Но тем, чем для нас являются выпускники Йеля, для них самих являются члены общества «Череп и кости». До 1992 года в это общество входили исключительно лица мужского пола. Его ритуалы включали в себя лежание в гробу, письменные исповеди и публичную мастурбацию. (Сохранится ли она теперь, после начала сексуальной интеграции? И если да, какими теперь будут психические последствия данной практики?) Что касается исповедей, то они хранятся в журналах, ведение которых не прекращалось с самого начала возникновения общества – за одним исключением. Легенда гласит о том, что отсутствует исповедь Джорджа Буша в год его вступления в общество. Однако лишь журнал «Спай» осмелился опубликовать эти сведения.

26

Величайшее достижение Вассермана поразительно по целому ряду причин. «Эм-си-эй» и лично Вассерман работали на Рональда Рейгана и преуспевали даже тогда, когда его кинокарьера пошла на убыль. В 1952 году, когда Рейган был президентом Гильдии киноактеров, он предоставил компании исключительные права на организацию шоу и презентацию актеров. Это обеспечило ей огромное преимущество как перед конкурирующими агентами начинающих талантов, так и перед всеми остальными продюсерами. Таким образом корпорация получила власть над всеми студиями. Так, например, они заставили «Парамаунт-Пикчерс» снимать фильм Хичкока на студии «Юниверсал», которая к тому времени уже принадлежала «Эм-си-эй» хотя у «Парамаунта» была собственная студия.

В конце 60-х «Эм-си-эй» устраивала для Рейгана сделки с недвижимостью, что сделало его миллионером и позволило баллотироваться на пост губернатора. Остальные подробности можно почерпнуть в книге Дэна Молди «Темная победа: Рональд Рейган, „Эм-си-эй" и толпа» (Викинг, 1986). Молди описывает Вассермана как серого кардинала, который опекал Рейгана и о котором тот тоже заботился. Рональд Браунштейн в книге «Власть и слава: отношения между Голливудом и Вашингтоном» (Пантеон, 1990) изображает Рейгана и Вассермана как двух независимых человек, которые то сотрудничали, то расходились.

27

Как и прочие слухи, связанные в этой книге со второстепенными персонажами, мы считаем и этот абсолютно необоснованным, однако в журнале «Спай» этот факт выдается как совершенно достоверный: «Давайте посмотрим правде в глаза: человек, принимающий огромные дозы стероидов, становится главой президентского совета по вопросам физического здоровья и больше всего его волнует, что людям станет известно о его Пристрастии к сигарам» (Шарлотта Флеминг, 3/1992).

28

Рецензенты играют очень важную роль среди обслуживающего персонала Голливуда, который ежедневно заваливают сценариями, книгами и заявками. Ни у кого нет времени их читать, и при этом все ищут достойный материал для продюсирования. Именно с этой целью нанимаются рецензенты, которые читают предложенные тексты, а затем пишут нечто вроде изложения или суммарного обзора. В редких случаях отзывы рецензентов оказываются настолько зажигательными, что их работодатели начинают убеждать звезд, режиссеров, сценаристов и глав киностудий приняться за работу. У тех, в свою очередь, тоже нет времени что-либо читать, и они полностью полагаются на мнение рецензента. Поэтому рецензенты – именно те люди в Голливуде, которые могут сказать «нет». Притом, это та самая должность, с которой, согласно легендам, можно начать свою карьеру.

29

Вице-президент Квейл. Это шутка: в то время вокруг Квейла разразился скандал в связи с тем, что он пользовался военными вертолетами, доставлявшими его на поля для игры в гольф. Ирония заключается еще и в том. что большинство этих вояжей было совершено с Самюэлем К. Скиннером. который занимал тогда должность секретаря по транспорту Но мы прекрасно понимаем, что этот намек совершенно безобиден.

30

2 сентября 1944 года самолет Джорджа Буша был сбит зенитным огнем, когда он бомбил Чичи Йиму, неположенную в ста пятидесяти милях к северу от более известной Айво Йимы. Пилоты делали все возможное, чтобы дотянуть до моря, так как японские лагеря для военнопленных считались страшным местом. Лагерь в Чичи Йиме возглавлял майор Матоба; после войны стало известно, что он резал военнопленных на куски и скармливал их другим военнопленным. Буш долетел до моря в объятом пламенем самолете и выпрыгнул из него, не получив при этом особых повреждений. Без пресной воды и весел он продержался на спасательном плоту несколько часов, пока не был подобран подводной лодкой.

31

В соответствии с данными архива американской армии призывник Хартман прослужил один год и никогда не был десантником. Ему так и не удалось подняться выше рядового. Он действительно был демобилизован по медицинским показаниям. Зато его предыдущий начальник Аллен Росс действительно служил морским пилотом в Корее. Росс часто вспоминал об этом, а в его кабинете хранилась целая коллекция памятных знаков и книг, посвященных военной авиации. Поэтому рассказанная Хартманом история не только напоминает то, что произошло с президентом, но и совпадает с реальными событиями, пережитыми Алленом Россом.

32

Влияние халциона неоднозначно. Многие, и в том числе личный врач президента, считают его абсолютно безопасным.

Тем не менее Бенджамин Д. Стайн, адвокат, писатель и актер, работавший спичрайтером для президента Никсона, заявляет в «Нью-Йорк таймс» (1/22/1992): «Халцион – одно из самых страшных лекарств, которые я когда-либо употреблял, а его воздействие на президента может оказаться еще более ужасающим. Я принимаю выписываемые мне транквилизаторы начиная с 1966 года и перепробовал почти все. Но халцион… относится к разряду веществ, вызывающих изменение сознания. Это не обычное седативное средство, лишь приглушающее восприятие действительности. Согласно утверждениям компании „Апджон" – производителя халциона, присутствующие в нем бензодиазипены приглушают мозговое возбуждение. Начало действия халциона можно сравнить с появлением ангела Господня, который сообщает вам, что все хорошо, что вас ждут теплые материнские объятия, нирвана и Лета, а все неприятности происходят на Марсе».

33

Передача детям и внукам собственных имен встречается чрезвычайно редко в еврейской традиции, так как это считается дурной приметой. Однако это не религиозный запрет, а просто обычай.

34

Думаю, настало время объясниться.

Основываясь на некоторых признаках, читатели могут счесть, что именно Овитц – прототип Хартмана.

Когда я приступал к «голливудской» части этой книги, я знал о Голливуде еще меньше, чем средний читатель «Ежевечерних развлечений». Именно поэтому я попросил своего агента Майкла Сигала найти мне исследователя, который мог бы подобрать статьи на разные темы, включая таких персонажей, как Майк Овитц. На следующий же день мне позвонил его помощник, который порекомендовал очень толкового человека, прекрасно справившегося с заданием, но при этом он добавил: «Если ваша следующая книга будет посвящена Майку Овитцу, то Сигал отказывается ее представлять».

Я привожу здесь эту историю лишь для того, чтобы дать читателю представление о той власти, которой обладают люди, подобные Овитцу. Хочу отметить еще две детали. Одна из них заключается в том, что связанные с Овитцем люди не ждут того момента, когда он выразит свое неудовольствие, им вполне достаточно предвидеть, что это может случиться. Ивторое: никому не пришло в голову выразить опасения относительно того, как отреагируют на книгу действующий президент и госсекретарь, которые названы своими именами.

И конечно, мне хотелось понять, смогу ли я работать в этом городе, если окажется, что это действительно замаскированный портрет Овитца и он ему не понравится. Мне хотелось понять, боюсь ли я этого.

Несомненно, я этого опасался. На одном фильме можно заработать больше, чем на самом популярном бестселлере.

И поэтому я говорю: Майк, этот образ списан не с тебя. И в целом я таким образом хочу воздать по заслугам всем агентам, которые играют все большую роль в нашем обществе и подчеркнуть их поистине творческий вклад, который зачастую недооценивается.