Стив Берри
Проклятие Янтарной комнаты

Посвящается моему отцу, который зажег во мне огонь десятилетия назад, и моей матери, которая, приучив меня к дисциплине, помогла выдержать жар этого пламени.

Что бы ни служило причиной разорения страны, мы должны сохранить те сооружения, которые приносят славу человеческому обществу и не способствуют увеличению силы врага, такие как храмы, могилы, общественные здания и все труды замечательной красоты…

Умышленно лишать человечество этих чудес искусства – значит объявлять себя его врагом.

Эммерих де Ваттель. Закон наций, 1758 год

Я подробно изучил состояние исторических памятников в Петергофе, Царском Селе и в Павловске, и во всех этих трех городах я был свидетелем чудовищного осквернения этих памятников. Более того, нанесенный ущерб, который полностью оценить исключительно сложно из-за его непомерной величины, несет следы преднамеренности.

Иосиф Орбели, директор Эрмитажа. Свидетельские показания на Нюрнбергском трибунале 22 февраля 1946 года

Пролог

Концентрационный лагерь Маутхаузен, Австрия

10 апреля 1945 г.

Заключенные барака номер восемь звали его Ухо, потому что он был единственным, кто понимал немецкий язык. Никто никогда не называл его настоящим именем – Петр Борисов. Кличка Ухо накрепко приклеилась к нему больше года назад, с первого же дня, когда он попал в лагерь. Это прозвище он носил с гордостью, а ответственность воспринимал как оказанную честь.

– Что слышно? – прошептал ему в темноте кто-то из заключенных.

Ухо сидел скрючившись около окна, прижавшись к холодному стеклу, его едва заметные выдохи тонким кружевом повисали в сухом замерзшем воздухе.

– Они будут еще развлекаться? – спросил другой заключенный.

Два дня назад охранники забрали русского из восьмого барака. Он был пехотинцем из Ростова-на-Дону, новичок в лагере. Его крики были слышны всю ночь и закончились на рассвете выстрелом из пистолета. Вскоре его окровавленное тело повесили на главных воротах на всеобщее обозрение.

Ухо на секунду отвернулся от окна:

– Тише. Из-за ветра плохо слышно.

Грязные, завшивевшие трехъярусные нары – меньше квадратного метра на каждого заключенного. Экономно и рационально. Сто пар ввалившихся глаз смотрят на него не отрываясь.

Все застыли. Никто не шевелился и практически не дышал. Их разум уже давно поглотил ужас Маутхаузена. Ухо обернулся:

– Идут.

Мгновение спустя дверь барака распахнулась. Морозная ночь ворвалась внутрь, опережая шарфюрера Хумера, надзирателя восьмого барака.

– Achtung!

Клаус Хумер был из СС. Еще два вооруженных эсэсовца стояли позади. Все охранники в Маутхаузене были эсэсовцами. Хумер оружия не носил никогда. Его оружием было большое мясистое тело с сильными руками и ногами.

– Нужны добровольцы, – сказал Хумер. – Ты, ты, ты и ты.

Петра вызвали последним. Он не понимал, что происходит. Вечером умерло мало заключенных. Газовая камера не работала, в это время ее проветривали и мыли полы, готовя для следующего забоя. Охранники оставались в своих бараках, теснясь возле печек. Тепло этих печек поддерживалось дровами, которые заготавливали заключенные ценой своих жизней. Врачи и их помощники спали. Накапливали силы для новых экспериментов, в которых заключенные использовались как подопытные животные.

Хумер посмотрел на Борисова:

– Ты ведь понимаешь меня?

Ухо ничего не ответил, глядя прямо в черные глаза охранника. Год террора научил его понимать цену молчания.

– Нечего сказать?

Хумер говорил по-немецки.

– Хорошо. Главное, чтобы ты понимал… и держал язык за зубами.

Другой охранник прошагал мимо с четырьмя шерстяными шинелями, держа их на вытянутых руках.

– Шинели? – пробормотал один из заключенных.

Никто из заключенных никогда не носил шинель. Грязная рубашка из мешковины и рваные штаны, скорее тряпье, чем одежда, выдавались по прибытии в лагерь. И снимались с умерших заключенных, грязные и вонючие, чтобы выдать новым заключенным.

Охранник кинул шинели на пол.

Хумер указал на них:

– Mantel anziehen.

Петр потянулся к зеленой груде.

– Шарфюрер велит надеть их, – объяснил он по-русски.

Трое остальных последовали его примеру.

Грубая шерсть колола кожу, но все равно было приятно. Прошло уже очень много времени с тех пор, когда ему было относительно тепло.

– На улицу, – сказал Хумер.

Трое русских посмотрели на Петра, и он показал на дверь. Все вышли в ночь.

Хумер повел их гуськом по льду и снегу к главной площадке. Холодный ветер завывал между рядами низких деревянных бараков. Восемь тысяч человек было загнано в эти свинарники. Больше, чем проживало в родной деревне Петра в Белоруссии. Он подумал, что никогда уже больше не вернется на родину. Время уже почти потеряло значение, но чтобы не сойти с ума, он старался рассуждать.

Был поздний март. Нет, ранний апрель. И все еще так холодно! Почему ему не суждено было просто умереть или быть убитым? Сотни людей гибли каждый день. Неужели он должен был выжить в этом аду? Но для чего?

На плацу Хумер повернул налево и прошагал к открытому пространству. Еще несколько бараков стояло на одной стороне. Лагерная кухня, тюрьма и лазарет выстроились на другой. На дальнем конце стоял каток, тонна стали, которую заключенные каждый день протаскивали по мерзлой земле. Он надеялся, что не это будет их заданием.

Хумер остановился перед четырьмя высокими столбами.

Два дня назад отряд из десяти заключенных повели в окрестный лес, Петра тогда тоже выбрали. Они свалили четыре осины, один из заключенных сломал при этом руку, и его пристрелили на месте. Ветви спилили и из стволов сделали четыре столба. Их притащили в лагерь и вкопали в землю. Каждый столб высотой в человеческий рост. Теперь около столбов маячили два вооруженных охранника. Цепочка огней над их головами разгоняла мрак. Сухой морозный воздух искрился.

– Ждать здесь, – скомандовал Хумер.

Шарфюрер стремглав взобрался по короткой лестнице в здание тюрьмы. Из открытой двери прямоугольником разлился желтый свет. Некоторое время спустя наружу вывели четверых обнаженных людей. Их светловолосые головы не были обриты, как у остальных русских, поляков и евреев, которые составляли большинство заключенных в этом лагере. Их мышцы не были слабыми, а движения замедленными. Ни апатичных взглядов, ни ввалившихся глаз, ни истощенных тел. Это были крепкие люди. Немцы. Солдаты. Он уже видел таких раньше. Лица каменные, никаких эмоций. Замороженные, как эта ночь.

Четверо шли прямо и вызывающе. Руки вытянуты по швам. Холод, обжигающий их молочно-белую кожу, никак не сказывался на выражении их лиц. Хумер вывел немцев из тюрьмы и повел к столбам:

– Сюда.

Четверо обнаженных немцев промаршировали, куда им велели.

Хумер подошел к русским и бросил в снег четыре мотка веревки:

– Привяжите их к столбам.

Трое товарищей Петра Борисова взглянули на него. Он наклонился, подобрал все четыре мотка, раздал их остальным и сказал, что надо делать. Русские подошли к обнаженным немцам, которые в ожидании стояли перед грубыми осиновыми столбами. Какой проступок мог повлечь за собой такое безумие? Ухо набросил грубую веревку на грудь стоящего перед ним человека и привязал его к столбу.

– Крепче! – рявкнул Хумер.

Ухо сделал петлю и затянул веревку на голой груди немца. Тот даже не поморщился. Хумер посмотрел на остальных трех. Петр воспользовался возможностью и прошептал по-немецки:

– Что вы сделали?

Ответа не было. Он затянул веревку туже.

– Они даже с нами такого не делают.

– Это честь – бросить вызов своему палачу, – прошептал немец.

«Да, – подумал он, – это и вправду честь».

Хумер повернулся к ним. Петр завязал последний узел.

– Туда, – скомандовал Хумер.

Заключенные отошли в сторону по свежему снегу. Чтобы избавиться от холода, он сунул руки под мышки и переминался с ноги на ногу. В шинели было чудесно. Ему было тепло впервые с тех пор, как он попал в лагерь. Тогда же все его документы были уничтожены и заменены татуировкой «10901» на правом предплечье. На рубашке слева был нашит треугольник. Буква «R» означала, что он русский. Цвет тоже был важен. Красный – для политзаключенных. Зеленый – для преступников. Желтая звезда Давида для евреев. Черный и коричневый – для военнопленных.

Хумер, казалось, чего-то ждал.

Петр взглянул налево.

Зажглись дополнительные фонари, освещая весь плац до главных ворот. Дорога, ведущая наружу, к каменоломне, скрывалась в темноте. Здание штаба сразу за забором оставалось неосвещенным. Он увидел, как главные ворота открылись и на территории лагеря появился коренастый человек. Человек был одет в шинель до колен, из-под нее торчали светлые брюки, заправленные в сапоги. Светлая офицерская фуражка покрывала его голову. Большой живот, решительная походка.

Фонари высветили острый нос и ясные глаза. Черты лица были не лишены приятности и моментально узнаваемы.

Последний командующий эскадрильи «Рихтгофен», командующий немецкими ВВС, председатель рейхстага, премьер-министр Пруссии, президент Прусского государственного совета, рейхмастер лесных угодий, председатель совета обороны рейха, рейхсмаршал великого рейха. Избранный преемник фюрера.

Герман Геринг.

Петр видел Геринга однажды в кинохронике в 1939 году. Показывали речь Геринга, произнесенную на митинге в Риме. Геринг появился одетый в бросающийся в глаза светлый костюм, мясистая шея обернута шарфом. Толстые пальцы были унизаны кольцами, нацистский орел, инкрустированный бриллиантами, приколот к левому лацкану пиджака. Он произносил пламенную речь, отстаивая место Германии под солнцем. Он вопрошал: «Что бы вы предпочли иметь – оружие или масло? Что бы вы скорее импортировали – свиное сало или металлическую руду? Готовность дает нам власть. От масла мы просто толстеем».

Геринг закончил речь, брызжа слюной и обещая, что Германия и Италия будут вместе плечом к плечу бороться за общее дело. Ухо помнил, что слушал внимательно и остался равнодушен.

– Господа, я вижу, вам удобно, – обратился Геринг к четырем привязанным.

Ответа не последовало.

– Что он сказал, Ухо? – шепнул один из русских.

– Он издевается над ними.

– Молчать, – тихо сказал Хумер. – Стойте смирно или присоединитесь к ним.

Геринг встал напротив четверых обнаженных людей.

– Я спрашиваю вас еще раз. Вам есть что сказать?

Ответом был только ветер.

Геринг подвинулся ближе к одному из дрожащих немцев. К тому, которого привязал Петр.

– Матиас, вы же не хотите так умереть? Вы, солдат, верный слуга фюрера…

– Фюрер – не имеет – ничего общего – с этим, – с запинкой произнес немец, он дрожал, и его тело покрылось фиолетовыми пятнами.

– Но все, что мы делаем, – для его великой славы.

– Поэтому я предпочитаю умереть.

Геринг пожал плечами. Обычный жест, будто он решал, съесть ли еще одну булочку. Он сделал знак Хумеру. Шарфюрер махнул двум охранникам, которые подтащили к привязанным большую бочку с водой. Появился другой охранник с четырьмя ковшами и бросил их в снег. Хумер свирепо взглянул на русских:

– Наполнить водой и каждому встать рядом с одним из них.

Петр объяснил остальным, что надо делать; они подобрали ковши и зачерпнули воду.

– Не смейте пролить ни капли, – пригрозил Хумер.

Петр был осторожен, но ветер выдул несколько капель. Не заметили. Он подошел к немцу, которого привязывал. К тому, кого звали Матиас. Геринг стоял в центре плаца, стягивая с рук черные кожаные перчатки.

– Смотрите, Матиас, – сказал Геринг, – я снимаю перчатки, чтобы чувствовать холод, который чувствуете вы.

Петр стоял достаточно близко, чтобы рассмотреть большое серебряное кольцо, надетое на безымянный палец правой руки Геринга. Это была массивная печатка в виде сжатого кулака. Геринг сунул правую руку в карман брюк и достал оттуда камень. Он был золотистого цвета, как мед. Янтарь – Петр узнал его.

Геринг показал пальцем на привязанных и сказал:

– Вас будут поливать водой каждые пять минут, пока кто-нибудь из вас не расскажет мне то, что я хочу знать. Либо вы умрете, либо будете говорить. Для меня приемлем любой вариант. Тот, кто заговорит, останется жив. Тогда один из этих жалких русских займет его место. Ему вернут шинель, и он сам сможет поливать русского водой, пока тот не умрет. Представьте, как будет весело. Все, что вам надо сделать, – это рассказать мне то, что я хочу знать. Итак?

Молчание.

Геринг кивнул Хумеру.

– Giesse es, – сказал Хумер. – Лейте.

Петр подчинился, и остальные трое последовали его примеру. Вода выплеснулась на светлые волосы Матиаса, потом стекла по его лицу и груди. Немец содрогнулся, но не издал ни звука, только зубы стучали от холода.

– Вам есть что сказать? – снова спросил Геринг.

Ничего.

Спустя пять минут процедуру повторили. Спустя двадцать минут, после четырех ковшей воды, началась гиподермия. Геринг стоял бесстрастно, машинально теребя кусок янтаря. Незадолго до истечения очередных пяти минут он подошел к Матиасу:

– Это нелепо. Скажите мне, где спрятана das Bernstein-zimmer, и прекратите свои страдания. Она не стоит того, чтобы за нее умирать.

Дрожащий немец только смотрел на него не отрываясь, его стойкость была достойна восхищения. Петр испытывал жгучую ненависть к Герингу за то, что ему приходится по его приказу так убивать людей. Даже если это немцы.

– Sie sind ein lugnerisch, diebisch Schwein,[1]– удалось выдохнуть Матиасу.

Потом немец плюнул.

Геринг отшатнулся, плевок оставил пятно на его шинели. Он расстегнул пуговицы и стряхнул плевок, потом распахнул полы, приоткрыв жемчужно-серую форму, богато украшенную знаками отличия.

– Я твой рейхсмаршал. Второй человек после фюрера. Никто, кроме меня, не носит такую форму. И ты смеешь думать, что можешь так легко испачкать ее? Ты скажешь мне то, что я хочу знать, Матиас, или замерзнешь! Замерзнешь до смерти. Медленно. Очень медленно. Это будет… неприятно.

Немец снова плюнул. В этот раз на форму. Геринг оставался на удивление спокойным.

– Это достойно восхищения, Матиас. Твоя преданность отмечена. Но сколько ты еще продержишься? Посмотри на себя. Тебе не хотелось бы в тепло? Сесть к огню, завернуться в шерстяное одеяло?

Геринг вдруг схватил Ухо и подтолкнул его к привязанному немцу. Вода выплеснулась из ковша на снег.

– В этой шинели было бы прекрасно, разве нет, Матиас? Ты позволишь этому ублюдку нежиться в твоей шинели, когда сам замерзаешь?

Немец не говорил ни слова. Только дрожал. Геринг отпихнул Петра.

– Как насчет того, чтобы немного погреться, Матиас?

Рейхсмаршал расстегнул брюки. Горячая моча выплеснулась дугой. От струи валил пар. Она стекала по коже жертвы на снег, оставляя желтые полосы. Геринг отряхнул член, затем застегнул брюки.

– Чувствуешь себя лучше, Матиас? Согрелся?

– Verrotter in der Schweinsholle.[2]

Петр согласился с немцем.

Геринг кинулся вперед и ударил немца тыльной стороной ладони по лицу, его серебряное кольцо распороло щеку жертвы. Брызнула кровь.

– Поливайте! – выкрикнул Геринг.

Петр вернулся к бочке и снова наполнил свой ковш.

Немец по имени Матиас начал кричать:

– Mein Fiihrer! Mein Fuhrer! Mein Fuhrer!

«Мой фюрер! Мой фюрер! Мой фюрер»!

Его голос звучал громче. Остальные трое привязанных присоединились к нему. Хлынула вода.

Геринг стоял и наблюдал. Теперь уже в ярости он продолжал теребить кусок янтаря. Двумя часами позже Матиас умер, покрытый льдом. Еще через час умер последний из четверых. Никто из них не сказал ни слова о das Bernstein-zimmer.

О Янтарной комнате.

Часть I
Тени прошлого

ГЛАВА I

Атланта, Джорджия. Наши дни.

Вторник, 6 мая, 10.55

Судья Рейчел Катлер взглянула поверх своих черепаховых очков. Адвокат произнес это снова, но сейчас она не собиралась оставить эту оговорку без внимания.

– Простите, советник?

– Я сказал, что защита настаивает на судебной ошибке.

– Нет, до этого. Что вы сказали?

– Я сказал – да, сэр.

– Если вы не заметили, я не сэр.

– Совершенно верно, ваша честь. Я прошу прощения.

– Вы обратились ко мне так четыре раза за утро. Я записывала.

Адвокат пожал плечами:

– Это сущие пустяки. Зачем вашей чести тратить время на то, чтобы записывать мои оговорки?

Нахальный ублюдок даже улыбнулся. Она выпрямилась в своем кресле и свирепо посмотрела на него. Но тут же поняла, чего Т. Маркус Неттлс пытается добиться. Поэтому ничего не сказала.

– Мой клиент находится в суде по обвинению в разбойном нападении, судья. Однако суд, кажется, более озабочен тем, как я к вам обращаюсь, чем нарушением ведения дела полицией.

Она взглянула на жюри, затем на стол прокурора. Помощник прокурора графства Фултон сидела невозмутимо, по-видимому довольная тем, что ее оппонент сам роет себе могилу. Очевидно, молодая юристка не уловила, чего именно добивался Неттлс. Зато Рейчел уловила.

– Вы абсолютно правы, советник. Это незначительный вопрос. Продолжайте.

Она откинулась на спинку стула и заметила минутное выражение досады на лице Неттлса. Выражение, которое могло появиться у охотника, не попавшего в цель.

– Что с моим заявлением о судебной ошибке? – спросил Неттлс.

– Отказано. Дальше. Продолжайте свою заключительную речь.

Рейчел наблюдала, как старшина присяжных стоя объявлял вердикт о виновности. Обсуждение жюри заняло всего двадцать минут.

– Ваша честь, – сказал Неттлс, вставая. – Я прошу назначить судебное расследование перед приведением приговора в исполнение.

– Отказано.

– Я прошу отсрочить приведение приговора в исполнение.

– Отказано.

Неттлс, похоже, осознал, какую ошибку он совершил ранее.

– Я прошу суд о пересмотре дела.

– На каком основании?

– Предубеждение.

– Против кого или чего?

– Против меня и моего клиента.

– Объяснитесь.

– Суд продемонстрировал предвзятость.

– Каким образом?

– Замечанием о моем неумышленном использовании обращения «сэр».

– Если я правильно помню, советник, я признала, что это был незначительный вопрос.

– Да, но наша беседа происходила в присутствии жюри, и урон был нанесен.

– Я не помню вашего возражения или замечания, касающегося этой беседы.

Неттлс ничего не ответил. Она посмотрела на помощника прокурора:

– Какова позиция штата?

– Штат против предложения. Суд был справедлив.

Она почти улыбнулась. По крайней мере, эта дама знала правильный ответ.

– В прошении о пересмотре дела отказано.

Она посмотрела на защитника, молодого белого мужчину с редкими волосами и рябым лицом.

– Обвиняемый, встаньте.

Он встал.

– Барри Кинг, вы признаны виновным в совершении разбойного нападения. Суд приговаривает вас к двадцати годам заключения в исправительной колонии. Пристав, возьмите обвиняемого под стражу.

Она встала и прошла к массивной дубовой двери, которая вела в ее кабинет.

– Мистер Неттлс, могу я переговорить с вами?

Помощник прокурора тоже направилась к ней.

– Наедине.

Неттлс покинул своего клиента, на которого надевали наручники, и прошел за ней в ее кабинет.

– Закройте дверь, пожалуйста.

Она расстегнула судейскую мантию и, не снимая ее, прошла за свой стол.

– Хорошая попытка, советник.

– Какая именно?

– Немного раньше, советник. Когда вы подумали, что эта ваша наглость по поводу обращения «сэр» вместо «мэм» выведет меня из себя. Вы лезли вон из шкуры с этой наполовину фиктивной защитой и рассчитывали на то, что я вспылю. Это позволило бы вам настаивать на судебной ошибке.

Он пожал плечами:

– Делайте, что вы должны делать.

– Что вы должны делать – так это проявлять уважение к суду и не называть судью-женщину сэром. Но вы это делали. Намеренно.

– Вы только что приговорили моего подзащитного к двадцати годам без возможности подать на повторное слушание. Если это не предубеждение, то что?

Она села, но не предложила сесть адвокату.

– Мне не нужно дополнительное слушание. Я уже приговаривала Кинга за оскорбление действием два года назад. Шесть месяцев в тюрьме, шесть месяцев испытательного срока, я помню. На этот раз он взял бейсбольную биту и проломил человеку голову. Он исчерпал и без того маленький запас моего терпения.

– Вам необходимо пересмотреть свои взгляды. Ваше раздражение повлияло на приговор.

– Правда? Дополнительное судебное следствие, на котором вы так громогласно настаиваете, в любом случае закончилось бы так же. Я просто избавила вас от неприятного ожидания неизбежного.

– Ты гребаная сука!

– Это будет стоить тебе сотню долларов. Оплата немедленно. Вместе с еще одной сотней за фокусы в зале.

– Для обвинения меня в неуважении суда полагается слушание.

– Правильно. Но тебе оно не поможет. И я не собираюсь поддерживать твой имидж шовиниста, которого ты тут, выпрыгивая из штанов, пытаешься изобразить.

Он ничего не ответил, но Рейчел почувствовала, что в нем закипела кровь. Неттлс был крупным мужчиной с тяжелой челюстью и репутацией упрямого человека, который, безусловно, не привык получать приказы от женщины.

– И каждый раз, когда ты надумаешь притащить свою задницу в мой суд, я буду тебя штрафовать за неуважение еще на сотню долларов.

Неттлс подошел к столу и достал пачку денег, вытащил из нее две стодолларовые купюры, хрустнув новенькими банкнотами с изображением Бена Франклина. Он с размаху хлопнул обе купюры на стол, затем вытащил еще три.

– …твою мать.

Вылетела одна купюра.

– …твою мать.

Вторая купюра.

– …твою мать.

Третий Бен Франклин спланировал на пол.

ГЛАВА II

Атланта, Джорджия

Вторник, 6 мая, 13.45

Рейчел снова надела мантию, вернулась в зал суда и, поднявшись на три ступеньки, села за дубовый стол, который занимала последние четыре года. Часы на дальней стене показывали 1.45. Она подумала, сколько еще будет занимать почетное место судьи. Это был год очередных выборов. Квалификационный отбор закончился две недели назад, и Рейчел вытянула по жребию двух соперников на июльский предварительный тур. О людях, вовлеченных в предвыборную гонку, говорили довольно много. Но вступительный взнос в четыре тысячи долларов, необходимый для участия в выборах, был уплачен без десяти пять в пятницу. За десять минут до предельного срока ситуация на выборах резко переменилась. То, что обещало стать простыми бесконкурентными выборами, превратилось в долгое лето сбора денег и толкания речей. Все это было крайне неприятно.

Сейчас не в ее интересах было обострять ситуацию. У нее накопилось много нерассмотренных дел. И еще куча прибавилась сегодня. Текущий день тем не менее был значительно сокращен быстрым вердиктом по делу «Штат Джорджия против Барри Кинга». Меньше получаса на обсуждение – очень быстро по любым меркам; на членов жюри, очевидно, не произвело впечатления театральное выступление этого негодяя, Маркуса Неттлса.

В освободившееся послеобеденное время она решила расправиться с судебными делами, не требующими заседания жюри, которые накопились за последние две недели. Судья Катлер умела работать быстро и решительно. Четыре осуждения, шесть апелляций, одно оправдание. Рейчел избавилась от одиннадцати уголовных дел, освобождая место для новой пачки, которую, по словам секретаря, должны доставить утром.

«Дейли репорт» графства Фултон ежегодно публиковала рейтинги судей верховного суда. Последние три года она занимала верхние строчки, избавляясь от дел быстрее своих коллег и имея только два процента апелляций. Не так уж плохо быть правой на девяносто восемь процентов.

Рейчел решила отдохнуть и стала наблюдать за обычным послеобеденным парадом. Адвокаты сновали туда-сюда, одним клиентам надо было получить развод или подпись судьи, другим – резолюцию на прошения в гражданских исках, ожидающих разбирательства. Все вместе около сорока различных дел.

Когда она снова взглянула на часы, было 4.45, и ее список уменьшился до двух дел. Одним из них было усыновление, дело, которое ей по-настоящему нравилось. Семилетний мальчик напоминал Брента, ее собственного семилетнего сына. Последнее дело было совсем простое, о перемене имени. Проситель представлял себя сам. Она намеренно назначила дело на самое позднее время, надеясь, что зал суда будет уже пуст.

Клерк подал ей папку с бумагами.

Рейчел посмотрела на пожилого человека, одетого в твидовый пиджак и светло-коричневые брюки, который стоял перед прокурорским столом.

– Ваше полное имя? – спросила она.

– Питер Бейтс.

В его усталый голос вплетался явно различимый восточноевропейский акцент.

– Как давно вы живете в графстве Фултон?

– Тридцать девять лет.

– Вы родились в этой стране?

– Нет. Я приехал из Белоруссии.

– Вы американский гражданин?

Он кивнул:

– Я старик. Мне восемьдесят один. Почти половину своей жизни я прожил здесь.

Вопросы и ответы не касались существа дела, но ни клерк, ни судебный стенографист ничего не сказали. На их лицах читалось понимание момента.

– Мои родители, братья, сестры – все были уничтожены нацистами. В Белоруссии было уничтожено много людей. Мы, белорусы, – очень гордые люди. После войны не многие из нас смогли остаться на своей земле. Советский Союз аннексировал наши земли. Сталин был еще хуже Гитлера. Сумасшедший. Палач. Он уничтожил последнее. Поэтому я сейчас здесь. Это ведь страна больших возможностей.

– Вы были гражданином России?

– Я думаю, правильнее было бы сказать советским гражданином, гражданином СССР. – Старик покачал головой. – Но я никогда не считал себя советским гражданином.

– Вы воевали?

– Только по необходимости. Великая Отечественная война, как называл ее Сталин. Я был лейтенантом. Попал в плен и был отправлен в Маутхаузен. Шестнадцать месяцев в концентрационном лагере.

– Чем вы занимались здесь после иммиграции?

– Я ювелир.

– Вы подали прошение в суд о смене имени. Почему вы хотите называться Петр Борисов?

– Это имя, которое мне дали при рождении. Мой отец назвал меня Петр. Это означает – камень, основа. Я был младшим из шести детей и едва не умер при рождении. После иммиграции в США я думал, что должен обезопасить себя, потому что я был на государственной службе в Советском Союзе. И ненавидел коммунистов. Они разрушили мой дом, и я заявляю об этом. Сталин многих моих соотечественников отправил в сибирские лагеря. Я боялся навлечь неприятности на свою семью. Тогда очень немногие смогли уехать. Но перед смертью я хочу вернуть имя, данное мне при рождении.

– Вы больны?

– Нет. Но не знаю, сколько времени еще мне отпущено.

Она посмотрела на старика, стоявшего перед ней. Его фигура была источена временем, но все еще выразительна и красива. Глубоко запавшие непроницаемые глаза, совершенно белые волосы, голос глубокий и загадочный.

– Вы прекрасно выглядите для человека вашего возраста.

Он улыбнулся.

– Вы хотите сменить имя из-за мошенничества, чтобы избежать преследований или скрыться от кредитора?

– Ни в коем случае.

– Тогда я удовлетворяю ваше прошение. Вы снова станете Петром Борисовым.

Рейчел подписала бумагу, приложенную к петиции, и отдала папку клерку. Спустившись с возвышения, она подошла к старику. Слезы катились по его небритым щекам. Ее глаза тоже покраснели. Она обняла его и нежно сказала:

– Я люблю тебя, папа.

ГЛАВА III

Атланта, Джорджия

Вторник, 6 мая, 16.50

– Составьте распоряжение, мистер Катлер, – сказал судья.

Пол быстро вышел из зала заседаний и прошел по коридору в отдел исполнения завещаний графства Фултон. Он располагался тремя этажами ниже Верховного суда, отдельно от всего мира. Никаких сенсационных убийств, выдающихся судебных дел или скандальных разводов. Завещания, трасты[3]и опеки формировали ограниченные рамки его юрисдикции – приземленные, скучные, со свидетельствами, обычно сводящимися к неточным воспоминаниям и историям о брачных союзах, существующих и выдуманных. Новый закон штата, в составлении которого принимал участие и Пол, позволял в определенных случаях, связанных с наследованием, проводить заседания жюри. Иногда стороны настаивали на этом. Но в основном дела велись старыми судьями, тоже бывшими некогда адвокатами и слонявшимися по тем же коридорам в поисках письменных волеизъявлений.

С тех пор как Университет Джорджии отправил его в большое плавание со степенью доктора юридических наук, работа с исполнением завещаний была специализацией Пола. Он не поступил в юридическую школу сразу после колледжа, так как не был принят в те двадцать две школы, в которые подавал документы. Его отец был разорен, и средств на учебу не было. Три года он работал клерком в отделении завещаний и трастов в «Ситизенс бэнк» штата Джорджия. Этот опыт был для него достаточной мотивацией, чтобы повторно сдавать вступительный экзамен в юридическую школу. Три школы в конце концов согласились принять его, а три года работы по специальности дали ему возможность получить место в «Приджен и Вудворт» сразу после выпуска. Теперь, спустя тринадцать лет, он занимал достаточно высокую должность в отделе завещаний и трастов, чтобы быть следующим на очереди для полного партнерства и управления отделом.

Он повернул за угол и вошел в двойные двери на дальнем конце коридора.

Сегодняшний день был изнурительным.

Пол Катлер открыл сразу обе половинки дверей и пошел по проходу между рядами опустевшего зала заседаний.

– Что-нибудь уже слышно о Маркусе Неттлсе? – спросил он секретаря.

Улыбка расплылась по лицу женщины:

– О да.

– Уже почти пять. Где он?

– Гостит в отделении у шерифа. Последнее, что я слышала, – они посадили его в камеру.

Катлер уронил свой портфель на дубовый стол.

– Шутите?

– Нет. Ваша бывшая засадила его сегодня утром.

– Рейчел? – Секретарь кивнула.

– Говорят, он умничал у нее в кабинете. Заплатил ей триста долларов, а потом трижды сказал ей «…твою мать».

Дверь судебного зала распахнулась, и в зал ввалился Т. Маркус Неттлс. Его костюм от Неймана был измят, галстук от Гуччи сбился на сторону, итальянские туфли были истоптаны и грязны.

– Вовремя, Маркус. Что случилось?

– Эта сука, которую ты когда-то называл своей женой, засадила меня за решетку, и я пробыл там с сегодняшнего утра. – Его баритон звучал напряженно. – Скажи мне, Пол: она настоящая женщина или какой-то гибрид с яйцами между ног?

Пол начал что-то говорить, но потом замолчал.

– Она надрала мне задницу на глазах у жюри из-за того, что я обратился к ней «сэр».

– Четыре раза, как я слышала, – заметила секретарь.

– Да. Возможно. Вместо того чтобы назначить повторное слушание, о котором я ходатайствовал, она приговорила моего парня к двадцати годам без права на обжалование. Потом она решила преподать мне урок этики. Я не нуждаюсь в этом дерьме. Особенно от какой-то умничающей сучки. Я тебе скажу, я накачаю деньгами обоих ее конкурентов. Большими деньгами. Я избавлю себя от необходимости видеть ее в суде во второй вторник июля.

Катлер решил, что услышал достаточно.

– Маркус, ты готов доказать ее предвзятость?

Неттлс положил свой портфель на стол.

– Почему нет? Я имел реальную возможность проваландаться в камере почти весь день. Надо же, у этой шлюхи, оказывается, все же есть сердце.

– Достаточно, Маркус, – сказал Пол более жестким тоном, чем намеревался.

Неттлс прищурился, посмотрел на него пронизывающим взглядом, как будто читая мысли.

– Тебе-то что за дело? Ты уже в разводе сколько? Три года? Она, должно быть, выцарапывает у тебя неплохой кусок каждый месяц на содержание ребенка.

Катлер ничего не ответил.

– Черт меня побери, – сказал Неттлс. – Ты все еще любишь ее, не так ли?

– Мы можем оставить эту тему?

– Сукин сын, любишь!

Неттлс покачал грушевидной головой и направился к другому столу, чтобы подготовиться к слушанию.

Секретарь встала со своего места и вышла, чтобы привести судью. Пол был рад, что она ушла. Слухи в суде распространялись со скоростью лесного пожара.

Неттлс плюхнулся дородным телом в кресло.

– Пол, мальчик мой, учись у неудачников. Уходя – уходи.

ГЛАВА IV

Атланта, Джорджия

Вторник, 6 мая, 17.45

Петр Борисов подкатил к крыльцу своего дома и припарковал «олдсмобиль». В свои восемьдесят один он был рад, что еще может водить. Его зрение было удивительно хорошим, а координация, хотя и немного замедленная, достаточно адекватной для продления его водительских прав. Он старался не ездить сам много или далеко. В продуктовый магазин, иногда в торговый центр и по крайней мере дважды в неделю к Рейчел. Сегодня он отважился только на четыре мили до станции «Марта», где сел на поезд, идущий в центр города, чтобы попасть в суд на слушание об изменении имени.

Он поселился в северо-восточном округе Фултон почти сорок лет назад, задолго до того, как начался бум строительства к северу от Атланты. Когда-то поросшие лесом холмы из красной глины, которые простирались до окрестностей реки Чаттахучи, теперь были застроены коммерческой недвижимостью, фешенебельными жилыми кварталами, многоквартирными домами и дорогами. Миллионы людей жили и работали рядом, Атланта тем временем приобрела статус столицы штата и города, принимающего Олимпийские игры.

Петр вышел на улицу и проверил почтовый ящик на обочине. Вечер был необычно теплым для мая. Установившаяся несколько дней назад погода хорошо подходила для его страдающих артритом суставов, которые, казалось, постоянно чувствовали приближение осени и ненавистного ветра. Он пошел обратно к дому и заметил, что деревянные карнизы нуждались в покраске.

Двадцать четыре года назад он продал излишки своей земли и получил достаточно, чтобы заплатить наличными за новый дом. Этот район был тогда одной из новостроек, а сейчас улица превратилась в укромный уголок под сенью двадцатипятилетних деревьев. Его любимая Майя умерла через два года после того, как закончилась постройка дома. Рак унес ее быстро, слишком быстро. У них почти не было времени, чтобы попрощаться. Рейчел было четырнадцать, она была мужественна. Ему было пятьдесят семь, и он был напуган до смерти. Но Рейчел всегда была рядом. Ему повезло, что у него такая хорошая дочь. Его единственный ребенок.

Он с трудом вошел в дом. Не прошло и нескольких минут, как задняя дверь распахнулась и в кухню ворвались двое его внуков. Они никогда не стучали, а он никогда не запирал дверь. Бренту было семь, Марле шесть. Они обняли его. За ними вошла Рейчел.

– Дедушка, дедушка, где Люси? – спросила Марла.

– Спит в своей конуре. Где же еще? – Дворняжка пришла к нему во двор четыре года назад, да так и осталась.

Дети помчались к парадному входу.

Рейчел открыла холодильник и нашла кувшин чая со льдом.

– Ты немного растрогался в суде.

– Я знаю, что наболтал лишнего. Но я думал о своем отце. Жаль, что ты не знала его. Он каждый день работал в поле. Был верноподданным русского царя. Верным до конца. Ненавидел коммунистов. – Петр помолчал. – Я подумал о том, что у меня нет даже его фотографии.

– Но ты вернул себе его фамилию.

– И я благодарю тебя за это, моя дорогая. Ты узнала, где был Пол?

– Моя секретарь проверила. Он застрял в суде по делу о завещании и не смог прийти.

– Как у него дела?

Она отпила чаю.

– Нормально, я думаю.

Он изучающе посмотрел на дочь. Она была так похожа на свою мать. Жемчужно-белая кожа, красивые каштановые волосы, внимательные карие глаза создавали располагающий образ современной деловой женщины. И умной. Возможно, даже слишком умной.

– Как ты? – спросил он.

– Справляюсь. Как всегда.

– Ты уверена, дочка?

Он стал замечать перемены недавно. Она, казалось, плыла по течению, стала чуть более рассеянной и хрупкой. Появилась нерешительность по отношению к жизни, которая его беспокоила.

– Не волнуйся обо мне, папа. Со мной все будет в порядке.

– Все еще нет претендентов? – Петр знал, что у нее не было мужчин все эти три года после развода.

– Как будто у меня есть время. Я только работаю и пасу тех двоих за дверью. Не говоря уж о тебе.

Он должен был сказать это:

– Я беспокоюсь за тебя.

– Не надо, папа.

Но она смотрела в сторону. Возможно, она не была так уверена в себе, как прежде.

– Плохо стариться в одиночестве.

Рейчел, казалось, не поняла намека.

– Ты не одинок.

– Я говорю не о себе, и ты знаешь это.

Она подвинулась к раковине и сполоснула стакан. Петр решил не давить на нее и включил телевизор. Телевизор был настроен на канал Си-эн-эн, повторяли утренний выпуск новостей. Он приглушил звук и почувствовал, что обязан сказать это:

– Развод – это неправильно.

Рейчел бросила на него один из своих коронных ледяных взглядов:

– Будешь читать мне лекцию?

– Умерь свою гордость. Попробуй начать сначала.

– Пол не хочет этого.

Они пристально смотрели друг на друга.

– Вы оба слишком горды. Подумайте о моих внуках.

– Я как раз о них и думала, когда разводилась. Мы только и делали, что ссорились. Ты знаешь это.

Старик покачал головой:

– Упрямая, как твоя мать.

Или как он сам? Трудно сказать.

Рейчел вытерла руки кухонным полотенцем.

– Пол приедет около семи, чтобы забрать детей. Он привезет их домой.

– Куда ты направляешься?

– Собирать деньги для предвыборной кампании. Это будет трудное лето, и меня это вовсе не радует.

Он посмотрел на экран телевизора и увидел цепи гор, крутые склоны и скалы. Вид был очень знакомый. Подпись слева внизу экрана была – Штодт, Германия. Он прибавил звук.

– …подрядчик миллионного контракта Вейленд Маккой считает, что эта местность в Центральной Германии может и по сей день скрывать нацистские сокровища. Его экспедиция начинается на следующей неделе в горах Гарц, которые находятся в бывшей Восточной Германии. Эти территории только недавно стали доступны благодаря падению коммунистического строя и объединению Западной и Восточной Германии.

Изображение переключилось на вид пещер на лесных склонах.

– Считается, что в последние дни Второй мировой войны нацисты спешно прятали награбленное внутри многочисленных туннелей, пересекающих эти древние горы. Некоторые из них также использовались как склады боеприпасов, что усложняет поиски, делая это рискованное предприятие еще более опасным. На сегодня уже более двадцати человек, пытающихся найти сокровища, расстались здесь с жизнью после окончания Второй мировой войны.

Рейчел подошла и поцеловала его в щеку.

– Мне надо идти.

Петр обернулся:

– Пол будет здесь в семь?

Она кивнула и направилась к двери.

Старик тут же уставился обратно в экран телевизора.

ГЛАВА V

Атланта, Джорджия

Вторник, 6 мая, 20.30

Петр подождал еще полчаса, надеясь, что в главном выпуске новостей повторят сообщение. И ему повезло. Та же информация о поисках Вейлендом Маккоем нацистских сокровищ появилась в конце шестичасового выпуска.

Двадцать минут спустя, когда приехал Пол, старик все еще размышлял об этом сообщении. В это время он находился в гостиной, на кофейном столике была развернута карта немецких дорог. Он купил ее в универмаге несколько лет назад взамен устаревшей из «Нэшнл джиогрэфик», которой пользовался десятилетиями.

– Где дети? – спросил Пол.

– Поливают мой сад.

– Ты не боишься за свой сад?

Он улыбнулся:

– Он высох. Они ему не повредят.

Пол плюхнулся в кресло, ослабил галстук и расстегнул ворот.

– Твоя дочь рассказала тебе, что засадила одного адвоката в тюрьму сегодня утром?

Петр спросил, не отрываясь от карты:

– Он заслужил это?

– Возможно. Но она идет на перевыборы, а с ним шутки плохи. Этот вспыльчивый характер не доведет ее до добра.

Старик посмотрел на своего бывшего зятя.

– Совсем как моя Майя. Та тоже моментально выходила из себя.

– И она никого не слушает.

– И это у нее от матери.

Пол улыбнулся:

– Да уж. – Он указал на карту: – Что ты делаешь?

– Кое-что проверяю. Видел по Си-эн-эн. Сказали, что будто бы сокровища до сих пор находятся в горах Гарц.

– Об этом была статья в «Ю-эс-эй тудей» сегодня утром. Она тоже привлекла мое внимание. Какой-то парень по имени Маккой из Северной Каролины. Уже можно было бы рассчитывать на то, что люди бросят поиски нацистских богатств. Пятьдесят лет – это долгий срок для трехсотлетних полотен, вынужденных лежать и чахнуть в сырых шахтах. Будет чудом, если они не превратятся в кучу плесени.

Петр наморщил лоб.

– Все хорошее либо уже нашли, либо потеряли навсегда.

– Ты, наверное, все об этом знаешь?

– Да, есть небольшой опыт. – Старик пытался скрыть свой интерес, хотя внутри у него все так и кипело. – Тебе не сложно купить мне этот выпуск «Ю-эс-эй тудей»?

– Покупать не надо. Газета в машине. Пойду принесу.

Пол вышел через парадную дверь в тот момент, когда задняя дверь открылась и двое детей вбежали в дом.

– Ваш папа приехал, – сказал Петр Марле.

Пол вернулся, подал ему газету, а потом сказал детям:

– Ну что, утопили дедушкины помидоры?

Девочка хихикнула.

– Нет, папа. – Она потянула Пола за руку: – Пойдем посмотрим на дедушкины овощи.

Пол посмотрел на Борисова и улыбнулся.

– Я сейчас вернусь. По-моему, та статья на четвертой или пятой странице.

Петр подождал, пока они выйдут через кухню, потом отыскал статью и внимательно прочел каждое слово.

«Немецкие сокровища ждут?

Фрэн Доунинг, штатный корреспондент

Пятьдесят два года прошло с тех пор, как нацистские колонны прошли через горы Гарц по туннелям, специально прорытым для того, чтобы спрятать произведения искусства и другие ценности рейха. Изначально эти пещеры использовались как место для производства оружия и склады боеприпасов. Но в последние дни Второй мировой войны они стали прекрасным хранилищем для награбленной добычи и сокровищ нации.

Два года назад Вейленд Маккой возглавлял экспедицию в пещеры Хеймкель около Уфтругена в Германии, разыскивавшую два железнодорожных вагона, погребенных под тоннами породы. Маккой нашел вагоны вместе с несколькими старинными картинами, за которые правительства Франции и Голландии заплатили большое вознаграждение.

На этот раз Маккой, подрядчик из Северной Каролины, специалист по недвижимости и охотник за сокровищами, надеется найти еще больше украденных предметов искусства. Он участвовал в четырех экспедициях и надеется, что последняя, которая начнется на следующей неделе, будет самой успешной.

«Вы только подумайте. 1945 год. Русские наступают с одной стороны, американцы – с другой. А вы – куратор берлинского музея, полного украденных предметов искусства из захваченных стран. У вас несколько часов. Что вы погрузите на поезд, чтобы вывезти из города? Очевидно, самое ценное».

Маккой рассказывает историю об одном таком поезде, который покинул Берлин в последние дни Второй мировой войны, направляясь на юг, в Центральную Германию и горы Гарц. Не осталось никаких записей о его маршруте, и Маккой надеется, что груз лежит в каких-нибудь пещерах, из тех, что найдены прошлой осенью. Интервью с родственниками немецких солдат, которые помогали грузить поезд, убедили его в существовании этого поезда. Ранее в этом году Маккой использовал специальный радар, чтобы изучить новые пещеры.

«Там есть что-то, – говорит Маккой. – Достаточно большое, чтобы оказаться грузовыми вагонами или контейнерами».

Маккой уже получил разрешение германских властей на проведение раскопок. Он особенно рад перспективам изучения нового места, поскольку, по его сведениям, никто еще не проводил раскопки в этой местности. Бывшая часть Восточной Германии, этот регион был закрыт в течение десятилетий. Согласно современному немецкому законодательству, Маккой может получить только маленькую часть того, что не будет востребовано законными владельцами. И все же он не сдерживает восторга: «Это невероятно! Черт побери, кто знает, может быть, в этих скалах спрятана Янтарная комната!»

Раскопки будут трудными и медленными. Экскаваторы и бульдозеры могут повредить сокровища, поэтому Маккою придется сверлить дыры в скалах, а затем при помощи химикатов разрушать их.

«Это процесс медленный и опасный, но стоит затраченных сил, – говорит он. – Нацисты использовали заключенных, чтобы выкопать сотни пещер, где они потом скрывали от бомбежек боеприпасы. Даже пещеры, использовавшиеся как хранилища для произведений искусства, были много раз заминированы. Фокус в том, чтобы найти нужную пещеру и благополучно проникнуть в нее».

Оборудование Маккоя, семь нанятых работников и съемочная группа уже ждут в Германии. Он планирует вылететь туда после выходных. Затраты почти в один миллион долларов оплачены частными инвесторами, которые надеются получить прибыль с этого предприятия.

Маккой говорит: «Там закопано полно добра. Я в этом уверен. Кто-то обязательно найдет все эти сокровища. Почему не я?»»

Борисов оторвал взгляд от газеты. Матерь божия. Неужели правда? Если да, то что можно предпринять? Он старик. По правде говоря, он мог сделать не много.

Задняя дверь отворилась, и в гостиную вошел Пол.

Петр небрежно бросил газету на кофейный столик.

– Ты все еще интересуешься всеми этими ценностями? – спросил Пол.

– Это моя старая привычка.

– Было бы здорово покопаться в тех горах. Немцы использовали их как свои подвалы. Не говоря уже о том, что может там находиться до сих пор.

– Этот Маккой упоминает Янтарную комнату. – Он покачал головой. – Еще один ищет потерянные панели.

Пол усмехнулся:

– Интрига о несметных сокровищах. Прекрасно срабатывает для специальных телевыпусков.

– Я однажды видел янтарные панели, – сказал Петр, поддаваясь своему желанию поговорить об этом. – Сел в поезд из Минска в Ленинград. Коммунисты превратили дворец Екатерины в музей. Я видел комнату во всей ее красе. – Он показал руками. – Десять квадратных метров. Стены из янтаря. Как гигантская мозаика. Резьба по дереву, покрытая позолотой. Восхитительно.

– Я читал об этом. Многие считали это восьмым чудом света.

– Как будто ты очутился в сказке. Янтарь был твердым и сияющим, как драгоценный камень, но при этом не холодным, как мрамор. Скорее теплый, как дерево. Коричневый, цвета лимона, виски, вишни. Теплые тона. Как будто ты в солнечном луче. Удивительно, на что способны были старые мастера. Резные фигуры, цветы, морские раковины. Такие запутанные завитки. Тонны янтаря, все ручная работа. Никто до этого такого не делал.

– Нацисты укради панели в тысяча девятьсот сорок первом?

Старик кивнул:

– Поганые ублюдки. Ободрали комнату дочиста. С тысяча девятьсот сорок четвертого года ее больше никто не видел. – Его злила мысль об этом, и он знал, что наговорил уже слишком много, поэтому сменил тему: – Так ты сказал, что моя Рейчел засадила того адвоката в тюрьму?

Пол откинулся в кресле и скрестил ноги на оттоманке.

– Снежная королева наносит ответный удар. Так они за глаза зовут ее в суде. – Он вздохнул. – Все думают, что если мы разведены, так меня это не волнует.

– А тебя волнует?

– Боюсь, что да.

– Ты еще любишь мою Рейчел?

– И своих детей. Квартира опустела без них. Я скучаю по всем троим, Питер. Или мне стоит говорить Петр? К этому мне надо еще привыкнуть.

– Нам обоим.

– Прости, что не смог прийти сегодня. Мое слушание перенесли. Это из-за того адвоката, которого засадила Рейчел.

– Спасибо за помощь с прошением.

– Не за что.

– Знаешь, – сказал Петр, подмигнув, – она ни с кем не встречалась после развода. Может, она поэтому такая нервная? – Пол заметно оживился. Он подумал, что правильно его понял. – Говорит, что слишком занята. Но я не уверен, что дело в этом.

Его бывший зять не клюнул на эту приманку и просто сидел молча.

Старик опять стал изучать карту. Через несколько минут он сказал:

– По Ти-би-эс играют «Храбрецы».

Пол достал пульт и включил телевизор.

Петр больше не упоминал Рейчел, но в течение всей игры поглядывал на карту. Зеленые линии очерчивали горы Гарц, шли с севера на юг, затем поворачивали на восток, к старой границе между двумя Германиями. Названия городов были подписаны черным. Геттинген, Мюнхен, Остердод, Вартберг, Штодт. Пещеры и туннели подписаны не были, но он знал, где они находились. Сотни пещер.

Где же была нужная?

Сложно сказать…

Был ли Вейленд Маккой на правильном пути?

ГЛАВА VI

Атланта, Джорджия

Вторник, 6 мая, 22.25

Пол взял Марлу на руки и бережно отнес ее в дом. Брент шел сзади, зевая. Странное чувство охватывало его всякий раз, как он заходил в дом. Они с Рейчел купили этот двухэтажный кирпичный дом в колониальном стиле сразу после женитьбы, десять лет назад. Во время развода, спустя семь лет, он добровольно выехал. Табличка продолжала хранить имена их обоих, и, что интересно, Рейчел настояла на том, чтобы он оставил себе ключ. Но он пользовался им редко и всегда предупреждал об этом заранее, так как параграф 7 окончательного постановления о разводе предоставлял ей исключительное право владения и он уважал ее личную жизнь, невзирая на то как больно это было иногда.

Пол поднялся по ступеням на второй этаж и уложил Марлу в постель. Оба ребенка выкупались в доме дедушки. Он переодел девочку в пижаму с Красавицей и Чудовищем. Пол дважды водил детей на этот диснеевский фильм. Он поцеловал ее на ночь и гладил ее волосы, пока она не уснула. Подоткнув одеяло Бренту, Пол пошел вниз.

В гостиной и на кухне был беспорядок. Все как обычно. Домработница приходила дважды в неделю, а Рейчел аккуратностью не отличалась. Это было неотъемлемой чертой ее характера. Пол, напротив, был педантичным человеком. Не по принуждению, а из любви к порядку. Беспорядок надоедал ему, и он ничего не мог с этим поделать. Рейчел же, казалось, не беспокоила ни одежда, лежащая на полу, ни разбросанные игрушки, ни раковина, полная грязной посуды.

Рейчел Бейтс с самого начала была для него загадкой. Умная, откровенная, самоуверенная, но привлекательная. То, что он заинтересовал ее, было неожиданностью, так как женщины никогда не были его сильной стороной. У него была пара постоянных девушек в колледже и одна связь, которую он считал серьезной, в юридической школе, но Рейчел пленила его всецело. Почему – он никогда не понимал. Ее острый язык и резкие манеры могли ранить кого угодно, хотя она на самом деле не имела в виду ничего плохого и никого не собиралась обидеть. По крайней мере, он убеждал себя в этом снова и снова, чтобы оправдать ее резкость и безапелляционность. Он был добродушным. Слишком добродушным. Казалось, ему гораздо проще было игнорировать ее, чем принять вызов. Но иногда Пол чувствовал, что ей хотелось, чтобы он принял ее вызов.

Разочаровал ли он ее тем, что отступился? Что позволил ей идти своей дорогой? Трудно сказать.

Он пошел к входной двери, стараясь привести мысли в порядок, но каждая комната атаковала его воспоминаниями. Небольшой шкафчик из красного дерева, который они нашли в Чаттаноге однажды в выходные, когда поехали покупать антиквариат. Песочного цвета софа, на которой они провели столько вечеров, смотря телевизор. Стеклянный стеллаж с миниатюрными домиками, которые они оба усердно собирали, многие с рождественскими надписями – посвящениями друг другу. Даже запах дома пробуждал нежность. Особенный аромат, которым обладают все обжитые дома. Аромат жизни, их жизни, просеянный сквозь сито времени.

Пол Катлер вышел в прихожую и заметил, что там все еще висит его портрет с детьми. Он подумал, сколько разведенных женщин выставляют на всеобщее обозрение изображения своих бывших. И сколько настаивают на том, чтобы бывший муж оставил себе ключ от дома. Они даже все еще владели парой совместных инвестиций, которыми он управлял от лица обоих.

Тишина была нарушена скрипом ключа во входной двери.

Секундой позже дверь открылась и вошла Рейчел.

– Дети беспокоили? – спросила она.

– Никоим образом.

Он снял с нее плащ, открывший ее тонкую талию и юбку до колен. Длинные стройные ноги были обуты в туфли на низком каблуке. Каштановые волосы ниспадали короткими волнами, едва касаясь худых плеч. Серебряные серьги в виде зеленых тигриных глаз качались в каждом ухе и очень подходили к ее глазам. Она казалась усталой и немного печальной.

– Прости, что не смог сегодня прийти на перемену имени, – сказал он. – Но твой фокус с Маркусом Неттлсом задержал меня в суде.

– Этот ублюдок – шовинист.

– Ты судья, Рейчел, а не спаситель мира. Ты не можешь быть немного дипломатичнее?

Она бросила сумочку и ключи на боковой столик. Ее глаза стали холодными как мрамор. Он уже видел у нее такое выражение лица.

– А что я должна была делать? Жирный ублюдок швыряет сотенные купюры мне на стол и велит мне отвалить. Он заслужил того, чтобы провести несколько часов за решеткой.

– Тебе обязательно нужно постоянно что-то себе доказывать?

– Не разыгрывай роль моего ангела-хранителя, Пол.

– Но кому-то надо им быть. У тебя выборы на носу. Два сильных конкурента, а у тебя всего лишь первый срок. Неттлс уже говорит, что профинансирует обоих. Что, кстати говоря, он может себе позволить. Тебе не нужны такие неприятности.

– Да пошел этот Неттлс.

В прошлый раз он организовывал для нее спонсорскую помощь, занимался рекламой, искал нужных людей, чтобы обеспечить поддержку, привлекал прессу и получал голоса. Он гадал, кто будет помогать ей в предвыборной кампании в этот раз. Организованность не являлась сильной стороной Рейчел. Пока она не просила его о помощи, да он и не ждал этого.

– Ты можешь проиграть, ты знаешь.

– Мне не нужна лекция о том, как себя вести.

– А что тебе нужно, Рейчел?

– Не твое дело. Мы в разводе. Помнишь?

Катлер вспомнил, что сказал ее отец.

– А ты помнишь? Мы разошлись три года назад. Ты с кем-нибудь встречалась с тех пор?

– Это тоже не твое дело.

– Может, и нет. Но кажется, мне одному не все равно.

Она подошла ближе.

– Что это значит?

– Снежная королева. Так тебя называют в суде.

– Я занимаюсь делом. У меня самые высокие рейтинги среди судей в округе согласно последней статистике «Дейли репорт».

– Это все, что тебя волнует? Как быстро ты расправляешься с делами?

– Судьи не могут позволить себе иметь друзей. Тебя все равно обвинят либо в пристрастии, либо в его отсутствии. Уж лучше я буду Снежной королевой.

Было уже поздно, и ему не хотелось спорить. Пол прошел мимо нее к входной двери.

– Однажды тебе может понадобиться друг. На твоем месте я бы не сжигал все мосты. – Он открыл дверь.

– Ты – это не я, – упрямо сказала она.

– Слава богу.

И Пол ушел.

ГЛАВА VII

Северо-Восточная Италия

Среда, 7 мая, 1.34

Его коричневый спортивный костюм, черные кожаные перчатки и угольного цвета кроссовки сливались с ночью. Этому способствовали и коротко остриженные, крашенные в каштановый цвет волосы, темные брови и смуглая кожа – последние две недели, проведенные в Северной Африке, оставили сильный загар на его нордическом лице.

Острые вершины поднимались вокруг него – зубчатый амфитеатр, едва отличимый от черного как смоль неба. Полная луна висела на востоке. Весенняя прохлада задержалась в воздухе, который был свежим, живым и каким-то новым. Горы отражали низкие раскаты отдаленного грома.

Листья и солома смягчали его шаги, они лежали тонким слоем под деревьями. Лунный свет пробивался сквозь листву, освещая тропу радужными пятнами. Он ступал осторожно, подавляя желание воспользоваться фонариком, его зоркие глаза были настороже.

Деревня Пон-Сен-Мартин находилась в десяти километрах к югу. Единственный путь на север – извилистая двухполосная дорога, которая еще через сорок километров выводила к границе с Австрией и к Инсбруку. «БМВ», который он арендовал вчера в аэропорту Венеции, ждал за километр от этого места, в роще. После того как он сделает здесь то, что планировал, он поедет на север, в Инсбрук, где завтра в 5.35 утра самолет Австрийских авиалиний унесет его в Санкт-Петербург. Там его ждет следующее дело.

Тишина оглушала его. Ни звона церковных колоколов, ни гудков автомобилей на автостраде. Только заплатки старых дубовых, еловых и лиственных рощ на горных склонах. Папоротники, мхи и дикие цветы ковром покрывали склоны. Понятно, почему да Винчи сделал Dolemites[4]фоном портрета Моны Лизы.

Лес закончился. Яркий луг цветущих оранжевых лилий простирался перед ним. Шато[5]возвышалось на его противоположной стороне, покрытая галькой подъездная дорога подковой загибалась перед домом. Здание было двухэтажное, стены из красного кирпича декорированы серыми ромбами. Он помнил эти стены со своего прошлого приезда сюда два месяца назад. Они были возведены мастерами, опыт которым передавали отцы и деды.

Ни одно из почти сорока окон не было освещено. Входная дубовая дверь также скрывалась в темноте. Ни заборов, ни собак, ни охранников. Даже сигнализации нет. Уединенное деревенское поместье, принадлежащее промышленнику-затворнику, который практически удалился от дел с десяток лет назад.

Незваный гость знал, что Пьетро Капрони, владелец шато, спал на втором этаже в одной из спален в хозяйской части дома. Капрони жил один, трое слуг ежедневно приезжали в дом из Пон-Сен-Мартина. Сегодня Капрони развлекался: «мерседес» кремового цвета был припаркован перед входом; мотор, наверное, еще не остыл, машина только что приехала из Венеции. Его гостьей была одна из дорогих женщин, работающих по вызову. Они иногда приезжали на ночь или на выходные, получая оплату в евро от человека, который мог себе позволить хорошо заплатить за удовольствие. Сегодняшняя экскурсия совпала по времени с таким визитом, и он надеялся, что женщина – достаточный отвлекающий фактор, чтобы оставить незамеченным его краткое посещение.

Галька хрустела при каждом шаге, когда он пересекал дорогу и заворачивал за северо-восточный угол шато. Ухоженный сад вел к каменной террасе, итальянская витая решетка отделяла столы и стулья от газона. Пара французских дверей открывалась внутрь дома, оба замка были заперты. Он выпрямил правую руку и слегка повернул кисть. Кинжал выпал из крепления в виде кольца и, скользнув по предплечью, упал нефритовой рукояткой точно ему в ладонь, одетую в перчатку. Кожаные ножны были его собственным изобретением, специально сконструированным на крайний случай.

Мужчина воткнул лезвие в косяк двери. Один поворот, и засов поддался. Он спрятал кинжал обратно в рукав.

Войдя в полукруглый зал со сводчатым потолком, он аккуратно прикрыл дверь со стеклянными панелями. Интерьер в стиле неоклассицизма производил впечатление. Две бронзовые этрусские вазы украшали дальнюю стену. Они стояли под картиной «Вид Помпеи», которая, как знал незваный гость, была коллекционной вещью. Собрание книжных раритетов восемнадцатого века расположилось между коринфскими колоннами, полки были заполнены старинными томами. Со своего прошлого посещения он помнил прекрасную копию «Истории Италии» Гуичардини и тридцатитомный «Французский театр». Эти книги были бесценны.

Мужчина пробрался мимо выступавшей из темноты мебели, прошел мимо колонн, остановился у лестницы и прислушался. Ни звука. Он на цыпочках прокрался через фойе по выложенному мраморными плитками полу, стараясь не шаркать резиновыми подошвами. Неаполитанские пейзажи украшали панели из искусственного мрамора. Балки из каштанового дерева поддерживали темный потолок двумя этажами выше.

Он вошел в гостиную.

Объект его поисков невинно лежал на столике из черного дерева. Спичечница работы Фаберже. Серебро и золото по прозрачной клубничного цвета эмали. Золотая застежка гравирована узором из листиков, замочек украшен сапфиром. На крышке инициалы, написанные кириллицей, – «Н. Р. 1901». Николай Романов. Николай II. Последний российский царь.

Он достал из заднего кармана тряпочный мешочек и потянулся за спичечницей.

Комнату вдруг залил яркий свет, мощный поток лучей из верхней люстры ослепил его. Он зажмурился и отвернулся.

В дверном проеме, ведущем в фойе, стоял Пьетро Капрони, в его правой руке был пистолет.

– Buona sera, синьор Кнолль. Я все думал, когда же вы вернетесь?

Кнолль прилагал все усилия, чтобы глаза привыкли к свету. Он ответил по-итальянски:

– Я не знал, что вы будете ожидать моего визита.

Капрони вошел в гостиную. Итальянец был низкий, плотный человек лет пятидесяти с неестественно черными волосами. Он был одет в темно-синий махровый халат, завязанный на талии, ноги босые.

– Ваша легенда для прикрытия прошлого посещения не выдержала проверки. Кристиан Кнолль, историк-искусствовед и академик. Ну-ну. Это легко проверить.

Зрение Кнолля восстановилось, глаза привыкли к свету. Он потянулся к спичечнице.

Капрони повел пистолетом, отслеживая его движение.

Кнолль отдернул руки и поднял их вверх, как бы в шутку давая понять, что капитулирует.

– Я просто хотел потрогать спичечницу.

– Хорошо. Только медленно.

Он взял в руки сокровище.

– Российское правительство ищет ее с конца войны. Она принадлежала самому Николаю. Украдена из Петергофа под Ленинградом примерно в тысяча девятьсот сорок четвертом году, солдаты разобрали ее на сувениры во время своей командировки в Россию. Ничего себе сувенирчики! Уникальная вещица. Стоит на открытом рынке около сорока тысяч долларов. Это если кто-то будет до такой степени глуп, чтобы продать. «Отличный трофей» – так, кажется, говорят русские, когда описывают такие вещи.

– Я не уверен, что после вашего «освобождения» ее этой ночью она бы быстро вернулась в Россию.

Кнолль улыбнулся:

– Русские не лучше самих воров. Они хотят вернуть свои сокровища, только чтобы продать их. Я слышал, денег у них не хватает. Очевидно, это плата за коммунизм.

– Любопытно, что именно навело вас на след?

– Фотография этой комнаты, на которой спичечница была хорошо видна. И я пришел попозировать как профессор истории искусств.

– Вы определили ее подлинность за то короткое посещение два месяца назад?

– Я эксперт в таких вещах. Особенно по Фаберже. – Незваный гость поставил шкатулку на место. – Вам надо было принять мое предложение о продаже.

– Вы слишком мало предложили, даже для «отличного трофея». Кроме того, эта вещица имеет для меня сентиментальную ценность. Мой отец был тем самым солдатом, который прикарманил этот сувенир, как вы весьма точно описали.

– И вы так небрежно выставляете ее?

– Я думал, что спустя пятьдесят лет никому уже нет дела до нее.

– Вам следует остерегаться посетителей и фотографий.

Капрони пожал плечами:

– Сюда мало кто приходит.

– Только синьорины? Как та, что сейчас наверху?

– И никто из них не интересуется такими вещами.

– Только деньгами?

– И удовольствием.

Кнолль улыбнулся и небрежно указал на спичечницу:

– Вы человек со средствами, синьор Капрони. Эта вилла как музей. Тот гобелен обюссон[6]на стене бесценен. Те два романских каприччио безусловно представляют ценность для коллекционеров. Хоф,[7]мне кажется, девятнадцатого века?

– Прекрасно, синьор Кнолль. Я впечатлен.

– Конечно же, вы можете себе позволить расстаться с этой спичечницей…

– Я не люблю воров, синьор Кнолль. И, как я сказал во время вашего прошлого посещения, она не продается. – Капрони махнул пистолетом: – Теперь вы должны уйти.

Кнолль не тронулся с места.

– Какое затруднительное положение. Вы, конечно, не можете вовлекать полицию. В конце концов, вы обладаете ценной реликвией, украденной вашим отцом, которую российское правительство очень хотело бы вернуть. Что еще на этой вилле подпадает под эту категорию? Вам будут задавать вопросы, назначат расследование, дело получит огласку. Ваши друзья в Риме не смогут помочь, поскольку тогда вы будете считаться вором.

– Вам повезло, синьор Кнолль, что я не могу привлекать власти.

Кнолль небрежно выпрямил правую руку. Это был незаметный жест, частично скрытый бедром. Он видел, что взгляд Капрони сосредоточен на спичечнице в его левой руке. Кинжал высвободился из крепления, медленно заскользил по руке внутри широкого рукава и замер в правой ладони Кнолля.

– Не передумали, синьор Капрони?

– Нет. – Капрони отступил назад к фойе и снова махнул пистолетом: – Вам туда, синьор Кнолль.

Он крепко обхватил пальцами рукоятку и выбросил вперед запястье. Один легкий бросок, и лезвие метнулось через комнату, пронзив обнаженную волосатую грудь Капрони в треугольном вырезе халата. Пожилой мужчина вздохнул, уставился на рукоятку, потом упал вперед, его пистолет со стуком покатился по террасе.

Кнолль быстро спрятал спичечницу в тряпочный мешочек, потом перешагнул через тело. Он вытащил кинжал, потом проверил пульс. Пульса не было. Удивительно, этот человек так быстро умер…

Но его цель была достигнута.

Он вытер кровь с лезвия о халат Капрони, сунул кинжал в задний карман, затем поднялся по лестнице на второй этаж. Верхнее фойе тоже было облицовано искусственными мраморными панелями, перемежающимися с деревянными дверьми, все они были закрыты. Кнолль прошел через площадку и направился к задней части дома. Дверь в дальнем конце холла была не заперта.

Убийца повернул ручку и вошел.

Две пары мраморных колонн образовывали альков, где стояла большая кровать. Тусклая лампа горела на ночном столике, свет поглощался панелями из орехового дерева, отделанными кожей. Эта комната определенно была спальней богатого человека.

Женщина, сидящая на краю постели, была обнажена. Длинные рыжие волосы, ниспадая на плечи, обрамляли высокую грудь и лицо с прелестными миндалевидными глазами. Она курила тонкую черную с золотом сигарету и едва посмотрела на него смущенным взглядом.

– Кто вы? – тихо спросила она по-итальянски.

– Друг синьора Капрони. – Он вошел в спальню и небрежно прикрыл дверь.

Женщина докурила сигарету, встала и, гордо вышагивая стройной походкой, подошла ближе.

– Вы странно одеты для друга. Вы больше похожи на взломщика.

– А вам, кажется, это не важно?

Она пожала плечами:

– Незнакомцы – это мой бизнес. Их желания не отличаются. – Она окинула его взглядом с головы до ног. – У вас злой блеск в глазах. Вы немец?

Мужчина не ответил.

Женщина погладила его руки в кожаных перчатках, грудь и плечи:

– Сильные.

Она стояла очень близко, ее возбужденные соски почти касались его груди.-

– Где синьор?

– Задерживается. Он предложил мне провести время в вашей компании.

Женщина посмотрела на него, в ее глазах было желание.

– Вы обладаете возможностями синьора?

– Денежными или иными?

Она улыбнулась:

– И теми и другими.

Он обнял шлюху:

– Посмотрим.

ГЛАВА VIII

Санкт-Петербург, Россия

Среда, 8 мая, 10.50

Машина резко затормозила, и Кнолль вышел на заполненный людьми Невский проспект, заплатив водителю двумя двадцатидолларовыми купюрами. Он гадал, что случилось с рублем. Он как будто потерял свою платежеспособность. Российское правительство несколько лет назад официально запретило свободное хождение доллара под страхом тюремного заключения, но водителю, казалось, было наплевать – он жадно схватил и спрятал купюры, прежде чем рвануть такси от тротуара.

Самолет из Инсбрука приземлился в аэропорту Пулково час назад. Кнолль ночью из Инсбрука отправил спичечницу в Германию вместе с запиской о своем успехе в Северной Италии. Перед возвращением в Германию он должен был выполнить еще одно, последнее поручение.

Проспект был забит машинами и людьми. Он полюбовался зеленым куполом Казанского собора на противоположной стороне проспекта и повернулся, чтобы разглядеть немного дальше и правее позолоченный шпиль Адмиралтейства, частично окутанный утренней дымкой. Он представил, каким был проспект в прошлом, когда все передвигались на лошадях и проститутки, арестованные ночью, подметали мостовую.

Что бы сейчас сказал Петр Великий о своем «окне в Европу»? Магазины, кинотеатры, рестораны, музеи, арт-студии и кафе выстроились в одну линию на протяжении пяти километров. Замысловатые и светящиеся неоном киоски продавали все – от книг до мороженого – и возвещали о стремительном наступлении капитализма. Как описывал проспект Сомерсет Моэм? «Тусклый, убогий, полуразрушенный…» Уже нет, подумал он.

Только благодаря этим переменам он смог вообще приехать в Санкт-Петербург. Возможность изучать старые советские документы была предоставлена иностранцам совсем недавно. Кнолль уже был здесь дважды в этом году – один раз шесть, другой раз два месяца назад, оба раза он был в одном и том же хранилище. Сейчас он входил сюда в третий раз.

Это было шестиэтажное здание с фасадом, выложенным грубо вырубленным камнем, грязным от выхлопных газов. Санкт-Петербургский коммерческий банк расположился в одной части первого этажа, другая была отдана Аэрофлоту. Со второго по четвертый, а также шестой этаж здания занимали суровые правительственные учреждения: отдел виз и регистрации иностранных граждан, экспортный контроль, местное отделение Министерства сельского хозяйства. Пятый этаж был выделен исключительно под архив. Один из многих, разбросанных по стране архивов, этот был местом, где хроники семидесяти пяти лет коммунизма могли храниться и спокойно изучаться.

Ельцин открыл миру доступ к документам через российский Архивный комитет, проповедуя, таким образом, свои антикоммунистические позиции. Действительно, умно. Необязательно чистить ряды, заполнять ГУЛАГи или переписывать историю, как это удалось Хрущеву и Брежневу. Просто пусть историки приоткроют информацию о зверствах, воровстве и шпионаже – тайнах, десятилетиями спрятанных в тоннах гниющей бумаги. Их неизбежные выводы и публикации будут более чем достаточной пропагандой антикоммунизма на службе у государства.

Кнолль поднялся по черной железной лестнице на пятый этаж. Лестница была узкая, в советском стиле. По ней знающим людям, таким, как он сам, было ясно, что здание построено после революции. Вчерашний звонок из Италии проинформировал, что хранилище будет открыто до 15.00. Он уже бывал здесь и в четырех других архивах на юге России. Это хранилище было уникальным, поскольку у них был копировальный аппарат.

На пятом этаже поцарапанные деревянные двери открывались внутрь, в душное помещение, где бледные зеленые стены бугрились пятнами краски от отсутствия вентиляции. Потолка не было, вверху только трубы, заляпанные асбестом, и пересекающиеся под растрескавшейся бетонной плитой перекрытия шестого этажа. Воздух был холодным и влажным. Странное место для хранения ценных документов.

Кнолль прошел по песочного цвета плитке к одиноко стоящему столу. Тот же самый служащий с клочковатыми темными волосами и лошадиным лицом ждал его. В прошлый раз он составил мнение об этом человеке как о подневольном, униженном новорусском бюрократе. Типичном и почти не отличающемся от старой советской версии.

– Добрый день, – сказал он с улыбкой.

– Добрый день, – ответил служащий.

Кнолль заявил по-русски:

– Мне нужно изучить документы.

– Какие именно? – Раздражающая улыбка сопровождала вопрос, и тот же бегающий взгляд, что и два месяца назад.

– Я уверен, что вы меня помните.

– Ваше лицо кажется мне знакомым. Документы Комиссии, правильно?

Попытка клерка казаться рассеянным провалилась.

– Да. Документы Комиссии.

– Вы хотите, чтобы я принес их вам?

– Нет. Я знаю, где они находятся. Но спасибо вам за любезность.

Он извинился и исчез среди металлических полок, наполненных гниющими картонными коробками. В несвежем воздухе стоял тяжелый запах пыли и плесени. Кнолль знал, какие разнообразные документы хранятся здесь. Многие были перемещены сюда из Эрмитажа, который был по соседству, но большинство – из Академии наук пять лет назад. Он хорошо помнил этот инцидент. «Чернобыль нашей культуры» – так советская пресса озаглавила событие. Но он гадал, насколько случайной была катастрофа. В СССР вещи всегда имели удобную тенденцию исчезать в нужный момент, и изменившаяся Россия была ненамного лучше.

Кнолль внимательно разглядывал полки, пытаясь вспомнить, на чем он остановился в прошлый раз. Тщательное изучение всего, что там находилось, могло занять годы. В особенности он запомнил две коробки. В прошлый визит он не смог до них добраться, не хватило времени, поскольку архив закрывался раньше из-за Международного женского дня.

Он нашел коробки и снял их с полки, поставив на один из пустых деревянных столов. Каждая коробка была размером около квадратного метра и очень тяжелой, возможно двадцать пять или тридцать килограммов. Служащий сидел у входа в хранилище. Кнолль понимал, что пройдет немного времени, прежде чем этот придурок подойдет и заметит, что именно его интересует.

На ярлыках на крышках обеих коробок было написано кириллицей:

ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ КОМИССИЯ ПО РЕГИСТРАЦИИ И РАССЛЕДОВАНИЮ ПРЕСТУПЛЕНИЙ НЕМЕЦКО-ФАШИСТСКИХ ОККУПАНТОВ И ИХ СООБЩНИКОВ И ПО УЩЕРБУ, НАНЕСЕННОМУ ИМИ ГРАЖДАНАМ, КОЛХОЗАМ, ОБЩЕСТВЕННЫМ ОРГАНИЗАЦИЯМ, ГОСУДАРСТВЕННЫМ ПРЕДПРИЯТИЯМ И ИНСТИТУТАМ СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК.

Он хорошо знал эту Комиссию. Созданная в 1942 году, чтобы решать проблемы, связанные с нацистской оккупацией, она в результате занималась всем, начиная с расследования в концентрационных лагерях, освобожденных Красной армией, и заканчивая оценкой ценностей, похищенных из советских музеев. В 1945-м Комиссия переросла в основного поставщика узников для ГУЛАГа. Она была детищем самого Сталина, средством для поддерживания его власти, и на нее работали тысячи сотрудников, включая полевых следователей, которые разыскивали в Западной Европе, Северной Африке и Южной Америке произведения искусства, вывезенные немцами.

Кнолль уселся на металлический стул и начал листать страницу за страницей из первой коробки. Процесс шел медленно из-за объема, небрежности написания и трудности чтения на русском. В целом содержимое этой коробки разочаровало его, так как здесь были в основном краткие отчеты по различным расследованиям Комиссии. Прошли долгих два часа, а он не нашел ничего интересного. Он приступил ко второй коробке, в которой тоже были отчеты. Здесь он наткнулся на пачку полевых отчетов от следователей. Эквизиторы,[8]как и он сам. Но только оплаченные Сталиным и работавшие исключительно на советское правительство.

Он просмотрел отчеты один за другим.

Многие были малозначительными повествованиями о неудавшихся поисках и безуспешных поездках. Некоторые успехи тем не менее были, о возвращенных ценностях рапортовалось как о великих достижениях. «Площадь Согласия» Дега, «Две сестры» Гогена, картина Ван Гога «Белый дом ночью». Он даже узнал имена следователей: Сергей Телегин, Борис Зернов, Петр Сабсаль, Максим Березов. Он уже читал составленные ими полевые отчеты в других хранилищах. Коробка содержала сотню или около того отчетов, совершенно забытых и нынче практически не используемых, за исключением нескольких, поиски по материалам которых велись до сих пор.

Прошел еще час, во время которого служащий прошел взад-вперед три раза, притворяясь, что хочет помочь. Кнолль отклонил все предложения, страстно желая, чтобы этот раздражающий его человечек занимался своими делами. Около пяти он нашел записку Николаю Швернику, безжалостному последователю Сталина, который возглавлял Чрезвычайную комиссию. Но эта записка была не похожа на остальные. Она была не на официальном бланке Комиссии. Она была личного содержания и написана от руки. В углу была проставлена дата – 26 ноября 1946 года, черные чернила на ветхой бумаге почти исчезли:

«Товарищ Шверник,

я надеюсь, что эта записка застанет вас в добром здравии. Я побывал в Доннесберге, но не смог обнаружить ни одного из манускриптов Гете, которые, как мы думали, были там. Расспросы, безусловно очень осторожные, показали, что предыдущие советские следователи, возможно, переместили их в ноябре 1945 года. Предлагаю провести проверку результатов инвентаризации в Загорске. Вчера я встретился с Ухом. Он докладывает о деятельности Лоринга. Ваше подозрение кажется верным. Рудники Гарца посещались несколько раз различными рабочими бригадами, но местные рабочие не нанимались. Все рабочие ввозились и вывозились Лорингом. Янтарная комната могла быть найдена и увезена. Точно сказать сейчас невозможно. Ухо идет по второму следу в Богемии и доложит непосредственно вам в течение недели.

Семен Макаров».

К листку были приколоты две более новые бумажки, обе – фотокопии. Это были информационные доклады КГБ семилетней давности, датированные мартом месяцем. Странно, что они здесь, подумал Кнолль, засунуты в оригиналы пятидесятилетней давности. Он прочитал первую записку, напечатанную кириллицей:

«Личность Ухо установлена – это Петр Борисов, работал на Комиссию в 1946–1958 гг. Эмигрировал в Соединенные Штаты в 1958-м с разрешения правительства. Сменил имя на Питер Бейтс. Настоящий адрес: 959 Стоксвуд-авеню, Атланта, Джорджия (округ Фултон), США. Был установлен контакт. Отрицает любую информацию о Янтарной комнате до 1958 г. Не смог определить местонахождение Семена Макарова. Утверждает, что ничего не знает о Макарове. Прошу дополнительных инструкций для дальнейших действий».

Семен Макаров! Он искал этого русского пять лет назад, но не смог найти. Единственный выживший следователь, которого он не расспросил. Теперь, возможно, есть еще один. Петр Борисов, или Питер Бейтс. Странная кличка. Русским, кажется, очень нравятся кодовые слова. Что это, просто пристрастие или обеспечение безопасности? Сложно сказать. Прозвища типа Волк, Черный Медведь, Орел и Острые Глаза он уже встречал. Но Ухо? Это было единственным в своем роде.

Кнолль перелистнул второй листок, другой доклад КГБ, напечатанный кириллицей, который содержал больше информации о Петре Борисове. Ему должно быть сейчас больше восьмидесяти. Ювелир по профессии, на пенсии. Его жена умерла четверть века назад. У него была замужняя дочь, которая жила в Атланте, Джорджия, и два внука. Информация шестилетней давности, достоверность ее под вопросом. Но все равно больше, чем он сам знал о Петре Борисове.

Он опять взглянул на документ 1946 года. Задержал взгляд на месте с упоминанием о Лоринге. Второй раз он встретил это имя в отчетах. Это не мог быть Эрнст Лоринг. Этот слишком молод. Скорее его отец, Иосиф. Все более неизбежным становился вывод, что семья Лоринга также уже давно шла по следу. Возможно, поездка в Санкт-Петербург стоила этих хлопот. Два непосредственных упоминания о Янтарной комнате – редкость для советских документов. А также новая информация.

Новый след. Ухо!

– Вы скоро закончите?

Кристиан Кнолль поднял голову. Служащий смотрел на него сверху вниз. Он подумал, как долго этот ублюдок здесь стоит.

– Уже больше пяти, – сказал служащий.

– Я не знал. Скоро закончу.

Взгляд служащего скользнул по странице в его руке, клерк явно пытался подсмотреть. Кнолль с безразличным видом положил бумагу лицевой стороной на стол. Человек, казалось, понял намек и пошел обратно к своему столу.

Кнолль снова взял в руки бумагу.

Интересно, что КГБ искал двух бывших членов Чрезвычайной комиссии только последние пять лет. Кнолль думал, что поиски Янтарной комнаты закончились в середине 1970-х. Во всяком случае, такой была официальная версия. Он набрел только на несколько независимых упоминаний, датированных восьмидесятыми. Ничего нового за последнее время, вплоть до сегодняшнего дня. Русские не сдаются, этого у них не отнять. Но, учитывая ожидаемую награду, это можно понять.

Он тоже не сдается. Он шел по следу последние восемь лет. Расспрашивал стариков со слабеющей памятью, привыкших хранить секреты. Борис Зернов. Петр Сабсаль. Максим Березов. Но никто ничего не знал. Может, Петр Борисов окажется другим. Может, он знает, где Семен Макаров. Кнолль надеялся, что оба они еще живы. Безусловно, стоило слетать в США и выяснить. Он был в Атланте однажды. Во время Олимпийских игр. Жарко и влажно, но впечатляет.

Он взглянул на служащего. Тот стоял у другого конца хаоса из полок, коробок и других вместилищ информации и занимался заменой папок. Очень быстро Кнолль сложил три листка и сунул в карман. У него не было намерения оставлять что-либо для другого пытливого ума. Он поставил коробки обратно на полку и направился к выходу. Служащий ждал у открытой двери.

– Всего хорошего, – сказал он клерку.

– И вам всего хорошего.

Он вышел, и замок немедленно защелкнулся за ним. Он подумал, что у придурка не займет много времени, чтобы доложить о его визите и спустя несколько дней получить вознаграждение за бдительность. Не важно. Он был удовлетворен. Он был в восторге. У него появился новый след. Возможно, начало ниточки. Возможно, она приведет к цели. К той самой цели!

Он пошел вниз по ступенькам, слова из доклада звучали у него в ушах.

Янтарная комната!

ГЛАВА IX

Бург Херц, Германия

Четверг, 8 мая, 19.54

Кнолль смотрел в окно. Его спальня занимала верхний этаж западной башни замка. Цитадель принадлежала его нанимателю, Францу Фелльнеру. Она была восстановлена в девятнадцатом веке, так как первоначальное строение было разграблено и сожжено до основания французами во время войны с Германией в 1689 году.

Бург Херц – Замок Сердца – было подходящим названием, так как крепость располагалась почти в центре объединенной Германии. Отец Франца, Мартин, приобрел строение и окружающий его лес после Второй мировой войны, когда предыдущий ее владелец не угадал политические настроения. Спальня Кнолля, его пристанище в течение последних одиннадцати лет, когда-то служила покоями дворецкого. Она была просторная, уединенная и имела отдельную ванную. Вид за окном простирался вдаль на несколько километров, открывая зеленые луга, покрытые лесом высоты Ротаара и грязную речку Эдер, текущую на восток к Касселю. Дворецкий ухаживал за старшим Фелльнером на протяжении последних двадцати лет жизни герра Мартина и сам умер спустя неделю после смерти хозяина. Кнолль слышал сплетни о том, что они были друг для друга больше, чем просто хозяин и слуга, но он никогда не придавал значения слухам.

Он устал. Последние два месяца, безусловно, были выматывающими. Длительная поездка в Африку, затем гонки по Италии и в конце концов Россия. Кнолль прошел длинный жизненный путь, начатый в четырехкомнатной квартирке в районе социального жилья в окрестностях Мюнхена, которая оставалась его домом, пока ему не исполнилось девятнадцать. Его отец был заводским рабочим, мать – учительницей музыки. Воспоминания о матери всегда вызывали у него нежность. Она была гречанкой, отец познакомился с ней во время войны. Он всегда звал ее по имени – Амара, что означало «немеркнущая», идеальное определение для нее. От Амары он унаследовал высокий лоб, тонкий нос и ненасытную любознательность. Она также пристрастила его к учебе и назвала его Кристиан, так как была очень набожной.

Отец сделал из него человека: он, этот озлобленный дурак, также взрастил озлобленность и в нем. Якоб Кнолль сражался в армии Гитлера как ярый нацист. До самого конца он поддерживал рейх. Его было трудно любить, но еще труднее было его игнорировать.

Кристиан отвернулся от окна и взглянул на ночной столик у кровати с балдахином.

На нем лежала книга «Добровольные помощники Гитлера».[9]Том привлек его внимание два месяца назад. Одна из безрассудных книг, напечатанная недавно, о чувствах немцев во время войны. Как такое количество людей позволили маленькой группке насадить все это варварство? Участвовали ли они в этом добровольно, как считает автор? Обо всех трудно сказать. Но его отец определенно был одним из них. Ненависть легко нашла его. Как наркотик. Что он там часто цитировал из Гитлера? «Я иду по пути, по которому меня ведет провидение, с уверенностью лунатика».

И это было именно то, что делал Гитлер, – вплоть до своего падения. Якоб Кнолль умер спустя двенадцать лет после того, как Амара скончалась от диабета.

Кноллю было восемнадцать, и он был одинок, когда его сверхвысокий коэффициент интеллекта дал ему стипендию в Университете Мюнхена. Его всегда интересовали гуманитарные науки, и он перевелся в Университет Кембриджа на факультет истории искусств. Он с удовольствием вспомнил лето, когда он коротко сошелся с парнями, сочувствующими неонацистам. В то время эти группы не имели такого голоса, как сейчас, поскольку были объявлены германским правительством вне закона. Но их взгляды на мир не интересовали его. Ни тогда, ни сейчас. И не будили в нем ненависть. Они были невыгодны и непродуктивны.

Особенно когда он стал находить привлекательными цветных женщин.

Кнолль провел в Кембридже всего год, потом бросил учебу и устроился на работу следователем в страховую компанию «Нордштерн» в Лондоне, занимающуюся страхованием произведений искусства. Он вспомнил, как быстро он заработал себе репутацию после возвращения картины кисти голландского мастера, которая считалась потерянной навсегда. Воры позвонили, требуя выкуп в двадцать миллионов фунтов стерлингов и угрожая сжечь полотно. Он до сих пор помнил выражение шока на лицах своего начальства, когда он спокойно сказал ворам: «Сожгите ее». Но они не сожгли. Он знал, что они не сделают этого. Спустя месяц, когда преступники в отчаянии пытались продать картину обратно владельцу, он вернул ее.

Дальнейший успех пришел к нему так же легко.

Он отыскал картины старых мастеров общей стоимостью триста миллионов долларов, похищенные из Бостонского музея. Вернул картину Жана Батиста Одри стоимостью двенадцать миллионов долларов, украденную в Северной Англии из частной коллекции. Два великолепных Тернера, похищенные из галереи Тэйт в Лондоне, были найдены в обшарпанной парижской квартирке.

Франц Фелльнер познакомился с ним одиннадцать лет назад, когда компания «Нордштерн» направила к нему Кристиана, чтобы сделать инвентаризацию его коллекции. Как и любой осторожный коллекционер, Фелльнер застраховал свои официально приобретенные произведения искусства – те, которые иногда фигурировали в художественных и специальных изданиях Европы и Америки. Такая реклама была для него средством сделать себе имя и побудить дилеров с черного рынка выходить на него с предложением настоящих ценностей. Фелльнер переманил Кнолля из «Нордштерн» щедрой зарплатой, комнатой в Бург Херц и ощущением, сродни тому волнению, которое охватывало Кристиана при краже великих творений искусства. Он обладал талантом вести поиски, невероятно наслаждаясь брошенным ему вызовом найти то, что люди прятали, и прилагая к этому огромные усилия. Женщины, которых он встречал на этом пути, тоже были весьма соблазнительны. Но в особенности его возбуждало убийство. Унаследовал ли он это от отца? Трудно сказать. Был ли он болен? Развратен? Было ли ему до этого дело? Нет. Жизнь была хороша.

Чертовски хороша.

Кнолль отошел от окна и зашел в ванную. Окошко было открыто, и свежий вечерний воздух высушил плитку, покрывшуюся влагой после недавнего принятия душа. Он посмотрел на себя в зеркало. Темная краска, которую он использовал последние пару недель, сошла с волос, и они опять стали светлыми. Он не слишком умел маскироваться, но считал мудрым решением изменение внешнего вида под влиянием обстоятельств. Он побрился под душем, его загорелое лицо стало чистым и гладким. Оно все еще хранило самоуверенное выражение, образ человека решительного, с определенными пристрастиями и убеждениями. Он побрызгал одеколоном шею, затем оделся к ужину.

В спальне на ночном столике зазвонил телефон. Кнолль пересек комнату и поднял трубку перед третьим звонком.

– Я жду, – сказал женский голос.

– И терпение не является одним из твоих достоинств?

– Пожалуй.

– Я уже иду.

Кнолль спустился по винтовой лестнице. Узкий каменный спуск был закручен по часовой стрелке – уловки времен Средневековья. Это вынуждало вторгавшихся рыцарей-правшей биться в центральной башне в неудобном положении в отличие от защитников замка. Сам замок был огромный. Восемь массивных башен с перекрытиями из толстых деревянных балок вмещали более ста комнат. Бойницы и слуховые окна оживляли фасад и предоставляли исключительный вид на богатые лесные долины внизу. Башни были сгруппированы в восьмиугольник вокруг просторного внутреннего двора. Четыре зала соединяли их, все строения были накрыты высокой шиферной крышей, которая была свидетелем суровых немецких зим.

Спустившись, Кнолль повернул и прошел через ряд облицованных сланцем коридоров к часовне. Сводчатые потолки неясно вырисовывались над головой. Боевые топоры, копья, пики, шлемы с забралами, кольчуги – все коллекционные предметы – выстроились в шеренгу на пути. Он лично приобрел большую часть доспехов рыцаря ростом почти в два с половиной метра у женщины из Люксембурга. Фламандские гобелены украшали стены, все – подлинники. Освещение было мягким и рассеянным, воздух – теплым и сухим.

Полукруглая дверь в дальнем конце помещения вела в монастырь. Он вышел и направился к дверному проему с колоннами. Три каменных лица, высеченных на фасаде замка, внимательно следили за его передвижением. Они остались от первоначального здания семнадцатого века, их личности были неизвестны, хотя, согласно одной легенде, это были главный строитель и два его помощника, которые после окончания строительства были убиты и замурованы в стены, чтобы они никогда не смогли построить другой такой замок.

Кнолль подошел к часовне Святого Фомы. Интересное название, если учесть, что это было не только имя монаха-августинца, который основал соседний монастырь семь веков назад, но и имя старого дворецкого Мартина Фелльнера.

Он толкнул внутрь тяжелую дубовую дверь.

Она стояла в центральном проходе, напротив золоченой решетки, которая отделяла пространство для стоящих от шести дубовых скамей. Раскаленные лампы ярко освещали черный с золотом алтарь в стиле рококо напротив и скрывали ее в тени. Овальные окна с бутылочного цвета стеклами были темными. Гербы замковых рыцарей на витражах были тусклыми, ожидая лучей утреннего солнца, чтобы засиять во всем великолепии. Богослужения здесь почти не проводились. Часовня теперь использовалась как выставочное помещение для коллекции позолоченных реликвий Фелльнера, одной из наиболее обширных в мире.

Кнолль улыбнулся своей хозяйке.

Монике Фелльнер, старшей дочери его работодателя, было тридцать четыре. Она была высокой, тонкой, со смуглого оттенка кожей, унаследованной ею от матери, уроженки Ливана, которую ее отец страстно любил сорок лет назад. Но на старого Мартина не произвел впечатления выбор сына, и в конце концов он вынудил того к разводу, отослав ее обратно в Ливан, заставив оставить двоих детей. Кристиан всегда думал, что Моника так холодна и высокомерна из-за того, что в детстве от нее отказалась мать. Но она никогда не заговорила бы на эту тему, а он никогда бы не спросил. Она стояла гордо, как всегда, ее темные волосы ниспадали беззаботными прядями. Легкая улыбка тронула ее губы. Моника была одета в облегающий парчовый жакет и узкую шифоновую юбку, разрез доходил до стройных гибких бедер. Она была единственной наследницей состояния Фелльнера благодаря безвременной гибели ее брата два года назад. Ее имя означало «преданная Богу». Однако она была кем угодно, но только не богобоязненной женщиной.

– Запри дверь, – сказала Моника.

Кристиан щелкнул рычажком.

Она направилась к нему, ее каблуки стучали по древнему мраморному полу. Они встретились у открытых ворот решетки. Там под полом находилась могила ее деда, Мартина Фелльнера, его имя и даты «1868–1941» были выбиты на гладком сером мраморе. Последним желанием старика было быть похороненным в замке, который он так любил. Его жена не последовала за ним в смерти. Рядом покоился старший дворецкий Фелльнера, надпись, высеченная на камне, отмечала эту могилу.

Моника проследила за его взглядом.

– Бедный дедушка. Быть таким сильным в бизнесе и таким слабым духом. Надо было быть полной дурой, чтобы не подозревать этого при его жизни.

– Возможно, это гормоны?

– Вряд ли. Хотя я должна сказать, что женщина может иногда провоцировать подобное отклонение.

– Твой отец не хотел бы это услышать.

– Не думаю, что ему сейчас есть дело до этого. Он больше из-за тебя расстроен. У него есть выпуск римской газеты. Там на первой странице история смерти Пьетро Капрони.

– Но у него есть также и спичечница.

Она улыбнулась:

– Ты думаешь, успех оправдывает все?

– Я считаю, что это лучшая страховка для безопасной работы.

– Ты не упомянул об убийстве Капрони в своей вчерашней записке.

– Мне казалось, что эта деталь не так важна.

– Только ты можешь считать кинжал в груди не важной деталью. Отец хочет поговорить с тобой.

– Я ждал этого.

– Ты не выглядишь озабоченным.

– А должен?

Ее взгляд стал тяжелым:

– Ты редкостный ублюдок, Кристиан.

Он знал, что Моника не обладала утонченным вкусом своего отца, но у них были две общие черты – оба были холодны и энергичны. Газеты писали о ее бесконечных связях с мужчинами, гадая, кому же в конце концов удастся заполучить Монику вместе с ее состоянием, но Кристиан знал, что никто никогда не сможет справиться с ней. Фелльнер в течение нескольких последних лет тщательно готовил ее к тому дню, когда она унаследует его коммуникационную империю вместе со страстью к коллекционированию, ко дню, который, безусловно, скоро настанет. Она получила образование в Англии и Соединенных Штатах, за это время еще больше отточив язычок и усвоив наглую манеру поведения. Но то, что она была богата и испорченна, не лучшим образом сказалось на ее личных качествах.

Моника протянула руку и похлопала по его правому рукаву:

– Ты сегодня без кинжала?

– А он мне нужен сейчас?

Она прижалась к нему:

– Я могу быть довольно опасной.

Женщина обняла его. Их губы слились, ее язык возбуждал. Он наслаждался вкусом ее губ и смаковал страсть, которую она свободно предлагала. Отстраняясь, она больно укусила его за нижнюю губу. Кристиан почувствовал кровь.

– Да, ты можешь. – Он приложил к ране носовой платок.

Она протянула руку и расстегнула его брюки.

– Я думал, ты сказала, что меня ждет господин Фелльнер.

– У нас много времени. – Она толкнула его на пол, прямо на могилу своего деда. – И на мне нет белья.

* * *

«Дело о присылке от прусского короля в дар к государю Петру I Янтарного кабинета,

1717 года генваря 13

Екатерине Великой – из Пруссии

Екатеринушка, друг мой сердешнинкой, здравствуй!

О здешнем объявляю, что наш приезд сюда не даром, но некоторою пользою. Мы отсель поедем сего дня, дай боже, чтоб до места уже доехать и Вас скорее видеть.

Петр. Из Габальсберга в 17 д. Ноября 1716 г.

P. S.Король подарил меня изрядным презентом яхтою, которая в Потсдаме зело убранная, и кабинетом янтарным, о чем долго желали».

ГЛАВА X

Бург Херц, Германия

Четверг, 8 мая, 21.00

Кнолль проследовал за Моникой через первый этаж замка в зал, где хранилась коллекция. Зал занимал лучшую часть северо-восточной башни и был разделен на комнату общего доступа, где были выставлены эксклюзивные и законно приобретенные предметы коллекции Фелльнеров, и секретную комнату, куда могли входить только он, сам Фелльнер и Моника.

Они вошли в общий зал, и Моника заперла за ними тяжелые деревянные двери. Подсвеченные витрины выстроились в ряды, как солдаты по команде «смирно», и поражали разнообразием ценных предметов. Стены окаймляли картины и гобелены. Потолок украшали плафоны с изображениями Моисея, передающего заповеди народу Израиля, строительства Вавилонской башни и перевода Септуагинты.[10]

Личный кабинет Фелльнера находился у северной стены. Они вошли, и Моника прошла к книжным стеллажам в стиле тяжеловесного барокко, позолоченным и инкрустированным дубом. Он знал, что все книги были коллекционными. Фелльнер любил книги. Его Беда Достопочтенный[11]девятого века был самым старинным и ценным из всех, которыми он обладал. Кноллю повезло найти ее в доме французского приходского священника несколько лет назад, священник был более чем рад расстаться с ней за скромное пожертвование для церкви и него самого.

Моника достала из кармана жакета черный пульт и нажала на кнопку. Центральный стеллаж медленно повернулся вокруг своей оси. Из находящейся за ним комнаты пролился свет. Франц Фелльнер стоял посреди вытянутого помещения без окон, его галерея была хитро спрятана между пересечением двух больших залов. Крутые потолки и продолговатая форма замка обеспечивали хорошую маскировку. Толстые каменные стены были звуконепроницаемы, и специальное устройство очищало воздух.

Внутри находилось еще больше витрин с экспонатами. Они стояли неровными рядами, каждая была подсвечена специально установленным галогеновым светильником. Кнолль прошел по проходу между витринами, обращая внимание на некоторые приобретения. Нефритовая статуэтка, которую он без проблем позаимствовал из частной коллекции в Мехико, так как предполагаемый владелец также украл ее из городского музея Ялапы. Ряд древних африканских, эскимосских и японских фигурок, экспроприированных из частной коллекции в Бельгии, военные трофеи, которые считались давно уничтоженными. Он был особенно горд скульптурой Гогена, стоящей слева исключительной вещицей, которую он освободил из рук вора в Париже.

Стены украшали картины. «Автопортрет» Пикассо. «Святое семейство» Корреджио. Женский портрет работы Боттичелли.[12]«Портрет Максимилиана I» А. Дюрера.[13]Все это были оригиналы, считавшиеся утерянными навсегда.

Оставшаяся свободной каменная стена была задрапирована двумя громадными гобеленами, украденными Германом Герингом во время войны и возвращенными от другого предполагаемого владельца два десятка лет назад; их все еще активно разыскивало австрийское правительство.

Фелльнер стоял перед витриной с мозаикой тринадцатого века с изображением Папы Александра IV. Кристиан знал, что это одна из любимейших вещей старика. Перед ним на витрине стояла спичечница работы Фаберже. Крошечный галогеновый светильник освещал клубнично-красную эмаль. Фелльнер явно отполировал вещицу. Он знал, как его заказчик любит лично ухаживать за каждой ценностью, это давало больше возможности скрыть приобретения от посторонних глаз.

Фелльнер с каменным лицом цвета цемента был похож на худого ястреба. На нем были очки в проволочной оправе, окаймляющие тонкой полоской металла подозрительные глаза. Конечно, часто думал Кнолль, в этих глазах когда-то пылал священный блеск идеализма. Теперь они поблекли, как у человека, разменявшего восьмой десяток, который построил империю на журналах, газетах, телевидении и радио, но потерял интерес к зарабатыванию денег, перейдя отметку в миллиард долларов. Его любящая состязаться натура направила свою энергию на другие, более закрытые и рискованные предприятия. Предприятия, в которых люди с множеством денег и железными нервами могли достигнуть бескрайних высот.

Фелльнер выхватил выпуск «Интернэшнл дейли ньюс» из кармана пиджака и махнул им в сторону Кнолля:

– Ты скажешь мне, зачем это было нужно? – Его голос был хриплым от бесчисленного множества выкуренных сигарет.

Кристиан знал, что эта газета была в корпоративной собственности Фелльнера и что компьютер в другом кабинете был ежедневно перегружен новостями со всего света. Смерть богатого итальянского промышленника, безусловно, была достаточно значительным событием, чтобы привлечь внимание старика. Внизу первой страницы была статья:

«Пьетро Капрони, пятидесятивосьмилетний основатель «Дью Мори индастриз», был найден вчера в своем поместье на севере Италии со смертельной раной в груди. Там же была найдена заколотая Кармела Терза, 27 лет, жительница Венеции. Опознание было произведено на месте преступления. Полиция нашла следы взлома двери на первом этаже, но пока не обнаружила, чтобы на вилле что-либо пропало. Капрони вышел в отставку в «Дью Мори», конгломерате, который он превратил в один из крупнейших итальянских производителей шерсти и керамики. Он продолжал вести деятельность как главный акционер и консультант, с его смертью компания осиротела».

Фелльнер прервал его чтение:

– Мы уже обсуждали это раньше. Тебя предупреждали, чтобы ты проявлял свои дурные наклонности в свободное от работы время.

– Это было необходимо, господин Фелльнер.

– Убийство никогда не бывает необходимым, если делать работу правильно.

Кнолль взглянул на Монику, которая наблюдала за ними, явно забавляясь.

– Синьор Капрони прервал мой визит. Он меня ждал. У него появились подозрения после моего первого посещения, которое я совершил, если вы помните, по вашему настоянию.

Фелльнер, кажется, сразу понял намек. Лицо старика смягчилось. Кристиан хорошо знал своего работодателя.

– Синьор Капрони не хотел расставаться со спичечницей добровольно. Я просто повиновался вашему приказу, заключив, что вы хотели эту вещицу любой ценой. Единственной альтернативой было уйти без нее и навлечь на себя риск разоблачения.

– Капрони не предоставил тебе возможности уйти? В конце концов, он не мог позвонить в полицию.

Он решил не лгать.

– Синьор действительно хотел застрелить меня. Он был вооружен.

Фелльнер сказал:

– В газете об этом не упоминается.

– Нельзя доверять свидетельствам прессы, – ответил Кнолль с улыбкой.

– А что насчет той шлюхи? – спросила Моника. – Она тоже была вооружена?

Он повернулся к ней:

– Я и не знал, что ты питаешь такую симпатию к этим женщинам. Я уверен, она понимала, на какой риск идет, когда согласилась связаться с таким человеком, как Капрони.

Моника подошла ближе.

– Ты переспал с ней?

– Конечно.

Огонь вспыхнул в ее глазах. Но она ничего не сказала. Видеть ее ревность было почти так же забавно, как и странно. Фелльнер нарушил молчание, сказав, как всегда, примирительно:

– Кристиан, ты вернул спичечницу. Я ценю это. Но убийство ничего не дает, только привлекает ненужное внимание. Это последнее, чего мы хотели бы. Что, если твое семя проверят на ДНК?

– Не было никакого семени, кроме семени синьора. Мое было у нее в желудке.

– А отпечатки пальцев?

– Я был в перчатках.

– Я понимаю, что ты осторожен. Благодарю. Но я старик, который просто хочет передать то, что накопил, своей дочери. Я не желаю видеть никого из нас в тюрьме. Я ясно выражаюсь?

Фелльнер говорил раздраженно. Они уже обсуждали это раньше, и Кнолль искренне не хотел разочаровывать его. Его работодатель хорошо к нему относился, щедро делился богатством, которое они старательно собирали. Во многих смыслах он был для него даже в большей степени отцом, чем Якоб Кнолль. Хотя Моника была совсем не похожа на сестру.

Кристиан заметил блеск ее глаз. Разговоры о сексе и смерти, безусловно, были возбуждающими. Скорее всего, она придет в его комнату позже.

– Что ты узнал в Санкт-Петербурге? – наконец спросил Фелльнер.

Кнолль доложил о найденных им упоминаниях о Янтарной комнате, затем показал листки, которые он выкрал из архива.

– Интересно, что русские до сих пор наводят справки о Янтарной комнате. Хотя этот Петр Борисов, Ухо, – это новое имя.

– Ухо? – спросил Фелльнер на чистейшем русском. – Странное прозвище…

Кнолль кивнул:

– Я думаю, что стоит съездить в Атланту. Возможно, Ухо еще жив. Он может знать, где Макаров. Он был единственным, кого я не нашел пять лет назад.

– Я думаю, что ссылка на Лоринга – это тоже подтверждение, – сказал Фелльнер. – Ты уже дважды нашел его имя в документах. Русские явно интересовались, чем он занимался.

Кнолль был в курсе. Семья Лоринга господствовала на рынке стали и оружия Восточной Европы. Эрнст Лоринг был главным конкурентом Фелльнера в создании коллекции предметов искусства. Он был чехом, сыном Иосифа Лоринга, и в юности получил прекрасное образование. Как и Пьетро Капрони – человек, привыкший идти своим путем.

– Иосиф был решительным человеком. Эрнст, к сожалению, не унаследовал характера своего отца. Я бы хотел знать подробности о его делах, – сказал его работодатель. – Кое-что мне всегда в нем было неприятно – эта раздражающая сердечность, на которую, он думает, я отвечу взаимностью. – Фелльнер повернулся к дочери: – Что скажешь, liebling? Ехать Кристиану в Америку?

Лицо Моники стало жестким. В такие моменты она была очень похожа на своего отца. Непроницаемая. Сдержанная. Загадочная. Конечно, спустя годы он будет гордиться ею.

– Я хочу Янтарную комнату.

– И я хочу ее для тебя, liebling. Я искал сорок лет. Но ничего. Совсем ничего. Я никогда не понимал, как тонны янтаря могут просто исчезнуть.

Фелльнер повернулся к Кноллю:

– Поезжай в Атланту, Кристиан. Найди Петра Борисова, этого Ухо. Узнай, что ему известно.

– Вы понимаете, что если Борисов мертв, то у нас больше нет зацепок. Я проверил хранилища в России. Только архив в Санкт-Петербурге дал какую-то письменную информацию.

Фелльнер кивнул.

– Служащему в Санкт-Петербурге явно кто-то платит. Он опять был очень любопытен. Поэтому я и припрятал листочки, – продолжал Кнолль.

– Это было мудро. Я уверен, что Лоринг и я не единственные, кто интересуется Янтарной комнатой. Какая это будет находка, Кристиан! Даже почти хочется рассказать об этом миру.

– Почти. Но российское правительство захочет ее вернуть, и если она будет найдена здесь, то немцы ее обязательно конфискуют. Это будет прекрасной сделкой для обмена на сокровища, которые русские увезли отсюда.

– Поэтому мы должны найти ее, – сказал Фелльнер.

Кнолль опустил глаза.

– Да, это будет здорово. Не говоря уже о том вознаграждении, которое вы мне обещали.

Старик хихикнул:

– Совершенно верно, Кристиан. Я не забыл.

– Вознаграждение, отец?

– Десять миллионов евро. Я давно обещал.

– И я его выплачу, – заявила Моника.

Да уж, черт побери, подумал Кнолль.

Фелльнер отошел от витрины.

– Эрнст Лоринг, конечно, ищет Янтарную комнату. Он запросто может быть благодетелем того бюрократа в Санкт-Петербурге. Если это так, он знает о Борисове. Давай не будем с этим медлить, Кристиан. Тебе надо быть на шаг впереди.

– Я так и сделаю.

– Ты справишься с Сюзанной? – насмешливо спросил старик с озорной улыбкой на худом лице. – Она будет агрессивна.

Кнолль заметил, что Моника разозлилась при этом замечании. Сюзанна Данцер работала на Эрнста Лоринга. Высокообразованная и обладающая всеми навыками эквизитора, которые при необходимости могли быть смертельными, только два месяца назад она состязалась с ним в Юго-Западной Франции в поисках двух русских венчальных корон девятнадцатого века, украшенных драгоценными камнями. Еще один прекрасный трофей, десятилетиями скрываемый похитителями. Данцер выиграла эту гонку, найдя сокровища у одной старухи в Пиренеях около испанской границы. Муж этой старухи добыл их из рук нацистского приспешника после войны. Данцер была упорна и непреклонна в добывании этого приза – черта, которой он очень восхищался.

– Я другого от нее не жду, – ответил он.

Фелльнер протянул руку:

– Удачной охоты, Кристиан.

Кнолль пожал ему руку в ответ, затем повернулся к выходу, направляясь к дальней стене. Каменная стена разошлась, образовав прямоугольное отверстие, когда книжный стеллаж с другой стороны вновь повернулся.

– И держи меня в курсе, – потребовала Моника.

ГЛАВА XI

Вудсток, Англия

Четверг, 8 мая, 22.45

Сюзанна Данцер села в постели. Рядом с ней бесшумно спал двадцатилетний парень. Она воспользовалась моментом и полюбовалась его обнаженным худым телом. Он был самоуверенный и холеный, как породистый конь. Что за удовольствие спать с ним!

Она встала с постели и тихонько прошла по деревянным доскам. Затемненная спальня находилась на третьем этаже поместья шестнадцатого века, принадлежащего Одри Уиддон. Старуха прослужила три срока в палате общин и в результате получила титул леди, купив поместье после того, как предыдущий владелец был лишен права собственности из-за неуплаты по закладной. Старший Уиддон иногда приезжал сюда, но главным обитателем здесь теперь был Джереми, ее единственный внук.

Как просто было закадрить Джереми! Он был капризный и горячий, больше интересовался пивом и сексом, чем финансами и прибылями. Два года провел в Оксфорде и дважды едва не был отчислен за неуспеваемость. Старая дама нежно любила его и использовала все влияние, которое она еще сохраняла, чтобы вернуть своего мальчика в университет, надеясь, что это не повторится, но Джереми, казалось, было наплевать.

Сюзанна два года провела в поисках этой последней табакерки. Изначально коллекцию составляли четыре. Была золотая табакерка с мозаикой на крышке. Овальная, отделанная прозрачными зелеными и красными ягодами. Еще одна, сделанная из твердого камня с оправой из серебра. И эмалированная турецкая шкатулка, украшенная видом бухты Золотой Рог. Все были созданы в девятнадцатом веке одним мастером – его метка была отчетливо выгравирована на дне – и украдены из частной коллекции в Бельгии во время Второй мировой войны.

Они считались утерянными, расплавленными ради золота, ободранными ради драгоценных камней – судьба многих произведений искусства. Но одна из них всплыла на поверхность пять лет назад на аукционе в Лондоне. Сюзанна была там и купила ее. Ее хозяин, Эрнст Лоринг, был очарован замысловатой работой мастера и изумительной красотой антикварных табакерок. Он обладал обширной коллекцией таких предметов. Некоторые из них были приобретены законно на открытом рынке, но большинство были тайно выкуплены у таких владельцев, как Одри Уиддон. Табакерка, купленная на аукционе, вызвала настоящую битву в суде с наследниками первоначального владельца. Представители Лоринга в конце концов выиграли дело, но разбирательство было публичным и дорого стоило, и ее хозяин не хотел это повторять. Так что тайное приобретение остальных трех было поручено ей.

Сюзанна нашла вторую в Голландии, третью в Финляндии, четвертую же – совсем неожиданно, когда Джереми пытался продать ее на другом аукционе втайне от своей бабушки. Бдительный аукционер опознал шедевр и, полагая, что не сможет продать его открыто, продал информацию о нем, получив от Сюзанны награду в десять тысяч фунтов. У нее было много таких источников информации на аукционах по всему миру – людей, наводивших на украденные сокровища.

Сюзанна закончила одеваться и причесалась.

Обмануть Джереми было легко. Как всегда, ее внешность модели, огромные голубые глаза и ухоженное тело прекрасно сыграли свою роль. Она надела на себя маску сдержанного спокойствия и казалась совершенно другой, чем была на самом деле, – нежной женщиной, которую можно было не бояться, легко подчинить себе и удержать. Мужчины сразу начинали чувствовать себя с ней уверенно, и она понимала, что красота могла быть гораздо лучшим оружием, чем пули или кинжалы.

Она на цыпочках вышла из спальни и спустилась по деревянной лестнице, стараясь не скрипеть ступеньками. Изысканные образчики предметов искусства Елизаветинской эпохи украшали стены. Сюзанна когда-то воображала себя живущей в таком доме с мужем и детьми. Но это было еще до того, как отец научил ее ценить независимость и целиком посвящать себя делу. Он тоже работал на Эрнста Лоринга, мечтая, что однажды купит собственное поместье. Но ему так и не удалось осуществить свою мечту – он погиб в авиакатастрофе одиннадцать лет назад. Ей было двадцать пять, она только что закончила колледж, и тем не менее Лоринг нисколько не сомневался в ее способностях, назначив Сюзанну преемницей своего отца. Она выучилась ремеслу и быстро поняла, что она, как и ее отец, обладала инстинктивной способностью к розыску похищенного и наслаждалась охотой.

Спустившись с лестницы, Сюзанна повернула, проскользнула через обеденный зал и вошла в отделанную дубовыми панелями музыкальную комнату. Окна, обычно освещающие смежную комнату, оставались в темноте, высокий белый потолок приглушал звуки. Она подошла к столу и достала табакерку.

Номер четыре.

Она была золотая, весом в восемнадцать карат, крышка на шарнирах была покрыта эмалью и изображала явление Данае Юпитера в облаке золотого дождя. Она поднесла крошечную коробочку ближе к глазам и уставилась на изображение полной Данаи. Как мужчины могли раньше считать такую тучность привлекательной? Но, очевидно, считали, раз фантазировали о том, что их боги желали такую пампушку. Она перевернула табакерку и провела пальцем по инициалам.

«Б. Н.».

Ее мастер.

Сюзанна достала тряпочку из кармана джинсов. Коробочка, меньше четырех дюймов длиной, легко исчезла в ее красных складках. Она засунула узелок в карман, затем прошла по первому этажу в кабинет.

То, что она выросла в поместье Лоринга, имело очевидные преимущества. Прекрасный дом, лучшие учителя, доступ к произведениям искусства и культуры. Лоринг следил, чтобы о семье Данцер хорошо заботились. Но уединенность замка Луков лишила ее друзей детства. Ее мать умерла, когда ей было три года, а отец все время был в разъездах. Лоринг сам проводил с ней время, а ее добрыми друзьями стали книги. Однажды она прочитала о том, что китайцы наделяли книги способностью отгонять злых духов. Так и было и для нее. Романы стали ее спасением. В особенности английская литература. Трагедии Марлоу о королях и властителях, поэзия Драйдена, сочинения Локка, Чосера, «Смерть Артура» Томаса Мэлори.

Раньше, когда Джереми показывал ей первый этаж поместья, она заметила в библиотеке одну книгу. Сюзанна небрежно сняла том в кожаном переплете с полки и нашла то, что ожидала, – яркую тисненую свастику внутри книги и надпись: «ЕХ LIBRIS ADOLF HITLER». Две тысячи книг Гитлера, все из его личной библиотеки, были спешно эвакуированы из Берхтесгадена и спрятаны в соляных копях за несколько дней до конца войны. Американские солдаты позже нашли их, и в результате они были внесены в каталог библиотеки Конгресса. Но некоторые из них были украдены до этого. Несколько всплыло спустя годы. У Лоринга их не было, он не хотел напоминаний об ужасах нацизма, но он знал других коллекционеров, которые хотели бы их иметь.

Сюзанна сняла книгу с полки. Лорингу будет приятно получить это сокровище.

Она повернулась, собираясь уйти.

Джереми стоял обнаженный в темном дверном проеме.

– Эта та же, которую ты рассматривала в прошлый раз? – спросил он. – У бабушки столько книг. Она не заметит пропажу одной из них.

Она подошла ближе, сразу решив использовать свое лучшее оружие.

– Ты был великолепен сегодня вечером.

– Ты тоже. Ты не ответила на мой вопрос.

Сюзанна махнула книгой:

– Да. Это та же самая.

– Ты хочешь взять ее?

– Да.

– Ты еще вернешься?

Странный вопрос, учитывая ситуацию, но она поняла, что он действительно хочет этого. Сюзанна протянула руку вниз и сжала его плоть. Перед этим, она знала, он не сможет устоять. Джереми сразу же откликнулся на ее нежные поглаживания.

– Возможно, – сказала она.

– Я видел тебя в музыкальной комнате. Ты ведь не просто женщина, которая избавилась от неудавшегося брака, не так ли?

– Разве это имеет значение, Джереми? Тебе ведь понравилось. – Она продолжала гладить его. – Тебе ведь и сейчас нравится?

Он вздохнул.

– И все здесь в любом случае принадлежит твоей бабушке. Тебе не все равно?

– Все равно.

Сюзанна разжала руку. Желание распирало юношу. Она нежно поцеловала его в губы.

– Я уверена, что мы увидимся еще раз.

Она прошла мимо него и направилась к выходу.

– Если бы я не сдался так легко, ты бы применила силу, чтобы забрать книгу и табакерку?

Она повернулась. Интересно, что такой неопытный мальчик может быть таким зрелым, чтобы понимать глубину ее желаний.

– А ты как думаешь?

Джереми, казалось, искренне задумался над ее вопросом. Может быть, это было самым сложным из того, над чем он задумывался в последнее время.

– Я думаю, я рад, что переспал с тобой.

ГЛАВА XII

Волари, Чешская Республика

Пятница, 9 мая, 14.45

Сюзанна повернула «порше» круто вправо. Девятьсот одиннадцатый спидстер вошел в крутой поворот без заноса. Она еще раньше откинула складной верх из стекловолокна, позволяя полуденному воздуху играть с ее короткими волосами. Она держала машину припаркованной в аэропорту в Рузине, сто двадцать километров от Праги до Юго-Западной Богемии занимали час несложной езды. Машина была подарком от Лоринга, премия, выданная два года назад после особенно удачных приобретений. Цвет мокрого асфальта, черный кожаный салон, плюшевые бархатные коврики. Всего было произведено 150 машин этой модели. На ее торпеде был золотой знак отличия. Draha – «Дорогая малышка» – прозвище, которое Лоринг дал ей в детстве.

Сюзанна Данцер знала, что говорили и писали в прессе об Эрнсте Лоринге. Большинство описывало его как человека сурового и неумолимого, с энергией фанатика и моралью деспота, что было недалеко от истины. Но была и другая его сторона. Та, которую она знала, любила и уважала.

Поместье Лоринга занимало территорию в триста акров в Юго-Западной Чехии, всего в трехстах километрах от немецкой границы. Семья процветала при власти коммунистов, их заводы и горные разработки в Хомутове, Мосте и Теплице были жизненно необходимы для независимости тогдашней Чехословакии. Ей всегда казалось забавным, что принадлежащие семье урановые рудники на севере в Яхимеве, на которых работали политические заключенные, а смертность среди рабочих составляла почти сто процентов, – официально не считались новым правительством причиной гибели людей. И так же не важным для властей было то, что после многих лет кислотных дождей Печальные Горы превратились в жуткие могилы гниющих лесов. Примечательно, что Теплиц, когда-то процветающий курортный город недалеко от польской границы, больше прославился за счет короткой продолжительности жизни его жителей, чем из-за освежающих источников. Она давно заметила, что фотографий региона не было в красивых иллюстрированных книгах и путеводителях, покупавшихся каждый год миллионами туристов в Пражском замке. Северная Чехия портила все впечатление, была напоминанием о весьма неприятных вещах. Но это было место, приносившее прибыль Эрнсту Лорингу, и это было причиной того, почему он жил на юге.

Бархатная революция 1989 года привела к гибели коммунизма. Тремя годами позже Чехия и Словакия расторгли союз, поспешно разделив загаженные территории. Лоринг получил выгоду от обоих событий, быстро заключив соглашение с Гавелом и новым правительством Чешской Республики, которое он считал достойным, но несколько слабовольным. Сюзанна слышала его высказывания об этих переменах. Продукция его фабрик и литейных заводов пользовалась большим спросом, чем когда-либо. Хоть и разбогатевший при коммунизме, Лоринг был последовательным и истинным капиталистом. Его отец Иосиф и его дед тоже были капиталистами.

Как он всегда говорил? «Всем политическим режимам нужны сталь и уголь». Лоринг поставлял и то и другое, получая взамен защиту, свободу и более чем нескромный процент по инвестициям.

Поместье показалось на горизонте внезапно. Замок Луков. Бывший рыцарский hrad занимал грозный мыс, нависающий над быстрой рекой Орлик. Возведен в бургундско-цистерцианском стиле, первоначальные постройки относятся к пятнадцатому веку, но здание в целом закончено не раньше середины семнадцатого. Тройные зубцы окаймляли стены башен. Бойницы усеивали бастионы, покрытые виноградниками. Глиняная черепица крыши отливала оранжевым светом под полуденным солнцем.

Пожар опустошил весь комплекс зданий во время Второй мировой войны; нацисты конфисковали его под местную штаб-квартиру, и союзники в конце концов разбомбили его. Но Иосиф Лоринг забрал владения обратно, заключив союз с русскими, которые освободили этот район по пути в Берлин. После войны старший Лоринг воскресил свою промышленную империю и расширил ее, в конечном счете завещав все Эрнсту, своему единственному выжившему ребенку, этот шаг был полностью одобрен правительством.

«Промышленники всегда были в цене», – часто повторял ее хозяин.

Сюзанна переключилась на третью передачу, мотор заурчал, а потом заехала колесами на сухой тротуар. Она свернула на узкую дорогу – черная лента асфальта была окружена густым лесом – и снизила скорость у главных ворот замка. Дорога, которая раньше была приспособлена для движения карет и удержания завоевателей, теперь была расширена и вымощена, чтобы принимать автомобили.

Лоринг, одетый по-домашнему, в рабочих перчатках, стоял во дворе, очевидно направляясь в сад, к своим весенним цветам. Он был высоким и угловатым, с удивительной осанкой и крепким сложением для человека, разменявшего восьмой десяток. За последние десять лет Сюзанна могла видеть, как его шелковистые светлые пепельные волосы поблекли до абсолютно седого цвета и такая же седая щетина покрывала его морщинистые лицо и шею. Садоводство всегда было его страстью. Теплицы вокруг замка были наполнены экзотическими растениями со всего света.

– Добрый день, моя дорогая, – сказал Лоринг по-чешски.

Она припарковалась и вышла из «порше», захватив с пассажирского сиденья сумку.

Лоринг стряхнул грязь с перчаток и подошел ближе.

– Надеюсь, охота была хорошая?

Женщина достала маленькую картонную коробку. Таможенники ни в Лондоне, ни в Праге не заинтересовались безделушками, когда она объяснила, что купила их в сувенирном магазине Вестминстерского аббатства меньше чем за тридцать фунтов. Она даже могла показать чек, так как заехала в этот самый магазин по дороге в аэропорт и купила дешевую репродукцию, которую выкинула в аэропорту.

Лоринг сбросил перчатки и открыл крышку, изучая табакерку в наступающих сумерках.

– Прекрасно, – прошептал он. – Она идеальна.

Сюзанна еще раз залезла в сумку и достала книгу.

– Что это? – спросил он.

– Сюрприз.

Лоринг вернул сокровище обратно в коробку, затем в высшей степени осторожно взял том, открыл обложку, изумленно глядя на тиснение.

– Draha, ты удивляешь меня. Какой замечательный бонус!

– Я сразу ее узнала и подумала, что вам бы понравилось.

– Мы, конечно, сможем продать или обменять ее. Герр Граймел обожает такие вещи, а мне бы очень хотелось получить картину, которой он владеет.

– Я знала, что вы будете рады.

– Это привлечет внимание Кристиана, а? Это не скрыть на нашем следующем собрании.

– И внимание Франца Фелльнера.

Он покачал головой:

– Уже нет. Я думаю, что теперь там будет Моника. Она, похоже, перенимает дела. Медленно, но верно.

– Надменная сука.

– Верно. Но она вовсе не дура. Я обстоятельно поговорил с ней недавно. Немного нетерпелива. Похоже, унаследовала характер отца, если не его мозги. Но кто знает? Она молода – может быть, научится. Я уверен, Франц научит ее.

– А что с моим благодетелем? Посещают ли вас подобные мысли об отставке?

Лоринг усмехнулся:

– А чем я буду заниматься?

Она показала на цветущие клумбы:

– Возможно, садом?

– Вряд ли. То, чем мы занимаемся, вызывает столько положительных эмоций… Я – как ребенок, который открывает подарки на Рождество.

Старик бережно взял сокровища и повел ее внутрь своей мастерской, которая занимала первый этаж здания, выходящий во двор.

– Мне звонили из Санкт-Петербурга, – сказал он Сюзанне. – Кристиан опять был в архиве в понедельник. Изучал записи о Комиссии. Фелльнер явно не сдается.

– Нашел что-нибудь?

– Трудно сказать. Этот идиот служащий должен был проверить коробки, но я в этом сомневаюсь. Он сказал, что это займет годы. Он, похоже, больше заинтересован в получении денег, чем в работе. Но он заметил, что Кнолль обнаружил упоминание о Петре Борисове.

Она оценила всю значимость этого момента.

– Я не понимаю этой мании Франца, – сказал Лоринг. – Так много вещей ждут, чтобы их нашли. – «Мадонна с Младенцем» Беллини,[14]пропавшая после войны. Какая бы это была находка! Часть алтарной росписи «Поклонение агнцу» Ван Эйка.[15]Двенадцать старых мастеров, украденных из музея Треве в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году. И работы импрессионистов, украденные во Флоренции. Не сохранилось даже фотографий, необходимых, чтобы идентифицировать картины. Любой бы с радостью приобрел хотя бы даже одну из них.

– Но Янтарная комната возглавляет список вожделений любого коллекционера, – сказала Сюзанна.

– Совершенно верно, и это, кажется, становится проблемой.

– Вы думаете, Кристиан попытается найти Борисова?

– Без сомнения. Борисов и Макаров – единственные следователи, оставшиеся в живых. Кнолль не нашел Макарова пять лет назад. Он, вероятно, надеется, что Борисов знает о том, где находится Макаров. Фелльнеру очень бы хотелось, чтобы Янтарная комната стала главным призом, который предъявит Моника на своем первом собрании. У меня нет сомнений в том, что Франц отправит Кнолля в Америку, чтобы по крайней мере попытаться найти Борисова.

– А это должно быть нитью с оборванным концом.

– Без сомнения. В буквальном смысле. Но только при реальной необходимости. Будем надеяться, что Борисов до сих пор держит рот на замке. Может, старик уже умер. Ему уже должно быть под девяносто. Отправляйся в Джорджию, но держись в стороне, если тебя не вынудят к действию.

Дрожь охватила ее. Как здорово снова сразиться с Кноллем! Их предыдущая стычка во Франции была весьма увлекательной, а секс в конце – ярким и запоминающимся. Он был достойным противником. Но опасным. Что делало приключение еще более захватывающим.

– Осторожнее с Кристианом, моя дорогая. Не подпускай его слишком близко. Тебе, возможно, придется делать неприятные вещи. Оставь его Монике. Они заслуживают друг друга.

Сюзанна нежно поцеловала старика в щеку:

– Не стоит беспокоиться. Ваша draha вас не подведет.

ГЛАВА XIII

Атланта, Джорджия

Суббота, 10 мая, 18.50

Петр Борисов удобно устроился в шезлонге и снова перечитал статью, к которой он всегда обращался, когда ему надо было припомнить детали. Она была напечатана в «Международном обозрении по искусству» в октябре 1972 г. Он нашел ее в библиотеке Университета штата Джорджия во время одной из своих регулярных поездок в деловую часть города. Вне Германии и России пресса не уделяла большого внимания Янтарной комнате. Со времен войны было напечатано менее двух дюжин английских отчетов, большинство из них путали исторические факты или строили нелепые предположения насчет того, что могло случиться. Ему нравилось, как начиналась эта статья: цитата из Роберта Браунинга была подчеркнута синей пастой еще во время первого прочтения: «Внезапно, как это случается с немногими вещами, она исчезла».

Это высказывание было особенно уместно по отношению к Янтарной комнате. С 1945 года ее история была наполнена политической невнятицей и отмечена смертями и интригами.

Идея создания Янтарной комнаты зародилась у короля Пруссии Фридриха I, сложного человека, который отдал свой веский голос в пользу Священной Римской империи в обмен на сохранение собственного унаследованного королевства. В 1701 году он приобрел янтарные панели для кабинета в своем дворце в Шарлоттенбурге. Фридрих каждый день любовался на янтарные шахматы, подсвечники и люстры. Он пил пиво из больших янтарных кружек с крышками и курил трубки с янтарными мундштуками. Почему бы не облицевать кабинет от потолка до пола резными янтарными панелями? Он назначил ответственным за создание этого чуда своего придворного архитектора Андреаса Шлютера.

Изначально работа была поручена Готфриду Вольфраму, но в 1707 году датчанина сменили Эрнст Шахт и Готфрид Турау. Более четырех лет Шахт и Турау тщательно обыскивали балтийское побережье в поисках янтаря высшего качества. В этой местности веками добывали тонны этого материала, так много, что Фридрих обучил целые отряды солдат собирать его. В результате каждый шершавый кусочек смолы был распилен на кусочки не более пяти миллиметров толщиной, отполирован и нагрет, чтобы изменить его цвет. Затем кусочки подбирали, выпиливая лобзиком, и из них составлялись мозаичные панели, полные цветочных завитков, бюстов и геральдических символов. Каждая панель включала в себя прусский герб, профиль орла в королевской короне и была покрыта серебром с обратной стороны, чтобы усилить сияние янтаря.

Комната была частично закончена в 1712 году, когда российский царь Петр Великий посетил Пруссию и пришел в восхищение от мастерства резчиков. Годом позже Фридрих I умер, и его сменил сын Фридрих Вильгельм I. Как это иногда бывает с сыновьями, Фридрих Вильгельм ненавидел все, что любил его отец. Продемонстрировав нежелание дальше тратить казенные деньги на каприз своего отца, он приказал демонтировать янтарные панели и убрать их.

В 1716 году Фридрих Вильгельм заключил союз с Петром Великим против Швеции. Чтобы отпраздновать договор, янтарные панели были официально подарены Петру и отправлены в Санкт-Петербург в январе 1717-го. Петр, больше занятый строительством российского флота, чем коллекционированием предметов искусства, просто убрал их на хранение. Но в благодарность он преподнес прусскому королю подарок, состоящий из двухсот сорока восьми солдат и кубка для вина, который он собственноручно выточил на токарном станке. Среди солдат было пятьдесят пять самых высоких его гвардейцев – в знак одобрения страсти прусского короля к высоким воинам.

Спустя тридцать лет императрица Елизавета, дочь Петра, велела Растрелли, своему придворному архитектору, разместить панели в кабинете Зимнего дворца в Санкт-Петербурге. В 1755 году Елизавета распорядилась переместить их в Царское Село, в тридцати милях южнее Санкт-Петербурга, и установить во дворце, который позднее стал известен как Екатерининский.

Именно там была доведена до совершенства Янтарная комната.

Еще через двадцать лет сорок восемь квадратных метров дополнительных янтарных панелей, большинство из них с гербом Романовых и замысловатыми украшениями, были добавлены к изначальным тридцати шести квадратным метрам. Дополнительные панели понадобились, поскольку тридцатифутовые стены Екатерининского дворца превышали размеры первоначальной комнаты, украшенной янтарем. Прусский король вновь внес свой вклад в ее создание, прислав еще одну панель с барельефом двуглавого орла российских царей. В результате было создано восемьдесят шесть квадратных метров янтаря, законченные стены пестрели причудливыми фигурами, цветочными гирляндами, тюльпанами, розами, морскими раковинами, монограммами и завитками, сверкающими оттенками коричневого, красного, желтого и оранжевого. Растрелли дополнил каждую панель орнаментом в стиле Льюиса Квинца, разделив их по вертикали парой узких зеркальных пилястров, украшенных бронзовыми канделябрами и покрытых золотом, чтобы они сливались с янтарем.

Середины четырех панелей были усеяны изысканными флорентийскими мозаиками, сделанными из полированной яшмы и агата и обрамленными в позолоченную бронзу. Композицию завершали потолочные фрески и паркетный пол, инкрустированный дубом, кленом, сандаловым, розовым и красным деревом и каштаном, который сам по себе был так же ценен, как и окружающие его стены.

Пять кенигсбергских мастеров работали до 1770 года, когда комната была объявлена законченной. Императрица Елизавета была так восхищена, что взяла за правило использовать эту комнату, чтобы производить впечатление на иностранных послов. Комната также служила кунсткамерой, кабинетом, где хранилась коллекция редкостей, принадлежащая ей и последующим царям, местом, где могли выставляться царские сокровища. В 1765 году семьдесят предметов из янтаря – сундучки, подсвечники, табакерки, блюдца, ножи, вилки, распятия и дарохранительницы – украсили комнату. В 1780 году был добавлен угловой столик, инкрустированный янтарем. Последнее украшение появилось в 1913 году – янтарная корона на подушке, купленная царем Николаем II.

Невероятно, но панели пережили 170 лет и большевистскую революцию. Реставрационные работы проводились в 1760, 1810, 1830, 1870, 1918, 1935 и 1938 годах. Обширная реставрация была запланирована на 1941 год, но 22 июня 1941 года немецкие войска вторглись в Советский Союз. 14 июля гитлеровская армия захватила Белоруссию, большую часть Латвии, Литву и Украину, дойдя до реки Луга, которая протекает менее чем в ста милях от Ленинграда. 17 сентября нацистские войска заняли Царское Село, дворцы и окрестности, включая Екатерининский дворец, который стал при коммунистах государственным музеем.

За несколько дней до оккупации работники музея поспешно отправляли все мелкие предметы из Янтарной комнаты в Восточную Россию. Но сами панели снять оказалось невозможно. В попытке спрятать их был наклеен слой обоев, но эта маскировка никого не обманула. Гитлер приказал Эриху Коху, гауляйтеру[16]Восточной Пруссии, вернуть Янтарную комнату в Кенигсберг, где, по мнению Гитлера, было ее место по праву. Шесть человек в течение тридцати шести часов демонтировали панели, и двадцать тонн янтаря были тщательно упакованы в деревянные ящики и отправлены на запад колонной грузовиков, а потом по железной дороге и в результате установлены в Кенигсбергском дворце вместе с обширной коллекцией произведений искусства Пруссии. В 1942 году германские газеты объявили это событие возвращением сокровища на родину, на те берега, где янтарь был рожден и добыт. Были выпущены открытки с изображением восстановленной комнаты. Выставка стала наиболее популярной экспозицией среди всех нацистских музеев.

Первая бомбардировка союзниками Кенигсберга произошла в августе 1944 года. Некоторые зеркальные пилястры и несколько янтарных панелей поменьше были повреждены. Что произошло позже, неясно. Примерно между январем и апрелем 1945 года, когда советская армия подошла к Кенигсбергу, Кох приказал упаковать панели и спрятать их в подвале ресторана «Блютгерихт». Последний германский документ, упоминающий Янтарную комнату, датированный 12 января 1945 года, указывает, что панели были упакованы для транспортировки в Саксонию. В какой-то момент Альфред Роде, хранитель Янтарной комнаты, руководил погрузкой ящиков в грузовики. Эти ящики последний раз видели 6 апреля 1945 года, затем колонна грузовиков покинула Кенигсберг.

Борисов отложил статью.

Каждый раз, когда он читал эти слова, его мысли возвращались к первой строчке.

«Внезапно, как это случается с немногими вещами, она исчезла».

Как верно.

Он не спеша пролистал страницы документов, лежащих у него на коленях. Они содержали копии других статей, которые он собирал годами. Он небрежно просмотрел некоторые, его память подстегнули новые детали. Было приятно вспоминать.

До какого-то момента.

Старик встал с шезлонга и прошел на веранду, чтобы завернуть кран. Его сад блестел после обильной поливки. Он весь день прождал, надеясь на дождь, но весна пока была сухая. Люси наблюдала за ним с веранды, сидя прямо, кошачьи глаза караулили каждое его движение. Он знал, что она не любит траву, в особенности мокрую, привередничая во всем, что касалось ее шерсти с тех пор, как приобрела статус домашней кошки.

Борисов взял папку с документами.

– Пойдем, котенок, внутрь.

Кошка прошла за ним через заднюю дверь на кухню. Он бросил папку на стол рядом со своим ужином – филе, мариновавшемся в соусе терияки. Он собирался начать варить кукурузу, когда в дверь позвонили.

Старик вышел из кухни и направился к входной двери. Люси пошла за ним. Он посмотрел в глазок на мужчину, одетого в темный деловой костюм, белую рубашку и узкий галстук. Наверное, еще один свидетель Иеговы или мормон. Они часто заходили в это время, и ему нравилось разговаривать с ними.

Он открыл дверь.

– Питер Бейтс? Когда-то вы были Петром Борисовым!

Вопрос застал старика врасплох, выдали его лишь глаза, ответив утвердительным блеском.

– Я Кристиан Кнолль, – сказал человек.

Легкий немецкий акцент, который ему сразу не понравился, сопровождал речь этого человека. Он предъявил визитную карточку, на которой черными буквами читалось его имя и род занятий:

АНТИКВАР,

ПОИСК УТРАЧЕННЫХ ЦЕННОСТЕЙ

Город Мюнхен, Германия.

Незнакомец не отдал визитку Борисову. Старик внимательно изучал своего гостя. Около сорока, широкие плечи, волнистые светлые волосы, загорелая кожа цвета корицы и серые глаза, доминировавшие на ледяном лице, – внешность запоминающаяся.

– Зачем я вам, мистер Кнолль?

– Могу я войти? – Гость убрал визитку в карман, всем своим видом демонстрируя желание начать разговор.

– Это зависит от того, зачем вы пришли.

– Я хочу поговорить о Янтарной комнате.

Он решил было отказаться от разговора, но потом передумал. На самом деле он ожидал этого визита много лет.

Кнолль прошел за ним в гостиную. Они сели. Люси прошла вдоль стены, принюхиваясь, затем уселась в соседнее кресло.

– Вы работаете на русских? – спросил Борисов.

Кнолль покачал головой:

– Я мог бы солгать и сказать «да», но я не сделаю этого. Я нанят частным коллекционером, разыскивающим Янтарную комнату. Я недавно узнал ваши имя и адрес из советских отчетов. Кажется, вы когда-то тоже занимались этими поисками?

Он кивнул:

– Очень давно.

Кнолль сунул руку в карман пиджака и достал три сложенных листка.

– Я нашел эти упоминания в советских отчетах. В них вас называют Ухо.

Старик просмотрел бумаги. Десятилетия прошли с тех пор, как он последний раз читал на кириллице.

– Это было моим именем в Маутхаузене.

– Вы были узником?

– Много месяцев. – Он закатал рукав на правой руке и показал татуировку. – Десять тысяч девятьсот один. Пытался свести, но не получилось. Немецкая работа.

Кнолль показал на бумаги:

– Что вы знаете о Семене Макарове?

Борисов с интересом отметил, что Кнолль проигнорировал его выпад в адрес немцев.

– Семен был моим партнером. Мы работали в одной команде, пока я не уехал.

– Как получилось, что вы работали на Комиссию?

Петр Борисов посмотрел на своего гостя, думая, отвечать ли. Он не разговаривал о событиях того времени много десятилетий. Только Майя знала об этом и унесла это знание с собой двадцать пять лет назад. Рейчел знала достаточно, чтобы понимать и всегда помнить. Следует ли ему говорить об этом? Почему нет? Он старик и дни его сочтены. В любом случае, что это меняет?

– После лагеря смерти я вернулся в Белоруссию, но моей родины уже не было. Немцы уничтожили все, как саранча. Моя семья погибла. Работа в Комиссии казалась мне правым делом, чтобы построить жизнь заново.

– Я внимательно изучил работу Комиссии. Интересная организация. Нацисты получили свою долю награбленного, но русские намного превзошли их. Солдаты, казалось, радовались таким обыденным предметам роскоши, как велосипеды и часы. Офицеры тем не менее отсылали вагонами домой предметы искусства, фарфор и драгоценности. Комиссия, по-видимому, была наибольшим грабителем из всех.

Он покачал головой:

– Тогда я думал, что это не грабежи. Немцы уничтожили земли, дома, заводы, города. Убили миллионы людей. Тогда русские думали о возмещении.

– А теперь? – Кнолль, казалось, чувствовал его колебание.

– Я согласен – грабежи. Коммунисты хуже нацистов. Удивительно, как время открывает глаза.

Кноллю было явно приятно это признание.

– Комиссия превратилась в пародию, вы хотите сказать? В результате это помогло Сталину отправить миллионы в ГУЛАГ.

– Из-за чего я и уехал.

– Макаров все еще жив?

Вопрос был задан быстро. Неожиданно. Безусловно, с целью получить такой же быстрый ответ. Старик чуть улыбнулся. Кнолль был хорош.

– Понятия не имею. Не видел Семена с тех пор, как уехал. Из КГБ приходил несколько лет назад большой вонючий чеченец. Я сказал ему то же самое.

– Это было смело, господин Бейтс. КГБ так просто не проведешь.

– Долгая жизнь сделала меня смелым. Что он мог мне сделать? Убить старика? Эти дни миновали, герр Кнолль.

Его замена обращения «мистер» на «герр» была намеренной, но опять Кнолль не прореагировал. Вместо этого немец сменил тему:

– Я расспрашивал многих бывших следователей. Телегина. Зернова. Березова. Я не смог найти Макарова. Я даже о вас не знал до прошлого понедельника.

– Они не упоминали меня?

– Если бы упоминали, я бы пришел раньше.

Это было неудивительно. Как и его, всех их научили держать рот на замке.

– Я знаю историю Комиссии, – сказал Кнолль. – Она нанимала следователей прочесывать Германию и Восточную Европу в поисках произведений искусства. Гонка с армией за право первыми награбить. Но она была довольно успешна, и ей удалось достать троянское золото, Пергамский алтарь, «Сикстинскую Мадонну» Рафаэля и всю коллекцию дрезденского музея, я думаю.

Старик кивнул:

– Много, много вещей.

– Как я понимаю, сейчас только некоторые из этих предметов видят дневной свет. Большинство спрятано в замках или заперто в потайных комнатах на десятилетия.

– Я читал об этом. Теперь у них гласность.

Он решил перейти к делу:

– Вы думаете, что я знаю, где Янтарная комната?

– Нет. Иначе бы вы ее уже нашли.

– Может, лучше ей оставаться потерянной…

Кнолль покачал головой:

– Человек с вашим образованием, ценитель искусства, безусловно не хотел бы, чтобы такой шедевр был уничтожен временем и стихией.

– Янтарь живет вечно.

– Но не в той форме, в которой он изготовлен. Мастика восемнадцатого века не может быть так долговечна.

– Вы правы. Эти панели, найденные сейчас, выглядели бы как мозаика в коробке.

– Мой наниматель готов финансировать повторную сборку этой мозаики.

– Кто ваш наниматель?

Его гость усмехнулся:

– Я не могу сказать. Этот человек предпочитает анонимность. Как вы хорошо знаете, мир коллекционеров полон ревности и предательств.

– Все хотят Гран-при. О Янтарной комнате ничего не известно более пятидесяти лет.

– Но представьте, герр Бейтс, извините, мистер Бейтс…

– Борисов.

– Очень хорошо, мистер Борисов. Представьте, что комнату восстановят в ее прежнем блеске. Какое это будет зрелище! На сегодняшний день существует только несколько цветных фотографий вместе с черно-белыми, которые, конечно, не отражают ее красоты.

– Я видел эти фотографии во время своих поисков. Я также видел саму комнату до войны. Она действительно великолепна. Никакая фотография не передаст. Грустно, но кажется, она потеряна навсегда.

– Мой наниматель отказывается поверить в это.

– Свидетельства говорят, что панели были уничтожены, когда Кенигсберг был подвержен ковровым бомбардировкам в тысяча девятьсот сорок четвертом году. Некоторые думают, что она покоится на дне Балтики. Я лично обследовал «Вильгельма Густлоффа». Было девять тысяч пятьсот погибших, когда русские затопили корабль. Некоторые говорят, что Янтарная комната была в грузовом трюме. Отправлена из Кенигсберга грузовиком в Данциг, а потом погружена для отправки в Гамбург.

Кнолль поменял позу в кресле.

– Я тоже искал на «Густлоффе». Свидетельства в лучшем случае противоречивые. Откровенно говоря, наиболее вероятная версия, которую я исследовал, – это то, что панели были вывезены из Кенигсберга нацистами на рудники около Геттингена вместе с оружием. Когда британцы заняли эту местность в тысяча девятьсот сорок пятом году, они взорвали рудники. Но, как и другие версии, эта могла не подтвердиться.

– Некоторые даже клялись, что американцы нашли ее и отправили через Атлантику.

– Я тоже слышал об этом. Вместе с версией о том, что русские на самом деле нашли ее и где-то спрятали панели – без ведома тех, кто сейчас у власти. Принимая во внимание ценность добычи, это вполне возможно. Но, принимая во внимание желание вернуть это сокровище, это маловероятно.

Его гость, казалось, владел темой. Он перечитал все эти теории ранее. Борисов внимательно вглядывался в каменное лицо, но пустые глаза не выдавали того, о чем думал немец. Он понимал, сколько практики потребовалось, чтобы так незаметно устанавливать такой барьер.

– Вы не боитесь проклятия?

Кнолль усмехнулся:

– Я слышал о нем. Но такие вещи – для непосвященных людей или для любителей сенсации.

– Как я невежлив, – вдруг сказал старик. – Вы хотите выпить?

– Было бы неплохо, – ответил Кнолль.

– Я сейчас вернусь. – Он показал на кошку, лежащую в кресле: – Люси составит вам компанию.

Старик шагнул в сторону кухни и последний раз взглянул на своего гостя, прежде чем толкнуть дверь. Он наполнил два стакана льдом и налил чай. Он также положил все еще маринующееся филе в холодильник. Он больше не чувствовал голода, мысли проносились в его голове с бешеной скоростью, как в прежние дни. Он взглянул на папку со статьями, все еще лежащую на столе.

– Мистер Борисов? – позвал Кнолль.

Голос сопровождал звук шагов. Наверное, будет лучше, если он не увидит статей. Борисов быстро распахнул морозильник и сунул папку на верхнюю полку. Он захлопнул дверь в тот момент, когда Кнолль открыл дверь и вошел в кухню.

– Да, герр Кнолль?

– Можно воспользоваться вашим туалетом?

– Дальше по коридору. Из гостиной.

– Спасибо.

Он ни на минуту не поверил, что Кноллю действительно понадобилось в туалет. Скорее всего, ему надо было сменить пленку в диктофоне, чтобы не прерывать потом беседу, либо он хотел под этим предлогом осмотреться. Он сам часто использовал этот трюк в прежние дни. Немец начинал раздражать его. Старик решил немного развлечься. Из шкафчика за раковиной он достал слабительное, которое возраст вынуждал принимать по крайней мере дважды в неделю. Он насыпал безвкусные гранулы в один из стаканов с чаем и размешал. Теперь этому ублюдку по-настоящему понадобится туалет.

Борисов принес стаканы с прохладительным в гостиную. Кнолль вернулся и взял стакан, сделав несколько больших глотков.

– Прекрасно, – сказал Кнолль. – Настоящий американский напиток. Чай со льдом.

– Мы гордимся им.

– Мы? Вы считаете себя американцем?

– Я здесь уже много лет. Теперь это мой дом.

– Разве Белоруссия не получила снова независимость?

– Власть там не лучше, чем в советские времена. Они приостановили принятие конституции. Диктаторы!

– Разве не сам народ дал белорусскому президенту такие права?

– Белоруссия – почти как российская провинция, настоящей независимости там нет. Требуются века, чтобы избавиться от рабства.

– Вам, кажется, наплевать и на фашистов, и на коммунистов.

Борисов начинал уставать от этой беседы. Потухшая было ненависть к немцам с новой силой стала разгораться в его сердце.

– Шестнадцать месяцев в лагере смерти могут сильно изменить человека.

Кнолль допил свой чай. Кубики льда звякнули, когда он поставил стакан на кофейный столик. Старик продолжал:

– Немцы и коммунисты изнасиловали Белоруссию и Россию. Нацисты использовали Екатерининский дворец под бараки, затем как мишень для упражнений в точности стрельбы. Я был там после войны. Мало что осталось от царственной красоты. Разве немцы не пытались уничтожить российскую культуру? До основания бомбили дворцы, чтобы преподать нам урок.

– Я не нацист, господин Борисов, так что я не могу ответить на ваш вопрос.

Последовал момент напряженного молчания. Затем Кнолль спросил:

– Почему бы нам не прекратить перепалку? Вы нашли Янтарную комнату?

– Как я уже сказал, комната потеряна навсегда.

– Почему я вам не верю?

Он пожал плечами:

– Я старик. Я скоро умру. У меня нет причин лгать.

– Так или иначе, насчет последнего я сомневаюсь, мистер Борисов.

Петр Борисов посмотрел Кноллю в глаза:

– Я расскажу вам историю – возможно, вам это поможет в поисках. За несколько месяцев до сдачи Маутхаузена в лагерь приехал Геринг. Он заставил нас помогать ему пытать четырех немцев. Геринг привязал их голыми к столбам на морозе. Мы лили воду на них, пока они не умерли.

– А какова была цель?

– Геринг хотел получить das Bernstein-zimmer. Четверо немцев были теми, кто вывозил янтарные панели из Кенигсберга перед вторжением русских. Геринг хотел Янтарную комнату, но Гитлер получил ее первым.

– Кто-то из солдат выдал информацию?

– Нет. Только кричал: «Mein Fuhrer», пока не замерз насмерть. Я до сих пор иногда вижу во сне их замерзшие лица. Это странно звучит, герр Кнолль, но я обязан жизнью этим немцам.

– Как это?

– Если бы один из них заговорил, то Геринг привязал бы меня к столбу вместо него и убил бы таким же способом.

Старик устал от воспоминаний. Он хотел, чтобы этот ублюдок убрался из его дома до того, как подействует слабительное.

– Я ненавижу немцев, герр Кнолль. И ненавижу коммунистов. Я ничего не сказал КГБ. Я ничего не скажу вам. Теперь уходите.

Кнолль, казалось, почувствовал, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут, и поднялся:

– Очень хорошо, мистер Борисов. Пусть не говорят, что я оказывал на вас давление. Желаю вам доброй ночи.

Они вышли в прихожую, и Борисов открыл входную дверь. Кнолль вышел, повернулся и протянул руку для пожатия. Обычный жест, вызванный больше вежливостью, нежели чувством долга.

– Очень приятно, мистер Борисов.

Старик подумал снова о том немецком солдате, Матиасе, как он стоял обнаженный на морозе и как он ответил Герингу. Он плюнул в протянутую руку.

Кнолль ничего не ответил и не двигался в течение нескольких секунд. Затем немец спокойно достал носовой платок из кармана брюк и вытер плевок в тот момент, когда дверь захлопнулась у него перед носом.

ГЛАВА XIV

Атланта, Джорджия

Суббота, 10 мая, 21.35

Борисов еще раз просмотрел статью из журнала «Международное обозрение по искусству» и нашел раздел, который запомнил:

«…Альфред Роде, человек, руководивший эвакуацией Янтарной комнаты из Кенигсберга, был арестован сразу после войны и вызван в суд советскими властями. Так называемая Специальная государственная комиссия по ущербу, нанесенному немецко-фашистскими захватчиками, искала Янтарную комнату и требовала ответов на свои вопросы. Но Роде и его жена были найдены мертвыми утром того дня, когда должны были явиться на допрос. Официальной причиной смерти была названа дизентерия, что достаточно правдоподобно, так как в это время свирепствовали эпидемии из-за загрязненной воды. Но также изобиловали и слухи о том, что их убили, чтобы скрыть местонахождение Янтарной комнаты.

В этот же день доктор Пауль Эрдманн, врач, подписавший свидетельства о смерти четы Роде, исчез.

Эрих Кох, личный представитель Гитлера в Пруссии, был арестован поляками и привлечен к суду за военные преступления. Коха приговорили к смерти в 1946 году, но его казнь постоянно откладывалась по просьбе советских властей. Считалось, что Кох был единственным оставшимся в живых человеком, который действительно знал о местонахождении ящиков, которые были вывезены из Кенигсберга в 1945 году. Парадоксально, но Кох продолжал жить потому, что он не открывал их местонахождения, поскольку у него не было причин верить, что русские будут ходатайствовать о сохранении ему жизни после того, как им вернут Янтарную комнату.

В 1965 году адвокаты Коха наконец получили заверение от Советского Союза в том, что ему сохранят жизнь, когда он откроет эту информацию. Кох тогда сообщил, что ящики были замурованы в бункере недалеко от Кенигсберга, но заявил, что не помнит точного места из-за послевоенной реконструкции. Он умер, так и не сказав, где находятся панели.

В последующие десятилетия трое западногерманских журналистов умерли при загадочных обстоятельствах во время поисков Янтарной комнаты. Один упал в шахту заброшенного солевого рудника в Австрии – место, где, по слухам, были спрятаны нацистские трофеи. Двое других были сбиты автомобилями, впоследствии скрывшимися. Георг Штейн, немецкий исследователь, который давно изучал Янтарную комнату, предположительно совершил самоубийство. Все эти события подогревали спекуляции на тему проклятия, связанного с Янтарной комнатой, делая поиск сокровища еще более интригующим».

Он был наверху в комнате, когда-то принадлежавшей Рейчел. Теперь здесь был кабинет, в котором он хранил свои книги и бумаги. Там стояли старинный письменный стол, дубовый стеллаж и клубное кресло, в котором он любил сидеть и читать. В четырех книжных шкафах находились романы, исторические трактаты и классическая литература.

Он поднялся наверх после ужина, все еще продолжая думать о Кристиане Кнолле, и вытащил кипу статей из одного из шкафов. Все они были короткие, в основном не содержащие ценной информации. Остальные были все еще в морозильнике. Ему надо было забрать их, но он не хотел потом снова подниматься по лестнице.

Заметки о Янтарной комнате в газетах и журналах были противоречивы. Одни утверждали, что панели исчезли в январе 1945 года, другие называли апрель. Были ли они вывезены на грузовиках, по железной дороге или по морю? Разные авторы выдвигали разные теории. В одном отчете говорилось о том, что русские торпедировали «Вильгельма Густлоффа», отправив его на дно Балтики с панелями, в другом упоминалось о бомбежке корабля с воздуха. Один утверждал, что из Кенигсберга вывезли семьдесят два ящика, другой указывал число двадцать шесть, третий – восемнадцать. В нескольких докладах с уверенностью говорилось о том, что панели сгорели в Кенигсберге во время бомбежки. Другие проследили их путь, предполагая, что они были тайно вывезены в Америку через Атлантику. Трудно было выделить что-нибудь полезное, и ни одна статья не указывала на источник информации. Это могли быть просто слухи. Или еще хуже – чистая выдумка.

Только одна небольшая заметка в «Военном историке» приводила рассказ о том, как примерно 1 мая 1945 года из оккупированной Германии выехал поезд, в котором предположительно находилась Янтарная комната. Свидетели поручились, что панели были выгружены в крошечном чехословацком городке Тинец-над-Сазавоу. Там они предположительно были загружены в грузовик, увезены на юг и хранились в подземном бункере, который служил штаб-квартирой полевого маршала фон Шернера, командующего миллионной немецкой армией, и все еще находились в Чехословакии. Но в статье отмечалось, что раскопки бункера, проводившиеся Советским Союзом в 1989-м, ничего не дали.

Близко к правде, подумал он. Очень близко. Семь лет назад, когда он впервые прочел эту статью, он гадал о ее источниках, даже пытался связаться с автором, но впустую. Теперь человек по имени Вейленд Маккой собирался рыться в горах Гарц около Штодта, в Германии. Был ли он на правильном пути? Ясно было только то, что люди погибали, пытаясь отыскать Янтарную комнату. То, что случилось с Альфредом Роде и Эрихом Кохом, было историческим фактом. И то же касалось других смертей и исчезновений. Совпадение? Возможно. Но он не был в этом уверен. В особенности учитывая то, что случилось девять лет назад. Как он мог забыть! Воспоминания преследовали его каждый раз, когда он глядел на Пола Катлера. И он гадал много раз, не добавятся ли еще два имени в список несчастных случаев. Из холла донесся скрип. Обычно пустой дом не издавал ни звука… Старик поднял взгляд, ожидая, что Люси появится в комнате, но кошки нигде не было видно. Он отложил статьи и встал с кресла. С трудом дотащился до холла второго этажа и стал смотреть вниз сквозь дубовые перила. Узкие светильники по бокам от входной двери не горели, первый этаж был освещен только единственной лампой в гостиной. Наверху также было темно, за исключением кабинета, где была включена напольная лампа. Дверь в его спальню напротив была открыта, в комнате было темно и тихо.

– Люси? Люси?

Кошка не отзывалась. Старик прислушался. Больше никаких звуков. Везде было очень тихо. Он повернулся, чтобы войти обратно в кабинет. Вдруг кто-то напал на него сзади, из спальни. Прежде чем он смог повернуться, мощные руки сомкнулись на его шее, приподнимая его от земли. Запах латекса исходил от обхвативших его рук.

– Кonnen wir reden mehr, Ухо.

Голос принадлежал его гостю, Кристиану Кноллю. Он с легкостью перевел: «Теперь мы можем продолжить разговор, Ухо».

Кнолль сжал его горло сильнее, и у него перехватило дыхание.

– Жалкий русский. Плюнул мне в руку. Кем, черт побери, ты себя возомнил? Я убивал и за меньшее.

Он ничего не сказал, жизненный опыт научил его хранить молчание.

– Ты скажешь мне то, что я хочу знать, старик, или я убью тебя.

Борисов вспомнил похожие слова, сказанные пятьдесят два года назад. Геринг рассказывал обнаженным солдатам о том, какая участь их ждет, перед тем как они начали лить воду. Что сказал этот немецкий солдат, Матиас? «Это честь – бросить вызов своему палачу».

– Ты знаешь, где Макаров, не так ли?

Борисов попытался покачать головой. Кнолль сильнее сжал руки.

– Ты знаешь, где находится das Bernstein-zimmer, не так ли?

Он почти потерял сознание.

Кнолль ослабил хватку. Воздух хлынул в его легкие.

– Со мной шутки плохи. Я проделал длинный путь, чтобы получить информацию.

– Я ничего не скажу.

– Ты уверен? Ты сказал раньше, что тебе не много осталось. Теперь даже меньше, чем ты думаешь. А что твоя дочь? Твои внуки? Тебе бы не хотелось провести с ними еще несколько лет?

Ему бы хотелось, но не так сильно, чтобы дать запугать себя какому-то немцу.

– Пошел к черту, герр Кнолль.

Кнолль приподнял его хилое тело над лестницей. Старик попытался закричать, но прежде, чем он смог набрать воздуха, он полетел головой на дубовые ступеньки и покатился вниз. Руки и ноги цеплялись за перила, когда сила тяжести заставляла его кубарем катиться вниз. Что-то хрустнуло. Сознание угасало и снова вспыхивало. Боль жгла спину. Он в конце концов приземлился спиной на твердую плитку, сильнейшая боль пронизывала верхнюю часть его тела. Его ноги онемели. Потолок кружился над головой. Он услышал, как Кнолль сбегает вниз по лестнице, потом увидел, как тот склонился над ним и приподнял его за волосы. Ирония судьбы. Он был обязан жизнью немцу, а теперь немец же забирал ее.

– Десять миллионов евро – это, конечно, хорошо. Но ни один русский засранец не плюнет на меня.

Старик попытался плюнуть снова, но во рту пересохло и челюсти не двигались.

Руки Кнолля сомкнулись на его шее.

ГЛАВА XV

Атланта, Джорджия

Суббота, 10 мая, 21.35

Сюзанна Данцер наблюдала за этой сценой в окно и слышала хруст, когда Кнолль сломал старику шею. Она видела, как тело старика безвольно упало, его голова была повернута под неестественным углом.

Кнолль отпихнул Борисова в сторону и ударил его ногой в грудь.

Сюзанна напала на след Кнолля этим утром, вскоре после прибытия в Атланту рейсом из Праги. Его действия пока были предсказуемы, и она с самого начала обнаружила его, когда он совершал рейс по району, разведывая. Любой компетентный эквизитор всегда вначале изучал местность, убеждаясь в том, что след не был ловушкой.

А уж в чем в чем, но в этом Кнолль был хорош.

Он оставался в своем отеле в деловой части города большую часть дня, и она следила за ним и тогда, когда он в первый раз был у Борисова. Но вместо того, чтобы вернуться в отель, Кнолль ждал в машине в трех кварталах от дома и затем вернулся туда после наступления темноты. Она видела, как он вошел через заднюю дверь, дверь была, очевидно, не заперта, так как ручка повернулась с первого раза.

Ясно, что старик не согласился сотрудничать. Нрав Кнолля был хорошо известен. Он сбросил Борисова с лестницы так небрежно, как другой бросил бы бумагу в мусорное ведро, а потом сломал ему шею с явным удовольствием. Сюзанна уважала таланты своего противника, зная, что он носит кинжал около предплечья и не колеблясь пользуется им.

Но и у нее самой были кое-какие таланты.

Кнолль выпрямился и осмотрелся.

Из ее укрытия все было прекрасно видно. Черный гимнастический костюм и черная кепка, надетая на светлые волосы, помогали ей сливаться с ночью. Комната, в которую вело окно, гостиная, была не освещена.

Неужели он почувствовал ее присутствие?

Она присела под подоконником в высоких остролистах, растущих вокруг дома, и спряталась в колючих листьях. Ночь была теплая. Капли пота выступили у нее на лбу. Сюзанна осторожно приподнялась и увидела, что Кнолль исчез на верху лестницы. Шесть минут спустя он вернулся с пустыми руками, его пиджак был опять в порядке, галстук идеально повязан. Она увидела, как он наклонился и проверил у Борисова пульс, а затем прошел в заднюю часть дома. Через несколько секунд дверь открылась и вновь закрылась.

Сюзанна подождала десять минут, прежде чем прокрасться вокруг дома к задней двери. Рукой, одетой в перчатку, она повернула ручку и вошла внутрь. Запахи антисептика и старческого жилья висели в воздухе. Она пересекла кухню и вошла в прихожую.

В столовой ей навстречу внезапно выпрыгнула кошка. Ее сердце подпрыгнуло, и она остановилась, проклиная животное.

Женщина перевела дух и вошла в гостиную.

Обстановка здесь не изменилась со времени ее прошлого посещения три года назад. Та же бугристая софа, настенные часы с боем и тяжелые настольные лампы. Литографии на стенах вначале заинтриговали ее. Она гадала, могут ли среди них быть оригиналы, но пристальный осмотр в прошлый раз показал, что все они были копиями. Она вторглась к нему однажды вечером, когда Борисов ушел, ее поиски ничего не дали, только несколько журнальных и газетных статей о Янтарной комнате. Ничего ценного. Если Петр Борисов знал что-либо о местонахождении Янтарной комнаты, он бы, конечно, не стал этого записывать либо не стал бы держать эту информацию в своем доме.

Сюзанна прошла мимо тела в прихожей и поднялась по лестнице. Еще одна быстрая проверка в кабинете ничего не дала, кроме того, что Борисов, очевидно, недавно читал некоторые материалы по Янтарной комнате. Несколько статей были разбросаны по тому же креслу, которое она помнила с прошлого раза.

Она снова спустилась.

Старик лежал лицом вниз. Она проверила пульс. Его не было.

Хорошо.

Кнолль избавил ее от хлопот.

ГЛАВА XVI

Атланта, Джорджия

Воскресенье, 11 мая, 8.35

Рейчел остановила машину у подъезда дома своего отца. Утреннее небо в середине мая было ослепительно голубым. Дверь гаража была поднята, «олдсмобиль» стоял снаружи, роса блестела на его вишневой полированной поверхности. Картина была странная, так как ее отец обычно ставил машину в гараж.

Дом немного изменился со времени ее детства. Красные кирпичи, белая отделка, угольного цвета кровля. Магнолия и кизил росли перед входом, посаженные двадцать пять лет назад, когда их семья въехала сюда. Теперь они разрослись, как и остролист с можжевельником, окружающие фасад и боковые стены. По ставням был виден возраст дома, мох медленно подбирался к кирпичам. Внешний вид здания требовал заботы, и Рейчел мысленно взяла себе на заметку поговорить об этом с отцом.

Рейчел припарковалась, дети выскочили из машины и побежали вокруг дома к задней двери.

Она проверила машину отца. Не заперта. Она покачала головой. Он просто отказывался запирать что-либо. Утренняя «Конститьюшн» лежала на крыльце, она подошла и подняла ее, затем прошла по цементной дорожке к задней части дома. Марла и Брент звали Люси во дворе.

Кухонная дверь была также не заперта. Над раковиной горел свет. Насколько ее отец был беспечен по поводу замков, настолько же он психовал по поводу света, зажигая его, только когда это было абсолютно необходимо. Он бы непременно выключил его прошлым вечером, перед тем как лечь спать.

Она позвала его:

– Папа? Ты здесь? Сколько раз мне еще повторять тебе, чтобы ты запирал дверь?

Дети звали Люси, потом протиснулись сквозь открывающиеся в обе стороны двери и побежали в столовую и гостиную.

– Папа? – позвала она громче.

Марла вбежала обратно в кухню:

– Дедушка спит на полу.

– О чем ты?

– Он спит на полу возле лестницы.

Рейчел кинулась из кухни в прихожую. Неестественный угол, под которым была повернута голова ее отца, свидетельствовал о том, что ее отец не спал.

* * *

– Добро пожаловать в Музей высокого искусства, – приветствовал стоящий на входе человек каждого проходившего в широкие стеклянные двери. – Добро пожаловать. Добро пожаловать.

Люди продолжали проходить по одному сквозь вертушку. Пол ждал своей очереди.

– Доброе утро, господин Катлер, – сказал человек на входе. – Вам не нужно было ждать. Почему вы сразу не подошли?

– Это было бы нечестно, господин Браун.

– Членство в совете должно давать некоторые привилегии, разве нет?

Пол улыбнулся:

– Наверное. Меня здесь должен ждать репортер. Мы договаривались встретиться с ним в десять.

– Да. Он ожидает на главной галерее с самого открытия.

Пол устремился туда, его каблуки цокали по отполированной террасе. Четырехэтажный атриум был открыт до потолка, полукруглые пешеходные проходы опоясывали стены на каждом этаже, люди ходили вверх и вниз, и шум от негромких разговоров наполнял воздух.

Катлер не мог придумать лучшего времяпрепровождения в воскресное утро, чем пойти в музей. Он не часто ходил в церковь. Не то чтобы он не верил. Просто его больше привлекали творения рук человеческих, нежели размышления о некоем всемогущем существе. Рейчел была такая же. Он часто думал, не влияет ли негативно их безразличное отношение к религии на Марлу и Брента. Может, детей нужно было приобщать к вере? Так он ей и сказал. Но Рейчел не согласилась. Пусть они сами решают, в свое время. Она была убежденной атеисткой.

Это был их обычный спор. Один из многих.

Он прошелся по главной галерее, выставленные здесь картины были образчиками того, что находилось в остальном здании. Репортер, худощавый проворный человек с бородкой и фотоаппаратом, висящим на правом плече, стоял перед большой картиной, написанной маслом.

– Вы Гейл Блэйзек?

Молодой человек обернулся и кивнул.

– Пол Катлер. – Они обменялись рукопожатием, и Пол показал на картину: – Она прекрасна, не так ли?

– Последняя работа Дель Сарто, как мне кажется, – ответил репортер.

Пол кивнул:

– Нам удалось уговорить частного коллекционера предоставить ее на время вместе с несколькими другими прекрасными полотнами. Они на втором этаже вместе с остальными работами итальянцев четырнадцатого и восемнадцатого веков.

– Я учту, что их надо будет посмотреть перед уходом.

Катлер взглянул на большие настенные часы. 10.15.

– Извините, что опоздал. Почему бы нам не побродить здесь, пока вы задаете свои вопросы?

Молодой человек улыбнулся и достал диктофон из сумки на плече. Они пошли по широкой галерее.

– Приступлю сразу к делу. Как давно вы состоите в совете музея? – спросил репортер.

– Уже девять лет.

– Вы коллекционер?

Он усмехнулся:

– Едва ли. У меня есть только пара картин маслом и несколько акварелей. Ничего существенного.

– Мне говорили, что ваши таланты лежат в сфере организации. Администрация превосходно отзывается о вас.

– Я люблю свою волонтерскую работу. Это место особенное для меня.

Шумная группа подростков устремилась из мезонина в галерею.

– У вас образование в сфере искусства?

Катлер покачал головой:

– Не совсем. У меня степень бакалавра по политологии в Университете Эмори и несколько курсов по истории искусств. Затем я выяснил, чем занимаются историки искусств, и пошел в юридическую школу.

Он пропустил историю о том, как его не приняли с первого раза. Не из тщеславия – просто спустя тринадцать лет это уже не имело значения.

Они обошли двух женщин, восхищавшихся картиной, изображавшей святую Марию Магдалину.

– Сколько вам лет? – спросил репортер.

– Сорок один.

– Вы женаты?

– Разведен.

– Я тоже. Как вы справляетесь с этим?

Катлер пожал плечами. Необязательно как-то комментировать это.

– Справляюсь.

На самом деле развод означал неприбранную квартиру и ужины либо в одиночестве, либо в компании деловых партнеров, за исключением двух дней в неделю, когда он ужинал с детьми. Общение было ограничено деятельностью Государственной коллегии, что было единственной причиной того, что он работал в стольких комитетах, чтобы занять свое свободное время и выходные, когда он не встречался с детьми. Рейчел хорошо относилась к его визитам. Пожалуйста, в любое время. Но он не хотел мешать ее общению с детьми и понимал ценность порядка и необходимость постоянства.

– Может быть, вы расскажете немного о себе?

– Прошу прощения?

– Я часто прошу об этом людей, которых интервьюирую. Они могут сделать это гораздо лучше, чем я. Кто знает вас лучше вас самого?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вы лживая, вороватая свинья (нем.).

Вернуться

2

Чтоб ты сгнил в своем свинячьем аду (нем.).

Вернуться

3

Траст – доверительное управление имуществом. (Здесь и далее примеч. ред.).

Вернуться

4

Доломитовые Альпы, горный массив в Восточных Альпах на северо-востоке Италии.

Вернуться

5

Шато – небольшой замок во Франции.

Вернуться

6

Французский город Обюссон был известен фабрикой ковров и драпировок.

Вернуться

7

Город в Баварии, известный своим текстильным производством. Видимо, автор также имеет в виду гобелен.

Вернуться

8

Эквизитор – специалист по поиску и приобретению утерянных ценностей.

Вернуться

9

Автор Даниэль Гольдхаген.

Вернуться

10

Септуагинта – «перевод семидесяти», первый перевод Торы на греческий.

Вернуться

11

Беда Достопочтенный (Beda Venerabilis) – англосаксонский летописец, монах из Нортумбрии (Англия). Наиболее значительное произведение Беды Достопочтенного – «Церковная история народа англов».

Вернуться

12

Антонио Корреджио (1494–1534), Сандро Боттичелли (1445–1510) – выдающиеся итальянские художники эпохи Возрождения.

Вернуться

13

Альбрехт Дюрер (1471–1528) – немецкий живописец, рисовальщик, гравер, теоретик искусства. Крупнейший художник немецкого Возрождения.

Вернуться

14

Джованни Беллини (ок. 1430–1516) – один из величайших живописцев итальянского Возрождения.

Вернуться

15

Ян Ван Эйк (ок. 1390–1441) – известный нидерландский живописец.

Вернуться

16

Национал-социалистический руководитель области в фашистской Германии, обычно на оккупированных территориях.

Вернуться