# Чего боятся ангелы

К. С. Харрис

Необычный дар помог Себастьяну Сен-Сиру, виконту Девлину, уцелеть на войне. Вернувшись в Англию, молодой аристократ невольно оказывается в гуще политических интриг. Лондонский высший свет охвачен брожением: принц Уэльский вот-вот станет регентом, и в парламенте идет жестокая борьба за близость к трону. На континенте властвует Наполеон, и Франция ведет свою игру, пешками в которой подчас оказываются как сливки британской элиты, так и куртизанки. В разгар сезона при загадочных обстоятельствах погибает известная актриса, и в ее смерти обвиняют Сен-Сира. Разгневанный виконт сам отправляется на поиски преступника. Следы ведут на самый верх, и с каждым шагом расследование становится все рискованнее.

> Посвящается моему мужу Стивену Рэю Харрису.

> Почему – слишком долго рассказывать.

> Неудержим хлыщей таких напор,

> Не защищен от них не только двор

> Собора Павла, – но и сам собор:

> У алтаря найдут и даже тут

> Своею болтовней вас изведут.

> Всегда туда кидается дурак,

> Где ангел не решится сделать шаг.

> Александр Поп. Опыт о критике

## ПРОЛОГ

Вторник, 29 января 1811 года

Это все из-за отвратительной погоды, думала она. Обычно она никогда так не нервничала. Никогда так не боялась. Какая же мерзость этот желтый, липкий лондонский туман! В такой час и без него было бы темно. Темно и промозгло. А от тяжелой влажной завесы становилось еще холоднее. Свет фонарика сквозь клубы тумана казался призрачным, и Рэйчел споткнулась, пытаясь срезать путь через церковный двор.

Под тонкую подошву ее полусапожка из козлиной кожи подвернулся камешек. Звук его неестественно громко прозвучал в вечерней тишине. Застыв, Рэйчел быстро обернулась, окинув взглядом еле заметные в тумане очертания надгробных памятников и могильных плит. Издалека послышались звук колотушки и приглушенный голос ночного сторожа, выкрикивавшего время. Рэйчел сделана глубокий вдох, набрав полную грудь морозного воздуха с привкусом сырой земли, листьев и тлена, и поспешила вперед.

Над ней нависла тяжелая каменная громада церкви Сент Мэтью на Полях. Рэйчел поплотнее запахнула подбитый атласом бархатный вечерний плащ. Надо было договориться с ним на половину девятого, как всегда. Ну, в крайнем случае на девять. Правда, на сей раз встреча ожидалась необычная.

Рэйчел Йорк ловила себя на том, что нервничает все сильнее, и ей это не нравилось. В пятнадцать лет она поклялась никогда больше не быть жертвой, и за три года, что прошли с той судьбоносной ночи, ни разу не нарушила данного себе обещания. И не собиралась делать это сегодня.

На ступеньках, ведущих к дверям северного трансепта[2], Рэйчел снова остановилась. Под глубокой аркой бокового портала царила почти непроглядная тьма. Подняв фонарь повыше, она направила узенький лучик света на старые, потемневшие от времени дубовые двери. Тяжелый железный ключ холодил руку сквозь тонкую кожу перчаток. К ее досаде, замерзшие пальцы дрожали, пока она вставляла бородку в щель замка.

Поворот. Механизм тихо щелкнул, и дверь на смазанных маслом петлях беззвучно приоткрылась внутрь. Преподобный Макдермот очень щепетилен в такого рода вещах. Но, собственно, это его долг.

Рэйчел толкнула дверь и распахнула ее пошире. Искусно завитый золотистый локон, выхваченный из прически внезапным порывом ветра, ласково скользнул по щеке. Ее окутали знакомые церковные запахи – аромат воска, сырого камня и старого дерева. Проскользнув внутрь, девушка тщательно прикрыла за собой двери, но не стала запирать замок.

Рэйчел бросила ключ в ридикюль, ощутила его тяжесть на бедре и прошла через трансепт. Торжественное безмолвие церкви сомкнулось вокруг нее, свет фонаря метался по закопченным свечным пламенем каменным стенам, выхватывая из темноты фигуры дам и рыцарей, давно почивших и упокоившихся ныне здесь в холодной гулкой тишине.

Рассказывали, что церкви Сент Мэтью почти восемь сотен лет. Арки из сырого песчаника вырастали из толстых цилиндрических колонн, маленькие стрельчатые окна смотрели в ночную тьму. Отец Рэйчел интересовался такими вещами. Однажды он взял ее посмотреть на кафедральный собор в Ворчестере и несколько часов кряду рассказывал об аркадах, трифориях и крестных перегородках. Отец давно умер, и Рэйчел поскорее отогнала воспоминания, не понимая, с чего это вдруг они всплыли именно сейчас.

Придел Богоматери находился в дальнем конце апсиды – крохотная беломраморная жемчужина четырнадцатого века с хрупкими колоннами и изящной резной решеткой. Рэйчел поставила фонарь на ступени перед алтарем. Она пришла рано, он не появится еще минут двадцать, а то и больше. Темная пустота древней церкви давила на нее. Внимание девушки притягивали освященные белые свечи, стоявшие на снежно-белом льняном покрове алтаря. Она какое-то мгновение поколебалась. Затем, запалив тонкую восковую свечку, стала зажигать свечи одну за другой. Они вспыхивали золотисто и тепло, и вскоре их огоньки слились в сплошное мягкое сияние.

Рэйчел посмотрела на массивные занавеси над алтарем, на которых колыхалось темное изображение Богоматери, во славе восходящей на небеса в окружении торжествующих ангелов. В другой раз девушка прошептала бы молитву.

Но не сейчас.

Она не услышала, как открылась и закрылась дверь трансепта, – только тихое эхо крадущихся шагов раздалось на хорах. Он пришел раньше. Она не ожидала этого.

Обернувшись, Рэйчел откинула капюшон и с трудом изобразила отработанную улыбку, готовая сыграть свою роль.

Наконец она увидела его – нечеткая тень в плаще и цилиндре темнела за резной каменной решеткой придела Богоматери.

Он вышел на свет.

Рэйчел попятилась.

– Вы? – прошептала она, осознав, что совершила ужасную ошибку.

## ГЛАВА 1

Среда, 30 января 1811 года


Себастьян услышал звон городских церковных колоколов, отбивающих час. Расстояние и едкий туман, который даже здесь лежал на траве и висел на голых раскидистых ветвях вязов, росших по краям поля, приглушали звук. Занимался новый день, но восход солнца не принес ни тепла, ни света. Себастьян Алистер Сен-Сир, виконт Девлин, единственный оставшийся в живых сын и наследник графа Гендона, прислонился спиной к стенке своего экипажа и скрестил руки на груди, мечтая о мягкой постели.

Ночь была длинной. Ночь, полная сигарного дыма и паров бренди, ночь фараона и «двадцати одного», ночь обещания, данного женщине с безумными глазами, – обещания, что он не станет никого убивать, сколь бы человек, ради встречи с которым он сюда прибыл, ни заслуживал смерти. Себастьян запрокинул голову и закрыл глаза. Он слышал нежное пение жаворонка в дальнем конце поля и близкий шорох мокрой травы – его секундант, сэр Кристофер Фаррел, расхаживал взад-вперед по краю дороги. Внезапно шаги прекратились.

– Может, он вообще не собирается приезжать? – спросил сэр Кристофер.

– Появится, – ответил Себастьян, не открывая глаз. Шаги возобновились. Вперед-назад, каблуки хлюпают по мокрой земле.

– Если не будешь осторожен, – заметил Себастьян, – заляпаешь сапоги.

– Да пошли они к черту. Ты уверен, что Толбот привезет врача? Насколько хорошего врача? Может, нам следовало взять своего?

Себастьян опустил голову и открыл глаза.

– Я не собираюсь подставляться под пулю.

Сэр Кристофер резко обернулся. Светлые волосы в мокром тумане пошли мелкими завитками, обычно спокойные серые глаза расширились.

– Верно. Это утешает. Несомненно, лорд Ферт вовсе не рассчитывал словить пулю, когда в прошлом месяце стрелялся с Мэйкардом. Конечно, очень жаль, что пуля сама попала ему в шею.

Себастьян улыбнулся.

– Рад, что позабавил тебя. Вот еще одно преимущество военного опыта, не так ли? Способность со спокойным презрением смотреть в лицо смерти. Перед такими мужчинами прекрасный пол не в силах устоять.

Себастьян расхохотался.

Кристофер и сам улыбнулся, затем снова принялся расхаживать взад-вперед. Стройный, безукоризненно одетый, в лосинах, блестящих ботфортах и безупречном белье. Помолчав, он продолжил:

– До сих пор не могу понять, почему ты не выбрал шпаги. Меньше шансов случайно погибнуть. – Встав в боевую стойку, он сделал рукой воображаемый выпад в холодном тумане. – Маленькая дырочка в плече, кровоточащая царапина на руке – и честь удовлетворена.

– Толбот намерен убить меня.

Кристофер опустил руки.

– Значит, ты будешь стоять на месте и ждать, пока он спокойно тебя пристрелит?

– Толбот не способен попасть в овцу с двадцати пяти шагов, – зевнул Себастьян. – Я сам удивлен его выбором.

Таков был дуэльный кодекс: будучи вызванной стороной, Себастьян имел право выбирать оружие. Но расстояние выбирал вызвавший.

Кристофер провел ладонью по лицу.

– Ходили слухи…

– Вот и он, – сказал Себастьян.

Потянувшись, он скинул кучерское пальто и бросил его на высокую спинку экипажа.

Кристофер обернулся и уставился в туманную даль:

– Черт побери! Даже ты не способен видеть в таком тумане!

– Нет. Но у меня еще и уши есть.

– У меня тоже. Но я не слышал ни звука! Честное слово, Себастьян, в тебе есть что-то дьявольское! Это просто неестественно!

Через несколько минут из тумана показался экипаж, запряженный парой восхитительных вороных. Это был фаэтон на высоких колесах, в котором сидели двое. Чуть поодаль ехала простая двуколка. Врач.

Долговязый человек с прямыми редеющими каштановыми волосами и орлиным носом спрыгнул с переднего сиденья фаэтона. Взгляды капитана Джона Толбота и Себастьяна встретились в тумане и на миг скрестились. Затем капитан отвернулся, чтобы снять шинель и перчатки.

– Ну что же, – сказал секундант капитана, усатый военный, пожимая им руки с фальшивой сердечностью. – Приступим?

– Помнишь, я рассказывал тебе, какие о Толботе ходят слухи? – тихо проговорил Кристофер, когда Себастьян подошел поближе. – В последний раз он назначил двадцать пять шагов, а затем обернулся и выстрелил после двенадцатого. Убил противника. Конечно, Толбот и его секундант в один голос утверждают, что договаривались о двенадцати шагах.

– А секундант его противника?

– Заткнулся, когда капитан пригрозил убить его самого – за обвинение во лжи.

Себастьян медленно улыбнулся.

– Надеюсь, если Толбот получит повод вызвать тебя, ты выберешь шпаги.

– У вас есть пистолеты? – спросил секундант Толбота, когда сэр Кристофер направился к нему.

Пара пистолетов в ящичке орехового дерева была предъявлена, затем проинспектирована и заряжена секундантами. Толбот сделал свой выбор. Себастьян взял второй пистолет, ощутил в руке знакомые тяжесть и холод, согнув палец, попробовал смертоносную твердость стали.

– Готовы, джентльмены?

Они встали спина к спине, затем начали расходиться, шагая согласно четкому отсчету.

– Один, два…

Врач нарочно отвернулся, но Кристофер с бледным, сосредоточенным лицом пристально наблюдал, сузив глаза. Себастьян зная, что его друга беспокоят не только намерения Толбота, у Фаррела имелись и другие опасения. Кристофер не понимал, что между желанием смерти и безразличием к ней есть тонкая грань. И эту грань Себастьян еще не перешел.

– …три, четыре…

Внезапно всплыло воспоминание – давнее туманное летнее утро, травянистый склон холма близ Холла, оба старших брата и мама еще живы. Пахнет свежими булочками, которые они принесли к чаю, вокруг колышется папоротник, и внизу в бухточке о скалы бьется неумолчное море. Они тем утром играли все вчетвером и считалочкой выясняли, кто будет водить, – «…пять, шесть…» – мама, запрокинув голову, хохотала, и солнце сияло в ее золотых волосах. Только его сестра Аманда сидела в стороне, как всегда. Замкнутая, недовольная и сердитая – почему, Себастьян так и не понял до сих пор.

– …восемь, девять…

Себастьян ощущал под пальцем курок пистолета, такой твердый и холодный. Клок тумана, расползавшегося под ветром, влажно коснулся щеки. Он заставил себя сконцентрироваться на этом мгновении и этом месте. Снова запел жаворонок – на сей раз от ближнего склона холма. Он слышал журчание далекого ручья, топот копыт лошади, идущей медленной рысью по дороге.

– …десять, одиннадцать…

Его насторожила крохотная задержка в шаге противника между десятым и одиннадцатым отсчетом. И еще шуршание одежды, когда Толбот обернулся.

– …двенадцать…

Себастьян резко повернулся и присел в тот самый момент, когда Джон Толбот выстрелил, и пуля, предназначенная для сердца Себастьяна, лишь чиркнула по его лбу. Теперь, с пустым стволом, Толботу оставалось только опустить руки, стиснуть зубы и стоять, повернувшись вполоборота, в ожидании выстрела Себастьяна. Ноздри его подрагивали при каждом вдохе.

Спокойно, сосредоточенно Себастьян поднял пистолет, прицелился и выстрелил. Капитан Толбот коротко вскрикнул и упал ничком.

Врач выбрался из двуколки и побежал к ним.

– Черт побери, Себастьян! – сказал Кристофер. – Ты убил его!

– Вряд ли. – Себастьян бросил пистолет. – Но, думаю, ему некоторое время будет чертовски неудобно сидеть.

– Но, но, но! – неистовствовал секундант Толбота, дергая усами. – Это же совершенно неджентльменское поведение! Англичане стреляют стоя! Приведите констебля! Вам предъявят обвинение в убийстве, помяните мои слова!

– Успокойтесь, – сказал врач, открывая свой чемоданчик. – Пока я еще не видел, чтобы кто-то умер от ранения в задницу.

Сэр Кристофер расхохотался, а Себастьян выпрямился и пошел через поле за вторым пистолетом. Он обещал Мелани, что не станет убивать ее мужа.

Но она ведь не просила не делать ему больно, разве не так?

## ГЛАВА 2

Сначала Джем заметил кровь в пресвитерии.

Конечно, он и до того понял, что что-то не так, – как только отворил дверь в северный трансепт. Джем Каммингс уже тридцать лет служил церковным сторожем в церкви Сент-Мэтью на Полях, и в его обязанности входило запирать церковь каждый вечер и отпирать поутру.

Так что Джем сразу почуял неладное.

Молодому пастору, принявшему приход три года назад, – преподобному Макдермоту – не нравилось, что церковь по ночам запирали. Но Джем рассказал ему, как в девяносто втором году, когда кровожадные нечестивые лягушатники бунтовали за Каналом, прежний пастор утром пришел в церковь и увидел, что алтарь разбит, а по стенам хоров разбрызгана свиная кровь. После этого преподобный Макдермот очень быстро прекратил все разговоры о необходимости оставлять церковь на ночь открытой.

Именно о свиной крови и вспомнил Джем, хромая к нефу. По сырой холодной погоде у него сильно ломило поясницу. Он напряженно вглядывался в полумрак раннего утра. Но покой церкви казался непотревоженным, алтарь – невредим, двери ризницы хранили церковные ценности, священные сосуды были в полной сохранности. Сердце Джема начало успокаиваться.

И тут он заметил кровь.

Поначалу он не понял, что это такое. Просто темные пятна, еле заметные, но становящиеся все более отчетливыми по мере того, как Джем шел по истертым временем плитам к приделу Богоматери. Мужские следы. Холод древних камней пробрал его до мозга костей, грудь сдавило, и дыхание вырывалось оттуда короткими хриплыми рывками. Он медленно продвигался вперед, трясясь так, что ему даже пришлось стиснуть зубы, чтобы они не стучали.

Молодая женщина лежала на спине, непристойно раскинувшись на полированных мраморных ступенях, ведших к алтарю придела. Он видел ее широко раздвинутые обнаженные бедра, мерцавшие белизной в свете фонаря. Пена кружев, некогда окаймлявших атласный волан, ныне разорванный, была запачкана тем же темным, что и ее кожа. Широко раскрытые остекленевшие глаза смотрели на него из-под золотых локонов, голова была повернута под неестественным углом. Поначалу он подумал, что подол ее платья был черным, но, чуть приблизившись, увидел огромную рану на ее горле и все понял. Сразу стало ясно, откуда столько крови. Она была повсюду, и это было даже хуже, чем в тот давний день, когда якобинской фанатик выплеснул ведро крови на хорах. Только на сей раз это была не свиная кровь, а человеческая.

Джем попятился, зажмурив глаза, чтобы не видеть этого ужасающего зрелища, и больно ударился локтем о каменную резьбу решетки придела Богоматери.

Но ничто не могло уничтожить запах, этот липкий, тошнотворный запах крови, свечного воска, и ощущение острого полового возбуждения, пропитавшего воздух.

## ГЛАВА 3

Несмотря на приближающийся полдень, свет, который просачивался сквозь витражные окна в апсиде церкви Сент Мэтью на Полях, был слабым и рассеянным.

Сэр Генри Лавджой, главный магистрат Вестминстера на Куин-сквер, окинул взглядом забрызганные кровью стены придела и лужи застывающей крови, такие темные и жуткие на белом мраморе алтарных ступеней. По его теории, в те дни, когда желтый туман смертоносной хваткой держал Лондон за горло, уровень жестоких убийств и убийств из ревности возрастал.

Но город давно не видел подобного зверства.

У стены придела Богоматери все еще лежало маленькое, зловеще неподвижное тело, покрытое простыней, темной и заскорузлой от такого количества крови. Лавджою пришлось сделать над собой усилие, чтобы подойти к трупу. Наклонившись, он приподнял край простыни и вздохнул.

Эта женщина была при жизни хорошенькой и молодой. Конечно, любая безвременная смерть – трагедия. Но ни один мужчина, который когда-либо в жизни любил женщину или с гордостью и страхом наблюдал первые робкие шаги ребенка, не может смотреть на такую юную красоту, не испытывая особенно тяжкой скорби и жгучего гнева.

Лавджой, хрустнув коленками, присел на корточки рядом с жертвой, не сводя взгляда с бледного, окровавленного лица.

– Не знаете, кто она была?

Кроме него в приделе находился высокий, хорошо сложенный мужчина лет тридцати с небольшим со светлыми, по моде взбитыми волосами. Эдуард Мэйтланд, старший констебль на Куин-сквер, был, естественно, вызван сюда в первую очередь и вел расследование до прибытия сэра Генри.

– Актриса, – ответил он, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок, словно медленная, методичная работа сэра Генри его раздражала. – Мисс Рэйчел Йорк.

– А, то-то она показалась мне знакомой, – громко сглотнув, Лавджой снял простыню с тела жертвы и заставил себя посмотреть на нее.

Горло девушки было рассечено несколькими длинными, жестокими ударами. Понятно, откуда столько крови, подумал магистрат. Но смерть Рэйчел Йорк не была ни быстрой, ни легкой. Кулаки сжаты от боли, на бледной обнаженной коже запястий и предплечий видны уродливые черные синяки, кожа на левой скуле рассечена сильным ударом. Разорванное, смятое платье из изумрудного атласа и располосованный бархатный плащ говорили сами за себя.

– Как понимаю, он сделал-таки с ней, что хотел, – сказал Лавджой.

Мэйтланд качнулся с носка на пятку своих дорогих сапог и так и застыл, глядя не на девушку, а на высокое сине-красное стекло восточного витража.

– Да, сэр. В этом нет никакого сомнения.

Всепроникающий запах спермы все еще висел в воздухе, мешаясь с тяжелым металлическим запахом крови и лицемерным ароматом воска и благовоний. Он окинул взглядом точеные ноги девушки и нахмурился.

– Она так и лежала тут, когда вы нашли ее?

– Нет, сэр. Тело находилось перед алтарем. Мне показалось, что не дело ему там оставаться. В конце концов, мы в церкви.

Лавджой встал, снова вернулся взглядом к забрызганным кровью мраморным стенам. Все свечи на алтаре оплыли и потухли. Наверное, это она зажгла их перед смертью, подумал он. Зачем? Из благочестия? Или потому, что боялась темноты?

Вслух же он спросил:

– Как думаете, что тут произошло?

Брови Мэйтланда на миг предательски сошлись над переносицей, но лицо его тут же разгладилось. Было очевидно, что такой вопрос ему в голову не приходил.

– Не знаю, сэр. Церковный сторож нашел ее сегодня утром, когда пришел отпирать церковь. – Он достал блокнот из кармана сюртука и открыл его, напоказ хвастаясь вниманием к подробностям, что иногда нервировало Лавджоя. – Мистер Джем Каммингс. Ни он, ни преподобный… – шуршание страничек, – преподобный Джеймс Макдермот, судя по их словам, никогда прежде ее не видели.

– Они запирают церковь каждый вечер, так?

– Да, сэр. – Мэйтланд снова сверился с блокнотом. – Ровно в восемь.

Наклонившись, Лавджой тщательно прикрыл простыней останки Рэйчел Йорк, лишь на мгновение помедлив, чтобы еще раз взглянуть на ее бледное, красивое лицо. Она чем-то походила на француженку – такие светлые локоны, широко расставленные карие глаза и короткая верхняя губка часто встречаются в Нормандии. Он видел ее на прошлой неделе вместе с Кэт Болейн в ковент-гарденской постановке «Как вам это понравится». Ее талант и красота вызывали у всех восхищение. Он хорошо помнил, как девушки, держась за руки, вышли на финальный поклон. Глаза ее тогда сверкали, на лице цвела широкая улыбка, актриса сияла торжеством и радостью.

Он резко опустил простыню на застывшее, окровавленное лицо и отвернулся. Сузив глаза, он окинул взглядом старую церковь, боковые приделы и широкие транченты, хоры и апсиду.

– А этот самый мистер Каммингс… он прошлым вечером заходил сюда, в придел Богоматери, прежде чем запереть дверь?

Мэйтланд покачал головой.

Сторож сказал, что заглядывал сюда с хоров, громко окликнул, нет ли тут кого, предупредил, что запирает церковь. Но сам он в придел не заходил, сэр. А с хоров он ее не смог бы увидеть, я сам проверял.

Лавджой кивнул. В сыром холоде церкви некоторые лужицы крови еще не окончательно засохли. Блестящие и частые, они мрачно посверкивали в свете фонаря, и он тщательно старался не наступать в них, медленно обходя придел. За последние шесть часов в церкви так натоптали, что восстановить состояние пола до прихода сторожа не представлялось возможным. Но все же казалось непочтительным, кощунственным топтаться по крови несчастной девушки, лежавшей у стены. И потому Лавджой старался не наступать на ее кровь.

Он остановился перед ступенями маленького мраморного алтаря. Здесь крови было больше всего, тут ее и нашли. Фонарь с разбитым стеклом лежал на боку. Он обернулся, нашел своего констебля и спросил:

– Как думаете, кто был последним в приделе Богоматери?

И снова Мэйтланд стал копаться в записях. Все для пущего эффекта, Лавджой это знал. Эдуард Мэйтланд мог прочесть все содержимое своей записной книжки по памяти. Но ему казалось, что шуршание страничками по поводу каждого отдельного факта или личности придает весу его словам.

– Проверяем пока, – медленно проговорил он ради пущей важности. – Но похоже, это была миссис Уильям Нэкери, вдова галантерейщика. Приходит в придел Богоматери каждый вечер примерно в половине пятого и молится где-то двадцать – тридцать минут. Она показала, что уходила из церкви последней, где-то около пяти.

Лавджой окинул взглядом заляпанные кровью стены и натянуто улыбнулся, что вовсе не говорило о его хорошем настроении.

– Похоже, мы с полным правом можем предположить, что ее убили именно здесь.

Мэйтланд осторожно прокашлялся. Он всегда начинал беспокоиться, когда Лавджой принимался подытоживать очевидное.

– Мне тоже так кажется, сэр.

– Это означает, что убийство произошло прошлым вечером между пятью и восемью.

– Именно так, сэр. – Констебль снова прокашлялся. – Мы нашли ее ридикюль в двух-трех футах от тела. Он был открыт, так что большая часть содержимого вывалилась. Но бумажник не исчез. Золотое ожерелье и серьги по-прежнему при ней.

– Короче говоря, это не ограбление.

– Нет, сэр.

– Но вы говорите, что ридикюль был открыт? Интересно, он упал и открылся, когда она выронила его, или преступник что-то в нем искал? – Лавджой снова оглядел каменный придел, ощутил, как сырой холод просачивается сквозь подметки его сапог. Он засунул руки в перчатках глубоко в карманы плаща, жалея, что забыл дома шарф. – Я жду, констебль.

Открытый красивый лоб Эдуарда Мэйтленда пошел морщинками от недоумения.

– Сэр?

– Вы сказали мне, что вам показалось, будто бы здесь необходимо мое личное присутствие.

Недоумение перешло в самодовольную улыбку.

– А, это потому, что мы узнали, кто это сделал, сэр.

– Правда?

– Вот что подсказало нам, – Мэйтленд достал из кармана маленький кремневый пистолет и протянул его Лавджою. – Вне всякого сомнения, его выронил убийца. Один из наших ребят нашел его в складках ее плаща.

Лавджой взял оружие, задумчиво взвесил его в руке. Дорогая вещица из отличной стали, с полированной рукояткой красного дерева и бронзовой спусковой скобой, на которую был нанесен замысловатый рисунок в виде змеи, обернувшейся вокруг клинка. Сорок четвертый калибр, подумал он, глянув на него. С нарезным стволом и пластинкой, на которой было выгравировано: «У. Реддел, Лондон». На стволе было достаточно крови, чтоб оставить на его перчатке пятно.

– Посмотрите на спусковую скобу, сэр. Видите змею и меч?

Лавджой провел большим пальцем по пятну крови.

– Да, я обратил на них внимание, констебль.

– Это эмблема виконта Девлина, сэр.

Магистрат невольно сжал пистолет. Мало кто в Лондоне не слышал о Себастьяне, виконте Девлине. Или о его отце лорде Гендоне, канцлере казначейства и доверенном лице премьер-министра несчастного старого полоумного короля, тори Спенсера Персиваля.

Лавджой перевернул пистолет стволом к себе, чтобы отдать его констеблю.

– Осторожнее, констебль. Здесь мы вступаем на опасный путь. И я не хочу делать никаких поспешных выводов.

Мэйтланд выдержал его взгляд. Он даже не пошевельнулся, чтобы взять пистолет у Лавджоя.

– Есть еще кое-что, сэр.

Магистрат бросил пистолет в карман своего пальто.

– Говорите.

– Мы расспросили служанку Рэйчел Йорк, женщину по имени Мэри Грант. – На сей раз Мэйтланд не делал вид, что ему надо свериться с блокнотом. – По словам Мэри, ее госпожа вчера вечером отправилась на свидание с Сен-Сиром. Она сказала служанке – цитирую по памяти: «Его милость хорошо мне заплатит, будь спокойна». – Констебль помолчал, чтобы его слова возымели должный эффект, затем добавил: – Больше ее никто не видел.

Лавджой твердо посмотрел в голубые глаза констебля.

– Каковы ваши предположения? Она шантажировала виконта?

– Или каким-то образом ему угрожала. Да, сэр.

– Я полагаю, вы проверили, где вчера вечером был виконт Девлин?

– Да, сэр. Его слуги говорят, что он ушел из дома около пяти часов. Сказал, что едет в свой клуб. Но, по словам его друзей, Девлин появился у Ватье сразу после девяти.

– А что говорит сам виконт?

– Мы не смогли найти виконта, сэр. Прошлой ночью в его постели никто не спал. По городу ходят слухи, что утром у него была назначена дуэль.

Лавджой поднес ладонь ко рту и задумчиво подышал на пальцы, прежде чем снова опустить руку.

– Кто бы это ни сделал, он должен быть в крови с ног до головы. Если это Девлин, ему следовало бы вернуться домой, переодеться и вымыться, прежде чем поехать в клуб.

– Мне это тоже приходило в голову, сэр.

– И? Что говорят об этом слуги Девлина?

– К сожалению, прежде чем уйти, Девлин дал всем слугам выходной. Его милость очень щедрый хозяин.

Что-то в том, как он произносил эти слова – проглатывая гласные, поджав губы, – выдавало чувства, которые скрывал Мэйтланд. Констебль не был радикалом. Он верил в общественный порядок, в великую цепь бытия и иерархию человечества. Что не ограждало его от зависти к богатству и положению и вызывало ненависть к подобным Девлину, с рождения обладавшим тем, о чем Мэйтланду приходилось только мечтать.

Лавджой отвернулся и прошелся по приделу Богоматери.

– Его камердинер должен знать, не пропал ли из его гардероба вечерний костюм.

– Слуги виконта уверяют, что не обнаружили никакой пропажи. Но вы знаете, что такое эти слуги. Верны до гроба.

Лавджой рассеянно кивнул, привлеченный огромной картиной с изображением Богоматери, возносившейся в небеса, висевшей высоко над алтарем. Сам он относился к протестантам реформистского толка, хотя и старался не распространяться на этот счет. Он не одобрял витражей, благовоний и закопченных ренессансных холстов в золоченых рамах, считая их греховными папистскими пережитками, ничего общего не имеющими с суровым Господом, которому поклонялся Лавджой. Но он заметил, что кровь из перерезанного горла Рэйчел Йорк попала на босую ногу Девственницы, и это странным образом напомнило ему другие виденные им изображения – кровь, бегущую из пронзенной ноги Христа на кресте. И снова задумался – что же делала здесь эта женщина, в этой полузабытой, старой церкви. Странное место выбрала молоденькая красивая актриса для свидания. Или для шантажа.

Мэйтланд прокашлялся.

– Я должен вам передать, что вас очень хочет видеть лорд Джарвис, сэр. В Карлтон-хаус. Как только закончите дела здесь.

Констебль тщательно выбирал слова, и Лавджой понял его – это был приказ, которого не смеет ослушаться ни один судья-магистрат. Все государственные учреждения, будь то Боу-стрит или Куин-сквер, Лам-бет-стрит или Хаттен-Гарден, имели приказания тут же доносить лорду Джарвису обо всех преступлениях, в которых могли быть замешаны важные персоны, такие, как любовница герцога из королевского семейства или брата пэра короны. Или единственного сына и наследника могущественного государственного министра.

Лавджой вздохнул. Он никогда не понимал истинной причины влиятельности лорда Джарвиса. Вдобавок к огромному зданию на Беркли-сквер этот человек имел кабинеты и в Сент-Джеймсском дворце, и в Карлтон-хаус, хотя никакого министерского портфеля у него не было. Даже если он и правда был связан кровными узами с королевской семьей, то только с кузеном короля. Лавджою часто казалось, что положение Джарвиса лучше всего описывается обтекаемым средневековым выражением «власть за троном», хотя как Джарвис достиг такой власти и умудрился сохранять ее на всем протяжении медленного умственного угасания короля Георга[3], Лавджой не понимал. Он знал только, что принц Уэльский сейчас зависел от сэра Чарльза так же сильно, как и король. И потому если Джарвис вызывает магистрата, то магистрат идет к Джарвису.

Лавджой обернулся к констеблю.

– Вы уже оповестили его об этом?

– Я подумал, он все равно узнает. Отец Девлина близок к премьер-министру и все такое.

Лавджой испустил долгий прерывистый вздох. Дыхание его туманным облачком повисло в холодном воздухе.

– Вы осознаете всю щекотливость ситуации?

– Да, сэр.

Лавджой, сузив глаза, смотрел на бесстрастное лицо констебля. Странно, что Лавджою никогда в голову не приходило поинтересоваться политическими взглядами Мэйтланда. Прежде это не имело никакого значения. Лавджой пытался убедить себя, что это и теперь ничего не значит, что их дело только расследовать убийство и наказать преступника. И все же…

И все же граф Гендон, как и Спенсер Персиваль и прочие министры королевского кабинета, принадлежал к тори, в то время как принц Уэльский и его окружение являлись вигами. И обвинение в подобном преступлении сына могущественного тори могло привести к взрыву в любой момент. Обвинение, выдвинутое именно сейчас, когда старого короля того и гляди объявят безумным и принц станет регентом, будет иметь далеко идущие последствия. Не только для правительства, но и для всей монархии.

## ГЛАВА 4

Привилегированные обитатели фешенебельного Лондона еще только собирались покидать свои постели, когда Себастьян поднялся по короткой лестнице к своему дому на Брук-стрит. Лишь дальний, приглушенный туманом шум движения на Нью-Бонд-стрит и визг детишек, игравших в догонялки под присмотром нянек на Ганновер-сквер по соседству, нарушали полуденную тишину.

В усталости есть какое-то сладостное забытье, благословенная нечувствительность, и Себастьян сейчас ощущал ее. Мажордом Морей встретил его в холле с непривычно озабоченным лицом.

– Милорд, – начал он.

Взгляд Себастьяна упал на знакомую трость и шляпу, лежавшие на столике в холле. Внезапно он резко осознал, что у него ужасно измят галстук, на лбу засохла кровь, а на лице проступил след часов, проведенных за бренди с того самого момента, когда он последний раз ложился спать.

– Как понимаю, мой отец нанес нам визит?

– Да, милорд. Граф ожидает вас в библиотеке. Но мне кажется, прежде всего вы должны узнать о том, что произошло этим утром…

– Потом, – сухо обронил Себастьян и пошел через холл к двери библиотеки.

Алистер Сен-Сир, пятый граф Гендон, сидел в кожаном кресле у камина, держа в лежавшей на колене руке стакан бренди. При появлении сына он поднял взгляд и подвигал челюстью взад-вперед, что являлось признаком волнения. В свои шестьдесят пять лет Алистер Сен-Сир все еще был крепким мужчиной с бочкообразной грудью и коком седых волос над тяжелым лицом. Таких пронзительных голубых глаз, как у отца, Себастьян в жизни больше ни у кого не встречал. Насколько Себастьян себя помнил, эти сверкающие глаза вспыхивали от непонятного ему чувства каждый раз, когда граф Гендон обращал взгляд на своего единственного оставшегося в живых сына. И последние пятнадцать или около того лет Себастьян замечал, как это пламя быстро угасает под наплывом страдания или разочарования.

– Ну? – спросил граф. – Ты его убил?

– Толбота? – Себастьян сбросил плащ с пелериной и швырнул его на спинку одного из плетеных кресел у арочного переднего окна. Туда же полетели шляпа и перчатки. – Увы, нет.

– Ты так спокойно об этом говоришь!

Себастьян подошел к боковому столику и наполнил себе стакан.

– А чего вы от меня хотели?

Челюсть графа яростно задвигалась взад-вперед.

– Чего я хотел бы, так это чтобы ты обуздал склонность сокращать срок жизни своих приятелей. За шесть месяцев, что ты в Англии, это уже третья дуэль.

– На самом деле я уже десять месяцев как в отставке.

– Черт бы побрал твое нахальство! – Гендон поднялся. – Последний – как там его звали?

– Дэнфорд.

– Верно. Это я еще могу понять. Есть оскорбления, которых джентльмен прощать не должен. Но Толбот? Господи боже мой, ты же спал с его женой! Если бы ты его убил, пришлось бы выплатить чертову кучу денег, вот что я тебе скажу!

Себастьян осушил стакан одним долгим глотком и попытался проглотить вместе с напитком двадцать восемь лет острых, противоречивых чувств. На самом деле он вовсе не спал с Мелани Толбот. Но даже не пытался оправдаться, ведь идея о простой дружбе мужчины и женщины просто не умещалась в голове Гендона, так что объяснения не имели смысла. Он также не понял бы, почему Себастьяна волнует то, что Джон Толбот избивает свою молодую жену.

– Он нарывался, – просто сказал Себастьян.

– И что? Поэтому ты имеешь право спать с его женой?

Повернувшись, Себастьян плеснул себе еще бренди.

– Вовсе не собирался.

– Тебе нужна своя жена.

Себастьян застыл, затем осторожно поставил графин с бренди:

– Итак, мы снова вернулись к этому вопросу. Верно?

– Если ты намереваешься продолжать вести распутный образ жизни, то прошу тебя о единственной любезности – обеспечь себе преемника, прежде чем упьешься до смерти или словишь пулю.

– Вы меня недооцениваете.

Себастьян обернулся и обнаружил, что его отец смотрит на рану на его лбу сузившимися, взволнованными глазами.

– Сегодня ты был на волосок от смерти.

– Я же сказал вам, этот человек жаждал убийства.

Граф выдвинул челюсть.

– Тебе двадцать восемь. Давно пора успокоиться.

– А зачем? Взять на себя управление поместьями? – Себастьян рассмеялся, не обращая внимания на скользнувшую по лицу отца тревогу. Он поднял в насмешливом тосте стакан с бренди и прошептал: – Туше.

– Место от Верхнего Уэлфорда в Парламенте пустует.

Себастьян подавился.

– Вы всерьез?

Отец продолжал смотреть на него.

Себастьян поставил стакан.

– Господи, вы и правда так думаете?

– А почему ты противишься другому делу, кроме пьянок, игр и спанья с чужими женами? Мы могли бы использовать человека твоих способностей в Палате общин.

Себастьян смерил отца долгим изучающим взглядом.

– Вы боитесь, что Принни поддержит вигов, если станет регентом, да?

– О, принц Уэльский обязательно станет регентом, в этом не сомневайся. Это лишь вопрос формы и времени. Но ему придется искать способ обойти жесткую оппозицию, если он попытается ввести в заблуждение тори и возродить Министерство всех талантов[4]. Или что похуже.

– Ну, не такая уж она жесткая, если вы пытаетесь привлечь меня как кандидата.

Граф опустил взгляд, посмотрел на свой стакан, медленно покрутил его в руке, отражая свет лампы, которая из-за туманного сумрака даже сейчас, в полдень, была зажжена.

– Другой счел бы своим долгом в такие опасные времена присоединиться к верным людям в защите национальных интересов, собственности и привилегий.

– Думаю, вам никогда не приходило в голову, что, окажись я в Парламенте, то, скорее всего, бросил бы вызов священным традициям собственности и привилегий и стал поборником якобинской ереси, атеизма и демократии?

Лорд Гендон допил остатки бренди одним большим глотком и отодвинул стакан в сторону.

– Даже ты не так глуп.

И, не удосужившись вызвать лакея, направился к выходу.

– Подумай, – сказал он, взявшись за ручку двери.

Себастьян стоял у окна, отодвинув в сторону тяжелую штору зеленого бархата, и наблюдал, как знакомая могучая фигура исчезает в клубах тумана. Может, это была игра света, но отец вдруг показался ему гораздо более старым и усталым, чем Себастьян помнил. И он ощутил укол совести, ему захотелось броситься следом, остановить отца, как-нибудь все исправить. Только вот исправить ничего было нельзя, поскольку Себастьян никогда не станет тем, кого хотел видеть лорд Гендон. И оба они это понимали.

Он снова вспомнил то давнее, полное смеха утро на склонах над бухтой. Алистера Сен-Сира не было с ними тем летом. Даже тогда граф проводил большую часть времени в Лондоне. Но он приехал на другой день с искаженным от горя лицом, чтобы обнять бледное, безжизненное тело своего старшего сына.

После смерти Ричарда титул виконта Девлина перешел к его среднему сыну, Сесилу. Но и Сесил умер спустя четыре года. И тогда все надежды Алистера Сен-Сира, все его амбиции и мечты обратились на самого младшего и менее всех походившего на него мальчика, который никогда ранее не рассматривался в качестве наследника.

Себастьян пожал плечами, опустил штору и повернулся к лестнице.

Он почти дошел до спальни, когда к нему через холл бросился мажордом.

– Милорд, я должен поговорить с вами. Утром приходил констебль…

– Не сейчас, Морей.

– Но, милорд…

– Потом, – отрезал Себастьян и захлопнул дверь.

## ГЛАВА 5

Сжимая шляпу холодными руками, сэр Генри Лавджой следовал за лакеем в ливрее и в напудренном парике по гулким, похожим на лабиринт коридорам Карлтон-хауса. Несколько месяцев назад подобную аудиенцию лорд Джарвис давал бы в Сент-Джеймсском дворце, где располагалась резиденция несчастного безумного старого короля Георга III. То, что Джарвис перенес свой кабинет во дворец принца Уэльского, поразило Лавджоя, поскольку служило явным признаком неминуемого регентства.

Когда Лавджоя проводили к нему, великий человек сидел за рабочим столом и что-то писал. Он приветствовал магистрата коротким взмахом пухлой руки в перстнях, но даже не глянул в его сторону и не предложил сесть. Сэр Генри помялся на пороге, затем подошел к камину и встал там. Пламя было небольшим, а комната – огромной, как пещера, и холодной. Сэр Генри протянул онемевшие руки к огню. Откуда-то издалека доносился быстрый ритмичный стук молотка и скрип каких-то лесов. Принц Уэльский постоянно что-то обновлял – то в Карлтон-хаусе, то в своем Павильоне[5] в Брайтоне.

– Итак? – произнес наконец Джарвис, откладывая в сторону перо и поворачиваясь в кресле так, чтобы видеть посетителя. – Что вы можете доложить об этом печальном происшествии?

Убрав от огня замерзшие руки и повернувшись к Джарвису, Лавджой изобразил должный поклон, а затем детально описал сцену преступления, жертву и вещественные доказательства, которые им удалось добыть.

– Да-да, – сказал Джарвис, нетерпеливо поднимаясь с кресла и прерывая сэра Генри. – Все это я уже слышал от вашего констебля. Очевидно, что лорда Девлина следует немедленно арестовать. Вообще, я не понимаю, почему постановления еще нет.

Лавджой смотрел, как его лордство роется в кармане в поисках хрупкой табакерки слоновой кости. Он был необычно крупным человеком, ростом за шесть футов и весом свыше двадцати пяти стоунов[6]. В молодости лорд Джарвис слыл красавцем. И даже сейчас из-под возрастных отметин, оставленных годами излишеств и разврата, следы былой красоты проступали в пронзительно-умных серых глазах, крупном орлином носе и чувственном изгибе губ.

Лавджой прокашлялся.

– К сожалению, милорд, я не уверен, что этих улик достаточно для того, чтобы прибегнуть к столь решительным действиям в такое непростое время.

Джарвис поднял голову, глаза его сузились, мясистое лицо покраснело еще сильнее. Он пригвоздил Лавджоя к месту жестким взглядом.

– Недостаточно? Господи, что же вам еще надо? Очевидца?

Лавджой сделал вдох, чтобы успокоиться.

– Я согласен, что улики, указывающие на виконта, лежат прямо на поверхности, милорд. Но мы почти ничего не знаем об этой женщине. Мы даже не знаем мотивов убийцы.

Умело открыв табакерку одним толстым пальцем, лорд Джарвис захватил понюшку и вдохнул ее.

– Она была изнасилована, разве не так?

– Да, милорд.

– Ну вот вам и мотив.

– Возможно, милорд. Но жестокость нападения подразумевает такую ярость, возможно даже душевную неуравновешенность, что выходит далеко за рамки полового влечения.

Джарвис захлопнул табакерку и вздохнул.

– Увы, такие взрывы ярости довольно привычны в среде нашей молодежи, которая служила стране и королю на войне. Насколько я знаю, Девлин убил как минимум двоих по возвращении с континента.

– Это дела чести, милорд. И его противники были ранены, а не убиты.

– Тем не менее тенденция очевидна.

Его милость подошел к окну, выходящему на террасу внизу, постоял немного, заложив руки за спину. Лицо его было нарочито сдержанным, словно полное глубокой задумчивости. Заговорил он не сразу:

– Вы сложный человек, сэр Генри. Уверен, мне не надо вам объяснять, что значит, когда сын выдающегося пэра, члена правительства, Бог ты мой, замешан в таком преступлении. Если увидят, что мы медлим, – он широким жестом показал точеной рукой в сторону улицы, – если толпа решит, что появление на свет в привилегированной семье дает право насиловать, убивать и совершать святотатства… – Джарвис осекся, опустив руку. Голос его упал до глубокого, торжественного шепота. – Я был в Париже в тысяча семьсот восемьдесят девятом, вы знаете. Никогда этого не забуду. Кровь ручьями по улицам. Отрубленные головы на пиках. Знатные женщины, которых орущая толпа выволакивает из карет и раздирает в клочья. – Он помолчал, внезапно острым взглядом пронзив Лавджоя. – Вы хотите, чтобы такое случилось и в Лондоне?

– Нет. Конечно нет, милорд, – торопливо ответил Лавджой.

Он чувствовал, что им манипулируют, догадывался, что в деле существует подоплека, которой он, простой судья-магистрат, никогда не увидит. Он все понимал, но не мог избавиться от холода, объявшего его душу, от тошнотворного чувства опасности, скрутившего все его нутро. Любой англичанин больше всего на свете боялся того, что бесконечная, безудержная, безумная бойня Французской революции когда-нибудь перемахнет через Ла-Манш и уничтожит все, чем он дорожит.

– Если лорд Девлин действительно невиновен в этом ужасном преступлении, – продолжал Джарвис, – он в должном порядке будет оправдан и освобожден. Важнее всего сейчас показать, что мы действуем. Мы живем в тяжелые времена, сэр. Новости с полей войны неважные. Народные массы недовольны и озлоблены, радикалы легко могут подхлестнуть их. Поскольку здоровье его величества вряд ли исправится, а билль о регентстве уже лежит перед Парламентом, сама стабильность государства находится под угрозой. Мы не можем проявлять нерешительность, колебаться и тянуть время. Принц Уэльский хочет, чтобы Девлин был арестован еще до вечера. – Джарвис замолк. – Я уверен, что могу положиться на вас. Вы сумеете уладить ситуацию с требуемым тактом и осторожностью.

Всегда нелегко доставлять пред очи правосудия членов аристократических семейств. Но все же случается и такое. Не так давно пятый граф Феррерс был арестован за убийство своего управителя, его судила Палата лордов и приговорила к повешению. Являясь наследником графа Гендона, Себастьян Сен-Сир носил титул виконта Девлина лишь как почетное имя. Может, его и называли лордом, но во всем остальном титул не давал ему ни законных прав, ни пэрства. Пока Девлин не станет графом Гендоном после смерти отца, он формально не будет считаться пэром. Потому предстать ему придется перед Судом Королевской скамьи, как любому другому преступнику, а не перед Палатой лордов.

Если, конечно, до этого дойдет.

Лавджой коротко поклонился.

– Да, милорд. Лично займусь этим.

Неожиданно на лице лорда Джарвиса расцвела торжествующая, почти ласковая улыбка.

– Хорошо. Я знал, что могу на вас рассчитывать.

Крепко стиснув шляпу, Лавджой поклонился великому человеку. Но когда он повернулся и пошел прочь но роскошному коридору, слушая гулкое эхо собственных шагов, сердце в груди его билось странно тяжело. Сэр Генри Лавджой все сильнее осознавал, что им манипулируют.

## ГЛАВА 6

Во сне к нему возвращалась война. Гибнущие дети с темными глазами, полными муки, распоротые солдатскими штыками животы беременных женщин. Когда-то для него было отчаянно важно, кому принадлежат эти штыки – французам или англичанам. Тогда он еще не понимал, что все зависит только от времени и места, что все солдаты всех наций так поступают. Некогда он думал, что англичане – нация, избранная Богом, Англия – любимая, благословенная им страна, защищенная свыше, сила добра, побеждающая врагов, которые, следовательно, являются силами зла. В то время он считал, что существует такая вещь, как война за правое дело.

Когда-то.

Себастьян открыл глаза, с трудом восстанавливая хриплое дыхание, его стиснутые руки вспотели. В спальне с тяжелыми бархатными шторами непонятно было, который сейчас час, да он и не сразу понял, где находится и почему. Он не собирался спать, ему просто хотелось отдохнуть. Себастьян медленно зажмурил глаза, затем снова открыл. Но темные, неизбежные и неизгладимые воспоминания никуда не исчезли.


Сэр Генри Лавджой решил взять с собой на Брук-стрит старшего констебля Эдуарда Мэйтланда вместе с еще одним, молодым констеблем по фамилии Симплот. Лавджой не ждал, что человек такого положения в обществе, как Девлин, окажет сопротивление при аресте, но вынужден был признать – довесок в два констебля поможет воспринять ситуацию всерьез. Он слышал байки о виконте, о его непочтительном, неподобающем поведении. Лавджой мог представить, как такой человек рассмеется ему в лицо. Возможно, будь сэр Генри повыше своих четырех футов одиннадцати дюймов на каблуках, он чувствовал бы себя поувереннее. В любом случае, его порадовал тот факт, что Симплот выше Мэйтланда и, соответственно, шире в плечах.

– Ждите нас, – приказал Лавджой вознице, когда они подъехали к резиденции Девлина на Мэйфейр. Особняк был элегантен, с изящным эркером и ионическим портиком прекрасных пропорций, но этот дом ни в какое сравнение не шел с Сен-Сир-хаусом, который однажды перейдет к Девлину вместе с отцовским титулом, поместьями в Девоне и Линкольншире, а также деньгами, вложенными в шахты, морскую торговлю и банки. Лавджой смотрел на опрятный отштукатуренный фасад здания и думал о том, что рассказывали о взаимоотношениях графа Гендона и его единственного сына, из-за которых Девлин решил жить здесь, на Брук-стрит, а не под крышей отцовского дворца.

– Апартаменты в Ньюгейте его милости покажутся по сравнению с этими как небо и земля, – тихо сказал Мэйтланд, когда мажордом с каменным лицом с поклоном проводил их в холл. – Действительно, как небо и земля, – добавил он, вертя белокурой красивой головой по сторонам, стараясь охватить взглядом сверкающий черный и белый мрамор, череду картин в золоченых рамах, тянувшуюся вдоль винтовой лестницы, поднимавшейся на второй этаж.

– Идите первым, констебль, – прошипел Лавджой, когда мажордом тихонько постучал в дверь библиотеки, спрашивая у виконта позволения войти.

– Милорд, – сказал мажордом. – Люди, желавшие вас видеть этим утром, снова пришли. С ними еще один человек.

Виконт Девлин стоял, опираясь на край стола. По его красивому чеканному лицу скользнула тень досады, когда он оторвался от пачки бумаг, которые изучал. Он был высок и гибок, темноволос, на открытом лбу виднелась оставленная чем-то или кем-то уродливая ссадина.

– Да? – спросил он. – В чем дело?

Лавджой подождал, пока мажордом уйдет, затем вежливо поклонился.

– Сэр Генри Лавджой, старший магистрат с Куин-сквер. Милорд, мне приказано взять вас под стражу по обвинению в убийстве Рэйчел Йорк.

Лавджой не мог сказать, какой реакции он ожидал – чувства вины или бурного протеста и заявлений о собственной невиновности. В конце концов, можно было ожидать потрясения и скорби из-за гибели такой красивой женщины, которой Девлин наверняка восхищался. Но лицо молодого человека оставалось бесстрастным. На нем не читалось никаких чувств, если не считать, что оно чуть скривилось, похоже от скуки.

Он отложил бумаги.

– Это что? Розыгрыш?

– Нет, милорд. На вас указывают и обнаруженные на месте убийства мисс Йорк улики, и показания свидетелей.

Виконт скрестил руки на груди и уселся на стол, вытянув длинные ноги.

– Да неужели? Интересно. Что же это за улики? И кто эти свидетели?

Лавджой ответил молодому человеку прямым взглядом. Глаза у виконта были неестественно желтые и яркие, как полуденное солнце. Лавджой вынужден был сделать над собой усилие, чтобы его голос звучал ровно.

– Я должен спросить вас в первую очередь, не можете ли вы сказать, где вы находились между пятью и восьмью часами вчера вечером.

Виконт моргнул.

– Я… выходил.

– Выходили? – сказал Эдуард Мэйтланд, агрессивно выпятив челюсть. – И куда же?

Виконт повернул голову и смерил старшего констебля долгим ледяным взглядом.

– Погулять.

Щеки Мэйтланда побагровели от злости. В конце концов, Лавджой понял, что зря взял с собой констеблей. Мэйтланд был слишком драчлив и агрессивен, слишком резок и вспыльчив, чтобы разговаривать с человеком вроде Девлина. Лавджой посмотрел на своего подчиненного и сказал ровным голосом:

– Не забывайтесь, констебль. – И продолжил: – За вас может кто-нибудь поручиться, милорд?

Виконт снова перевел взгляд на Лавджоя. Какие нечеловеческие глаза! Дикие и смертоносные, смотрящие на тебя словно из волчьего логова.

– Нет.

Лавджой ощутил некое разочарование. Как было бы проще для всех них, если бы виконт провел эти фатальные часы с друзьями или наблюдая боксерский поединок.

– Тогда, боюсь, мне придется попросить вас последовать за нами на Куин-сквер, милорд.

Желтые, лишающие самообладания глаза сузились.

– Могу ли я послать слугу за плащом и прочими теплыми вещами? Я полагаю, что в это время года в… – он смерил Эдуарда Мэйтланда наглым ироническим взглядом, – Ньюгейте, так вы, кажется, сказали, довольно нежарко.

У Лавджоя по спине прошел холодок. Виконт никак не мог услышать сказанных в холле шепотом слов констебля, это было невозможно. И все же… Он припомнил почти легендарные толки, от которых всегда отмахивался, о нечеловеческом слухе и зрении этого молодого человека, о его смертоносной быстроте и кошачьей способности видеть во мраке. Бесценные качества, которые он с такой губительной эффективностью использовал против французов в Испании, прежде чем вернуться домой по причинам, окутанным слухами и намеками.

– Конечно же, вы можете взять с собой необходимые вам предметы, – торопливо согласился Лавджой.

В жутковатых желтых глазах промелькнуло удивление, затем угасло.

– Благодарю вас, – сказал виконт Девлин.

И второй раз за сегодняшний день сэр Генри Лавджой пережил неуютное ощущение, что все не так просто, как кажется.

## ГЛАВА 7

Через полчаса Себастьян стоял на крыльце, слегка касаясь перил. Температура с приближением вечера быстро падала, туман истончился до отдельных клочьев, жавшихся к мостовой и обвивавшихся вокруг фонарных столбов. Он втянул в себя холодный, резко пахнущий воздух и медленно выдохнул.

Он не особенно волновался. Его знакомство с Рэйчел Йорк было шапочным и определенно невинным. Какая бы там улика ни имелась против него, она наверняка быстро будет устранена, хотя он вовсе не собирался никому рассказывать, где находился между пятью и восьмью на самом деле.

И все же, начав спускаться, Себастьян ощутил странную тревогу. Он остро чувствовал медленные, тяжеловесные движения крупного молодого констебля у себя за спиной и пронзительный, высокий голос магистрата Лавджоя, задержавшегося у открытой двери экипажа и что-то говорившего вознице.

В экипаже, старом ветхом ландо с низкой округлой крышей и провисшими кожаными ремнями, стоял затхлый запах. Старший констебль, тот, по имени Мэйтланд, внезапно обернулся, крепко схватил Себастьяна за запястье и наклонился к нему.

– Надо же, какое падение с привычной для вас высоты! – сказал Мэйтланд, растянув губы в ухмылке и сверля Себастьяна взглядом. – Разве не так? – Он еще сильнее осклабился, показав зубы, его пальцы больно впивались Себастьяну в руку. – Милорд.

Себастьян встретил вызывающий взгляд синих глаз констебля жесткой улыбкой.

– Вы помнете мой сюртук, – сказал он, крепко схватив запястье констебля. Это был простой прием, которому он научился в горах Португалии, – просто надо было нажать на нужную точку. Мэйтланд судорожно ахнул от боли, выпустил рукав и попятился.

От многодневного едкого тумана камни мостовой стали скользкими, покрывшись влагой. Поскользнувшись на верхней ступеньке, констебль обернулся, ударился спиной о чугунные перила, за которые попытался схватиться, чтобы удержаться на ногах, промахнулся, ударился коленом о следующую ступеньку. Его цилиндр упал рядом с ним.

Этот констебль пытался изображать из себя денди: – светлые локоны были тщательно уложены, рубашка – с высоким воротником, галстук завязан замысловатым углом. Снова нацепив шляпу, он медленно выпрямился. По штанине дорогих светлых брюк текла грязь.

– Ах ты ублюдок! – сквозь стиснутые зубы прошипел Мэйтланд, раздувая ноздри.

Себастьян смотрел на его руки. Обычно лондонские констебли не носили ножей, кроме некоторых, особенно агрессивных. Нож Мэйтланда был маленьким, с острым клинком, который сверкал даже на тусклом свету пасмурного дня. Констебль усмехнулся.

– Попытайтесь еще что-нибудь в этом духе проделать, и вы не доживете до петли. Милорд.

Себастьян понимал, что все это блеф. Но младший констебль – тот, с открытым лицом и большим, как у быка, телом – бросил быстрый тревожный взгляд на улицу, где стоял спиной к ним, поставив ногу на ступеньку экипажа, Лавджой.

– Боже мой, Мэйтланд! Убери эту штуку, пока сэр Генри не увидел!

Он подался вперед, вероятно надеясь закрыть собой нож от взгляда магистрата. Но он был большим и неуклюжим, а гранитные ступени – предательски скользкими. Констебль оступился и с испуганным криком упал вперед, прямо на нож Мэйтланда.

Себастьян увидел, как глаза молодого человека расширились от удивления, а затем тело его обмякло.

– Господи Иисусе! – Мэйтланд выпустил рукоять ножа.

Лицо его перекосилось от ужаса.

Симплот зашатался, не сводя взгляда с ножа, все еще торчавшего в груди. Тоненькая струйка крови побежала у него изо рта.

– Ты ж убил меня, – прошептал он, поднимая взгляд на Мэйтланда. Колени его подломились.

Себастьян подхватил раненого. Кровь хлынула ему на руки, залив плащ. Опустив умирающего констебля на тротуар, Себастьян сорвал шейный платок и прижал его к ране, из которой с бульканьем выходила кровь. Тонкий лен мгновенно сделался влажным и красным.

– Господи, – повторил Мэйтланд, пятясь, отступая на последнюю ступеньку. Он побледнел, словно мертвец.

– Доктора. Быстро, – приказал Себастьян.

Мэйтланд стоял, вцепившись в перила, глаза его были дикими и неподвижными.

– Черт побери! Сэр Генри, вы не могли бы… Себастьян повернулся на колене и увидел, что Лавджой стоит на ступеньке экипажа с искаженным от потрясения лицом.

– Милорд! – проговорил магистрат. – Что вы наделали?

– Что я наделал? – уточнил Себастьян.

Все еще цепляясь за перила, констебль Мэйтланд перевел расширенные от ужаса глаза с Симплота на магистрата.

– Он пырнул его, – вдруг закричал Мэйтланд. – Он заколол Симплота!

Себастьян уставился на человека, лежавшего у него на руках. Начал сеять холодный дождик, придавая темного блеска камням мостовой и усиливая серый налет на лице умирающего. Виконт повидал достаточно смертей и в Италии, и в Вест-Индии, и в Португалии, чтобы сразу узнать ее приметы. Этот человек умрет, и Себастьяна обвинят в его гибели, как уже обвинили в убийстве едва знакомой ему актриски из Уэст-Энда.

Он думал сначала, что это просто ошибка, обычная неприятность, с которой легко будет разобраться. Но теперь он понял, что все не так-то просто. Выпустив тело раненого, Себастьян выпрямился.

Брук-стрит, прежде пустынная, теперь гудела от быстрых шагов – двое парней из добровольческого кавалерийского полка «Иннз оф корт» в красном с желтыми нашивками, в белых камзолах и брюках, появились из-за угла Дэвис-стрит.

– Эй, вы! – крикнул сэр Генри Лавджой из открытых дверей экипажа, указывая дрожащей рукой на Себастьяна. – Задержите этого джентльмена! Констебль Мэйтланд, возьмите себя в руки!

Мотая головой, словно пытаясь привести мысли в порядок, мужчина неуклюже оттолкнулся от перил и бросился на Себастьяна. Тот остановил его хуком справа, заехав ему прямо в челюсть и швырнув ударом в оштукатуренную стену.

Дождь полил сильнее. Кто-то закричал. Шаги перешли в бег. Себастьян обернулся. Оценив расстояние до экипажа, он прыгнул и с такой силой приземлился на сиденье рядом с обалдевшим кучером, что старое ландо закачалось на своих истертых ремнях.

– Эй, эй! – крикнул кучер, выпучив красные похмельные глаза. Лицо у него было грубое, с седыми усами. – Вам тут сидеть нельзя!

– Тогда позвольте предложить вам сойти. – Схватив поводья, Себастьян выдернул кнут из вялых рук кучера и щелкнул кончиком над ушами гнедого. Старое ландо рвануло с места.

– О черт – ахнул кучер и спрыгнул на тротуар.

Себастьян бросил короткий взгляд через плечо. Добровольцы из «Иннз оф корт» остановились рядом с раненым констеблем. Но Мэйтланд с сосредоточенным, решительным лицом бежал следом за ландо, потрясая кулаками.

– Остановите карету! Этот человек убийца!

– Черт, – выругался Себастьян и шлепнул поводьями по бокам гнедого.

Не задерживаясь на углу, он свернул на Нью-Бонд-стрит, прошмыгнув между грузовым фургоном с широкими колесами и высокой двуколкой, которой правил толстяк в желтом плаще. Желтый натянул поводья, его конь встал на дыбы.

– Эй, вы! – услышал он вопль Мэйтланда. Обернувшись, он увидел, что констебль вскочил на высокое сиденье двуколки. – Отдайте поводья!

– Вы что, вы что! – заблеял Желтый Плащ.

– Слезай, – прорычал Мэйтланд, успокаивая всхрапывающую лошадь и спихивая возницу с сиденья.

Впереди с грохотом столкнулись повозки. Себастьян подобрал поводья, сузил глаза, всматриваясь в дождь и прикидывая расстояние между застрявшим ландо и запряженной осликом телегой, которая медленно грохотала по мостовой.

– Милорд! – крикнул сэр Генри Лавджой, по пояс высовываясь из окна ландо под дождь и колотя кулаком по старым стенкам. – Именем короля, я приказываю вам немедленно остановиться!

«Черт его побери», – подумал Себастьян. Он совсем забыл о магистрате.

– Голову уберите, – крикнул он, удостоив сэра Генри кратким взглядом.

– Я сказал, что требую… – Сэр Генри осекся, выкатив глаза, когда Себастьян проскочил в узкую щель, пройдя так близко, что один из висячих фонарей экипажа задел магистрата по шляпе.

– О господи, – простонал он.

Щелкнув поводьями, Себастьян резко свернул налево на Мэддокс-стрит, отчего карета опасно накренилась. За ними заорал и взбрыкнул осел, опрокинув свою тележку, и на мокрую мостовую посыпались пищащие, взъерошенные цыплята.

– Уберите с дороги эту чертову телегу! – верещал Мэйтланд.

Двуколка застыла, взмыленный конь фыркал и мотал головой, а констебль дергал поводья.

Лошади мчались во весь опор. Себастьян опустил поводья, летя по Мэддокс-стрит мимо величественной каменной громады церкви Святого Георгия. В студеном вечернем воздухе слышался тихий перезвон колоколов. Модные дамы в ярких платьях и джентльмены, высоко державшие над ними зонтики, бросались в стороны перед экипажем.

– Остановите карету! – кричал Лавджой, снова колотя кулаком, когда Себастьян обогнул церковь и выехал позади нее на Милл-стрит. – Именем короля!

Себастьян бросил короткий взгляд через плечо, но па улице никого не было, кроме фонарщика и его мальчика-помощника. Себастьян развернулся как раз в тот момент, когда гнедые вылетели на вымытую дождем Кондуит-стрит и большая черная лошадь, с которой пыталась справиться молодая леди, встала перед ним на дыбы.

Он натянул поводья, заставив гнедых отвернуть в сторону. Лошади брыкались, фыркали, копыта выбивали искры из края тротуара. Старое ландо заскрипело. Дерево затрещало, карета грянулась на мостовую, козлы наклонились набок.

– Девлин! – заорал сэр Генри, пытаясь открыть дверцу экипажа.

– Черт, – выругался Себастьян.

Дождь струился по его лицу. Он понял, что где-то потерял шляпу. Соскользнув с козел, он бросился по мокрым камням мостовой и увернулся от грума молодой леди, когда тот соскочил с коня, чтобы схватить под уздцы дико ржавшего вороного своей хозяйки.

Воспитанный и спокойный конь грума стоял, опустив крупную серую голову. Повод болтался на шее, свешиваясь в переполненную дождевую канаву. Схватив мокрый кожаный ремень, Себастьян взлетел в седло.

– Эй, ты! Стой! – Бледный как смерть грум обернулся, держа под уздцы еще не успокоившегося коня госпожи. – Стой! Конокрад!

Себастьян послал серого в отчаянный галоп сквозь дождь по темной улице к Ковент-Гардену и сумеречному «дну» Сент-Джайлза.

## ГЛАВА 8

Чарльз, лорд Джарвис, не мог точно припомнить тот момент, когда он осознал, насколько непроходимо тупы большинство людей. Он предполагал, что это понимание приходило к нему постепенно, с годами, по мере наблюдения за поведением и мыслительным процессом служанок и конюхов, адвокатов и врачей, а также сельских сквайров, населявших мир его детства. Но Джарвис четко помнил тот день, когда он осознал мощь собственного интеллекта.

Ему было тогда десять лет, и он страдал под властью очередного из многочисленных наставников, которых его мать нанимала для обучения единственного сына своего покойного супруга, чтобы не подвергать его хрупкое здоровье (а также свое положение матери наследника) потенциально смертоносной суровости Итона. Пригласили мистера Хаммера – так звали этого субъекта, – который считал себя весьма ученым мужем. Только вульгарная нехватка денег заставила мистера Хаммера дать согласие взяться за унизительную должность наставника маленького мальчика, и потому он не упускал возможности показать своему ученику всю бездну его невежества и умственной неполноценности. Однажды он поставил перед Джарвисом невыполнимую, по его мнению, задачу – математическую проблему, на решение которой у Хаммера, студента последнего курса Оксфорда, ушел целый месяц.

Джарвис решил задачу за два часа.

Ученику удалось так взбесить своего наставника, что тот очень скоро нашел повод подвергнуть мальчика суровой порке. Но оно того стоило, потому что в этот момент триумфа на Джарвиса снизошло откровение. Он понял, что большинство людей, даже те, что родились в знатных семьях и получили хорошее образование, имеют ум медлительный и путаный. И его собственная способность мыслить ясно и быстро, анализировать и видеть определенные схемы, а также изобретать сложные стратегии и решения – не просто редкость. Это может стать еще и очень мощным оружием.

Поначалу он думал, что в Лондоне все будет по-другому. Но очень скоро понял, что уровень тупости и невежественности в высшем обществе и правительстве примерно такой же, как у кобелей где-нибудь в Миддл-сексе.

Человек, с которым сейчас имел дело Джарвис, а именно лорд Фредерик Фэйрчайлд, был типичным представителем лондонского высшего общества. Младший сын герцога весьма преуспел в жизни, хотя тупая приверженность принципам вигов не давала ему прорваться к власти при короле Георге III. Теперь, когда принц Уэльский того и гляди станет регентом, лорд Фредерик надеялся, что его многолетняя верность Принни будет наконец вознаграждена. И он пришел сюда, в комнаты, выделенные принцем в Карлтон-хаус для Джарвиса, с очевидным намерением вынюхать, какое же у него, в конце концов, положение. Надежда получить место премьер-министра не была секретом ни для кого в Лондоне.

– Представители Палаты лордов и Палаты общин собираются в следующий четверг провести заседание, – говорил лорд Фредерик, глядя на Джарвиса большими внимательными глазами. – Если будет достигнут компромисс по поводу формулировок, то я могу поклясться, что принц получит регентство шестого числа. – Он замолчал и выжидательно уставился на Джарвиса.

Несмотря на то что ему стукнуло пятьдесят, лорд Фредерик до сих пор считался красивым мужчиной – высокий, широкоплечий, подтянутый, с гривой густых, волнистых седых волос. Вдовец, любимец дам, всегда готовый сопроводить одинокую матрону на обед или заботливо перелистывать ей ноты, пока она музицирует. Его любезность и умение вести себя в обществе способствовали изобилию приглашений на приемы в загородные имения и на обычные балы лондонских сезонов. Но у лорда Фредерика имелись расточительные привычки – опасно расточительные, что придало оттенок нетерпеливости его голосу, когда он прокашлялся и спросил с отработанной небрежностью:

– Не сделал ли принц распоряжений насчет распределения мест в новом правительстве?

Вопрос был сформулирован тонко. Все знали, что принц Уэльский уже принял несколько решений по таким насущным вопросам, как цвет новых шелковых штор для своих гостиных или выбор архитектора для осуществления его очередного проекта перестройки дворца. Джарвис, стоя у окна, лишь улыбнулся.

– Нет. Пока нет.

По лицу лорда Фредерика скользнула тень разочарования. Сегодня он был непривычно нервным. И даже подскочил, когда один из секретарей Джарвиса постучал в дверь и объявил:

– Сэр Генри Лавджой, милорд. Говорит, что дело очень важное.

– Проводите его ко мне, – сказал Джарвис, прекрасно сознавая присутствие лорда Фредерика. Интересно будет посмотреть, слышал ли он уже об убийстве Рэйчел Йорк. Очень интересно.

– Ну, в чем дело? – спросил Джарвис нарочито встревоженным тоном, когда магистрат вошел.

Сэр Генри помедлил, вопросительно глянув на лорда Фредерика.

– Можете говорить свободно, – сказал Джарвис, сделав широкий жест рукой в сторону лорда Фредерика. – Полагаю, дело касается лорда Девлина?

– Да, милорд. – Магистрат снова помолчал, и его поведение подсказало Джарвису, что дела обстоят вовсе не так, как ему хотелось бы. – Он бежал.

Джарвис никогда не позволял себе роскоши выходить из себя, хотя порой выказывал гнев ради пущего эффекта, дабы припугнуть людей и заставить их исполнить то, чего он хочет. Он выждал несколько мгновений.

– Бежал, сэр Генри? Вы говорите – бежал?! Вопрос был задан ледяным тоном с должной примесью скептицизма и праведного возмущения.

– Да, милорд. Он зарезал одного из моих констеблей, угнал ландо, а затем…

Джарвис на мгновение схватился за переносицу большим и указательным пальцами и прикрыл глаза.

– Избавьте меня от подробностей, – вздохнул он и опустил руку. – Надеюсь, вы узнали, куда Девлин направился?

Щеки коротышки слегка порозовели. Ничто так не заставляет человека чувствовать себя некомпетентным, как легкий намек на его несостоятельность.

– Пока нет, милорд.

Лорд Фредерик поднялся со своего кресла у камина и уставился на них.

– Я правильно понял, что вы пытались взять под стражу сына графа Гендона? Но по какому обвинению?

– Убийство, – прямиком заявил Джарвис.

– Убийство? Боже мой! Но… я думал, что рана Толбота скорее смешна, чем опасна! Неужели он умер?

Разъяснение, коротко поклонившись, дал сэр Генри:

– Последняя дуэль лорда Девлина, как я знаю, обошлась без жертв. Однако виконт обвиняется в убийстве молодой женщины, чье тело было нынче утром обнаружено в церкви Сент Мэтью на Полях близ Вестминстерского аббатства. Это актриса по имени Рэйчел Йорк.

Джарвис с интересом смотрел, как лорд Фредерик медленно открывает рот. Обычно этот человек лучше владел собой.

– Вы арестовали виконта Девлина за убийство Рэйчел?

Сэр Генри моргнул.

– Вы знали ее, милорд?

– Не могу в полном смысле слова сказать, что я ее знал. То есть я, конечно, видел ее в Ковент-Гардене. И конечно, я слышал, что ее убили. Но понятия не имел, что Девлин… – Достав из кармана платок, лорд Фредерик прижал тонкую льняную ткань к губам. – Извините, – прошептал он и торопливо покинул комнату. Сэр Генри, чуть нахмурившись, смотрел вслед лорду Фредерику.

– Я хочу, чтобы на поимку Девлина отрядили всех самых способных людей, – сказал Джарвис, снова завладевая вниманием магистрата.

Сэр Генри поклонился.

– Да, милорд.

– Конечно, вы послали наблюдателей в порты?

Очередной поклон.

– Да, милорд. Хотя виконт в эти дни вряд ли будет желанным гостем на континенте.

– Всегда остается Америка.

– Да, милорд.

Этот коротышка начинал его утомлять. Джарвис потянулся за табакеркой.

– Надеюсь, утром я получу более удовлетворительный отчет.

– Будем стараться, милорд, – сказал сэр Генри Лавджой и откланялся.

После его ухода Джарвис еще некоторое время постоял у залитого дождем окна, глядя во тьму и сжимая в руке забытую табакерку. Туман наконец рассеялся, и стала видна аллея. Мокрая брусчатка блестела в золотистом свете уличных фонарей и фонариков проезжавших мимо карет.

Прежде ему было все равно, виноват Девлин в убийстве актрисы или нет. Значение имело только то, чтобы расследование преступления было закончено как можно скорее и чтобы дурная слава виконта не успела повредить правительству в такой критический переломный момент. Если понадобится, можно будет убрать из правительства графа Гендона, отца виконта.

Чем дольше Джарвис думал об этом деле, тем больше ему казалось, что из этого запутанного клубка событий может выйти какая-то польза. Хотя решительные торийские убеждения делали Гендона более приемлемым для Джарвиса, чем, скажем, люди типа Фэйрчайлда, никуда не денешься от того факта, что Гендон никогда Джарвиса не поддерживал. Этот старый дурак и правда верил, что политика может руководствоваться теми же правилами, что спорт или честная игра вроде крикета на полях Итона. Если Джарвису удастся отделаться от Гендона, манипулировать принцем будет куда легче.

Кроме того, опрометчивое бегство Девлина от правосудия и его предположительное нападение на представителя закона, кончившееся для того смертью, явно предполагают определенную степень вины. Молодого человека надо схватить как можно скорее. Или убить. Джарвис открыл табакерку, заложил понюшку в нос и глубоко вздохнул. Да, лучше будет, если Девлина убьют.

## ГЛАВА 9

Звуки погони давно затихли вдали.

Себастьян пустил мышастого коня шагом. Быстро темнело, дождь перешел в густую морось, поднялся ветер. Потерянная шляпа сейчас не помешала бы. Пытаясь хоть как-то укрыться от холода и сырости, он поднял воротник плаща и начал обдумывать, что ему делать дальше.

Даже здесь, вдалеке от фешенебельного Мэйфейра, люди оборачивались ему вслед и указывали на него пальцами. Себастьян прекрасно понимал, что у него нет шейного платка, сапоги заляпаны грязью, а плащ и перчатки в крови. Прежде всего, решил он, ему надо добраться до таких мест, где его расхристанный вид будет привлекать меньше внимания. В задних переулках и боковых улочках где-нибудь возле Ковент-Гардена или Сент-Джайлза никто и не обратит внимания на человека без шляпы, в разорванном плаще и окровавленных перчатках.

Под складками плаща Себастьян ощутил тяжесть бумажника и порадовался, что в последний момент по какому-то наитию сунул кошелек в карман, прежде чем покинуть дом. Он решил, что найдет какую-нибудь харчевню, убогую, но теплую и сухую. Переведет дух и тогда уже будет пытаться связаться с теми, кто мог бы…

Виконт резко поднял голову, уловив отдаленный звук, едва различимый за грохотом деревянных колес по колеям и неразборчивым шорохом дождя.

Сейчас он находился в не столь богатых кварталах, среди узких улиц с ветшающими домами и маленькими лавками с забранными железными решетками грязными окнами. Здесь не было дорогих карет – только тяжело грохочущие фургоны и подводы прокладывали себе путь среди растущей толпы крепкого рабочего люда – бондарей и паромщиков, прачек и пирожников, чьи голоса сливались в протяжном хоре: «Пирожки!

Пирожки горячие!» Но сквозь гул он уже ясно слышал ровный быстрый топот копыт и пронзительный голос мальчишки:

– Если вы ищете того парня на сером коне, так он в ту сторону поехал!

– Черт побери, – прошептал Себастьян и пустил своего краденого скакуна вперед, в ночь.


Он оставил лошадь в теплом стойле на окраине Сент-Джайлза. Этот район пользовался дурной славой – здесь идущие по следу преступника констебли часто пропадали без следа. Лондонские власти опасались туда заглядывать.

Постоялый двор «Черный олень» находился в конце неказистого переулка, известного как Пудинг-роу, в районе кривых улочек и ветхих средневековых домов, завалившихся друг на друга, чтобы не рухнуть. Их верхние этажи нависали над немощеными улицами с открытыми вонючими сточными канавами. Сквозь мутные окна низкого, наполовину деревянного строения на улицу пробивался слабый свет. Себастьян постоял в тени у входа, прислушиваясь и озираясь по сторонам.

Дождь прекратился, но с наступлением темноты температура упала, разогнав большинство обитателей Лондона по домам. Он слышал далекий скрип колес с железными ободьями, глухой монотонный гул колоколов, отбивавших кому-то погребальную песнь, – и больше ничего. Толкнув дверь, он вошел внутрь.

Навстречу ему хлынул густой запах эля и табака, горького угольного чада, горелого жира и острого застарелого пота. В общем зале было темно, оплывшие свечи отбрасывали лишь тусклые мерцающие блики на стены и низкие потолки с потемневшими от времени балками. Посетители толпились у стойки или сидели на лавках за обшарпанными столами. Они глянули на Себастьяна, когда тот вошел, и гул голосов и смех затихли, в пьяных глазах мелькнули подозрение и настороженность. Он был чужаком, а чужаков в таких местах не любили.

Протолкнувшись к стойке, он взял себе кружку эля и заказал ужин. Хлеб будет с примесью мела и квасцов, мясо – вонючим и хрящеватым, но в этих краях вряд ли найдешь лучшую еду, да к тому же он ничего не ел с тех пор, как они с Кристофером позавтракали в пабе неподалеку от Хита.

В одном конце зала горел очаг. Себастьян с кружкой в руке пошел к нему. Гул голосов возобновился, хотя подозрительные взгляды неотступно следовали за ним, а в воздухе повисло напряжение. По стенам мелькнули тени, когда из зала тихо выскользнули несколько человек.

Себастьян прошел почти половину пути по засыпанному опилками полу, протискиваясь между плотными немытыми телами, когда мимо него впритирку прошмыгнул мальчонка лет девяти.

– Ловкий паренек, – сказал Себастьян опасно веселым голосом, выхватывая из кулака парнишки свой бумажник.

Неожиданная утрата обретенного трофея так ошеломила воришку, что тот не сразу удрал, и Себастьян, бросив бумажник в карман, успел схватить его за шкирку и развернуть спиной к себе, причем кружку с элем он так и не поставил и не пролил ни капли.

– Только опыта у тебя, боюсь, маловато.

Все взгляды в зале были прикованы к нему, и Себастьян это осознавал. Но в них сейчас было скорее любопытство, чем враждебность. Ярмарочный сторож из Ковент-Гардена, здоровенный мужик с тремя подбородками, в тесном грязном сюртуке, встал из-за ближнего стола и провел мясистой рукой по губам.

– Ха, да он анабаптист, видать.

По комнате прокатился громкий хохот, поскольку гак называли молодых карманников, пойманных на месте преступления. Их подвергали немедленному суровому наказанию – макали в ближайшую лужу.

– Ну что, окрестить его прямо сейчас, а?

Паренек сжал челюсти и смотрел браво, хотя Себастьян ощутил, как по его тощему телу прошла дрожь. Если бездомного мальчишку окунут в ледяную лужу в такую ночку, то он насмерть замерзнет.

– Не сомневаюсь, что купание ему не повредило бы, – сказал Себастьян. И его слова встретил еще больший хохот. – Но вреда-то он мне не причинил. – Раскрыв руку, Себастьян выпустил тонкую ветхую ткань рубашки уличного сироты. – Вали отсюда, – добавил он, показывая головой на дверь, поскольку парнишка замялся. – Пошел вон.

Но вместо того, чтобы удрать, парнишка остался на месте, его темные, неожиданно яркие глаза откровенно оценивали Себастьяна.

– Беглец, значит?

Себастьян застыл, не донеся кружки до рта.

– То есть?

Парнишка оказался старше, чем в первый момент показалось Себастьяну. Лет десять-двенадцать. Он явно был достаточно наблюдателен, чтобы заметить: заляпанный грязью плащ Себастьяна прекрасно сшит, причем из качественной ткани – или таковой она была несколько часов назад.

– Вы что наделали-то? Потеряли все бабки и бросились в бега, прежде чем вас упекут в долговую яму? Или кого на дуэли шлепнули?

Маленькая костлявая ручонка ткнула в красноречивые темные пятна на груди Себастьяна.

– Не, думаю, вы кого-то замочили. Себастьян сделал большой глоток эля.

– Не дури.

– Ха. А с чего ж еще такому шикарному парню прятаться в дыре вроде «Черного оленя», а?

Из задней комнаты появилась девочка-подросток с худенькими плечиками и хвостиком прямых бесцветных волос, с подносом в руках. Она поставила перед Себастьяном на стол заказанный ужин. Виконт посмотрел на небольшой ломоть подозрительно белого хлеба, на тарелку непонятно какого мяса, щедро политого застывающим жиром, и аппетит у него стал пропадать.

– Вам надо убрать бумажник куда-нибудь подальше, с глаз долой, чтобы не достали, – сказал мальчишка, когда Себастьян уселся за стол. – Понимаете, а? Это ж прямое приглашение, у вас сюртук над ним так и оттопыривается. Вообще-то грешно соблазнять честных парней вроде меня на такие вот дела.

Себастьян поднял взгляд, застыв с вилкой на полпути ко рту.

– И когда это ты был честным парнем?

Парнишка громко рассмеялся.

– Нравитесь вы мне, – сказал он, стрельнув глазами на тарелку с едой, стоявшую перед Себастьяном. Лицо его передернулось от отчаянного голода, но он быстро справился со своими чувствами. – Вот что я вам скажу. У меня есть к вам предложение. Если согласитесь, я к вам наймусь, скажем, пенсов за десять в день. Покажу вам все здешние закоулки, я могу! Буду вашим главным доверенным слугой. Знатному джентльмену вроде вас нельзя без слуги.

– Верно. – Себастьян прожевал кусок, проглотил. – Но я очень странный джентльмен. И не люблю, когда мои слуги вымогают у меня деньги.

Парнишка фыркнул.

– Ну, если уж вы так настроены против меня… – сказал он с упреком и пошел прочь, волоча ноги.

– Постой.

Парнишка обернулся.

– Лови. – Себастьян бросил ему кусок хлеба, и тот ловко поймал его одной рукой. Себастьян хмыкнул. – Ловишь ты лучше, чем торгуешься. Ладно, столкуемся.

## ГЛАВА 10

Кэт Болейн впервые повстречала Рэйчел Йорк на берегу Темзы снежной декабрьской ночью более трех лет назад. Рэйчел тогда исполнилось пятнадцать лет, она была трогательно юна и полна отчаяния. Кэт недавно минуло двадцать, но она уже несколько лет как вкусила славы лондонской сцены, и ее собственные тайны и мучительное прошлое тщательно скрывали роскошные драгоценности и искусные улыбки.

И в эту среду Кэт Болейн пришла именно к Темзе, чтобы бросить букет чайных роз с середины Лондонского моста и без слез наблюдать, как цветы расплываются в стороны и медленно уходят под черную воду реки. Затем она отвернулась и решительно зашагала прочь.

Над городом по-прежнему висели низкие облака, но с наступлением ночи дождь сменился тонким туманом. Когда Кэт была маленькой девочкой, она любила туман. Тогда она жила в Дублине, в беленом домике с видом на зеленые поля, обсаженные ореховыми деревьями и огромными дубами. Один из дубов, древнее прочих, имел огромные раскидистые ветви, опускавшиеся почти до земли. Еще до того как Кэт начала ходить в школу, отец научил ее забираться на это дерево.

Она всегда думала о нем как об отце, хотя он таковым и не был. Но другого отца она не знала, и иногда он подбивал ее делать такие вещи, которые пугали ее мать.

– Жизнь полна страшных вещей, – часто говаривал он. – И вся штука в том, чтобы не позволять страхам мешать тебе жить. Что бы ты ни делала, Кэтрин, никогда не живи наполовину.

Кэт пыталась говорить себе это и в тот страшный день, когда пришли английские солдаты. Тем утром туман был густ и полон едкого запаха гари. Она стояла в тусклом утреннем свете и повторяла отцовские слова снова и снова, пока солдаты выволакивали ее мать, отбивавшуюся и кричавшую, из их хорошенького белого домика. Они заставили девочку и ее отца смотреть на то, что они делали с ее матерью. А затем повесили и отца, и мать Кэт рядом, на ветке дуба на краю поля.

Эти события происходили в жизни другого человека. Женщина, которая твердой рукой вела фаэтон, запряженный парой лошадей, по залитым светом фонарей лондонским улицам, называла себя Кэт Болейн и считалась одной из знаменитейших актрис лондонской сцены. Бархатный плащ, согревавший ее промозглым вечером, был ярко-вишневый, а не дымчато-серый, и на шее ее сияла жемчужная нитка, а не черная траурная бархотка.

Но она по-прежнему ненавидела туман.

Остановившись перед городским домом месье Леона Пьерпонта, Кэт бросила поводья груму и легко спрыгнула с козел.

– Прогуляйте их, Джордж.

– Да, мисс.

Она остановилась перед лестницей, чтобы окинуть взглядом классический фасад, освещенный мягким светом мерцающих масляных фонарей. Как и все, что окружало Лео Пьерпонта, этот дом на Хаф-Мун-стрит был тщательно рассчитан на нужное впечатление – большой, но не слишком, элегантный, но с налетом увядающего великолепия, свойственного гордому представителю благородного сословия, вынужденному жить в изгнании. Когда человек живет жизнью, которая, по сути дела, одна большая ложь, внешнее впечатление – это все.

Она застала Лео Пьерпонта в обеденной зале. Он сидел за столом, сервированным на одну персону, среди тонкого фарфора, сверкающего серебра и искрящегося старого хрусталя. Это был стройный, хрупкого сложения мужчина, с которым годы, сколь бы тяжкими они ни были, обошлись благосклонно. Его лицо не портили морщины, светло-каштановые волосы почти не тронула седина. Кэт не знала, сколько ему в точности лет, но если принять, что Лео было почти тридцать, когда царство террора изгнало его из Парижа, ему должно было быть сейчас сильно за сорок.

– Не следовало вам приходить, – сказал Лео, с виду полностью поглощенный вкушением супа.

Кэт сорвала перчатки и вместе с ридикюлем, плащом и шляпкой бросила их на соседнее кресло.

– И чью репутацию вы боитесь испортить, Лео? Мою или свою?

Он поднял взгляд. В серых глазах мелькнула усмешка.

– Мою, конечно же. Вашей репутации уже ничто повредить не может. – Он дал знак слугам уйти, затем выпрямился. Улыбка исчезла. – Полагаю, вы слышали, что случилось с Рэйчел?

Кэт оперлась ладонями на столешницу и подалась к нему. Под шелковым корсажем платья сердце ее колотилось быстро и сильно, но она сумела совладать с голосом.

– Это вы сделали?

Лео погрузил ложку в суп и аккуратно поднес ее к губам.

– Да что вы, ma petite[7]. Если бы я даже и желал смерти Рэйчел, неужели вы всерьез полагаете, что я убил бы ее столь театрально? В церкви? Насколько я знаю, стены были буквально залиты ее кровью.

Кэт смотрела, как его тонкая длинная рука тянется за хлебом.

– Это мог сделать один из ваших подручных.

– Я гораздо тщательнее подбираю себе исполнителей.

– Тогда кто же ее убил?

По лицу француза прошла тень, мимолетная тень треноги, так что Кэт даже почти – почти – поверила в то, что он может говорить правду.

Актриса резко повернулась и зашагала по комнате взад-вперед широким быстрым шагом.

Лео поудобнее уселся в кресле и стал следить за ней.

Я позвоню и попрошу принести еще бокал, – сказал он через минуту. – Выпейте немного вина.

– Нет, спасибо, не хочу.

– Тогда хотя бы перестаньте расхаживать по комнате. Это меня утомляет и плохо сказывается на пищеварении.

Она остановилась у стола, но не стала садиться.

– С кем у Рэйчел была назначена встреча прошлым вечером?

Взяв нож, Лео спокойно принялся намазывать хлеб маслом.

– Ни с кем из тех, кого бы я знал.

– В чем вы пытаетесь убедить меня, Лео? Что она пошла помолиться?

– В церковь обычно за этим и ходят.

– Но только не такие люди, как Рэйчел.

Кэт подошла к камину, остановилась перед ним и стала смотреть на пылающие угли. Они участвовали в рискованной игре, но кто бы ни встретился Рэйчел прошлой ночью, он был более чем опасен – он олицетворял зло. И то, что неведомый преступник с ней сделал, могло угрожать им всем.

– Власти будут расследовать ее смерть и могут на что-нибудь наткнуться.

– Осторожнее, ma petite, – сказал Лео, протягивая руку за бокалом. – У стен есть уши. – Он неторопливо отпил вина. Нахмурился. – Нет, я не думаю, что власти узнают что-нибудь такое, насчет чего нам следует тревожиться. Я отправился в ее квартиру утром, сразу, как только узнал о случившемся, но там уже шел обыск. Я зайду туда еще раз вечером и позабочусь, чтобы ничего представляющего для нас опасность не осталось.

– Вы можете прийти слишком поздно. Они успеют что-нибудь найти.

Лео издал тихий обиженный смешок.

– Вы что, серьезно? Это Лондон, не Париж. Англичане тупы. Они так боятся угрозы своим свободам со стороны регулярной армии, что готовы отдать города на разграбление ворам и убийцам, нежели завести нормальную полицию. Эти констебли ничего не найдут. Кроме того, – он бросил в рот еще кусочек хлеба, прожевал его и проглотил, – они думают, что уже знают, кто это сделал.

Кэт резко обернулась к нему.

– Вы сказали, что не знаете, кто это сделал!

– Я и не знаю, кто ее убил. Но лондонские власти считают, что они знают. Сейчас, когда мы с вами разговариваем, они, несомненно, уже арестовали его. Это некий виконт, знаменитый своим пристрастием к убийству себе подобных. У него странная фамилия. Что-то вроде Дьябло, или Дьявол, или…

– Девлин? – Девушка задышала необычно коротко и часто. Потом отошла от камина и подошла к Лео, не сводя настороженного взгляда с его лица.

– Именно. – Он посмотрел на нее честными, широко открытыми глазами, и она догадалась, что он играет с ней, давно зная, как зовут виконта.

– А, теперь припоминаю, – продолжил он, склонив голову набок и глядя на нее с улыбкой. – Девлин некогда был одним из ваших покровителей? До того, как он отправился на войну во имя короля и страны против сил зла под командованием императора Наполеона?

– Это было давно. – Кэт отвернулась и потянулась за плащом. Ей вдруг захотелось немедленно уйти, чтобы побыть наедине с собой.

Отодвинув кресло, Лео встал одним гибким движением, протянул руку и схватил девушку за локоть. Он остановил ее, вынудил повернуться, внимательно посмотрел ей в лицо. Он был так томен, так хрупок и изнежен с виду, что иногда забывалось, насколько быстро он умеет двигаться и как сильны его длинные тонкие пальцы.

Актриса ласково посмотрела на него, призвав все свое мастерство, чтобы не выдать себя. Только бы еще и сердце перестало предательски рваться из груди.

Однако Лео хорошо знал ее. Он ценил ее талант и понимал, что в своей единственной слабости она не признается никому, даже самой себе. Кривая усмешка тронула уголки его губ, затем померкла.

– Вам всего двадцать три, – прошептал он, коснувшись рукой ее щеки, – для вас ничего еще не может быть слишком давно.

## ГЛАВА 11

Себастьян провел остаток ночи в маленькой комнатушке над задним двором «Черного оленя». Взглянув на постель, он снял сапоги, расстелил плащ на узкой деревянной лавке и улегся. На войне бывало и похуже. Доводилось проводить бессонные ночи на холодной каменистой почве или слушать шуршание прусаков по грязному полу.

Он не спал.

Когда рассвело, он поднялся со своего самодельного ложа и подошел к окну, выходящему на заваленный мусором двор внизу. Несмотря на сырое и промозглое утро, он широко распахнул ставни и полной грудью вдохнул едко пахнущий воздух, не переставая думать о том, что произошло вчера вечером.

Себастьяну всегда казалось, что у каждого в жизни случаются переломные моменты, когда человек принимает вроде бы незначительное решение, а в результате имеете очевидного будущего судьба швыряет его совершенно в иную сторону. Но сейчас трудно было понять, когда такой переломный момент случился в его собственной жизни. Было ли это в момент вспышки его гнева и рокового шага констебля? Или еще раньше – накануне вечером, когда он дал обещание обезумевшей от страха женщине?

Себастьян сжал губы и выдохнул. Несмотря на все, что произошло, он не жалел о сделанном.

Достав из кармана маленькую записную книжечку, он вырвал листок и быстро нацарапал на нем: «Пожалуйста, заверьте Мелани, что я не выдам ее. Что бы ни случилось, она не должна говорить ничего такого, что могло бы повредить ее репутации. От этого зависит ее жизнь. Д.» Сложив страничку пополам, он написал на внешней стороне имя и адрес сестры Мелани, затем сунул записку в карман.

Всю долгую ночь он спокойно обдумывал предстоявший ему выбор и пришел к трем вариантам. Он мог сдаться сэру Генри Лавджою, явившись на Куин-сквер и положившись на волю системы, более известной своими скорыми суждениями, чем стремлением к истине. Он мог бежать за границу, надеясь, что в его отсутствие кто-нибудь оправдает его честное имя, но если такого не случится, то ему придется провести в изгнании всю жизнь.

Или он может залечь на городском дне и начать самостоятельные поиски убийцы Рэйчел Йорк.

Рэйчел была необыкновенно привлекательной женщиной. Он неоднократно видел ее в различных городских театрах – и на сцене, и в избранном обществе, состоявшем исключительно из подобных женщин и богатых, знатных мужчин, которых эти женщины пытались завлечь. Он восхищался талантливой актрисой, но никогда не пытался сделать ее своей любовницей и даже не пробовал получить от нее больше, чем она была готова дать.

Он понять не мог, почему убийцей посчитали именно его, но не собирался полагаться на власти, надеясь, что они дадут себе труд восстановить реальную цепь событий. Когда городским сыщикам платят по сорок фунтов за каждого преступника, истинное правосудие часто становится жертвой алчности.

И потому в какой-то момент долгой бессонной ночи Себастьян принял решение. Он не скроется за границей и не станет глупо и доверчиво сдаваться сомнительному британскому правосудию. Где-то здесь бродит человек, убивший Рэйчел Йорк, и в поисках убийцы виконт мог полагаться только на себя.

Пять лет армейской разведки научили Себастьяна тому, что информация – важнее всего. Ему надо было переговорить с кем-нибудь, кто знал Рэйчел, кто мог бы назвать ему ее врагов, объяснил бы, зачем она в одиночку пошла холодной зимней ночью на свидание со своей смертью в маленькую захолустную церковь в Вестминстере.

Он уже решил, что связываться с кем-нибудь из родственников или друзей бессмысленно, поскольку за ними, несомненно, установят наблюдение. Но никто не подумает следить за актрисой, игравшей Розалинду – а Рэйчел играла Селию, – в ковент-гарденской постановке «Как вам это понравится». За женщиной, которая разбила сердце Себастьяна шесть лет назад…

Солнце поднялось выше, но сквозь неистребимый покров грязного тумана пробивались лишь слабые его лучи. Он слышал грохот фургонов и телег, направлявшихся в Ковент-Гарден, и жужжание каменного круга точильщика ножей во дворе внизу.

И приближающиеся к комнатушке быстрые шаги по коридору. Затем послышался осторожный стук и шепот:

– Эй, хозяин. Это я, Том.

Вчерашний беспризорник.

– Том? – спросил Себастьян с коварным изумлением. – Не помню, чтобы у меня был знакомый по имени Том.

С той стороны двери послышалось нетерпеливое ругательство.

– Да я тот карманник, что вчера пытался спереть у вас кошелек.

– А. И ты думаешь, что я открою тебе дверь, мой жуликоватый дружок?

– Да бог с вами, хозяин! Не до шуточек сейчас! Люди с Боу-стрит того и гляди по лестнице поднимутся! Они вас спрашивают! По крайней мере, вынюхивают, не вы ли тот тип, что пырнул констебля на Мэйфейр и…

Себастьян распахнул дверь так быстро, что Том, который припал к ней, ввалился в комнату. В бледном свете утра мальчишка казался еще худее и грязнее, чем вчера показалось Себастьяну. Он впился в Себастьяна темными злыми глазами.

– Они еще говорят, что вы зарезали какую-то девку в церкви близ Грейт-Питер-стрит. – Он замолк. – Это правда?

Себастьян спокойно выдержал жесткий взгляд мальчика.

– Нет.

Том быстро молча кивнул.

– Думали, я что-то слышал. В общей зале сейчас сидят два сыскаря, которые расспрашивают про вас, да еще один такой же, что сорок фунтов за каждую голову берет, торчит у дверей.

Усевшись на краю лавки, Себастьян натянул сапог, затем второй.

– Как понимаю, ты даешь мне совет сбежать через окно?

– Ага, хозяин. И побыстрее, ежели не хотите плясать ньюгейтскую джигу.

Накинув плащ, Себастьян бросился к открытому окну и окинул взглядом двор внизу. Окно выходило прямо на низкую односкатную крышу какой-то пристройки, наверное кухни. Но выбраться со двора можно было только через переднюю арку. Ему придется пробежать по наклонной крыше туда, где она примыкает к выступающему второму этажу харчевни, и оттуда каким-то образом вскарабкаться на главную крышу.

– Кстати, с чего это ты пришел меня предупредить? – спросил Себастьян, стоя одной ногой на подоконнике и глядя на мальчика.

– Ха. Если тут кому и нужна помощь, так это вам, хозяин.

– Хм. Твой альтруизм, хотя и приободряет, не кажется мне слишком убедительным, – сказал Себастьян и спрыгнул на крышу внизу.

Легкий и ловкий, как кот, Том соскочил следом.

– Я не знаю, что вы про это думаете, но мое предложение остается в силе – шиллинг в день, и я ваш слуга. Я эти места хорошо знаю, очень хорошо, правда!

Если вам надо где-нибудь тут спрятаться, то лучшего проводника вам не найти!

– Мне казалось, что прежде ты просил десять пенсов, – сказал Себастьян, который, пригнувшись, побежал по крыше.

– Ага. Только теперь, когда у вас на хвосте эти свиньи с Чайна-стрит, цена выросла.

Себастьян рассмеялся – как раз когда снизу послышался крик.

## ГЛАВА 12

Себастьян бросил взгляд во двор, где коренастый чернобородый мужик в широком плаще тыкал в него пальцем, подняв голову.

– Смотрите! Это он, наверняка он! Стой, я сказал! Стой, именем короля!

– Черт подери, – выругался Себастьян. Выпрямившись, он побежал по скату крыши, опасно скользя кожаными подметками по мокрому шиферу. Мальчишка следовал по пятам.

У стыка кухонной крыши и кирпичной стены Себастьян обернулся.

– Сюда, – сказал он, нагнувшись, чтобы подхватить худенького паренька и забросить его наверх. – Цепляйся за крышу и подтягивайся.

Голые, задубевшие от холода пальцы Тома с трудом нашли место для опоры.

– А вы-то как заберетесь? – задыхаясь, проговорил он, затем хрюкнул и взбрыкнул ногами так, что животом лег на крышу. Потом перевернулся на спину.

Кирпичная кладка была неровной, так что можно было кое-где ухватиться, а где-то ногу поставить. Себастьян взобрался по ней к пареньку и протянул ему руку.

– Ух ты! – восхищенно выдохнул Том, поднимаясь на ноги. – Вы ж могли бы стать первостатейным домушником!

Себастьян рассмеялся, прищурившись, осмотрел ветхую крышу, лежавшую перед ними. Начался холодный дождь, мелкий, как туман, и пробирающий до костей. Сыщики исчезли со двора. Послышались крики и топот ног по деревянной лестнице.

Себастьян посмотрел на мальчика. Пытаясь предупредить виконта, тот оказался не на той стороне. Себастьян кивнул в сторону дряхлого дома по соседству с «Черным оленем», который находился на расстоянии в три-четыре фута от мокрой крыши харчевни.

– Перепрыгнешь?

К удивлению Себастьяна, грязное лицо паренька осветила белозубая улыбка.

– Ага. Сами посмотрите.

Крепко и решительно сжав кулаки, Том разбежался по крыше, оттолкнулся в самый последний момент и легко перелетел на соседнюю крышу. Мягко приземлился, чуть покачиваясь. Поскользнулся, но тут же восстановил равновесие на ступенчатых мокрых черепицах.

– Похоже, ты сам учился на домушника, – сказал Себастьян, очутившись рядом с ним.

Том хмыкнул от удовольствия.

Вместе они бежали по ветхим крышам, огибая покосившиеся печные трубы и ныряя под сломанные карнизы. Их дыхание выходило легкими облачками пара. В конце квартала они нашли водосточную трубу, оплетенную голыми ветвями глицинии, по которым и скользнули вниз. Они успели удрать, прежде чем первый из людей с Боу-стрит, пыхтя и ругаясь, вылез на поросшую мхом крышу «Черного оленя».

Ранним утром узкие переулки заполняла толпа тор-гонок и молочниц, пирожников и помощников мясников. Свернув за угол Грейт-Лестер-стрит, Том и Себастьян перешли на шаг, направляясь к Чаринг-кросс.

– И куда мы теперь? – спросил Том, идя чуть вприпрыжку, чтобы поспевать за широким шагом Себастьяна.

Себастьян помедлил, затем достал из кармана сложенную вчетверо записку, которую нынче утром написал сестре Мелани.

– Мне надо, чтобы ты передал записку одной леди, ее зовут Сесилия Уэйнрайт, и живет она на Беркли-сквер. – Порывшись в кошельке, Себастьян вытащил горсть мелочи. – Вот тебе шиллинг за письмо плюс недельное жалованье.

Никакой гарантии, что парнишка действительно передаст письмо, конечно, не было. Себастьяну приходилось полагаться на один шанс из ста.

Серьезный взгляд Тома упал на монеты в руке Себастьяна. Затем он поднял глаза. Юный карманник даже не потянулся за деньгами.

Дождь струился по его лицу. Он понял, что где-то потерял шляпу. Соскользнув с козел, он бросился по мокрым камням мостовой и увернулся от грума молодой леди, когда тот соскочил с коня, чтобы схватить под уздцы дико ржавшего вороного своей хозяйки.

Воспитанный и спокойный конь грума стоял, опустив крупную серую голову. Повод болтался на шее, свешиваясь в переполненную дождевую канаву. Схватив мокрый кожаный ремень, Себастьян взлетел в седло.

– Эй, ты! Стой! – Бледный как смерть грум обернулся, держа под уздцы еще не успокоившегося коня госпожи. – Стой! Конокрад!

Себастьян послал серого в отчаянный галоп сквозь дождь по темной улице к Ковент-Гардену и сумеречному «дну» Сент-Джайлза.

– Вы что, увольняете меня, что ли?

Себастьян выдержал непроницаемый взгляд парнишки.

– Ты, видимо, не понимаешь. Если останешься при мне, то можешь легко оказаться на виселице.

– Не-а, – презрительно хмыкнул Том. – Скорее, из страны вышлют. Я такой тощий, что легко сойду за малолетку, и мне поверят. А мелкоту они на виселицу не посылают. – Он помрачнел от какого-то внезапного неприятного воспоминания. – Ну, обычно не посылают.

– Тебе так хочется попасть в Ботани Бэй?

Том пожал плечами.

– Туда они мою мамку отправили.

Полное отсутствие эмоций в голосе паренька убедило Себастьяна более, чем что бы то ни было. Он медленно выдохнул. Мерзко это – изгонять из страны матерей, когда их дети оставались голодать здесь, на улицах Лондона. Себастьян протянул деньги.

– Бери.

Мальчик еще некоторое время колебался, стиснув зубы. Затем схватил монеты и сунул письмо за пазуху.

– Вы куда идете-то?

– Мне кое-кого надо повидать.

Том кивнул и повернулся, не сказав больше ни слова, еле переставляя ноги и потупив взгляд. Но на углу он остановился, поднял голову и обернулся.

– А как ее зовут-то? Ту леди, к которой вам так неймется попасть?

Себастьян от удивления тихо рассмеялся.

– С чего ты взял, что это леди?

Том ухмыльнулся.

– По лицу вижу. Видать, редкая красотка. – Он постоял, склонив голову набок. – Как зовут-то ее?

Себастьян помедлил, затем пожал плечами.

– Кэт. Ее зовут Кэт.

– Кэт? Какое-то неподходящее для леди имя.

– Так я и не говорил, что она леди.

## ГЛАВА 13

Лорд Стонли спал в ее постели, уткнувшись лицом в подушку. Глаза закрыты, дыхание ровное и глубокое.

Где-то среди ночи он сбросил тонкую простыню. Кэт Болейн, опершись на локоть, смотрела на его широкую обнаженную спину и крепкие ягодицы. Красивый мужчина, только подбородок слабый. Обычно она не спала с такими юнцами.

Кэт подперла голову ладонью. Она играла роль его любовницы уже четыре месяца. Поначалу ей нравился его юношеский пыл и подарки, которые она мягко отклоняла. Но он начал ее утомлять. И к тому же после того, как принц станет регентом, такие упертые тори, как Стонли, станут бесполезны. Она раздумывала, не заняться ли ей Сэмюэлем Уайтбредом, которому все прочили важный пост, как только билль о регентстве позволит принцу сформировать новое правительство из вигов.

Зевнув, Кэт тихо покинула постель. По крайней мере, люди постарше редко оставались на ночь. Ей не нравилось, когда ее любовники не уходили домой. Теперь, когда Стонли проснется, снова придется играть роль влюбленной женщины, по крайней мере пока не получится выпроводить его восвояси. Утренние спектакли ей не слишком удавались.

Она сунула руки в рукава шелкового пеньюара и еще раз глянула на растрепанную белокурую голову на своей подушке. Наверное, у него все же есть на это право, раз уж он платит за ее дом, причем не догадываясь о том, что агент, которому он каждый месяц дает деньги, на самом деле работает на Кэт. За последние пять лет Кэт сумела выплатить залог не только за этот дом, но еще и за три других таких же. Мужчины – такие глупцы. Особенно те, что носят гордые фамилии и владеют фамильными состояниями.

Бесшумно выйдя из спальни, она спустилась по лестнице. В гостиной было темно, огонь в камине развести не успели, персикового цвета шторы все еще закрывали окна. Старшая горничная, Гвен, явно ожидала, что ее хозяйка заспится до полудня, а то и дольше. Кэт подошла к окну, чтобы отодвинуть тяжелые занавеси, и услышала знакомый голос:

– Вы рано просыпаетесь.

Она обернулась, неловко пытаясь запахнуть пеньюар одной рукой. Как будто этот мужчина прежде никогда не видел ее обнаженной. Словно он не касался каждого дюйма ее тела губами и языком, не ласкал невероятно нежными, умелыми руками.

Себастьян Сен-Сир, виконт Девлин, стоял у холодного камина, облокотившись на полку и каблуком зацепив решетку. Его плащ небрежно валялся в кресле. В туманном свете очередного хмурого зимнего утра он казался неопрятным, распущенным и опасным. Щеки покрывала суточная щетина, на лбу виднелась некрасивая ссадина.

Конечно, она не раз видела его за эти десять или около того месяцев, которые он пребывал в Англии, – в толпе зрителей и как-то раз на Нью-Бонд-стрит. Но всегда издали. Они оба старались придерживаться дистанции в общении.

– Как вы вошли?

Он оттолкнулся от каминной полки и подошел к ней. Складки по обе стороны его неулыбчивого рта углубились, хотя не от улыбки. Циничные отметины, которых прежде не было.

– Вы не спрашиваете, зачем я здесь.

Некогда он был ее сердцем, ее душой, ее смыслом жизни. Некогда она все бы за него отдала все. Но это было шесть лет назад, и она так же отличалась от той одержимой любовью девушки, как та, в свою очередь, отличалась от смешливой девочки, забиравшейся на дубовую ветку на краю зеленого поля в Ирландии. Он стоял достаточно близко, чтобы вдобавок к щетине она заметила усталость, переполнявшую его. Он стоял близко – но не слишком. Они по-прежнему держались друг от друга на расстоянии.

– Вам нужны деньги? – сказала она. – Или вас снести с бандой контрабандистов, которым можно довериться и которым наплевать, кого они перевозят через Ла-Манш?

Он покачал головой.

– Вы и правда думаете, что я ударюсь в бега?

Нет, он не будет бежать. Она могла не знать всего, что случилось с этим человеком за те жестокие годы, что он отсутствовал. Но вот что он не станет бежать – она точно знала.

Похоже, он спал в одежде. Шейного платка на нем не было, манжеты испачканы в чем-то похожем на запекшуюся кровь.

– Вы ужасно выглядите, – сказала она.

Некогда Себастьян, которого она знала, рассмеялся бы в ответ на эти слова. Но не сейчас. Он поймал ее взгляд.

– Расскажите мне о Рэйчел Йорк.

Глаза его были до жути волчьими, такими же, как она помнила. Она отвернулась и подошла к камину, чтобы развести огонь. Она говорила себе, что вполне естественно, что он пришел к ней расспросить о Рэйчел. Они вместе блистали на сцене Ковент-Гардена в «Как вам это понравится». Это он знал. Так что нечего тревожиться, что ему известно кое-что еще.

– По словам ее горничной, она отправилась прошлым вечером в церковь Сент Мэтью на свидание с вами. – Кэт глянула на него. – Это так?

Он покачал головой.

– Говорят, на ее теле нашли ваш пистолет.

– Правда? – Его глаза чуть расширились, но больше никакой реакции она не заметила. – Как любопытно.

Когда же он научился так скрывать свои чувства, подумала она.

– Также говорят, что констебль, которого вы зарезали, все еще жив, хотя долго не протянет. Вы это знали?

– Я не трогал его.

– И Рэйчел вы тоже не трогали.

Уголок его рта дернулся.

– Если бы вы действительно думали, что я убил Рэйчел Йорк, вы швырнули бы мне вот эту кочергу прямо в голову.

Кэт выпрямилась, бесцельно держа на коленях кочергу, и посмотрела на человека у окна.

– Зачем вам знать о Рэйчел?

– Потому что, сдается, единственная моя возможность выпутаться из петли – это самому найти ее убийцу. – Он подошел к столу, на котором она держала графинчик с бренди, налил себе и осушил стакан одним глотком. – Есть у вас какие-нибудь мысли по поводу того, кто бы мог желать Рэйчел Йорк смерти?

Она, естественно, размышляла об этом. Думала о том, кто мог это сделать кроме Лео и его сообщников. В театральном обществе Рэйчел недолюбливали – она была слишком целеустремленна и слишком успешна, чтобы не пробудить мелочных обид и зависти. Но Кэт приходил в голову только один человек, достаточно гневливый и раздражительный, который мог так жестоко, так яростно наброситься на женщину.

– Есть один человек… – Кэт замолкла, затем выпалила. – Хью Гордон.

Девлин удивленно огляделся.

– Хью Гордон?

Высокий, мрачно-красивый мужчина с глубоким голосом, способный заставить зрителей разрыдаться одним своим жестом, Хью Гордон был популярнейшим лондонским актером со времен Джона Кембла.

– Рэйчел привлекла его внимание в первый же день, как попала в театр. Конечно, ей это льстило. Он очень помогал ей в карьере, когда она только начинала. Насколько знаю, она даже влюбилась в него. Поговаривали о свадьбе. Но затем он начал относиться к ней как к собственности. Пытался ее контролировать. Стал… более груб.

– Вы хотите сказать, что он ее бил.

Кэт кивнула.

– Она бросила его через год.

Девлин снова потянулся за графином.

– Не могу представить, чтобы человек с таким чувством собственного достоинства, как у Хью Гордона, спокойно отнесся к подобному поступку.

– Он угрожал убить ее.

– Вы думаете, он на это способен?

– Не знаю.

Себастьян налил себе еще. Затем просто стоял, задумчиво глядя на стакан.

– А что вы можете сказать о мужчинах в ее жизни кроме Гордона?

Угли начали разгораться и испускать тепло. Кэт не сводила взгляда с огня.

– Она флиртовала со многими джентльменами, от лорда Граймса до адмирала Уорта. Но я не думаю, чтобы кто-то из них мог считаться ее хозяином.

Она ощущала на себе его оценивающий взгляд.

– Вы знаете, откуда она родом?

– Из какой-то деревушки в Ворчестершире. Не помню названия. Ее отец был там священником, но он умер, когда ей едва исполнилось тринадцать лет, и она осталась на милость прихожан. Ее пристроили служанкой в дом местного купца.

Кэт помолчала. В этом было сходство обеих их судеб. Обе они помнили рубцы, оставленные плетью на нежном юном теле, острую боль и тупое, бесконечное ощущение унижения и грязи. Трудно забыть грубые руки, выворачивающие тонкие запястья, после чего остаются огромные синяки.

Кэт бросила на пол каминные принадлежности, и они упали с металлическим стуком.

– Когда ей было пятнадцать, она сбежала.

Он пристально рассматривал Кэт. Ему были известны кое-какие подробности из ее прошлого, она рассказывала о том, что случилось с ней после убийства отца и матери.

– Тогда она и попала в Лондон?

– Конечно, – ответила Кэт, стараясь, чтобы голос ее звучал ровно. – Как и все юные девушки, с надеждой начать новую жизнь.

Это была старая история. Невинные создания – порой даже девочки лет восьми-девяти – обманом попадали в торговлю телом через легионы сводней, охотившихся за несчастными. Рэйчел попала в лапы такой прежде, чем успела покинуть дилижанс.

– Вы познакомились с ней когда она начала служить в театре?

Кэт покачала головой, и на губах ее появилась печальная улыбка.

– Мы встретились на Лондонском мосту. Был декабрь, это я точно помню. До Рождества оставалось несколько дней. Я отговорила ее бросаться в Темзу.

– И нашли ей работу актрисы?

Кэт пожала плечами.

– Она была умненькой, с хорошим произношением и как раз с таким личиком и фигуркой, которые нравятся мужчинам. Она была рождена для сцены.

– Так что она делала в церкви Сент Мэтью на Полях во вторник вечером? Вы не знаете?

Кэт покачала головой.

– Я не замечала за ней особой религиозности.

Себастьян подошел к ней, не сводя с ее лица своих странных янтарных глаз. Это было неприятно.

– О чем вы умалчиваете?

Кэт мягко, умело рассмеялась.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

Он протянул руку, словно собирался погладить ее по щеке, но остановился.

– Вы чего-то боитесь. Чего же?

Она заставила себя стоять очень-очень спокойно.

– Конечно боюсь. У нас с Рэйчел было много общих друзей и приятелей.

Она смотрела, как шевелятся его губы, когда он говорит.

– Ту Кэт Болейн, которую я знал, не так просто было испугать.

– Возможно, вы знали ее не так хорошо, как вам казалось.

– Очевидно, нет, – сухо сказал он и отвернулся. – А насколько хорошо вы знали Рэйчел?

– Вероятно, я была с ней ближе, чем кто бы то ни было, но даже и я знала ее не так уж хорошо. – Кэт помолчала, пытаясь вложить в слова то, что ему следовало понять. – Хотя Рэйчел и было всего-то восемнадцать, жизнь сильно искалечила ее. Ожесточила. В ней была какая-то расчетливость. Она могла быть холодной, даже безжалостной, если приходилось.

– У вас много общего.

Укол был так быстр и неожидан, что у Кэт чуть дыхание не перехватило. Она не думала, что он до сих пор способен затронуть ее сердце. Она вообще не думала, что на это хоть кто-то способен. Она глянула в сторону залы. Дом был молчалив, тишину нарушали лишь цоканье копыт на улице за окном да крики уличных торговцев: «чиню стулья» и «купите крысоловку!»

– Не надо было вам сюда приходить, – сказала девушка.

Он улыбнулся в ответ, и глаза его мягко блеснули – как же хорошо она это помнила!

– А что? Боитесь, что лорд Стонли проснется и увидит, что вы сбежали из постели? Боюсь, он еще пару часов даже и не пошевелится.

– Откуда вы знаете…

– Что он здесь? Я видел, как он входил сюда в цилиндре и с тростью.

То, что он вошел сюда с тростью и в цилиндре, могло сказать Девлину, что у нее гость, но откуда ему знать имя человека, который будет спать в ее постели? Эта информация, насколько она знала, добывается заранее. Она говорила себе, что ее это не волнует, и понимала, что пытается закрыть глаза на очевидные вещи.

– Значит, вы вошли через передний вход? – сказала она беспечно.

Она заметила, что у него есть привычка отвечать вопросом на вопрос.

– Где жила Рэйчел?

– В Дорсет-корт. Но вам не следует туда идти, – торопливо добавила она, – если вы это имеете в виду.

– А почему бы и нет? Если ее горничная сказала, что Рэйчел отправилась в церковь Сент Мэтью на свидание со мной, то мне надо знать почему.

– За домом следят.

Он склонил голову набок, озадаченно глядя на нее.

– Откуда вы знаете?

Ей сообщил об этом Лео, который прошлым вечером заходил в театр после спектакля. В данных обстоятельствах, говорил он, с его стороны было бы неосторожно там появляться. И потому он отдал Кэт приказ, оформленный как предложение: у Кэт могут оказаться собственные причины позаботиться о том, чтобы после Рэйчел не осталось ничего подозрительного.

– Это всем известно. – Она помолчала, затем сказала с профессиональной небрежностью. – Я могла бы пойти сама. Поговорить с горничной. Может, даже посмотреть, не найду ли я чего-нибудь. У Рэйчел была записная книжка с датами свиданий. Так мы могли бы что-нибудь узнать.

Он подошел и встал перед ней.

– Вы?

Она подняла голову и ответила ему твердым взглядом. Кэт пришло в голову, что в Девлине она может найти весьма полезного союзника, куда более ее заинтересованного в выслеживании человека, с которым Рэйчел встречалась в той церкви. Штука была в том, как позволить ему увидеть не более того, что может понадобиться для поимки убийцы Рэйчел.

– Вы знаете, я могу это сделать.

Он знал. Он знал, что она несколько лет провела, будучи еще девочкой, в одном из самых известных в Лондоне воровских притонов, обучаясь на карманницу. И шлюху.

Кэт подумала, что он может и отказаться. Но вместо этого он неожиданно согласился:

– Ладно. Хотя не перестаю удивляться, зачем вам это надо.

– Да ради старого доброго времени. Почему бы и нет? – предположила она.

– Возможно. А может, потому, что вам страшно. Хотя вы и не говорите почему.

На мгновение ей показалось, что на сей раз он коснется ее. Но тут раздались шаги наверху.

– Уходите, – быстро сказала она. – Завтра рано утром я расскажу вам, что мне удалось узнать.

Намек на улыбку сделал складки по сторонам его рта глубже.

– Я вас найду.

Она позволила себе медленно улыбнутся.

– Зачем? Вы мне не доверяете?

– А вы сами доверяли бы?

Улыбка Кэт угасла. Однажды она призналась ему, что любит его больше жизни и никогда никуда не отпустит. А потом заявила, что солгала, и причинила ему такую боль, что нанесла рану даже собственному сердцу.

– Нет, – сказала она и повернулась к лестнице, оставив его одиноко стоять в холодном свете утра.

## ГЛАВА 14

Сэр Генри Лавджой относился к своей должности старшего магистрата на Куин-сквер очень серьезно. Он часто приходил в присутственное место рано утром, чтобы просмотреть свои заметки по текущим делам и изучить копии решений коллег-магистратов.

Он полагал, что все это – результат его воспитания: въедливость и привычка к работе. Он родился в состоятельной и почтенной купеческой семье и в середине жизни решил стать магистратом, добившись к этому моменту некоторого достатка. Великого состояния он не нажил, но вполне комфортную жизнь обеспечил.

На эту перемену в привычном укладе Лавджой решился не так-то и легко, поскольку был человеком методичным и никогда ничего не делал без тщательного предварительного обдумывания. У него имелось достаточно причин к такой перемене занятий, и не последней из них являлась убежденность в том, что бездетный мужчина должен оставить после себя хоть какой-нибудь след, сделать что-то для общества. У сэра Генри детей не было.

Он сидел за своим рабочим столом, обернув шею кашне, чтобы защититься от утренней прохлады, когда в открытых дверях появился Эдуард Мэйтланд.

– Сыщики уголовного суда накрыли Девлина в старой харчевне на Пудинг-роу, близ Сент-Джайлза.

– И? – оторвался от заметок Лавджой.

– Он вылез в окно и удрал по крыше.

Сэр Генри выпрямился и снял очки.

– Я послал ребят порыскать по округе, – сказал Мэйтланд. – Хотя, осмелюсь заметить, толку в этом мало.

– Интересно. – Лавджой сунул в рот дужку очков. – А почему вы решили, что он все еще в Лондоне?

– Думаю, ему просто некуда бежать.

– Это человеку-то с возможностями Девлина? – Лавджой покачал головой. – Вряд ли. Как чувствует себя констебль Симплот?

– Пока еще жив, сэр. Но долго не протянет с такой-то раной.

Лавджой кивнул. Нож пронзил легкое молодого человека, он находился на волосок от смерти. Качнувшись на стуле вперед, Лавджой порылся в бумагах на столе.

– А что вы раскопали насчет Рэйчел Йорк?

– Да что там искать-то?

Лавджой поджал губы и едва удержался от замечания, что знай он ответ, то им ничего не надо было бы делать.

– Конечно же, вы осмотрели ее комнаты?

– Первым делом, еще вчера поутру. Когда допрашивали ее горничную. – Мэйтланд пожал плечами. – Ничего интересного не нашли. Я оставил там одного из парней, как вы и приказали, чтобы присматривать за квартирой ночью. – По его тону было понятно, что он считал это пустой тратой времени и сил, хотя никогда не осмелился бы заявить об этом вслух.

Лавджой перестал просматривать свой распорядок дня.

– Когда мне нынче надо быть в суде?

– В десять, сэр.

– Маловато времени осталось, – пробормотал Лавджой. – Мне надо закончить разбирательства по моим делам к полудню.

– Сэр? – переспросил Мэйтланд.

– Есть тут некоторые моменты, констебль, которые меня беспокоят. Отсюда и желание копнуть поглубже, и начать я намерен с личного осмотра комнат этой несчастной молодой женщины. Что-то здесь не так. Я пока ничего не выяснил, но мне все это не нравится.

Лавджой снова нацепил очки.

## ГЛАВА 15

Леди Аманда Уилкокс не знала, что ее брат разыскивается в связи с убийством актрисы по имени Рэйчел Йорк, до самого дня его знаменитого побега через весь Лондон.

Поскольку сезон еще толком не начался, она решила провести тихий вечер дома, в компании своей шестнадцатилетней дочери Стефани. Ни ее сын Баярд, ни его отец – оба предположительно уже слышали новости, проведя ночь в городе, – не удосужились сообщить ей о скандале. И потому только утром в четверг, спустившись к завтраку и обнаружив сложенный номер «Морнинг пост» у себя на столе – по ее же собственному приказу отданному слугам, – Аманда узнала об опасности, накисшей над ее семейством.

Она все еще сидела за столом и пила чай, уставившись в газету, когда объявили о прибытии ее отца, графа Гендона.

Он влетел в маленькую гостиную, не сняв плаща и цилиндра, окутанный неприятными запахами чадного смога и сырости. Его мясистое лицо осунулось, уголки рта обвисли, глаза покраснели и распухли. Он пригвоздил ее к месту отчаянным взглядом и с ходу спросил:

– Он не пытался связаться с тобой?

– Если вы имеете в виду Себастьяна, – сказала Аманда, выдержав паузу, чтобы спокойно отпить чая, – то я не думаю, что он собирается это делать.

Гендон отвернулся, прикрыв глаза рукой, и вздохнул так тяжело, что она даже испугалась за него.

– Господи. Где он? Почему он не стал искать помощи ни у кого из друзей или родных?

Аманда сложила газету и отложила ее в сторону.

– Возможно, потому, что хорошо знает свою семью. Он снова повернулся к ней, медленно опустив руку.

– Я сделал бы все, что в моих силах, чтобы помочь ему.

– Тогда вы глупы.

Он впился в ее глаза бешеным голубым взглядом.

– Конечно, – холодно сказал она. – В том-то и дело. – Она отодвинула кресло и встала. – Единственное утешение в будущем для всех нас, раз уж он в конечном счете опозорил нашу семью, я вижу в том, что он совершил это в нынешнем году. Надеюсь, скандал поутихнет к следующему сезону, когда Стефани предстоит впервые выйти в общество.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Стефании – моя дочь. О чем мне еще думать?

Он задумчиво, пристально рассматривал ее несколько мгновений.

– Я всегда знал, что вы с Себастьяном не питаете теплых чувств друг к другу. Думаю, это неизбежно, учитывая вашу разницу в возрасте. Но я до сих пор не понимал, насколько сильно ты ненавидишь его.

– Вы сами знаете почему, – хрипловатым голосом ответила она.

– Да. Но если я нашел в себе силы забыть об этом, то почему, господи боже мой, ты-то не можешь? – Он отвернулся. – Передай мой привет внукам, – бросил он через плечо и вышел.

Аманда подождала, пока не раздастся стук захлопываемой за ее отцом входной двери. Затем она снова взяла утренний выпуск «Пост» и пошла наверх, в гардеробную мужа.

Род Уилкоксов был древним, даже древнее рода Сен-Сиров, и всегда славился степенностью и респектабельностью. Совершенно не намереваясь спускать наследство на скачках или за карточным столом, как многие из представителей знатных семейств, Мартин, двенадцатый барон Уилкокс, превратил обычный достаток и земельные владения во внушительное состояние путем разумного вложения средств в торговые компании и прочие прибыльные спекуляции военной поры.

Некоторых женщин, может, и шокировали коммерческие предприятия их благородных мужей, но только не Аманду. Дочь графа Гендона прекрасно понимала, что если все претензии на родовитость идут от земельных владений, то финансовая стабильность исходит совсем из других источников. Аманда вышла замуж за лорда Уилкокса в конце своего второго сезона. И почти никогда не жалела об этом.

Она застала его перед туалетным столиком за весьма важным делом – завязыванием галстука. Мартину Уилкоксу было под пятьдесят. В его редеющих темно-каштановых волосах пробивалась седина, щеки отяжелели, но, как и большинство джентльменов из окружения принца, одевался он весьма тщательно. Увидев лицо супруги, он отослал лакея коротким кивком.

Она бросила перед ним на туалетный столик газету.

– Ты мог бы и рассказать мне.

Уилкокс не сводил глаз со своего отражения в зеркале.

– Ты тогда ушла к себе, – сказал он.

Это было разумным объяснением, поскольку уже лет пятнадцать Аманда не пускала супруга в свою спальню. Но он не мог пожаловаться на невыполнение супружеского долга с ее стороны: в первые шесть лет их брака она подарила ему Баярда, затем дочь и еще одного сына. И лишь тогда, произведя на свет необходимого наследника и замену на случай гибели первенца, Аманда отказала супругу от постели.

Младший ребенок умер в семилетнем возрасте, но Аманда не изменила своего решения, и Уилкокс, привыкнув не предъявлять к жене избыточных требований, не стал давить на нее. Баярд был достаточно здоров… по крайней мере телом, если не разумом.

– Нынче утром приходил отец, – сказала она, становясь в центре комнаты и складывая руки на груди.

– И? – Подавшись вперед, чтобы разглядеть свое отражение в зеркале, Уилкокс тщательно расправлял складки своего шейного платка. – Он знает, где Девлин?

– Нет. Он думал, что я могу знать.

Уилкокс хмыкнул.

– Будь у твоего брата хоть капля здравого смысла, он уже сбежал бы из страны. Судя по слухам, дело грязное. Я всегда знал, что Девлин впадает в ярость, но… – Он помолчал, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону и изучая свое отражение. – Должен сказать, такого я не ожидал. Все скандалы, из-за которых мы страдали в прошлом, не идут с этим ни в какое сравнение.

Аманда презрительно фыркнула.

– Не будь смешным. Себастьян не убивал эту женщину.

Он поднял глаза, встретился с ней взглядом в зеркале. Обычная улыбка искривила его губы.

– Ты так уверена, дорогая?

– Ты ведь знаешь, кто эта актриска?

Открыв китайскую лакированную шкатулочку, Уилкокс изучил ее содержимое, затем выбрал перстень с алмазом и два золотых брелока. Мартин всегда носил слишком много украшений.

– А я должен знать? – спросил он, цепляя один из брелоков на цепочку часов.

– Мог бы, если бы уделял больше внимания своему сыну и наследнику. Рэйчел Йорк – та самая женщина, перед которой так выделывался Баярд с самого Рождества!

Уилкокс надел на палец кольцо.

– И что?

– А что, если обвинение против Себастьяна распадется и власти продолжат расследовать смерть этой женщины? Что тогда?

– Да, что? – повторил он. – Нет ничего дурного в том, чтобы здоровый молодой человек увлекся красивой женщиной – особенно если женщина торгует своей красотой и использует ее как наживку. И коль скоро власти собираются взять под подозрение всех лондонских денди, которые когда-либо желали эту женщину, то список у них получится очень длинный, поверь мне.

Аманда хотела что-то сказать, но передумала.

– Кроме того, – продолжал он, – если кто-то спросит, то мне придется сказать, что во вторник вечером Баярд был со мной.

Аманда уставилась в благостное, спокойное лицо супруга.

– А если он и вправду сделал это, Мартин? Тебя беспокоили скандалы из-за моего брата, а как ты поступишь, если это Баярд?

Уилкокс встал, его обвислое лицо медленно потемнело.

– Ты что говоришь? Ты действительно считаешь, что твой сын двадцати одного года от роду способен на преступление, на которое даже твой распутный братец, по твоему мнению, не решился бы?

Аманда выдержала его яростный взгляд, стиснув челюсти.

– Мы с тобой оба знаем, что такое Баярд.

– Я уже сказал тебе, – процедил Уилкокс, подчеркнув эти слова сильнее, чем обычно. – Баярд был со мной!

– Ладно. Это снимает камень с моей души. Значит, нам не о чем беспокоиться, – холодно произнесла она и покинула комнату.

## ГЛАВА 16

За годы службы в армии Себастьян обнаружил в себе способность к лицедейству. Он умел подражать говору, мимике и тонким нюансам поведения и пластики людей, что помогало ему растворяться в толпе и прятаться. Он также знал, что в целом люди замечают то, что желают видеть, и, разыскивая знатного беглеца, никто не обратит внимания на смиренного священника или честного лавочника в дешевой рубашке под дурно скроенным, невзрачным сюртуком.

Потому, покинув элегантный городской домик Кэт Болейн, он направился к старьевщикам на Розмэри-лейн, где приобрел поношенное неприметное пальто и круглую выцветшую черную шляпу. Он сделал еще ряд покупок в нескольких лавочках. Затем, закутавшись в обновки, в шляпе, надвинутой поглубже в попытке скрыть янтарные глаза, он снял комнатку в респектабельной, но простой гостинице под названием «Роза и корона» и занялся своим преображением.

Себастьян повертел головой перед маленьким зеркальцем над умывальником. Мистер Саймон Тэйлор.

У мистера Тэйлора будет дурной вкус, плохо подстриженные волосы, старомодное пальто и небрежно завязанный галстук.

Себастьян умело воспользовался меловой пылью, чтобы добавить седины в свои темные, заново подстриженные волосы. После нескольких месяцев бесцельного существования и привилегированной жизни, предсказуемой и, что неизбежно, невыносимо скучной, он снова испытывал интерес, возбуждение, которое не появлялось с тех пор, как ему пришлось десять месяцев назад оставить армию.


Он нашел Хью Гордона в углу старой пивной из красного кирпича под названием «Зеленый человек», весьма популярной у театральной публики еще со времен королевы Елизаветы.

Актер в одиночестве сидел за пинтой эля и простым завтраком рабочего. Высокая элегантная фигура Хью говорила о самообладании, надменности и подчеркнутом желании ни с кем не общаться.

Подойдя к столу шаркающей походкой, Себастьян снял шляпу и неуклюже, даже униженно прижал ее к груди.

– Мистер Гордон?

Гордон поднял взгляд, его брови сошлись над переносицей. Даже вне сцены манеры его были театральны, а голос зычен.

– Да?

Себастьян крепче стиснул шляпу.

– Простите меня за наглость, меня зовут Тэйлор. Мистер Саймон Тэйлор. – Себастьян произнес фразу так, как обычно говорят неуверенные в себе люди, будто сомневаясь в каждом слове. – Из Ворчестершира. Мне в театре сказали, что я могу вас найти тут. Гордон неторопливо отпил эля.

– И?

Себастьян сглотнул, заставив откровенно дернуться свое адамово яблоко.

– Я очень хочу найти младшую родственницу моей матери, мисс Рэйчел Йорк. Я надеялся, что вы сможете сообщить мне, где она живет.

– Вы хотите сказать, что ничего не слышали?

Тембр его голоса был глубок и гулок, интонирование безупречно. Если Гордон и не родился джентльменом, то он явно изрядно поработал и над своим образом, и над выговором.

Себастьян сделал растерянный вид.

– Извините?

– Она умерла.

– Умерла? – Себастьян пошатнулся, словно эти слова поразили его, и сел на скамью напротив актера. – Господи боже мой! Я и не знал! Когда же это?

– Ее нашли в старой церкви на Грейт-Питер-стрит возле Аббатства. Вчера утром. Кто-то перерезал ее прелестное горлышко.

В словах его не было скорби, лишь слабый отзвук затаенной злости, что Себастьян с интересом отметил, хотя тщательно делал вид, что вовсе не прислушивается к словам актера.

– Ужас какой! Но кто же это сделал?

– Да какой-то типчик из знати. – Гордон забросил в рот кусок мяса и, жуя, добавил: – По крайней мере, так утверждают.

– Мне очень жаль. Наверное, вам тяжело…

Гордон застыл с вилкой на полпути ко рту.

– Мне? Что вы хотите сказать?

– Ну, мне казалось, что вы с Рэйчел… – Себастьян закашлялся. – Ну да вы сами знаете.

Гордон хмыкнул.

– Ваши сведения устарели, дружище. Могу вам сказать, после меня много знатных джентльменов посещали ее веселый дворец.

Это было грубое выражение явно не влюбленного мужчины. Себастьян тяжело вздохнул.

– Моя мама всегда боялась, что ее племянница закончит дни как простая девка с Хаймаркета.

Гордон хмыкнул.

– Ничего подобного. Рэйчел была вовсе не такая. Чтобы войти в ее врата слоновой кости, нынче надо быть лордом или хотя бы чертовым набобом.

В этих словах скрывалась по крайней мере одна из причин обиды этого человека на свою бывшую любовницу. Когда она была молода и только начинала свою театральную карьеру, положение Гордона как одного из титанов сцены наверняка делало его в ее глазах всесильным, почти божеством. Но как только Рэйчел заработала собственную репутацию и привлекла внимание богатейшей лондонской знати, она явно решила найти партию получше. Особенно при его склонности поучать ее кулаками.

Гордон сделал большой глоток из кружки.

– Она все говорила, что настанет день, когда головы всех знатных будут торчать на кольях, а их драгоценная голубая кровь забурлит в сточных канавах. – Он тихо, невесело ухмыльнулся. – Но быстренько запела другую песенку, как только они стали платить за ее шелка да жемчуга.

Значит, Рэйчел Йорк симпатизировала Французской революции. Интересно, подумал Себастьян. Он печально покачал головой.

– И теперь один из этих знатных людей убил ее?

– Так говорят. Хотя если бы меня спросили, то я бы посоветовал властям попристальнее присмотреться к этому чертову французику.

– У нее был в любовниках француз?

– Любовник? – Гордон забросил в рот остатки хлеба, пожевал и шумно сглотнул. – Не думаю, чтобы его можно было так назвать. Хотя да, за ее апартаменты платил он.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

2

Поперечный неф готического собора.

3

Действие романа разворачивается на фоне следующих политических событий: короля Георга III, впавшего в безумие, в 1811 году отстранили от власти, и регентом был назначен его старший сын Джордж, принц Уэльский (с 1820 года – король Георг IV).

4

Кабинет министров, объединявший различные фракции английской олигархии.

5

Дворец в восточном стиле, созданный архитектором Джоном Нэшем.

6

1 стоун =14 фунтов = 6,342 кг.

7

Моя крошка (фр.).