# Английская мята

Маргерит Дюрас

Маргерит Дюрас – одна из самых читаемых, самых модных современных писательниц не только во Франции, но и во всей Европе. Ее повести и романы признаны необычными по содержанию и изысканными по стилю. Они переведены на многие языки, лучшие из них экранизированы.

Предлагаемая читателям книга – это прекрасная проза. Поклонники любовного романа найдут в ней чудные, загадочные и благоуханные страницы о любви. Любители детективного жанра станут с неослабевающим интересом следить за развитием событий вокруг страшного преступления. Почитатели же изящной словесности получат истинное наслаждение от встречи с большим художником («Модерато кантабиле» и «Английская мята» издаются в России впервые!).

> Посвящается Жану Шюстеру

## I

Все, что здесь изложено, записано на магнитофон. Так начинается книга о виорнском убийстве.

– Согласны ли вы рассказать о том, что произошло в Виорне, в кафе «Балто», вечером тринадцатого апреля?

– Да, согласен.

– У нас здесь есть дубль магнитофонной пленки, которая была без вашего ведома записана в кафе «Бал-то» вечером тринадцатого апреля. Магнитофон слово в слово запомнил все, что говорилось тем вечером в «Бал-то», но он незряч и не дает увидеть, как все происходило на самом деле. Так что вам начинать эту книгу. Когда благодаря вашему рассказу события того памятного вечера тринадцатого апреля обретут реальность и определятся в пространстве, пленка сможет рассказать нам все, что сохранилось в ее памяти, – и тогда читатель встанет на ваше место и увидит все вашими глазами.

– А как быть, если не все, что я расскажу вам, совпадет с тем, что мне известно на самом деле?

– Этот разрыв составит ту главу, которую допишет сам читатель. Она есть в любой книге.

А теперь представьтесь, пожалуйста.

– Меня зовут Робер Лами. Сорок семь лет. Купил кафе «Балто» восемь лет назад.

– До вечера тринадцатого апреля вы ничего не знали об этом убийстве, во всяком случае, не больше любого другого виорнца, не так ли?

– Ничего. Кроме того, что писали в газетах.

– А теперь попробуйте представить себе, будто все газеты перестали выходить вечером тринадцатого апреля.

– Но если мне не всегда удастся стереть из памяти то, что я узнал потом, как быть тогда?

– Просто упомяните об этом всякий раз, когда заметите за собой такое.

Чтобы читатель смог представить себя на вашем месте вечером тринадцатого апреля и вместе с вами узнать о преступлении, начнем с магнитофонной записи обращения местной жандармерии к жителям Виорна, которое полицейские уже в третий раз за день зачитывали вслух на Рыночной площади.

«Как стало известно из газет, в разных районах Франции в товарных вагонах были обнаружены отдельные части человеческого трупа.

Заключение судебно-медицинской экспертизы префектуры полиции позволяет утверждать, что все найденные останки принадлежат одному и тому же телу. В Париже был по частям восстановлен весь труп, не хватает только головы, которая так до сих пор и не обнаружена.

Картина пересечения железнодорожных путей позволила прийти к заключению, что все составы, где были обнаружены означенные человеческие останки, вне зависимости от пункта назначения, следовали через один и тот же железнодорожный узел, точнее, проходили под Виорнским виадуком. Если все эти останки были заброшены в вагоны с того виадука, то логично предположить, что убийство могло быть совершено в нашей коммуне.

Учитывая вышеизложенное, городской муниципалитет обращается ко всем гражданам города с призывом незамедлительно объединить свои усилия с действиями местной полиции, дабы как можно скорее пролить свет на это страшное преступление.

Всех граждан просят срочно сообщить в местную жандармерию об исчезновении лиц женского пола, среднего роста и довольно плотного телосложения, в возрасте от тридцати пяти до сорока лет».

– Я был знаком с Клер и Пьером Ланн и с Альфонсо Риньери тоже. Они были среди пяти десятков жителей Виорна, которые частенько заглядывали ко мне в кафе. Знавал я и их кузину, Марию-Терезу Буске. Она тоже время от времени заходила вместе с Пьером и Клер, иногда в час аперитива, иногда поздно вечером, с португальскими рабочими. Правда, ее я знал похуже других, она была глухонемая, а с такими, сами понимаете, особенно не разговоришься.

Пьер и Клер Ланн заходили едва ли не каждый вечер, между восемью и девятью вечера, после ужина. Правда, случалось, они не показывались по несколько дней кряду, не потому что кто-то из них болел – может, просто лень было выбираться из дому, или настроение неподходящее, или усталость, всякое бывает.

Я не любитель лезть в чужие дела, так что взял себе за правило никогда не спрашивать Пьера, почему он не показывался вчера или даже пару-тройку дней. Я заметил – во всяком случае, так мне казалось, – Пьеру было не по нутру, когда его о чем-то расспрашивали: где пропадал, чем занимался. В общем, по-моему, он не любил, когда к нему лезли в душу.

Короче, тринадцатого апреля, когда Пьер появился, я не стал спрашивать его, почему он не показывался вот уже пять дней.

Было восемь вечера.

Местные полицейские как раз только что закончили читать на площади это самое обращение, уже в третий раз за день. Я смеялся над этой штукой с пересечением железнодорожных путей, как раз только что сказал Альфонсо, что все это умора, да и только, когда в кафе вошел Пьер. Он был один. Ему и раньше частенько случалось заходить без Клер, сразу по пути со службы прямо ко мне в «Балто». Мы поздоровались. Я тут же спросил: интересно, а вот ему пришла бы в голову мысль об этой ловушке с пересечением железнодорожных путей? Он ответил, что вряд ли.

Мне показалось, вид у него немного усталый, да и одет как-то небрежно – это он-то, всегда такой аккуратист. На нем была голубая рубашка, ворот немного засален – помню, я даже обратил внимание. Подумал про себя: интересно, с чего бы это?

С тех пор как случилось это самое убийство, в «Балто» по вечерам собиралось не слишком-то много народу.

Тем вечером нас было всего пятеро: Альфонсо, Пьер, какой-то тип с девицей, которых никто из нас прежде и в глаза-то не видел, да я. Мужчина читал газету. У ног его, прямо на полу, стоял пухлый черный портфель. Мы смотрели на него, все трое. У него был типичный вид легавого в штатском, правда, мы все же не были до конца уверены, из полиции он или нет, ведь с ним была еще та девица. Сидел, будто ему и дела нет, о чем мы говорим между собой. А вот девица, та, наоборот, даже заулыбалась, когда я заговорил об этом самом пересечении железнодорожных путей.

Поскольку ни у Пьера, ни у Альфонсо вроде как не было никакой охоты позубоскалить вместе со мной, я тогда сразу бросил насчет железнодорожных путей.

Это Пьер первым снова завел разговор про убийство. Спросил, как, по-моему, можно ли окончательно установить личность жертвы, ведь голову-то так и не нашли. Я ответил, ясное дело, это будет нелегко, но все равно можно, ведь у всякого есть что-то особенное, какие-нибудь родимые пятна, дефекты, шрамы и тому подобное, ведь что ни говори, а все мы разные, хоть чем-то, да отличаемся друг от друга.

Все долго молчали. Каждый поневоле ломал голову, кто же из виорнских женщин мог соответствовать описанию жертвы преступления.

И вот, пока все молчали, я и заметил отсутствие Клер.

Я хочу сказать, что ее отсутствие вдруг показалось мне странным, и подумалось, кто знает, а может, существует какая-то связь между тем, что ее нет, и встревоженным видом Пьера. Я не стал ни о чем спрашивать Пьера, но успел подумать про себя: видно, уже пришла ему пора расстаться с этой женщиной. Но тут Альфонсо – будто мысли мои угадал – возьми да и спроси его: «А где Клер, заболела, что ли?» И Пьер ответил: «Да нет, ей надо что-то сделать по дому, придет попозже, она вполне здорова, просто выглядит немного усталой, вот и все». Потом добавил: «Я бы даже сказал, какой-то измученной, что ли, но уверен, ничего серьезного, наверное, это все весна».

Потом разговор снова вернулся все к тому же убийству.

Я ужасно возмущался тем, с какой зверской жестокостью убийца расправился со своей жертвой, и, помню, Альфонсо произнес одну фразу, которая немало нас удивила. Он сказал: «Кто знает, а может, все дело в том, что у убийцы просто не хватало сил перетащить все тело целиком, вот он и поступил так, потому что у него не было другого выхода». Ни Пьеру, ни мне такое объяснение даже в голову не приходило. И тут Пьер заметил: можно себе представить, какой вечностью показались убийце эти три ночи. Вот тогда-то и подала голос та девица. Уточнила, что, судя по всему, за эти три ночи убийце пришлось девять раз дойти до виадука и вернуться назад, а с головой было бы целых десять. Что в Париже только и разговоров, что об этой истории с пересечением железнодорожных путей. Завязался разговор. Я поинтересовался, а что еще говорят об этом в Париже. Она ответила, там считают, что это дело рук какого-то душевнобольного, одного из чокнутых жителей департамента Сены и Уазы.

И вот в этот момент появляется Клер.

На ней темно-синий плащ, который она всегда надевает, когда идет дождь. А погода-то ясная, никакого дождя. В одной руке у нее маленький чемоданчик, а в другой черная клеенчатая сумочка.

Замечает, что в кафе посторонние, и сразу направляется к Альфонсо. С ней здороваются. Она отвечает. Но сразу видно, что она недовольна присутствием посторонних. Я услыхал шелест газеты и заметил, что тот незнакомец перестал читать и уставился на Клер. Просто заметил, вот и все. Нас-то Клер уже давно ничем не могла бы удивить, а постороннему ее вид мог показаться в диковинку.

– И какой же у нее был вид?

– Да какой-то суровый, что ли.

Тут Пьер резко кидается к ней, будто хочет прикрыть ее собой. Показывает на чемоданчик. Что это значит? Она отвечает: «Я еду в Кагор». Пьер успокаивается, заставляет себя улыбнуться, говорит так, чтобы всем было слышно: «А я как раз собирался взять на несколько дней отпуск и предложить тебе проехаться туда вместе».

Никто этому не верит.

Она не отвечает. Так и стоит в замешательстве, наверное, с минуту. Потом идет и садится подле Альфонсо, за один столик с ним.

Вот когда я шел обслуживать Клер, я и вспомнил, что они все трое из Кагора, но ни разу за восемь лет, что я их знаю, туда не ездили. И спросил ее: «Ты надолго туда?» Она ответила: «Дней на пять». Потом еще спросил: «А ты давно не ездила в Кагор?» А она: «Да ни разу». И тут же спросила, о чем мы говорили до ее появления, если об этом убийстве, то что именно. Альфонсо ответил, что действительно мы говорили об убийстве, но ничего такого интересного. Вид у нее был совсем чудной, даже хуже, чем обычно. Мне тогда подумалось, может, это из-за присутствия незнакомых людей.

– Она казалась грустной? Измученной?

– Да нет, не сказал бы.

Поскольку речь по-прежнему шла все о том же убийстве – само собой, о чем же нам еще было говорить, прикидывали, сколько поездов проходит каждую ночь через виадук, сколько раз приходилось ходить туда убийце, – она вдруг оборачивается к Альфонсо и спрашивает: «А что, неужели никто ни разу так и не встретил кого-нибудь ночью у виадука?» Альфонсо отвечает: «Во всяком случае, никто об этом не заявлял». Тогда Пьер оборачивается к Альфонсо и так долго-долго, пристально на него смотрит. Потом спрашивает: «А правда, Альфонсо, вот ты, к примеру, неужели ты ни разу не встречал никого ночью у виадука?»

Альфонсо как-то нетерпеливо передернул плечами, сказал, что нет, не встречал и вообще хватит об этом.

С этого момента между нами возникла какая-то неловкость, это точно, тут уж мне не ошибиться. От настойчивости, с какой Пьер и Клер расспрашивали Альфонсо, не встречал ли он убийцу – особенно в присутствии того незнакомого человека, – всем сразу стало как-то не по себе.

Вот в таком смущении мы и продолжаем разговор про убийство.

Говорим, что по домам ходят полицейские. Вчера, к примеру, были у Альфонсо, сегодня утром у меня.

Клер интересуется, а чего они вынюхивают, эти полицейские. Я отвечаю: сперва спрашивают удостоверение личности, а потом требуют объяснить, где находятся члены семьи, которых в тот момент не оказалось дома.

Альфонсо добавляет, что отряд полицейских с собакой с утра разыскивает голову жертвы. «Где?» – спрашивает Клер. «Да там, в лесу», – отвечает Альфонсо.

Потом мужчины еще некоторое время толкуют про это убийство… Не берусь сказать, как долго это продолжалось. Может, с полчаса. Когда мы взглянули на площадь, там уже было совсем темно.

Я говорю, что полиция попросила меня не закрывать кафе и что у нас в Виорне кафе, открытое до полуночи в пустынном, безлюдном городе, – это, должно быть, занятное зрелище. Девица поинтересовалась, а почему полиция попросила не закрывать кафе. Я ответил: «Да из-за этого вечного правила, якобы убийца всегда возвращается на место преступления». – «Что ж, в таком случае, стоит подождать», – заметила девица.

Вот о чем мы толковали в тот вечер.

Ах да, чуть не забыл, был еще момент, когда Клер с Альфонсо разговаривали о чем-то между собой – совсем недолго, всего две-три фразы. Мне удалось уловить слова: страх в Виорне – это сказал Альфонсо. Потом Альфонсо улыбнулся.

Через некоторое время девица подходит к Клер и спрашивает: «А как насчет вашего поезда, мадам, вы не опоздаете?» Клер вздрагивает от неожиданности и недоумевает: «Какого еще поезда?» Но тут же берет себя в руки и – как сейчас помню – отвечает, что поезд на Кагор отправляется с Аустерлицкого вокзала в семь тринадцать утра.

Девица смеется. Мы тоже, через силу.

Девица не отстает, говорит Клер, что та что-то уж чересчур рано собралась в путь. Клер не отвечает.

Потом девица еще спрашивает, красивый ли город Кагор. А Клер по-прежнему молчит, точно в рот воды набрала.

Всем жутко не по себе. Никто не знает, что сказать.

И вот тут вдруг поднимается с места тот мужчина. Подходит к стойке и этак вежливо спрашивает, не откажемся ли мы выпить с ним по стаканчику, он угощает. Я нелюбезно заметил что-то вроде: «Если вы надеетесь что-нибудь из нас вытянуть, то зря теряете время и деньги». Ясное дело, он ничуть не обиделся, даже и внимания-то не обратил.

Пьем. Мне невтерпеж узнать, правда ли, он из полиции. Спрашиваю: «А что, наши почтенные гости тоже из департамента Сены и Уазы?» Девица отвечает, что она лично парижанка, приехала сюда взглянуть на место преступления, случайно встретила этого господина, и он пригласил ее пропустить стаканчик. А тот улыбнулся и ответил шуткой, от которой никому не стало смешно. Ответил: «Нет, что касается меня, то я не из департамента Сены и Уазы, а просто с набережной Сены».

С этого момента мы уже не сомневались, что имеем дело с легавым. И все-таки никто не уходил. Все сидели и чего-то ждали. Должно быть, каких-нибудь новых подробностей насчет убийства, чего же еще.

– А что Клер, она так ничего и не сказала?

– Ах да, чуть не забыл. Она не поняла, что означал ответ полицейского. И спросила у Пьера: «А что это он имел в виду?» – а Пьер ответил, шепотом, но я-то смог услышать, стало быть, и полицейский тоже, такая стояла тишина: «Это легавый».

Так что теперь всем все стало ясно. Всем противно, всем не по себе. Но никто не двигается с места. Все сидят, чего-то ждут…

…Что-то я не припомню, на чем остановился.

– Полицейский предложил угостить всех присутствующих.

– Да-да, теперь вспомнил. А Клер, что же она делает? Погодите-ка минутку. Встает? Нет. Засовывает под стул свой чемоданчик с черной сумочкой и ждет – знаете, немного как в театре. Даже передвигается вместе со стулом, чтобы сидеть лицом к стойке бара.

Кто-то спрашивает полицейского, что он думает об этом убийстве. Тот отвечает, что, по его мнению, убийца живет в Виорне. Вот так все и началось.

Мы все с ним вместе как бы придумываем это преступление. Это то же самое убийство, которое только что произошло в Виорне. Но мы его не узнаем. Он заставляет нас говорить – мы рассказываем все, чего он от нас хочет, детально, не пропуская ни одной подробности, восстанавливаем, как произошло виорнское убийство. Мы ничего не замечаем.

Думаю, теперь уже можно было бы включить магнитофон.

– Мы сейчас послушаем пленку с того места, где вы прервали свой рассказ. Полицейский говорит, что убийца из Виорна.

– А где был магнитофон?

– На полу, в портфеле.

– И с какого момента началась запись?

– Его включили, когда вошел Пьер.

– Ага, теперь мне все понятно. Вот почему он все время говорил так громко и так быстро.

– Когда он поднялся с места, в его распоряжении была только одна кассета, примерно на час.

Теперь я одновременно включаю два магнитофона. Первый будет воспроизводить все, что было записано в тот вечер. Я буду останавливать его всякий раз, когда вы сочтете уместным сделать какие-нибудь комментарии. Второй будет работать без остановки. Он будет записывать все разговоры того вечера вместе с вашими комментариями.

Когда заговорит Клер, дайте знать об этом читателям.

Вот то место, где вы остановились.

– …имел в виду?

– Это легавый.

– Пусть так, и что же вы об этом думаете?

– Я думаю, что убийца – житель Виорна. И по одной простой причине: иначе зачем бы ему три ночи кряду таскаться на один и тот же виадук. Выбери он три разных виадука, а здесь в округе их вполне хватает, его было бы куда трудней найти, я бы даже сказал, почти невозможно.

– Стало быть, это кто-то из наших, из виорнцев…

– Да, четыре шанса из пяти, что он здешний.

– Выходит, он сейчас где-то здесь, среди нас, в Виорне, так, что ли?

– Да, по-моему, в этом не может быть никакого сомнения.

– Ну, а жертва?

– Скорее всего, ее убили тоже в Виорне, и причина все та же – близость виадука. Будь она убита где-нибудь еще, с чего бы тогда, спрашивается, преступнику избавляться от трупа именно здесь, в Виорне? Нет, что ни говорите, а убийство произошло именно здесь, в Виорне, и все эти три ночи он просто физически не имел никакой возможности выбраться из городка.

Улавливаете, какой отсюда следует вывод?

– Что это человек, у которого нет автомобиля, так, что ли?

– Угадали, именно так оно и есть.

– И даже велосипеда? Ничего, кроме пары ног?

– Точно. Можно сказать, что личность убийцы просматривается уже на характере самого преступления.

– Не думаю, чтобы он заранее знал об этом самом пересечении железнодорожных путей… Во всяком случае, об этом нигде не писали.

– Настоящий, завзятый уголовник, так сказать, профессионал, тот бы наверняка подумал об этом. Вот видите, теперь мы с вами даже знаем, к какой категории никак не может принадлежать наш убийца: он не профессиональный убийца, не уголовник, не киллер, в общем…

– Но ведь такое решение – бросить разрубленную на куски жертву в девять разных поездов, уже само по себе предполагает какой-то заранее продуманный план, определенную находчивость, разве не так?

– Поскольку этого потребовали обстоятельства, то да, в этом ему не откажешь.

– И кто же тогда остается, кроме профессионалов?

– Остаются те, у кого хватило сообразительности додуматься до разных поездов, но кто не мог заглянуть дальше, предусмотреть последствия такого решения. И еще те, кто вообще ни о чем не думал, ничего не рассчитывал заранее, ни расписаний, ни количества поездов, а просто случайно, наугад попадал на разные поезда.

– По-вашему, выходит, это мог быть любой, под это описание подпадают большинство людей, так ведь?

– Именно так. Случай имел здесь не меньше шансов на успех, чем заранее продуманный план.

– А что еще можно утверждать наверняка, кроме этого?

– Это Клер.

– Что это человек слабый, я имею в виду, физически. Понимаете, будь он посильней, ему не пришлось бы столько раз ходить к виадуку и возвращаться обратно.

– Да, это тоже верно. Может, просто пожилой?

– Или немощный?

– Или больной?

– Все возможно. Мы могли бы пойти в наших рассуждениях еще дальше, если, конечно, вам не наскучило…

– Да нет, что вы! Совсем наоборот.

– Так вот, возможно и то, что мы имеем дело с человеком методичным, аккуратным, я бы даже сказал, серьезным.

– Он что сказал, религиозным, да?

– Это Клер.

– Да.

– Что ж, может, и религиозным. Пожалуй, вы правы, мадам, это слово здесь даже уместней. Из-за головы, которую так и не удалось обнаружить.

– Вот тут я что-то не совсем уловил.

– Если убийца не выбросил голову вместе со всем остальным, то на первый взгляд может показаться, будто он поступил так только ради того, чтобы исключить опознание жертвы, не так ли?

– Пожалуй.

– Так вот, если хорошенько поразмыслить, то все это может выглядеть несколько сложнее.

– Раз уж он был полностью уверен, будто нашел идеальное решение, вполне мог бы избавиться и от головы тем же манером, что и от всего остального, вы не это имели в виду?

– Иначе говоря, если принять во внимание паническое состояние, которое ни на минуту не покидало убийцу все три ночи, пока он сновал взад-вперед между домом и виадуком, его нечеловеческую – только представьте! – буквально смертельную усталость и, наконец, страх, как бы его не схватили прежде, чем он уничтожит следы преступления, – согласитесь, подобная осторожность с его стороны кажется непостижимой. Есть здесь в поведении преступника нечто странное, необъяснимое. Либо он уверен, что совершил идеальное убийство и в этом случае может позволить себе, скажем, изуродовать голову до неузнаваемости и поступить с ней тем же манером, что и со всем остальным, – либо у него есть какие-то свои, личные мотивы, я бы сказал, морального свойства, по которым он уготовил голове совсем иную, особую участь. Предположим, к примеру, что это человек набожный или был таковым когда-то в прошлом…

– Ну, по-моему, это уж вы хватили через край…

– Вы действительно так думаете?

– Скажите, а может такое случиться, что, когда вы его поймаете, все это рухнет, как карточный домик, – и окажется, что вы полностью ошибались в своих догадках?

– Конечно, всякое бывает. Однако было бы весьма странно, если бы мы ошиблись во всем, так сказать, от начала до конца. Такое бывает очень редко.

– Выходит, все это произошло здесь, совсем рядом?

– Да, и тайна скрыта где-то среди вас.

– А по-моему, мы имеем дело с преступлением, которое можно было бы назвать спонтанным, бессознательным, что ли. Вас это удивляет?

– Да, весьма. Даже эта идея с виадуком, пусть она и не совсем сработала, все равно об этом надо было подумать заранее.

– Но почему? Почему непременно заранее? Почему это не могло просто осенить его в тот момент, когда он со своей ношей тащился по виадуку, уже не один час ломая себе голову, как бы избавиться от этого груза? Это ведь вы, читатели газет, придумали ту разгадку с девятью разными составами. А если хорошенько пораскинуть мозгами, можно прийти к выводу, что такого плана вообще не существовало в природе, что все это чистая случайность.

– Почему вы так упорно настаиваете, что все вышло совершенно случайно? Почему отрицаете заранее обдуманный план?

– Да хотя бы потому, что есть в этом преступлении какая-то непосредственность, простота, что ли, а это уж очень плохо вяжется с осторожностью.

– Может, просто какой-нибудь псих?..

– А в чем разница?

– Это опять она. Можно подумать, будто она в другой комнате.

– Между чем и чем?

– Между психом и нормальным, когда речь идет об убийстве. Она хотела спросить, как отличить, сумасшедший он или нет.

– Разница начинается после того, как преступление уже совершено. Можно сказать: у сумасшедшего не хватило бы терпения столько раз ходить до виадука и обратно. Сумасшедший, настоящий сумасшедший, был бы неспособен целые три ночи кряду действовать с такой поистине муравьиной педантичностью. С другой стороны, будь убийца сумасшедшим, он мог бы сохранить голову. Что и произошло на самом деле.

– Мне кажется, сумасшедший уже давным-давно как-то объявился, заговорил бы, что ли?

– Нет, вовсе не обязательно.

– А как по-вашему, допустил ли убийца хоть какую-то оплошность?

– Да. Без этого не обходится ни одно преступление. В данный момент это все, что я могу вам сказать.

– Так все-таки как по-вашему, он был сумасшедший или нет?

– Снова она. А я и забыл про этот вопрос.

– Откуда мне знать, мадам… Нам известно также, что убитая женщина, судя по всему, не была красавицей: плотного телосложения, коренастая, с широкими квадратными плечами. Что это была женщина физически сильная, этакая… рабочая лошадка.

– Женщина, привыкшая к физическому труду, так ведь?

– Да, пожалуй.

– Вы так говорите, будто по этому описанию можно кого-то узнать, но ведь это же просто глупо…

– Да тут, знаете ли, кто угодно подойдет.

– А вот то, что ее никак нельзя было назвать красоткой, какой, по-вашему, из этого следует вывод?

– А такой, что если кому-то могло прийти в голову, будто это убийство на почве ревности или любовной страсти, то, по-моему, он глубоко заблуждается.

– А что, неужели так никто до сих пор и не заявил в мэрию об исчезновении какой-нибудь женщины?

– Нет, никаких заявлений. Думаю, уже и не будет. Иначе уже давным-давно бы заявили. Сами подумайте, целую неделю все газеты только об этом и пишут – и хоть бы что! Нет, судя по всему, речь идет о женщине, у которой нет ни одного родственника или близкого друга, кого могло бы встревожить ее исчезновение.

– Или о женщине совсем одинокой?

– Одинокой? Но ведь где-то же она должна была жить. Если в многоквартирном доме, то консьержка сразу бы пришла и сообщила, что такая-то вот уже неделю как не кажет носа.

– Тогда где же? Одна в отдельном домике?

– Тоже не слишком правдоподобно. Если одна в доме, уже давно нашелся бы какой-нибудь сосед, который бы явился и доложил: мол, у такой-то вот уже неделю закрыты все ставни; или: такую-то вот уже неделю как никто и в глаза не видел, мусор во дворе неубранный… И так далее, и тому подобное.

– Ну и воображение же у вас… Хорошо, но ведь должна же она была где-то жить, разве не так?

– Это уж точно, иначе и быть не могло… Неужели еще не догадались?

– В таком случае, надо полагать, ее убил кто-то из тех, с кем она жила, так, что ли?

– Именно так. Девять шансов из десяти, что именно так оно и было. Это единственное, чем можно объяснить странное молчание, каким до сих пор окружено ее таинственное исчезновение. Попомните мои слова, вас здесь в Виорне ждут еще большие сюрпризы. У меня на это нюх. Преступление, его чуешь издалека, у него свой особый запах, цвет…

– И что же это, по-вашему, за преступление? Я имею в виду, каково ваше мнение, почему ее убили?

– Понимаю, что вы имеете в виду… Так вот, сдается мне, что это один из тех случаев, когда один человек убивает другого так, как убил бы самого себя… Известно ли вам, что такова подоплека очень многих тяжких преступлений?..

– Из ненависти – к себе или к другому, так?

– Далеко не всегда… скорее, потому, что порой люди оказываются накрепко связаны между собой какой-то общей ситуацией, чересчур неподвижной, слишком затянувшейся, что ли… Нет-нет, не подумайте, вовсе не обязательно трагической, приносящей страдания, скорее какой-то застывшей, безысходной, не сулящей никаких перемен.

– Никто даже не шелохнулся. Мы все были у стойки бара, кроме Клер и Альфонсо.

– Это что, голословное утверждение, как говорится, с потолка, что ли?

– Нет, таково мое глубокое убеждение. А в нашем деле оно никогда не бывает голословным. Я пришел к этому выводу после того, как отмел все неправдоподобные версии – убийство с целью ограбления, на почве ревности или любовной страсти и так далее.

– И все-таки в голове не укладывается, чтобы никто так ничего и не видел…

– Это Пьер, он обращается к Альфонсо. Альфонсо ничего не отвечает.

– Знаете, преступления такого рода, кажущиеся нам на первый взгляд совершенно немыслимыми, становятся почти… естественными, когда наконец докопаешься до истины. Настолько естественными, что порой даже диву даешься, как преступник мог бы удержаться и не совершить такого.

– Но разрубить жертву на куски, разделать, как в мясной лавке, что же, и это вы считаете естественным?

– Если разобраться, это просто один из способов замести следы, не лучше и не хуже любого другого. Тут людей просто ослепляет омерзение, но когда человек все равно уже мертв, какая разница, цел он или разрублен на куски… Более того, люди слишком легко забывают, какие мучения должен был при этом испытывать сам убийца.

– Ладно, дамы и господа, с вами хорошо, но мне пора…

– Но ведь еще так рано, Альфонсо…

– Это Клер. Альфонсо встает.

– Все можно понять на этом свете…

– А вот я как раз не согласен и никак не пойму, к чему все эти объяснения. Ну, к чему докапываться до каких-то причин, что это даст? И вообще не надо ничего объяснять. Давайте-ка лучше довольствоваться фактами, уликами. И все дела.

– Ну уж нет, Робер, тут я не согласен, по-моему, в любом случае все-таки лучше попытаться понять, представить себе обстановку, обстоятельства, по возможности проникнуть в них как можно глубже, пусть мы так и не поймем всего до конца, но надо же принимать во внимание…

– Вы правы, месье Лами, понять другого – это огромное счастье, вполне реальное, и стремление к нему так естественно, что наш долг не лишать этого никого – ни публику, ни судей, ни даже самих преступников.

– Нет, сударь. Всего не понять. А потому в какой-то момент нужно сказать себе: стоп… И перестать понимать. Иначе, опять-таки, куда это может нас завести?

– Робер, поверь, ты неправ.

– Я согласен с месье Пьером, вы, Робер, действительно неправы.

– А вот я полностью разделяю мнение месье Лами.

– Прошу тебя, Робер…

– Подумать только, а я-то, дурак набитый, и слышать ничего не хотел, находит же такое…

– Что с тобой, Робер, ты же у нас человек благородный, всегда готов понять любого и вдруг несешь такое, что это на тебя нашло? Мне очень жаль, Робер…

– Да поймите же вы наконец, ведь для всех нас это вопрос жизни и смерти. Люди в департаменте Сены и Уазы живут сейчас в постоянном страхе. Ну, представьте себя хотя бы на месте бездомных бедолаг, которые денно и нощно шатаются по дорогам нашего департамента!

– Робе-е-ер!..

– Что?

– Да так, ничего…

– Я так и не понял, что хотел сказать мне тогда Альфонсо.

Он снова сел и замолк.

– Никогда не знаешь, что может взбрести тебе в голову. Никто не может сказать: вот уж такого-то мне не набедокурить ни при каких обстоятельствах. Помню одно преступление, это был сельскохозяйственный рабочий из предместья, славный парень, с какой стороны ни погляди. Вот однажды вечером копает он себе спокойно на каком-то поле картошку, и случись пройти мимо одной женщине. Он знал ее уже давно… Может, просто приспичило переспать, а может, был влюблен не на шутку, поди знай… Короче говоря, она отказалась пойти с ним в лес. И он убил ее. Так вот, следует ли карать за такое преступление с такой же суровостью, как и за любое другое убийство?

– Пьер оборачивается в сторону Альфонсо.

– И какой же был приговор?

– Суд счел, что у этого человека было помрачение рассудка. Так что наказание было не слишком-то строгим. Если мне не изменяет память, он получил всего десять лет.

– Вообще-то, если подумать хорошенько, причина большинства преступлений – не что иное, как сама возможность…

– Вот послушайте внимательно, это Пьер начинает свою речь…

…совершить их. Представьте себе, что вы день и ночь живете бок о бок… ну, скажем… с какой-то адской машиной, что ли… стоит вам только нажать на кнопку, как она тут же сработает. И рано или поздно вы все равно нажмете. Или, к примеру, живешь себе год за годом под одной крышей с другим человеком, и вот в один прекрасный вечер тебе в голову вдруг закрадывается какая-то странная мыслишка. Поначалу даже не придаешь этому значения, говоришь себе, раз уж такая идея взбрела тебе в голову, выходит, ты и вправду способен на это – ясное дело, без малейшего намерения сделать такое. Потом начинаешь думать: а ведь другой-то на твоем месте уже давно бы решился, само собой, будь и у него на то достаточно веские причины. А потом, пройдет еще немного времени, и ты все чаще и чаще говоришь себе: всегда есть причины сделать это, всегда, и другой бы на твоем месте, не такой…

– …слабак, что ли?

– На Пьера иногда находило, и тогда он любил произносить всякие речи. Думаю, тут ему просто захотелось покрасоваться перед полицейским, какой он весь из себя умный.

– … да-да, именно не такой слабак, другого слова не подыщешь, тот бы не струсил. Вот, так все и начинается. В конце концов эта мысль приходит к вам все чаще и чаще, а потом уже больше не покидает ни на минуту, все время тут как тут. Разбухает, разбухает, заполняет собой весь дом, и сколько ни борись с ней, все равно ничего не получается. А потом вдруг глядишь – все уже позади, все свершилось.

– Что это он там несет?

– Это Клер. Она обращается к Альфонсо.

– Да невесть что…

– В общем, наступает день, и вы все-таки совершаете это. Дело сделано. А что потом – это уже другая история.

– Что это тебя понесло?

– Кажется, тут Альфонсо рассмеялся.

– А понесло потому, что у меня тут возникла одна идейка. Кстати, этот господин думает точно так же. Впрочем, ты тоже. Вот мне и пришла охота произнести это вслух.

– Да прекратите вы, что вы, в самом деле…

– Да нет, лучше уж сдохнуть, чем такое…

– Я выхожу из-за стойки, направляюсь к Пьеру. Мы все в тот вечер вели себя точно легавые. Я настаиваю, чтобы он сказал вслух, что имел в виду, то есть выдал нам мысли легавого.

– Сейчас я сам попытаюсь объяснить, что он имел в виду. Он считает, что история, которую вы только что услышали, про этого сельскохозяйственного рабочего, убившего какую-то женщину… так вот, нечто в этом роде и произошло у нас в Виорне.

– Пьер не отвечает. Я не отстаю.

– Выходит, вот почему уже неделя, как ты и носа сюда не кажешь, угадал?

– Да нет, не угадал.

– Мы все ждем. Пьер не произносит больше ни слова. Полицейский снова переходит в наступление:

– Если я правильно понял, вы уверены, что господин Альфонсо знает, кто это сделал, и просто не желает сказать… Так, что ли?

– Да, именно так я и думаю.

– Все головы поворачиваются в сторону Альфонсо. Клер вскакивает с места. А вот Альфонсо, тот даже ухом не повел.

– Что это с тобой, Пьер? Ты что, рехнулся, что ли?

– Ты уж извини, Робер.

– Что это тебе взбрело в голову?

– Да так, Робер, видно, просто чересчур газет начитался… Мне вдруг показалось, будто Альфонсо что-то от нас скрывает, а сразу смириться с этим духу не хватило…

– Значит, поэтому ты так долго не показывался?

– Да нет, вовсе не поэтому.

– Тогда почему же?

– Это вас не касается.

– Альфонсо поднимается со стула, направляется в сторону Пьера. Никогда еще мне не приходилось видеть его в таком гневе.

– Ладно, Пьер, пусть даже у меня и есть кое-какие догадки насчет этого убийства, неужели ты и вправду хочешь, чтобы я сказал это ему? Да что это с тобой? Ответь же мне, Пьер, не молчи.

– Просто мне вдруг очень захотелось узнать, как все было на самом деле. Ничего не мог с собой поделать, вот и все.

– Позвольте-ка мне угостить вас еще разок? Прошу вас, господин Робер.

– Зря вы, сударь, так тратитесь на нашу выпивку. Тут, знаете ли, от такого не отказываются.

– Делайте, что я сказал, о чем разговор…

– Пьер выглядел подавленным. Альфонсо заметно успокоился. Подошел к Пьеру, положил ему руку на плечо. Клер даже не шелохнулась, так и стояла, переводя взгляд с одного на другого.

– Послушай, всем известно, что ты никогда не спишь и вечно слоняешься по лесу. Всем известно, что ты знаешь всех в округе, живешь в лесу, а никто не разубедит меня, что все это произошло именно в лесу. Вот мне и подумалось: уж у кого-кого, а у тебя-то должны же быть на этот счет хоть какие-то догадки. И потом, конечно, тут и легавый меня попутал, очень уж обаятельный попался тип.

– Ладно, Пьер, хватит.

– Договорились.

– Но господин Альфонсо так и не сказал, ошибся господин Пьер в своих догадках или нет?

– Все снова уставились на Альфонсо.

– А что Клер, ничего?

– Нет, насколько мне помнится, сделала какое-то движение, но уже в сторону легавого.

– Да бросьте, я все это выдумал. Оставьте вы его в покое.

– Но у меня и в мыслях не было допрашивать господина Альфонсо. Так что не волнуйтесь. Это я просто так, к слову.

– Шел бы ты домой, Альфонсо.

– Нет, не пойду.

– Это Пьер, он опять за свое.

– Может, хоть ты что-нибудь скажешь, а?

– Сами найдут, без меня справятся. Не так ли, сударь?

– Раз вы так говорите, господин Альфонсо, стало быть, знаете не хуже меня, что преступление совершено именно здесь, в Виорне, разве не так?

– В ночь с седьмого на восьмое апреля?

– И именно в лесу, неподалеку от вашего дома, в пятидесяти метрах от виадука, прямо на краю откоса, ведь так?

– Альфонсо не отвечает. Смеется. Потом все долго молчат. И наконец Альфонсо отвечает:

– Да, вы правы. В лесу, в полусотне метров от виадука. Я слышал крики.

– Клер встрепенулась. Почти вплотную подошла к легавому. Про нее все как-то забыли.

– Это было вовсе не в лесу.

– Все, баста, я сыт по горло вашими намеками. Или говорите, что у вас на уме, или молчите. К чему заводить все эти разговоры, а потом замолкать на полуслове. Хватит, не то я закрываю лавочку.

– Что это ты там несешь, Клер? Эй, Кле-ер! Очнись, Клер!

– Это было вовсе не в лесу.

– Да не слушайте вы ее, сударь, она сама не знает, что несет, видно, совсем рехнулась, на сей раз окончательно и бесповоротно, может, вам этого и не понять, но уж я-то знаю свою жену, поверьте, она не в своем уме…

– Кажется, вы собирались мне что-то сказать, мадам, я не ошибся?

– Пьер хватает Клер и оттаскивает ее подальше от легавого. Она вырывается и снова возвращается к легавому. Легавый очень спокоен, улыбается.

– Так вы хотели мне что-то сказать, мадам?

– Да, хотела.

– Тут в разговор встревает та девица, видно, настал ее черед.

– Это нелегко произнести вслух, то, что собирается сказать вам эта дама, не так ли, мадам?

– Вы ведь хотели поделиться с нами чем-то насчет вашей кузины, Марии-Терезы Буске, не так ли, мадам?

– Это было как гром с ясного неба.

– Подумать только!

– Выходит, вы ее знали?..

– Но… откуда?..

– Мы всех знаем.

– Но Мария-Тереза Буске… она ведь уехала, сударь, с чего это вы о ней?

– Все, Пьер, я закрываю!

– Нам ведь некуда спешить, не так ли, мадам?

– Я ведь уже сказал, Пьер, если ты не уймешься, я закрываю лавочку!

– Не кипятитесь, сударь, ничего вы не закроете. А вы, мадам, подойдите-ка сюда, ко мне, поближе, еще ближе, пойдемте со мной.

– Пьер, Пье-ер, ты слышишь, все, я закрываю!

– Альфонсо не проронил ни звука. Он не сводил глаз с Клер.

– Да что это на вас нашло? Ведь Мария-Тереза уехала в Кагор, она сама вам об этом скажет. Ну же, Кле-ер!

– И каким же, по-вашему, манером, мадам, покинула нас Мария-Тереза?

– Зря вы это, сударь, она вам все равно ничего не ответит, она всегда так, от нее слова не добьешься, когда ей задаешь прямые вопросы, оставьте вы ее, пусть сама заговорит. Эй, Кле-ер! Вот видите, теперь она уже ни за что не ответит. И потом, не понимаю, зачем вам все это надо? Насколько мне известно, Мария-Тереза уложила свои вещички и села на автобус, что идет до Аустерлицкого вокзала. Просто проснулась утром и решила, а почему бы ей не проехаться в родные места, вот и все, обычное дело, сударь…

– А вы видели, как она уезжала?

– Послушай, Пьер, пойми ты, ведь никто из нас не знал, что она уехала, вот мы и удивились, но уж ты-то наверняка видел, когда она уезжала… Так и скажи… А то вот и я тоже все думаю, что это ее совсем не видать, интересно, куда же это она подевалась, наша Мария-Тереза…

– Эй, Пьер… да скажи же ты наконец.

– Зря вы сомневаетесь, сударь, вот увидите, она непременно вернется из Кагора. Ведь правда, Клер? Видите, она опять ничего не отвечает, вот беда, ну что с ней поделаешь… эх, если бы знали… Но мне-то она сказала… они простились на пороге дома. И Клер дождалась, покуда не отъехал автобус. Ну скажи, ведь правда, Кле-ер?..

– Альфонсо! Альфонсо!.. Альфо-о-онсо!..

– Это Альфонсо совсем было собрался уйти. Клер зовет его.

– Альфо-о-онсо-о-о-о!..

– Мадам, я пришел сюда ради вас. Не бойтесь. Скажите нам то, что вы хотели сказать.

– Клер! Кле-е-ер!…

– Это Пьер пытается помешать ей говорить.

– Кле-е-е-ер!..

– А потом никто уже больше не проронил ни единого слова.

– Это было вовсе не в лесу, я убила Марию-Терезу Буске в погребе в четыре часа утра.

– Мы знали, что убитая была Мария-Тереза Буске, но не были уверены, кто из вас троих убийца. На обрубках тела жертвы были углем написаны слова: «Кагор» и «Альфонсо». Газетам было запрещено писать об этом. Мадам, вам придется пройти вместе с нами.

– А Пьер Ланн, он никогда не говорил с вами о своей жене?

– Нет, никогда, думаю, ни с кем. Но мы с Альфонсо, уж мы-то знали.

– О чем?

– Что рано или поздно она окончательно свихнется и в конце концов Пьеру все равно придется с ней расстаться… Если подумать, все произошло так, будто мы сами отдали ее в лапы полиции.

– И больше она ничего не сказала?

– Нет, ничего. Покорно дала себя увести. Она была буквально зачарована этим человеком. Когда говорила, то не сводила с него глаз, точно это он ей все диктовал, слово в слово.

– Послушать вас, создается впечатление, будто сами вы не до конца поверили в признание Клер, я не прав? Если вы по каким-то причинам предпочтете не отвечать на мои вопросы, это ваше право.

– В таком случае, я воздержусь от ответа.

– Знай вы раньше, что она виновна, попытались ли бы вы, Робер Лами, защитить ее от полиции?

– Предпочитаю не отвечать.

– Считаете ли вы, что, знай Альфонсо, что она виновна в этом убийстве, он бы защитил ее от полиции?

– Да, считаю.

– Но ведь в тот вечер Альфонсо почти ничего не сделал, чтобы не дать ее в обиду, разве не так?

– Вы же слышали, один раз он сказал, что уходит домой, а она задержала его, возразив, что еще рано. И еще раз – уже в конце – она позвала – «Альфонсо!» – так, будто звала на помощь. Тогда он уж было совсем направился к двери, снова пытался уйти.

Хотя вы правы, он мог бы сделать и больше. Мог бы силой увести ее оттуда, ему бы она не противилась. Но он этого не сделал. А раз он этого не сделал, стало быть, ничего не знал, не знал, что ее могут арестовать, по-моему, логично, разве нет?

– А вдруг он просто боялся, что, если станет слишком уж настаивать, она окончательно свихнется, спросит, почему ему так приспичило уйти, в общем, наболтает лишнего?

– Вот это мне даже и в голову не приходило. Кто знает, может, это только там, в «Балто», пока полицейский произносил свои речи, он и понял наконец, что же произошло на самом деле, – раньше нас, но все равно слишком поздно, чтобы что-нибудь предпринять. По-моему, теперь нам уже никогда не узнать, что ему было известно, а что нет.

– А как вы считаете, почему он подтвердил выдумку полицейского насчет места преступления?

– Да просто чтобы поиздеваться над ним, вот и все. Он же смеялся, когда говорил, что якобы слышал шум на насыпи у виадука. С таким же успехом он мог бы подтвердить все что угодно.

– Но ведь эта ложь могла дорого ему обойтись, понимаете?

– Да нет, мы же с Пьером были рядом и в случае чего подтвердили бы, что ему просто была охота поиздеваться над полицейским. Он же не повторял такого, когда давал свидетельские показания?

– Насколько мне известно, нет.

– Вот видите.

– А вам самому, вам тогда не показалось, будто полицейский ошибался?

– Да нет, я думал, так оно и было на самом деле. По-моему, Альфонсо был единственным, кто догадался, что полицейский нарочно придумал место преступления. Во-первых, он действительно живет прямо в лесу. Потом, он следил за нашим разговором издалека, вроде как зритель, так что ему было легче заметить, где правда, а где выдумка. К тому же, даже знай Альфонсо, где это произошло на самом деле, он все равно бы и бровью не повел, это уж точно.

– А вот я не уверен. Впрочем, думаю, и вы тоже не вполне.

– Ну, как, по-вашему, он мог догадаться, что она сорвется именно на этом слове, на слове «лес»?

– А какие еще мысли пришли вам в голову после того, как вы прослушали эту пленку?

– Мне подумалось, мы могли бы догадаться, что ей грозит опасность, почти сразу же, как только она появилась в кафе и увидела полицейского. Но на самом деле это вовсе не так. Конечно, все мы немного побаивались за нее, но вовсе не из-за того, что знаем сейчас. Тогда это был страх, как бы полицейский не заметил, что эта женщина немного не в себе. Вот и все.

– И что поведение этой женщины могло навести на нее подозрения, так, что ли?

– Нет, скорее, что она может навести подозрения на кого-то из нас. А насчет нее, это нам и в голову не приходило. Альфонсо… он был такой наивный, беззащитный, так что, честно говоря, лично я очень рад, что он уехал из Франции. Да я и сам подумываю смыться из Виорна. Что-то не живется мне больше здесь, ничего не могу с собой поделать…

– Скажите, а зачем вам понадобилось говорить мне, что вы опасались, как бы полицейский не заподозрил, будто Клер не в себе?

– Я сказал это на тот случай, если бы полицейский сообщил, что все мы в тот вечер выглядели немного странно, будто все скопом боялись одного и того же. Будто всех нас связывала какая-то общая тайна.

– Вы говорите так, будто все вы тогда были заодно против полиции.

– Само собой, а как же иначе…

– Полицейский сообщил только одну вещь, что Альфонсо в начале того вечера почти все время молчал – и не сводил глаз с Клер.

– Да он всегда был такой, слова не вытянешь. Но, конечно, откуда бы это знать полицейскому?.. Так что сами видите, у нас были все основания держаться настороже.

– А сами вы, вы ведь тогда больше всего боялись именно за Альфонсо, разве не так?

– Думаю, так оно и было, хоть и не скажу, чтобы я вполне отдавал себе в этом отчет.

– А как вел себя Пьер Ланн?

– Я уже говорил вам, поначалу в тот вечер он показался мне каким-то встревоженным. Теперь-то я мог бы сказать и больше – испуганным. Но все равно бы ошибся: на первый взгляд могло показаться, будто он весь вечер умирал со страху, как бы Клер не заговорила об отъезде Марии-Терезы Буске в Кагор. Поскольку теперь мне известно – глупо было бы отрицать очевидное, что именно это она и сказала ему в то утро, когда произошло убийство, – я и подумал: так вот чего он так боялся… Но теперь знаю: и тут я был неправ. Даже больше того, уверен. Скорей всего, он был просто-напросто до смерти напуган тем, что с ним станет после отъезда кузины, оставившей его один на один с Клер. Как жить дальше вдвоем с этой женщиной? Вот что по-настоящему мучило его в тот вечер. Все это пришло мне в голову только сейчас, пока я разговаривал с вами.

– А вам ни разу не доводилось бывать дома у Ланнов?

– Нет, никогда. У нас в городке как-то не принято ходить друг к другу в гости. Хоть это и не мешает нам знать друг о друге множество всяких вещей, если разобраться, почти все.

– Вы считаете нормальным утверждение Пьера Ланна, будто ему бы никогда и в голову не пришло подумать о пересечении железнодорожных путей?

– Конечно, а кому бы это могло прийти в голову?..

– А как, по-вашему, он изменился в последнее время, я имею в виду душевное состояние, так сказать, моральный дух?

– Последних несколько лет его просто не узнать, он стал совсем другим человеком. Вам, должно быть, известно, что он выставлял свою кандидатуру в Виорнский муниципальный совет? Да-да. Пять лет назад. Но его не выбрали, и это было для него большим ударом.

Не думаю, чтобы он стал говорить об этом с вами. Политика была его страстью. Он долго не решался. А потом вдруг взял да и выставил свою кандидатуру. Здесь, в Виорне, у него была безупречная репутация, так что вряд ли он сомневался, что все выйдет само собой. Но просчитался.

– Это ведь отчасти из-за жены его тогда не выбрали, правда?

– Вам так сказали?

– Да нет. А сами-то вы как думаете?

– Были такие слухи. Но еще говорили, будто он уже не в том возрасте, немного староват для политики. А некоторым не нравилось, что слишком уж ходок по женской части.

– А что вам было известно о ней самой?

– О ней-то? Да кто ж не видел, как она сидела на лавочке у себя в саду? А последнее время проходишь мимо – раз узнает, а раз и в упор не увидит, будто вас и вовсе нет. И еще лентяйка каких мало, этого тоже не скроешь. Все знали, что весь дом у них держался только на одной Марии-Терезе Буске.

Должно быть, такое случается куда чаще, чем принято думать, – этакие тихие помешанные, которых оберегает вся округа. Покуда не разразится катастрофа…

– А о ее прошлом, до того, как она появилась в Виорне, об этом вам что-нибудь известно?

– Нет, я знаю лишь то, что было в Виорне. К примеру, как и многие здесь, знаю, что он изменял ей направо-налево, но ей было все равно. А вот насчет их прошлого в Кагоре, когда они были молодые, тут ничего не могу сказать…

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru