# Алхимия единорога

Антонио Родригес Хименес

Встреча с Виолетой и Джейн Фламель, «однофамильцами» великого средневекового алхимика Николаса Фламеля, изменила жизнь сорокалетнего испанского архитектора Района Пино навсегда. Теперь его путь – паломничество по странным мирам в поисках философского камня, дарующего человеку бессмертие. А древнееврейская «Книга каббалы» – его верный помощник и его же смертельный враг, потому что за драгоценным манускриптом ведет охоту израильская разведка. Но это еще не самое страшное в изменившейся жизни Рамона. Ему с навязчивым постоянством снится один и тот же сон. В нем он видит себя человеком, приносящим в жертву любимую…

## I

Едва прилетев в Лондон, я сразу отправился в дом Рикардо Лансы. Рикардо жил в районе Белгрейвия, неподалеку от знаменитой площади, а точнее – на Хем-плейс. Это место показалось мне кварталом для избранных, для английского upper class.[1] Впрочем, все места, где я бывал в Лондоне, именно такие. Рикардо проводил отпуск в Хорватии – он частенько ходит туда на своей яхте, – поэтому после короткого объяснения с консьержкой, кое-как понимавшей по-испански, я стал единоличным владельцем апартаментов с деревянными полами, высоченными потолками, роскошной меблировкой, портретами кисти знаменитых мастеров, старинными картами, бортовыми журналами в рамках и всеми прочими деталями интерьера, обычными в жилище увлекающегося морем коллекционера.

Хем-плейс имеет форму прямоугольника, в центре которого разбит сквер с деревьями, а вокруг припаркованы десятки грузовиков. Все остальное – асимметричные здания в три-четыре этажа. Совсем рядом – собор Саутуорк, в двух шагах – универмаг «Хэрродс».

На следующий день после прилета я затерялся между Сент-Джеймс и Пикадилли, на улицах с роскошными магазинами. Головокружение подстерегало меня на Оксфорд-стрит и на Риджент-стрит: я чувствовал, что задыхаюсь под взглядами сотен глаз, среди которых мне нужен был взгляд одной-единственной женщины.

Утомившись от череды женских лиц, я выбрался на Мейфэр, забрел в Гайд-парк, но там было слишком много веселенькой зелени, и тогда я пересек парк наискосок и пошел, не сворачивая, по Бейсуотер-роуд. Проделав немалый путь, я оказался в районе Ноттинг-Хилл: меня влекли туда книги Эмиса[2] и аромат некоего фильма со знаменитыми актерами в главных ролях.[3]

А потом я случайно оказался на узенькой улочке Хорнтон и там, над дверным козырьком одного из домов, увидел каменное изваяние единорога. Пожалев, что не захватил с собой фотоаппарата, я надолго погрузился в созерцание этого мифического животного. В конце концов мне стало не по себе от полной тишины вокруг, и я зашагал дальше, пока не выбрался на широкий проспект, где было многолюдно и шумно. Пробродив еще немного, я остановился перед витриной книжной лавки. Старинные книги – моя страсть, и вот я уже вхожу в комнатку, где пахнет опавшими листьями и опилками.

Я принялся обшаривать полки. Мне не терпелось отыскать книги по алхимии, вот почему я решил обратиться к продавцу, человеку средних лет, весьма благодушному на вид.

– Сэр, насколько мне известно, несколько лет назад вышло факсимильное издание книги Элиаса Эшмола «Британский химический театр».

– Мне знакомо это название.

– В книге собраны стихотворные опусы знаменитых английских философов, описывавших алхимические таинства на своем особом древнем языке. Эшмол – английский алхимик семнадцатого века. Книга вышла в тысяча шестьсот пятьдесят втором году.

– Да, полагаю, такая книга есть, – с улыбкой ответил букинист, – только не знаю, остались ли у нас экземпляры. Обождите.

С этими словами он удалился в служебное помещение и принялся с кем-то обсуждать местонахождение труда Эшмола (судя по голосу, собеседник букиниста был намного старше). Вернувшись, продавец сообщил, что не ошибся: этой книги в магазине сейчас нет, но сразу предложил мне пройти в кабинет, чтобы переговорить с его отцом. Я вошел, и продавец оставил нас наедине.

– Как вы узнали, что у нас была книга Элиаса Эшмола? – спросил в ответ на мое приветствие старик. – Вас кто-нибудь прислал? Быть может, мисс Фламель?

«Мисс Фламель» – эта фамилия заставила меня вздрогнуть.

– Она что, родственница Николаса Фламеля?[4]

– Я знал, что вы зададите этот вопрос.

– Так книга у вас или нет?

– Терпение, дружище. Один экземпляр у меня и вправду был. Только не факсимильное издание, а оригинал. Видите ли, несколько месяцев назад я приобрел одно книжное собрание, принадлежавшее, кажется, какому-то издательству, и там нашлось несколько экземпляров «Британского химического театра». Однако я быстро их распродал. Кстати, насколько мне известно, никакого факсимильного издания этой книги не было.

– Но я читал в Интернете…

– Вы же понимаете, в такие магазинчики, как наш, поступают отнюдь не новинки, а скорее книги, которых не отыщешь в каталоге. Издание, которое вы хотите приобрести, просто великолепно. Вам не мешает хотя бы на него взглянуть, если такие вещи вас действительно интересуют. Мы с этой девушкой давние знакомцы. Она живет неподалеку, и, если хотите, я договорюсь с ней о встрече.

– Нет, не стоит. Не хочу быть навязчивым.

– Как бы то ни было, она живет рядом. Пойдемте со мной.

– Спасибо.

Старик проводил меня к выходу.

– Видите улицу со светофором, там, где едет автобус? – показал он.

Я кивнул.

– Так вот, идите по ней направо, потом сверните налево, в переулок, и ищите там дом с единорогом над козырьком. Эта девушка хорошо разбирается в подобных книгах и сможет вам помочь.

Простившись со старым антикваром, я в изумлении прошел обратно по своему недавнему пути. Вот она, магия совпадений!

Я приблизился к знакомому дому и вновь принялся разглядывать фигурку из белого камня, размышляя о хозяйке необычной скульптуры. Пока я припоминал то немногое, что знал о единорогах, к дому подошла женщина и с любопытством посмотрела на незнакомца у своих дверей, уставившегося на фигуру на фасаде ее дома.

Я порядком устал, прошагав несколько километров, и уже начинало темнеть.

Девушка была очень хороша собой. Она пристально взглянула на меня, но в тот самый миг, когда недоверие к незнакомцу обычно достигает высшей точки, улыбнулась и, словно в шутку, поздоровалась со мной. На сотую долю секунды я почувствовал себя дураком, но быстро понял, что хозяйка дома просто хочет выказать любезность. По-видимому, она догадалась, что я иностранец, и предложила показать мне дорогу. Когда я ответил, что не заблудился, девушка перешла на правильный испанский язык, и по ее выговору я пришел к заключению, что среди ее предков были испанцы. В конце концов я пробормотал, что в Лондоне проездом и что заблудился нарочно, чтобы познакомиться с ней.

– Со мной? – весело переспросила девушка.

И мы расхохотались, как старые приятели. Ее приветливый прямой взгляд взволновал меня; меня словно ущипнули за сердце.

– Меня зовут Рамон Пино.

– А я – Виолета Фламель. Так что же вас сюда привело?

Мне пришлось поглубже вздохнуть. Вот она, та, которой досталась книга Эшмола, да еще и девушка со знаменитой фамилией.

– Я спрашивал об одной книге в книжной лавке неподалеку, и мне сказали, что вы забрали последний экземпляр. В общем, я решил постучаться в вашу дверь. Я ведь не ошибаюсь, вы здесь живете?

– Вы хотите, чтобы я показала вам «Химический театр»?

– Именно так. Разумеется, если это вас не затруднит.

– У Томаса язык без костей. И как ему в голову взбрело дать мой адрес незнакомому посетителю?

– Мне нравятся старинные трактаты.

– Ну что ж, все ясно. Раз вы здесь, заходите. Томас не направил бы ко мне кого попало. Не предлагаю вам чаю, поскольку уже пора ужинать, но немножко поболтать мы успеем.

Такое приглашение меня приятно удивило – такое нечасто встретишь в наши времена, когда чужаки могут оказаться опасными. Впрочем, от молодой женщины веяло уверенностью, что ни я, ни кто-либо другой ей не страшен.

Едва переступив порог, она объяснила, что сейчас в этом квартале живет много художников, преподавателей, писателей и дизайнеров. Она и сама дизайнер. Получила университетский диплом, проектирует мебель в какой-то фирме, а по вечерам выполняет частные заказы.

– Так вы занимаетесь дизайном? А мне показалось, вы преподаете.

– Я три года прожила в Мексике и год в Никарагуа.

– И там тоже проектировали мебель?

– Нет. Это было много раньше, когда я еще не выбрала свой путь.

Мы беседовали о ее жизни; я задавал вопросы, чтобы разговор не перешел на меня, а сам тем временем украдкой рассматривал картины на стенах, фарфоровые статуэтки, кожаные диваны, вазы богемского стекла, занавески, обои и блестящий паркетный пол. В конце концов хозяйка заметила это:

– По-видимому, вас очень заинтересовал мой дом.

– Простите, Виолета, но мое любопытство все растет. Не забывайте, я ведь разыскиваю единорогов и книги по алхимии.

Девушка улыбнулась. У нее был большой рот, большие глаза и длинные вьющиеся волосы. Возраст ее трудно было определить – наверное, около тридцати; притом на лице ни намека на морщинки.

Виолета говорила со мной о секретах своего богемного квартала, где работяги живут вперемешку с художниками; потом упомянула о великолепии лондонского лета.

– Вы, должно быть, писатель, – как можно учтивей произнесла она в ответ на приплетенную мной цитату из Камю, рассматривая меня, словно подопытного зверька.

– Нет. Я занимаюсь архитектурой. Но работа не поглощает мою жизнь целиком: я могу позволить себе много путешествовать и увлекаться странными вещами.

– И какими именно? – не пропустила мимо ушей мои слова Виолета.

– Да такими же, какими увлекаетесь вы.

– Вас тоже интересуют предметы старины? – спросила она с улыбкой.

– Нет, я имею в виду трактаты по алхимии. Я заметил, что у вас их много и что вы в курсе последних новостей: ведь вы обладательница книги, которая меня очень интересует.

Виолета рассмеялась, чтобы скрыть свое напряжение.

– Вы ошибаетесь!

И, словно в попытке избежать дальнейших объяснений, она перевела разговор на свою давнюю страсть к приобретению антиквариата, к заполнению дома «рухлядью», как она выразилась.

Не прерывая разговора, Виолета поднялась со стула, жестом пригласила меня проследовать за ней и устроила мне настоящую экскурсию по своему дому, показав десятки предметов, столь же старинных, сколь и необычных. Среди этого многообразия мое внимание привлекла скромная на вид римская вазочка.

Вскоре раздались шаги, в комнату вошла женщина с восточными чертами лица, пожелала нам доброго вечера и сообщила, что стол накрыт, ужин готов.

– Мне пора. Не хочу вас больше стеснять.

Виолета будто не расслышала моих слов.

Она провела меня в большой зал со множеством картин на стенах; из мебели там были только два стула да прямоугольный стол, украшенный двумя свечами и небольшим букетиком ярких цветов. Когда подали аперитив, Виолета снова заговорила о культурной жизни Лондона и о своем увлечении старинными фолиантами.

– Пока вы в Лондоне, я должна показать вам книгу Эшмола. Ты ведь знаешь, – она первой перешла на «ты», чего я давно ожидал, – что один из лучших магазинов – это «Генри Пордес букс»[5] на Чаринг-Кросс, дом пятьдесят восемь. Если окажешься там, спроси Джино Делла-Раджоне. Он симпатичный и, если с ним поладить, не слишком заламывает цены. Правда, с незнакомцами он не очень любезен. Я кое-что покупаю прямо здесь, в этом квартале, в лавке Томаса – но не много. Нам, библиофилам, приходится дожидаться, пока пройдет ажиотаж и цены упадут. Несколько лет назад, когда в Мадриде и Барселоне старые издания стали дорожать, я начала ездить в Андалусию. Там я покупала книги в Кордове, у одного старого букиниста, но он, наверное, умер, потому что в один прекрасный день я обнаружила вместо его лавки цветочный магазин. Больше в этот андалузский город я не возвращалась. Ты хорошо знаешь Кордову?

– Конечно, я ведь там живу. Разве я не сказал?

– Боюсь, я не дала тебе на это времени, сразу начав говорить о себе. Если ты спросишь, как мне понравился твой город, я отвечу, что очень плохо его знаю. Например, я так и не посмотрела дворец Медина-Асаара, хоть и понимаю, что это непростительно. Я приезжала в Кордову только за книгами и не видела ничего, кроме Еврейского квартала, – я обедала в тамошних барах и гуляла по узким улочкам рядом с мечетью. Вот мечеть, на мой взгляд, прекрасна.

– Кордова прямо-таки создана для благополучной жизни, – заговорил я, – но у нее все типичные недостатки маленьких городков. Там хорошо провести детство, а в юности оттуда уехать, чтобы к старости вернуться. Но моя лень привязала меня к Кордове навечно. Мне всегда хотелось иметь собственное пристанище во всех городах, где я бывал. Как здорово было бы обзавестись повсюду квартирками и возвращаться в них ненадолго. Мечты для богатея. «Сколько тысяч фунтов вы хотите за этот дом, миссис?» Представь: покупаешь жилища по всему свету и навещаешь их ежегодно.

– Я полагаю, в Лондоне помимо моего дома, который, разумеется, не продается, хоть всегда для тебя открыт, у тебя есть комната в гостинице?

– Не совсем так. Мой приятель-дипломат предоставил в мое распоряжение свою квартиру в Белгрейвии, в квартале посольств.

– У меня тоже есть приятели в этом квартале, – ответила Виолета.

– Ты знаешь Рикардо Лансу?

– Нет, но имя мне знакомо… Он то ли атташе по культуре, то ли консул…

– Нет, он работает в экономическом отделе и тоже большой ценитель старинных книг. Пишет эссе. Забавный тип, я с ним совершенно случайно познакомился в Мадриде, почти как с тобой сейчас – нас друг другу никто не представлял. Рикардо человек очень щедрый, бескорыстный и тоже увлекается алхимическими трактатами. Жизнь – странная штука.

– Ладно, когда он переедет на работу в другую страну, мой дом – твой дом, – рассмеялась Виолета.

За ужином мы говорили о лондонских маршрутах: о достопримечательностях, которые и вправду стоит посетить, о местах, где можно поесть и где можно сделать покупки, о башнях, откуда открывается необычный вид на город, об интересных людях, живущих в Лондоне, – в общем, обо всем понемножку. Но Виолета обнаруживала такие обширные познания, что я только диву давался.

Даже не помню, что подавали на ужин, уверен только – еда была восхитительная. Коньяк (обычно за ужином я не пью, потому что меня начинает клонить в сон) на этот раз совершенно на меня не подействовал. А Виолета смотрела на меня и радостно улыбалась, видя, что мне хорошо в ее доме.

– Ты всегда так гостеприимна с чужеземцами, которые останавливаются у твоих дверей, зачарованные магией единорога?

Она лишь рассмеялась в ответ.

Когда женщина с восточными чертами лица убрала со стола приборы, было уже полдесятого. Я сказал, что ухожу, но Виолета возразила – дескать, еще слишком рано. Я пытался настаивать, но в конце концов мы продолжали болтать.

– Тебя кто-то ждет? – спросила она.

– Нет.

– Ты с первого взгляда напомнил мне одного человека, которого я знала в другой жизни, много лет назад.

– Ну конечно, еще в детстве, – нашелся я с ответом и продолжил: – Единороги притягивают меня, потому что напоминают о самом начале жизни. Знаешь, сейчас я перечитываю роман, который открыл для себя еще подростком. Его действие как раз происходит в Лондоне…

В Виолете проснулось любопытство, глаза ее широко распахнулись.

– …это «Портрет Дориана Грея».

– А, та книга… – В голосе ее послышалось разочарование.

– Тебе не нравится «Портрет Дориана Грея»?

– Нравится, только Уайльд – женоненавистник. Подожди-ка, у меня здесь подчеркнуто.

Виолета поднялась, сняла с полки толстый томик и принялась перелистывать страницы.

– «Все, кто любил меня, – таких было не очень много, но они были, – упорно жили и здравствовали еще много лет после того, как я разлюбил их, а они – меня. Эти женщины растолстели, стали скучны и несносны».[6] По-моему, это дурной тон.

– Тут ты права, Виолета. Но меня привлекает в Уайльде совсем другое. Во-первых, у него встречаются весьма интересные рассуждения об эстетике, а во-вторых, он имеет свою точку зрения на вечную жизнь. «Вечная молодость, неутолимая страсть, наслаждения утонченные и запретные, безумие счастья и еще более исступленное безумие греха…» Вот подлинный двигатель жизни. Все великие люди мечтали жить вечно, но только в молодом теле. Однако все они были обречены обрести мудрость, крупицу мудрости, несколько граммов мудрости лишь тогда, когда становились дряхлыми стариками. И вот в возрасте восьмидесяти лет эти мудрецы ясно понимали, что до сих пор ничего не знают. Все это очень печально. Ты проводишь всю жизнь за письменным столом, старея, теряя зрение над книгами, забывая жить, – и в конце концов узнаёшь, что почти не жил. Твой интеллект, которому следовало бы получать удовольствие от прочитанного, тоже ощущает растущее неудовлетворение по мере того, как увеличивается груз знаний. В молодости ты не путешествуешь, потому что у тебя нет денег, а когда в зрелости начинаешь ездить, у тебя не хватает сил на любовь, на иллюзии, и ты приходишь к заключению, что жизнь – ничто.

Виолета смотрела на меня пристально, как человек, который что-то знает, но не хочет или не может рассказать. В ее глазах заблестели две влажные точки – так бывает, когда огромная туча готова вот-вот распахнуться и пролиться дождем и мы понимаем, что ливень неизбежен. Теперь улыбка девушки стала неуверенной, словно Виолета готова была поддерживать разговор до определенных пределов, но не осмеливалась или не желала высказать то, что знала и чувствовала на самом деле. Она молчала, но ее взгляды и жесты посылали мне сотни идей, которые я ловил на лету. Наконец Виолета взглянула на часы.

– Уже одиннадцать, Рамон, а завтра рано утром я уезжаю в Эдинбург. Послезавтра снова буду здесь. Если хочешь, я покажу тебе этот квартал, проведу по самым живописным здешним уголкам… Которые так притягивают иностранцев, – добавила она не без иронии.

Я улыбнулся, польщенный ее словами.

– Договорились. Но пообещай, что расскажешь об одном своем загадочном родственнике.

– Жду тебя здесь в четверг, в четыре. Мы попьем чаю в заведении, которое не оставит тебя равнодушным, – ответила Виолета, оставив мою реплику без внимания.

Уже покинув ее дом, я понял, что мы позабыли вызвать такси, но мне было все равно. Я пешком добрался до станции Ноттинг-Хилл, наслаждаясь радостью этой ночи. Теперь я не пошел по Бейсуотер-роуд, а предпочел Кенсингтон-Черч. Вместе со мной путешествовали единорог и Виолета, кружась в моей голове.

Когда я добрался до дома Рикардо Лансы, был уже час ночи. Я страшно устал; не раздеваясь, повалился на постель и заснул.

## II

Сны атаковали меня, точно чайки в фильме Хичкока. Наутро я ничего не помнил толком, но в этих сновидениях были погони, неожиданные потрясения, отчаянная борьба, холодный пот, слезы, безнадежное вожделение и психические отклонения. Проснулся я с большим пятном спермы на простыне. Мне сразу вспомнился монах из «Сансары», красивейшего фильма об аскезе, любви, сексе и семье.[7]

Пока я завтракал – грыз яблоко и макал печенье в кофе без кофеина, но с молоком, – я начал припоминать кое-что еще из своих снов. В моей памяти всплыл образ нимби, маленького единорога (ведь единороги бывают разных видов и размеров), созерцавшего сотворение мира в Синтрийском лесу. Не знаю почему, но я был уверен, что дело происходит именно в этой местности под Лиссабоном. Своим единственным рогом нимби прикасался к камням – и камни, словно родники, начинали источать воду. Из плодов, которые поедал единорог, вырастали цветы, и все вокруг становилось прекрасным. А потом я его потерял. Так бывает, когда на шкале радио находишь станцию, которую долго искал, а потом звук пропадает и больше уже не возвращается.

Я сделал пометку в записной книжке: «Поговорить с Виолетой о моем сне» – и тут же подумал, что девушка станет надо мной смеяться, что все это комично, что, вероятно, мне следует дождаться, пока она сама заговорит об этих мифических персонажах моих сновидений.

* * *

Поздним утром я прогулялся по Пикадилли от парка Грин и Букингемского дворца в сторону Сохо. Окрестности дворца были полны туристов: европейцев, японцев и индусов. Группа советских ребят (все из Узбекистана) попросила меня их сфотографировать; с той же просьбой ко мне обратились индусы из Шотландии. Поскольку я был в хорошем расположении духа, я всякий раз улыбался в ответ, не придавая чрезмерного значения этой слегка нелепой ситуации.

Потом я, к собственной досаде, позволил увлечь себя толпе туристов, дожидавшейся смены караула в полдвенадцатого. Я начал подумывать о ресторанчике на улице Хопкинс, где, как мне говорили, подают изысканные блюда кантонской кухни, но ресторана так и не нашел. Отправившись на старый рынок овощей и цветов, я не обнаружил и его тоже.

Как ни странно, сам Ковент-Гарден остался на месте, только там теперь торговали всякими безделушками. На одних лотках продавались диадемы для причесок, на других – футболки; предлагались также брелки, пробки для бутылок с фотографией твоего сына, друга, жены или мужа; а еще имелись ларьки с фастфудом. В одном из баров выступала девушка, которая жестами и телодвижениями изображала поющую Эдит Пиаф, и публика аплодировала в конце каждой песни так, словно то было и впрямь выступлением великой певицы. Монеты и фунтовые банкноты сыпались дождем; не меньше получал китаец, исполнявший посреди площади песни Боба Дилана.

В конце концов я укрылся в Национальной галерее. Раньше я не знал, что там вывешены великолепные работы Веласкеса, такие как «Венера перед зеркалом» и «Портрет Филиппа Второго». Рядом висели полотна Гойи, Тернера, Ван-Гога, Сезанна и Пикассо. Пресытившись пластическими искусствами, я принялся наблюдать за посетителями, разглядывающими картины. Одну молоденькую японку приковало к себе «Купание в Аньере» Жоржа Сера. Я внимательно рассмотрел картину, потом перевел взгляд на японку – и так много раз подряд, словно человек, следящий за движениями мяча во время теннисного матча. Улыбнувшись мне, темноглазая девушка спросила:

– Не правда ли, это прекрасно?

– Восхитительно, – ответил я.

Японка снова погрузилась в созерцание, словно весь ее мир был заключен в этом полотне, словно по какой-то таинственной причине вся ее жизнь сконцентрировалась в изображенной на картине сцене и девушка пыталась запомнить ее во всех подробностях.

Я посмотрел на часы: было уже больше трех.

Выйдя из музея на Трафальгарскую площадь, я отправился к церкви Святого Мартина, поскольку, согласно туристическим путеводителям, в ее крипте находился хороший, хотя и многолюдный, ресторан. Мне удалось занять отдельный столик снаружи, в уголке, над надгробной плитой некоего благочестивого деятеля былых времен. В конце концов я получил на обед нечто вроде пирога с морковкой и салатом, который мне вовсе не понравился и утвердил меня в мысли о низком качестве британской кухни.

После обеда я прошелся по Чаринг-Кросс в сторону Блумсбери, квартала Вирджинии Вульф и других лондонских писателей. Там я двинулся по книжным магазинам, не забыл заглянуть и в «Генри Пордес букс», где нашел много интересного: очень старую Библию, английский перевод «Дона Кихота» восемнадцатого века, а за четыре фунта приобрел полное собрание сочинений Шекспира издания 1922 года. Книга того не стоила, но я давно мечтал иметь всего Шекспира на английском. Я осведомился у продавца о книгах на эзотерические темы, однако тот, должно быть, меня не понял, потому что указал на впечатляющую коллекцию старинных книг по медицине и естественным наукам. Я долго рассматривал их, но в итоге отказался от покупки и вышел из магазина со своим Шекспиром под мышкой и с твердым намерением как можно скорее обучиться литературному английскому языку.

Миновав Британский музей, я зашел в «Плуг» – в свое время это был любимый паб Блумсберийской группы, да и теперь там любят встречаться литераторы и издатели. Но я не нашел там ничего более высокохудожественного, чем прекрасная официантка, которая не спускала с меня глаз.

Однако управляющий или владелец паба (в общем, какой-то старый хрыч) строго надзирал за ней: всякий раз, когда девушка поворачивалась в мою сторону, он сам ко мне подходил, улыбался и принимал заказ. Я несколько раз приближался к стойке и, пожалуй, слегка перебрал пива ради того, чтобы оказаться неподалеку от этой красотки с лучезарным взглядом, выразительными формами и певучим голосом, удивительно похожей на актрису Кирстен Данст. Девушку окружала некая аура, грация ее движений наводила на мысль, что она не простая официантка. Я пообещал себе вернуться в «Плуг», но так и не сделал этого.

Потом я снова оказался на Чаринг-Кросс-роуд – меня привело туда литературное и киношное воспоминание о необычном романе английского букиниста и американской писательницы.[8]

Сначала я зашел в один из книжных магазинов «Уотер-стоунс», а затем в «Фольес». Там царил невообразимый хаос. Я принялся рассматривать старинные издания, но из-за дороговизны ничего не купил. А потом один из продавцов подвел меня к огромному стеллажу с очень старыми книгами; разумеется, некоторые из книг были в ужасном состоянии. У этого стеллажа я простоял довольно долго, пачкая ладони и одежду пылью и плесенью, и отобрал шесть томиков – главным образом из-за их формата. Все они были в твердых переплетах, какой-то заботливый коллекционер еще и обернул их, к тому же каждая книга стоила не дороже тридцати фунтов. В итоге я остановился на двух изданиях: «Соединении соединений» Альберта Великого[9] и «Иероглифических фигурах» Николаса Фламеля. Я отлично знал оба сочинения, но изучал их много лет назад и теперь захотел перечитать здесь, в Лондоне. Книга Фламеля была мне необходима и как повод для того, чтобы снова расспросить Виолету ее о родстве со старинным алхимиком.

Когда я заглянул в трактат Альберта Великого, чтение захватило меня, как и в первый раз, ведь я уже несколько месяцев не читал ничего подобного. Книга же Фламеля всегда казалась мне странной, магической, сложной для понимания, и у меня создалось впечатление, что это неполное издание, поскольку я не обнаружил никаких вводных пояснений, только сухие биографические данные.

Мог ли Фламель быть предком Виолеты? Я сам рассмеялся, до того нелепым показалось мне это предположение. Сколько на свете живет людей, носящих фамилию Фламель? Ну ладно, по крайней мере, благодаря купленной книге мне легче будет вернуться к нужной теме в разговоре с Виолетой.

Как бы то ни было, чтобы побольше узнать о жизни великого алхимика и освежить свои познания в древней науке, я полез в Интернет. Николас Фламель родился во Франции в 1326 году (по другим сведениям – в 1333) и умер в 1418-м. Вообще в его жизни было много неясного, я даже обнаружил в сети предположения о том, что Фламель бессмертен. Тут уж мне пришлось прочитать «Иероглифические фигуры» целиком, благо книга была не слишком объемиста, а потом приняться и за Альберта Великого, снова погрузившись в изучение алхимии, понятия которой не всегда укладывались в моей здравомыслящей голове. Наверное, я так и заснул с книгой в руках, поскольку на следующее утро в одиннадцатом часу меня разбудил стук свалившегося на пол фолианта.

Дурные сны донимали меня всю ночь, и я проснулся встревоженный, потный, в окружении плавильных котлов, тиглей, ступок, пипеток, перегонных кубов, ванночек, горшочков, дымящихся колб и сильного запаха серы.

Всю ночь напролет мне снилось, что я принимаю ртутные ванны: я пытался выбраться наружу из бассейна с этой вязкой жидкостью, не смачивавшей кожу, но чья-то рука тянула меня вниз. Я погрузился в ртуть с головой – и очутился в комнате, заляпанной чем-то вроде навоза, источавшего тошнотворное зловоние, так что я почувствовал себя грязным. Потом меня поместили в гигантскую печь; в этом аду было нестерпимо жарко. Затем возникла комната, в которой стены, пол и потолок были из серебра, а холод стоял как на полюсе. Я шел по серебряному полу, словно по ледяной фольге, потом в комнате заметно потеплело, все засверкало позолотой, солнце ласкало мне лоб и руки, мой член возбудился и выбросил фонтан спермы.

Затем у меня в руках очутился бокал. Отпив из него глоток мягкого бархатистого напитка, я сразу почувствовал себя молодым и полным сил. От артроза в больших пальцах не осталось и следа, спина больше не болела, очки оказались совершенно не нужны, поскольку близорукость моя исчезла. Я вышел из золотой комнаты и увидел стоящую ко мне спиной обнаженную женщину – она поглаживала единорога.

Животное походило на белого молодого коня, почти жеребенка, с розоватой гривой, изо лба у него торчал высокий спиральный рог. У единорога были антилопьи ноги, козлиная бородка, львиный хвост, ярко-голубые глаза, и я боялся взглянуть на него в упор.

Почувствовав мое присутствие, женщина обернулась; у нее были потрясающие, влекущие груди, голубые глаза и светлые волосы. Мои руки все еще были перепачканы золотой пыльцой, я до сих пор чувствовал, как ртуть омывает мое тело.

Женщина подошла, чтобы поговорить. Это ее лицо я, кажется, видел в фильме Софии Копполы «Девственицы-самоубийцы»?[10] Нет, то была официантка из бара «Плуг», похожая на актрису, – официантка, которую не подпустил ко мне старик управляющий. Она сказала, как ее зовут, но во сне я позабыл ее имя.

Словно притянутый магнитом, я двинулся вперед, жаждая поцелуя. Нас разделяло чуть меньше метра, наши тела еще не соприкоснулись, а я уже ощутил влажность ее губ, мягкость ее груди… И тут проснулся – так бывает, когда в кино вырубают ток и фильм прерывается на самом интересном месте.

* * *

Смирившись с реальностью, я приготовил апельсиновый сок, выпил молока с печеньем и снова погрузился в чтение – пока не пришло время встретиться с Виолетой Фламель.

В Ноттинг-Хилл я приехал вовремя. На этот раз я сел на двенадцатый автобус – хотя в нем было полно народу – и по дороге наслаждался лондонскими пейзажами. Город оказался намного привлекательнее, чем я ожидал, – вероятно, из-за реки, очень оживлявшей пейзаж.

Виолета была обворожительна. Она надела плотно облегающую блузку, зеленую с розовым, по-моему, шелковую; черные брючки тоже подчеркивали достоинства ее фигуры. У девушки была тонкая талия, роскошный бюст, и она была куда красивее, чем мне показалось при первой встрече.

«Ты должен смотреть на нее не как на женщину, а как на подругу. Только не надо ничего портить, Рамон», – повторял я про себя.

Но Виолета уже кое-что заметила и догадалась, о чем я думаю.

Мы заказали белый чай со щепоткой красного. Мне нравилась эта мягкая ароматная смесь, а моя спутница улыбнулась, когда я сообщил, что такой чай готовят в Германии, а не в Соединенном Королевстве и что рецепт привезен из Китая. Мои простодушные рассуждения всегда вызывали у нее улыбку.

Я не боялся выглядеть несерьезным. Мне упорно не хотелось приносить в жертву зрелости остатки детства. Но мне только что перевалило за сорок, и было бы нелепо играть в мальчишку, лишь открывающего для себя мир. А вот Виолета смотрела, говорила и улыбалась так, словно была намного старше меня, а не на десяток лет моложе. Ее чистые прекрасные глаза обладали гипнотическим блеском.

Я спросил, как прошла поездка в Эдинбург, и она отозвалась о ней как о деле несущественном, пустяковом, рутинном:

– Деловая поездка, тут и рассказывать не о чем. Я вообще много путешествую. Меня куда больше интересуют твои вчерашние приключения, ведь ты был в этом городе один.

– Что ж, спасибо. Я побывал в Национальной галерее, а потом покупал книги. Кстати сказать, в «Фольез» встретился с одним из твоих предков.

– Да что ты говоришь! Не знала, что состою в родстве с кем-то из писателей, – притворно удивилась Виолета.

– Я имею в виду Николаса Фламеля, автора «Иероглифических фигур».

Виолета посмотрела на меня очень серьезно, слегка растерянно – и отозвалась не сразу. Потом с улыбкой произнесла:

– Насколько я знаю, этот философ не принадлежит к числу моих предков. Фламель – распространенная фамилия.

Удивившись такому ответу, я принял ее мимическую игру за кокетство. Я находился рядом с привлекательной женщиной, поэтому подумал, что она, как и все мы, бессознательно прибегает к тактике соблазнения.

А Виолета закусила губу, наморщила лоб, поерзала на стуле, потерла нос и неожиданно заявила:

– Сказать по правде, я знаю, о ком ты говоришь, я много его читала. Фламель был лучшим из алхимиков. Еще я читала Парацельса,[11] Альберта Великого, Гебера,[12] Дунса Скота,[13] Виланову,[14] Василия Валентина,[15] Раймунда Луллия,[16] мне знакомо и письмо Энрике де Вильены[17] о двенадцати кордовских мудрецах. Все это – лишь подготовительные материалы, приближающие к настоящим знаниям.

– И что ты думаешь об алхимии? – спросил я наугад.

– В методах алхимиков много обмана, но, возможно, есть и доля правды. Не знаю, способен ли человек найти способ превращать металлы в золото, но он обязательно должен стремиться обрести самого себя, вместо того чтобы тратить жизнь на поиски философского камня. Каждый должен приложить все усилия ради поисков эликсира своей внутренней жизни – того эликсира, который воистину заставит человека встретиться с самим собой.

В голосе Виолеты отчетливо слышались горечь и разочарование, а еще твердое намерение раз и навсегда закрыть эту тему.

– В предисловии к одной из книг, которые я вчера купил, написано, что «Книга еврея Авраама», содержащая ключ ко всем открытиям Фламеля, пропала и что последним ее держал в руках кардинал Ришелье.

– Правда? Я этого не знала.

– Интересно было бы выяснить, у кого книга теперь…

– Рамон, это всего-навсего книжица в двадцать одну страницу, из трех тетрадок по семь страниц, в которой даже Фламель не сумел разобраться… Сперва не сумел, – поправилась Виолета, – но потом, с помощью маэстро Канчеса, полагавшего, что книга связана с каббалой, все же ее расшифровал. По крайней мере, так я читала.

Я особо отметил для себя последнюю фразу и продолжал блистать эрудицией, как будто не вычитал все это накануне ночью:

– Как грустно! Если бы Канчес не умер по дороге в Париж, путешествуя вместе с Фламелем, тот открыл бы философский камень намного раньше и, может, сумел бы спасти жизнь иудею.

– Всегда кому-то приходится умирать ради того, чтобы другие обрели бессмертие.

– Что ты сказала? – встрепенулся я.

– Я имею в виду Иисуса, отдавшего жизнь за человечество.

– Ну да, – улыбнулся я, словно о чем-то догадавшись. Виолета покраснела. – А современники догадывались об открытии Фламеля?

– Люди что-то заподозрили, поэтому он никогда не чувствовал себя в безопасности. Представь, каких бед могло бы наделать подобное открытие, окажись оно в руках толпы!

– Виолета, историю Фламеля невозможно представить без Перенеллы. Кажется, они были очень близки.

– Ты прав. Это была идеальная пара.

– Думаю, таковой она и осталась.

– Ну разумеется, такие союзы заключаются навечно. Теперь, наверное, они перевоплотились в достойных людей.

Девушка улыбнулась.

– Ты слыхала о Поле Люка? – спросил я.

– Нет, такого не знаю, – бросила Виолета слегка пренебрежительно.

– Этот дворянин в семнадцатом веке совершил путешествие в Малую Азию и беседовал там с узбекским дервишем о герметической философии. Дервиш поведал ему, что подлинные философы обладают способностью продлевать свою жизнь на тысячу лет и неуязвимы для всех болезней. Люка упомянул в разговоре знаменитого алхимика по имени Фламель, который умер в возрасте восьмидесяти с чем-то лет, хотя и открыл философский камень. Дервиш расхохотался в ответ, и Люка спросил, что его так рассмешило. Мудрец объявил, что лишь наивный человек может считать Фламеля умершим. И добавил: «Вы заблуждаетесь. Фламель до сих пор жив. Ни он, ни его супруга так и не узнали, что такое смерть. Всего три года назад я простился с ними в Индии. Фламель – один из лучших моих друзей».

Виолета вновь улыбнулась, пораженная моей осведомленностью о жизни этого человека. Я объяснил, что, если какая-то тема меня интересует, я погружаюсь в нее с головой. Впрочем, я признался, что начал увлекаться алхимией еще много лет назад и прочел тогда немало учебников, научных трудов и биографий алхимиков прошлого. Я упомянул «Atalanta fugiens» Михаэля Майера,[18] «Antidotarium» Милиуса[19] и «Mutus liber» Альтуса.[20]

Ответ Виолеты был на редкость лаконичным и резким:

– Да будет тебе известно: Фламель мне не родственник.

В ее голосе слышался холодный металлический отзвук, но в то же время я уловил, как в душе моей собеседницы что-то шевельнулось. Как будто порыв чувств натолкнулся на холод рассудка и раздался громовой раскат, гулкий удар правды о ложь. Но это ощущалось так зыбко, почти неуловимо, что я никак не отреагировал и предпочел продолжить беседу. Если Виолета что-то от меня скрывает, я в конце концов почувствую это. У Виолеты были необыкновенно развиты материнский инстинкт и интеллект, а женщины подобного склада просто не могут позволить тем, кто находится рядом, пребывать в пучине неведения, если в силах такое предотвратить.

Словом, я догадался, что произнесенная в подходящий момент ложь может превратиться в нить Ариадны, которая выведет меня к правде. Надо признаться, сейчас я играл на поле интуиции, а не на поле уверенности, ведь все, что у меня имелось, – это наводящее на мысли совпадение фамилий да чувства женщины, к которой меня влекло.

– Виолета, я кое-чего не понимаю.

Она смотрела на меня, поднеся к губам чашку с чаем.

– Почему счастливец, который обрел богатство и бессмертие, не бежит рассказать всем на свете, что случилось, не спешит поделиться своей радостью? Мне очень сложно понять подобную осторожность. Известно, что слава – тяжкое бремя, особенно теперь, когда журналисты совсем озверели, но полный отказ от нее… Такую карту трудно разыграть. Говорят, мудрецы – люди предусмотрительные и поэтому всегда знают, как выпутаться из неприятностей.

– Фламель, скорее всего, почувствовал: если тайна раскроется, французский король упечет его в темницу и заставит на себя работать. Вообще-то поговаривали, что король подослал к Фламелю соглядатая, который выведал тайну, но алхимик перекупил шпиона, предложив ему сосуд с универсальным снадобьем. А спустя несколько дней Фламель распустил слух о своей смерти и о смерти Перенеллы, доброй и нежной Перенеллы, – сказала Виолета.

– Ты говоришь о ней так, словно была лично с ней знакома.

– Ах, если бы так! Если бы мы могли познакомиться и поговорить с такими людьми!

– Это правда, будто Фламель вместо тела своей супруги положил в гроб кусок дерева и отправил гроб в Швейцарию? А спустя несколько дней точно так же организовал и собственную «смерть», после чего наконец воссоединился с женой?

– Я читала об этом, Рамон. – На сей раз ответ Виолеты был более осторожным.

– Похороны состоялись в одной из тех часовен, которые сам Фламель выстроил и передал церкви.

– Да, весьма вероятно.

– А если все это правда, нам надлежит задуматься о превратностях случая. Почему ничтожный писарь вдруг сделался великим хранителем тайны, открывшейся за всю историю мира лишь горстке людей?

– Не знаю. Но судьба бывает причудлива и капризна.

– Верно. А потом Фламель и Перенелла нашли пристанище в Индии.

– И наведывались оттуда в другие страны, – добавила Виолета.

– Как прекрасна история бессмертия!

Виолета только рассмеялась.

– Но как подобная мудрость уместилась на двадцати одной страничке? Я пытался расшифровать записи Фламеля, но так ничего и не понял. Наука Гермеса, как называют ее алхимики, непостижима. К тому же я имел бы глупый вид, если бы взялся плавить металлы и процеживать настои; я сам счел бы себя умалишенным.

Виолета посмотрела на меня пытливо и в то же время с выражением жалости и всепрощения. Но не успела она заговорить, наверняка еще раз продемонстрировав свое великодушие и эрудицию, как к нашему столику вихрем подлетела Джейн.

– Привет, друзья! Ты, наверное, Рамон.

При виде этой девушки я остолбенел. То была она, двойняшка Кирстен Данст, блондинка из паба «Плуг».

– Привет, – робко отозвался я.

– Извините, раньше никак было не вырваться.

– Прости, Рамон, мне следовало предупредить, что Джейн хочет с тобой познакомиться.

– Очень приятно! Джейн, по-моему, мы уже знакомы.

– Да, как ни старался этому помешать мой полудурок шеф. Едва ты вошел в паб, я поняла, что ты – это ты. Виолета – мастер описывать людей. Иначе ты выглядеть просто не мог.

Джейн было не больше двадцати пяти лет, она была веселая, острая на язык, даже грубоватая. В ее наряде было что-то хипповское. Ей нравилась этническая музыка и джаз, она сама по вечерам пела в клубе.

– Послушай, Джейн, наш испанский друг родом из Кордовы. Он явился из края мудрецов и философов и разбирается в алхимии и единорогах, – произнесла Виолета с едва заметной иронией.

– Спасибо, что представляешь меня как старого друга. Но, Джейн, на самом деле мы с Виолетой познакомились только позавчера. Я охотился за одной книгой и вот при содействии старого букиниста набрел на дом с единорогом.

– Ха-ха-ха! – отозвалась беспардонная Джейн. То был грохот прорвавшейся плотины или взорвавшейся ракеты фейерверка. – Так это любовь с первого взгляда!

Я тоже улыбнулся, чтобы обратить слова Джейн в шутку. Наконец-то мы с ней познакомились! Но мне хотелось поговорить о Фламеле и единорогах.

– У тебя что, выходной в пабе?

– Ну да. Наплела шефу, что пойду по врачам, дескать, к гинекологу надо, освобожусь поздно, так что вообще не вернусь.

– Слушай, Джейн, у тебя интересный испанский. Похоже на каталонский акцент. Ты что, родом из Каталонии?

– Моя мать из Жироны, но я родилась в Челси, на улице Манреса.

Очередная улыбочка.

– А мой отец – француз, но работает здесь, в Сити, вот уже несколько десятков лет. Он из тех клерков, что облачаются по выходным в джинсы и называют себя лейбористами, хотя мне кажется – в день выборов он голосовал за Тэтчер.

Джейн снова расхохоталась.

– Она страшная врунья. Все, что она сказала, – неправда, – пояснила Виолета.

– Ты женат, Рамон?

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Просто так, но по виду ты тянешь как минимум на разведенного.

– Не знаю, что ты там углядела, – на мне не может быть следов того, чего не было. А еще я не гей, если это твой следующий вопрос. Но никто не мог вынести меня дольше трех месяцев. И мне уже перевалило за сорок. А еще вчера сорока не было. Именно сегодня мне стукнул сороковник, а я так и не испытал так называемого кризиса женатых мужчин. К тому же я не интеллектуал, а архитектор на жалованье. Архитектору никогда не выдать себя за интеллектуала, скорее на такое способен ученый и скучающий путешественник, поклонник прекрасного. А сейчас прекрасным, например, является кадр, в центре которого вы находитесь. – И я пальцами изобразил рамку.

– Ну ты и нагородил! Уж не знаю, как ты теперь из этого выберешься, – веселилась Джейн.

– Не хочу показаться мачистом, но вы мне нравитесь обе.

Собственные слова напомнили мне о моем португальском друге, Луише Филипе Сарменту: стоило ему увидеть красивую девушку, как он распускал хвост длинных седеющих волос, закрывал ими все лицо – в стиле femme fatale[21] – и произносил: «Ведь правда я самый привлекательный парень на свете?»

Девушки, переглянувшись, снова расхохотались. Я забеспокоился, что сижу перед ними с совершенно идиотским видом, но тут Джейн меня удивила:

– Я два года проучилась в Севилье.

– В Севилье? И что именно изучала?

– Историю. А еще я немного разбираюсь в средневековом искусстве. Готова ответить на любой вопрос о кордовских Омейядах.

– Ладно, учту. Ты собираешься преподавать?

– Нет, мне это не нравится. В Севилье от преподавания впадают в депрессию, кабинеты психоаналитиков всегда битком набиты институтскими профессорами. Я теперь пытаюсь поступить в Лондонский университет. Хочу еще поучиться, а потом читать там лекции. Да, преподавание на таком уровне вполне устроило бы меня как способ заработать на жизнь.

Когда Джейн говорила серьезно, лицо ее становилось на редкость красивым.

Я решил сменить тему:

– А откуда вы друг друга знаете?

– Мы сестры и подруги, – ответила Виолета.

– И живете вместе?

– Нет, – ответила Джейн.

– На фасаде твоего дома тоже есть единорог?

– У меня нет дома. Я живу в крохотной квартирке на улице Чепстоу вместе с двумя другими девчонками.

Пока Джейн рассказывала о своих соседках, в кафе вошел старичок с книгой в левой руке и тростью в правой.

– Глядите! Этому человеку сто восемьдесят лет.

Сестры посмотрели на меня с удивлением.

– Откуда ты знаешь? – спросила Джейн.

– У него на лбу написано бессмертие, – пошутил я.

– Ты ошибаешься, – возразила Виолета. – Хотя толика бессмертия в этом человеке и вправду есть, поскольку ему девяносто восемь лет и у него железное здоровье. У него ясный ум следящего за собой шестидесятилетнего джентльмена, а познания его безграничны. Он преподавал эстетику в Оксфорде, но ушел на пенсию так давно, что никто уже и не помнит когда. Он написал несколько учебников, правда, все думают, что автора больше нет в живых. Вообще-то насчет пенсии я не совсем верно выразилась: он по-прежнему числится в Академии изящных искусств и до недавнего времени регулярно читал там лекции.

– А ты веришь в бессмертие? – спросила меня Джейн.

Так выпускают стрелу из лука и ждут, когда раненый зверь рухнет на землю.

– Скажем так: я не могу верить в то, чего не испытал. Откуда мне знать, сколько лет этому старому профессору – сто или двести? Кто даст мне гарантию? Я часто думал о том, что бессмертному человеку придется периодически менять имена и места жительства. Тоже, наверное, морока. А вы верите в бессмертие?

Сестры, переглянувшись, улыбнулись.

– Конечно нет, дурачок.

На этом они решили закрыть тему. Однако во мне проснулось дьявольское любопытство, я настаивал на продолжении разговора. Виолета и Джейн опять заговорщицки переглянулись и, к моему удивлению, приняли вызов. Но для начала они пожелали испытать, готов ли я к диалектической битве на такой зыбкой почве, – ведь тема была столь же затаскана, сколь мало исследована рационалистическими методами. Долгое время герметическая философия была окружена гробовым молчанием, но начиная со Второй мировой войны, когда мир рассыпался на куски и так нуждался в духовности, в этой области появились новые течения с тысячами новых проповедников. О возрождении интереса к эзотерике в восьмидесятые годы и после, совсем в недавнее время, с расцветом Интернета, свидетельствуют тысячи статей и библиографических ссылок на данную тему.

– Давайте начнем с истоков, – заговорил я. – Люди десятилетиями смеялись над возможностью существования философского камня, его секрет был похоронен глубоко в тайниках нашего мира. Что говорить, эта тема поначалу очень смешила и меня. Мне казалось – глупо пытаться превратить, например, свинец в золото; нелепое измышление, на первый взгляд. Однако когда речь заходит об универсальном снадобье, поневоле возникает желание побольше узнать о науке Гермеса и об алхимическом символизме. Я уже тогда знал (почитав Майера, Любавиуса,[22] Хунрата),[23] что в алхимии не существует строгих правил, что решающее значение имеет воображение читателей, их творческая способность проникнуть в суть проблемы. Когда в кругу моих знакомых заговаривали об алхимии, многие усмехались: действительно, в этой области немало шарлатанства, когда глупость и неведение идут рука об руку. Но пришло время – и появилось сразу много переводов с арабского, с еврейского, с латыни. Я не сразу понял, что речь идет не об обыкновенной химии, не о колбах, пробирках и спиртовках, а о другой, трансцендентальной химии. Достаточно разобраться в смысле слова «алхимия», чтобы увидеть, что слово это отсылает к Высшему Существу, ко Всемогущему, к Аллаху. Это наука Бога. А еще – искусство, искусство совершенствовать тело с помощью природы. И здесь особенно важную роль играет знание о составе материи. Считается, что для алхимика материя состоит из трех основных субстанций: серы, ртути и соли. С их помощью можно создавать новые вещества. Быть может, речь идет об ускорении самого естественного процесса, для которого природе нужны тысячелетия? Ведь писал же Роджер Бэкон[24] в своем «Зерцале алхимии», что занимается наукой, обучающей изготовлению такого снадобья или эликсира, каковой, будучи применен к несовершенным металлам, сообщает им совершенство. Я обратил внимание, что алхимией увлекались великие врачи, философы и астрологи, такие как Парацельс, Альберт Великий, Раймунд Луллий, Блаженный Августин,[25] Фома Аквинский,[26] Василий Валентин и многие другие. Говорят, у каждого учителя были ученики, которых мастер наставлял по собственной методе. Тайные знания полагалось передавать в письменном виде, пользуясь псевдонимами и затушевывая смысл при помощи аллегорий, символов и фигур. Все исследователи утверждают, что алхимик – вовсе не изготовитель золота, что изготовление золота – лишь способ проверки подлинности философского камня, универсального снадобья. И вот с чем я не могу примириться: если это правда, почему мудрецы, открыватели камня не принимаются за излечение всех недужных и страждущих? Почему не уничтожают болезни? Почему миллионы людей умирают от голода? Почему мир страдает от автокатастроф, войн и нетерпимости? Почему никак не отыщется бог или мудрый человек, который положит всему этому конец?

В нашем маленьком сборище воцарилась полная тишина. Пока я говорил, сестры все время молчали в некоем странном ожидании – ведь я знал, что у них нашлось бы, что мне ответить.

Несмотря на мои выпады, Виолета и Джейн не торопились высказать свое мнение. Но мне хотелось их допечь, я собирался наступить на все больные мозоли.

Не успел я, однако, приступить к теоретической части своего доклада, как заговорила Джейн, причем очень серьезным тоном:

– Сегодня многие втайне занимаются поисками философского камня. Но все эти люди трудятся молча, в самых укромных уголках своих жилищ – там они устраивают лаборатории и пользуются инструментами из далекого прошлого. По крайней мере, проблем с тепловой энергией у них нет. Сегодня алхимия сотрудничает с наукой: герметические опыты ставят даже прославленные ученые, только никогда публично не признаются в этом. Лавки букинистов превратились в бурлящие котлы: вновь обращенные разыскивают старинные книги, а им продают кота за зайца, ведь если ты не специалист, очень трудно отличить подлинник от подделки. Рамон, тебе бы следовало прочитать «Theatrum chemicum» из «Собрания химических редкостей» Манже[27] или «Библиотеку философов-химиков» Зальмана. Проблема в том, что эти труды написаны на латыни, а не все способны читать на языке, который, хотя и считается мертвым, в наше время жив и полезен как никогда. В этих книгах скрыты названия субстанций и modi operandi.[28] Большинство мудрецов крайне ревниво оберегали свои знания, не желая делиться ни с кем. Открывать свои тайны готовы были единицы – ты сам недавно перечислил имена некоторых из них. Мой предок Николас – шучу, к слову пришлось…

Джейн сначала закашлялась, потом улыбнулась, а Виолета бросила на нее инквизиторский взгляд.

– …или, например, Альберт Великий, который заявляет в своей книге «Соединение соединений», что от знания, хранимого втайне, нет никакой пользы: «Науку, которую изучил я без печали, передаю вам без грусти. Зависть же портит все, и завистник не будет правым перед лицом Бога». Простите, боюсь, мы становимся слишком серьезными.

– Пожалуйста, продолжай, – шепнул я Джейн, пораженный ее эрудицией и красноречием.

Я наслаждался ее серьезным видом. Виолета хранила молчание, но ее окружал ореол новой для меня красоты. Две эти женщины были такими разными, что в них чувствовалась некая общность; быть может, удивительная сопричастность знанию. Обе они были так молоды и так сказочно умны, что, если бы мне в тот момент пришлось выбирать одну из двух, я пришел бы в полное замешательство. Одна обладала даром зрелости, заключенным в юную соблазнительную оболочку, в другой безрассудство молодости сочеталось с мудростью и красотой. В тот миг мне хотелось только, чтобы время замедлило свой бег.

– Что ты читал в последнее время? – спросила Джейн.

– Начал перечитывать «Соединение соединений», – ответил я ей, в то же время пристально глядя в темные глаза Виолеты. – Но, как и раньше, ничего не понял. Наверное, когда Альберт Великий намекает, что его книга не должна попасть в нечистые руки, он имеет в виду меня.

– Я хочу поговорить о Николасе Фламеле, – вмешалась Виолета, и Джейн посмотрела на нее с благодарностью. – Фламель передал свое наследие племяннику и настоятельно рекомендовал ему быть творческим, вникать в рассуждения философов о тайной науке и ни в коем случае не искать в его тайных записях буквального смысла. Фламель всегда подчеркивал необходимость обращения к Богу, дабы тот ниспослал читателю понимание смысла истины и природы, и просил не забывать о многоценном бревиарии, где на каждой странице, в каждом слове сокрыто тайное послание, «над которым я трудился вместе с твоей тетушкой Перенеллой, моей незабвенной супругой». Значит, он сильно ее любил. То была необыкновенная женщина. Вот почему мы не можем постигать алхимию с точки зрения предрассудков ученых двадцатого и двадцать первого веков – при таком подходе эта наука герметически закрывается.

– А еще необходимо заботиться о своем здоровье и достатке и иметь в запасе тысячу лет жизни, – отозвался я. – Вот тогда мы освободимся от наших эфемерных познаний о мире, постигнем его загадки, станем жить не торопясь, убедимся в бесполезности войн, изменим миропорядок, откажемся от слов «твое» и «мое» – подлинного источника всякого зла во Вселенной. Мне трудно принять такого Бога, который позволяет людям влачить столь непрочное и суетное существование, при котором человек ежечасно убегает сам от себя, страдает и умирает. Такая жизнь, обреченная на тщету и неведение, представляет собой – если боги все-таки есть – историю великого отмщения. Почему смерть заставляет всё начинать сначала? Жизнь – это колесо. Человеческие жизни суть тонкие струйки, ручьи и реки, зарождающиеся в горах и впадающие в великий океан. А потом, вследствие конденсации, разъединенные частицы снова поднимаются в небо, перемешиваются с воздухом и выпадают дождями в горах, давая начало новым жизням. И так из поколения в поколение продолжает вращаться бессмысленное колесо существования. Разве не было бы более справедливым устройством нечто вроде рая или другого чудесного места, где люди жили бы вечно и нам не приходилось бы раз за разом повторять один и тот же цикл?

Мои слова снова заставили Виолету вмешаться.

– Возможно, Рамон, ты нащупал верный путь. Давай предположим, что тысячи лет назад кое-что произошло. В христианской религии все это замечательно объясняется с помощью аллегории об Эдеме, Адаме и Еве и прочих чудесах. Быть может, по неким сложным для понимания причинам люди превратились в больных, обреченных на медленное умирание. Но сами они не догадываются о своей болезни, поскольку мало кто видел здорового человека и им просто не с кем себя сравнить. Если мир состоит из больных, не так-то легко получить представление об исключениях из общего правила. Однако, несмотря на все случившееся, природа человека по сути своей не изменилась, она мерцает в нем, точно далекий отсвет, точно потаенный, еле теплящийся огонь. И это зародыш бессмертия. Нечто невоплощенное – спящее семечко в последних глубинах Вселенной. Мы живем в могиле собственного тела и питаемся косной материей. И все-таки человек нуждается в духовной пище, свободной от гнили этого мира. И секрет Великого делания состоит именно в том, чтобы найти такую духовную пищу. Эта скрытая манна существует, пища богов, дитя Солнца и Луны, сходящая с небес подобно живительной росе. И если найти эту пищу в ее чистом состоянии, прежде чем она перемешается с нечистыми земными веществами, мы получим искомое. Если мы обретем такую амброзию, мы преодолеем все барьеры жестокого мира.

– Но как же достичь гармонии? Как стать достойным тайны, которая позволит нам изменить свое существование?

– В том и заключается проблема. Кто может открыть к ней путь? За что, за какие заслуги? Для кого она предназначена?

Виолета говорила как оратор и в то же время как провидец.

– Уже восемь часов, – встревоженно произнесла Джейн.

– Ты что, торопишься? – отозвалась Виолета.

– Нет-нет. Сегодня я ни с кем не встречаюсь. Когда захотите, уйдем отсюда и переберемся в другое место.

Я тут же замахал рукой, чтобы расплатиться по счету, но Виолета не позволила мне этого сделать: кафе находится в ее квартале, значит, она угощает.

– Теперь пойдем ко мне ужинать. Возражения есть?

– Вот и хорошо, – откликнулась Джейн, прекрасно понимая, что все было решено с самого начала.

– Возражений нет, – сказал и я. – Я всецело в твоем распоряжении, принцесса единорога.

Пока мы шли домой к Виолете, наша беседа перешла из заоблачных высей к банальностям и шуточкам о лондонской жизни.

Я хорошо запомнил, что по обеим сторонам улицы, где жила Виолета, стояло около тридцати домов. Машины были аккуратно, в ряд, припаркованы вдоль узких тротуаров; все там поражало чистотой.

Однако теперь кое-что изменилось. Улица, казалось, стала короче, адом Виолеты, дом с единорогом, – больше. Теперь я видел улицу и дом в другой перспективе и впервые заметил на двери рядом со звонком и щелью для писем табличку с элегантными черными буквами: «В. Фламель».

Служанка, похоже, отсутствовала, но стол оказался накрыт на троих. Четвертая сторона стола пустовала, там стояла только зажженная свеча. Я ни о чем не спрашивал.

На обед был овощной салат, сухофрукты, ломтики белого сыра с тостами и яблочный пирог. Ни мясо, ни рыба в меню не входили. Вино – «Вега Сицилия»[29] урожая 1984 года. Обычно я не обращаю внимания на такие детали, но сам факт, что в Лондоне мы будем пить наше «Рибера-дель-Дуэро», показался мне если не поразительным, то по меньшей мере любопытным. И наверняка такое вино подали ради меня.

В небольшой столовой хватило места для двух шкафов черного дерева вдоль одной из стен; на других стенах висели картины Сезанна, Тернера и Сера. Я сперва принял их за копии, но хозяйка сразу объяснила, что это оригиналы, подаренные дядюшкой-лордом, который большую часть жизни прожил в Рочестере и сам являлся потомком одного знаменитого художника, большого друга Чарльза Диккенса. На изящном буфете я увидел канделябры со свечами, китайский чайный сервиз, маленькую мраморную фигурку единорога, несколько семейных фотографий, бутылки с красным вином, книги о творчестве Энгра,[30] засушенную морскую звезду, а еще одинокий томик под названием «Мемуары Фламеля», изданный неким Симоном X.

Я тотчас набросился на книгу и принялся листать, а в голове моей тем временем промелькнула мысль: «Как здесь все изменилось за полтора дня!» А еще мне показалось, что на одном из семейных портретов изображен Фламель собственной персоной.

– Этот бородатый старичок в шапке – твой родственник? – поинтересовался я у Виолеты. – Может быть, дедушка?

Но Виолета на другом конце комнаты была поглощена разговором с Джейн и ничего мне не ответила.

Между страницами мемуаров Фламеля лежал пожелтевший листок бумаги. Когда я раскрыл книгу, листок выпал; на нем под заголовком «Изумрудная скрижаль Гермеса Трисмегиста»[31] была следующая запись:

> «То, что находится внизу, аналогично тому, что находится вверху, и то, что находится вверху, аналогично тому, что находится внизу, чтобы осуществить чудеса единой вещи. И аналогично тому, как все вещи родились от единой Сущности через приспособление.

> Солнце ее отец. Луна ее мать. Ветер ее носил в своем чреве. Земля ее кормилица. Вещь эта – отец всяческого совершенства во вселенной. Сила ее остается цельной, когда она превращается в землю. Ты отделишь землю от огня, тонкое от грубого осторожно и с большим искусством. Эта вещь восходит от земли к небу и снова нисходит на землю, воспринимая силу как высших, так и низших областей мира. Таким образом, ты приобретаешь славу всего мира. Поэтому от тебя отойдет всякая темнота. Эта вещь есть сила всяческой силы, ибо она победит всякую самую утонченную вещь и проникнет собою всякую твердую вещь. Так был сотворен мир.

> Отсюда возникнут удивительные приспособления, способ которых таков. Поэтому я был назван Гермесом Трижды Величайшим, так как я обладаю познанием трех частей вселенной и философии. Полно то, что я сказал о работе произведения солнца».

Я успел бегло перелистать книгу Фламеля и вычитал из нее всего несколько фраз:

> «Только когда человек сделается властелином над собственными чувствами и не даст себя победить, только когда выучится он у самой жизни и поправит себя, когда будет он падать и ходить неверными путями, когда вырастет в человеке твердое убеждение, что он – больше чем плоть, что все блага этого мира суть лишь иллюзия, время которой – единый миг, материя преходящая и тленная. И когда мы всё это постигнем, только тогда и будет обретен истинный смысл существования и мы соприкоснемся с тем, чем являемся на самом деле».

– Вот это человек! – восхитился я так громко, что обе женщины замолчали.

Виолета ответила:

– Ты сам это сказал, Рамон. Николас Фламель – великий человек.

– Ты имела в виду, был великим человеком?

– Конечно, конечно. Именно это я имела в виду, но, поскольку я постоянно о нем думаю, я всегда ощущаю его присутствие… через его книги.

Слова Виолеты звучали загадочно. Но я доверял этой женщине, источавшей любовь и духовность. С того дня Виолета превратилась для меня в самое необыкновенное существо, какое я когда-либо знавал.

– Давайте ужинать! А потом вернемся к разговору о Фламеле. Ты увидишь, у него всегда найдется, чем тебя удивить.

Я машинально принял приглашение, заблудившись среди странных желаний и чувств.

* * *

Я шагал по берегу моря. Песок был землисто-темным, почти черным, попадались и камни разных цветов: белые, серые, коричневые, черные. Я внимательно рассматривал их – искал философский камень. Потом дорогу мне преградил скалистый отрог, по нему я добрался до соленой морской воды. Вдали уже слышались голоса первых утренних курортников, явившихся с зонтиками и складными шезлонгами, чтобы занять места и встретиться с солнцем. Эти люди отвлекали меня от поисков.

Мне вспомнился другой пляж – Яблочный пляж в Синтре. Там впадающая в море речушка несет в своих неглубоких водах яблоки из фруктовых садов, что растут по ее берегам. Яблоки всегда сочные и свежие, но рыбаки не берут их, считая проклятыми. Зато немецкие и французские туристы до них падки, поскольку, согласно легенде, каждый съеденный плод продлевает жизнь на год. Некоторые поедают их целыми дюжинами. Это действительно замечательное зрелище: сотни яблок, запрудившие устье, уходящие в Атлантический океан, похожие на стаи морских ласточек в небе. Чайки клюют мокрые яблоки, быть может, в надежде тоже продлить свои короткие жизни.

Среди туристов я вижу Леонор, бывшую жену моего португальского друга Луиша Филипе. Она подпала под власть яблочных чар и выбирает самые большие и красные плоды.

Пляж пропитан запахом яблочного пирога, и я не понимаю почему. Леонор однажды сказала мне, что этот запах идет из печки.

– Какой печки?

– Печки гномов в лесу Синтры, они и в самом деле готовят яблочный пирог.

Вот какие мысли роились у меня в голове, пока я шлепал ладонью по океанской воде, колыхавшейся в моей памяти.

Чего я добиваюсь? Прожить тысячу лет? Или просто не хочу быть таким, как все, а потому ищу чуда?

Картинка с пляжем много раз возвращалась ко мне как наяву, так и во сне.

Да, сидя на тех скалах, глядя на горизонт под темно-серым небом, затянутым тучами и пропитанным сыростью дождя, я заговорил с Ним. Уже много лет я не обращался к Богу моих отцов, а теперь сказал:

– Я хочу быть не таким, как все, хочу оставаться неповторимым, хочу что-то сделать для всех и для себя самого. Я не собираюсь идти по жизни на цыпочках, мне нужна полнота ощущений. И главное, я хочу знать: что там, за дверью, которая все скрывает и все таит? Я хочу оказаться по ту сторону реальности, гулять там, где играют единороги, бегать там, где нет ни смерти, ни болезней, ни страданий.

И тогда меня захлестнула тишина, смешанная с неумолчным плеском волн, и я окончательно потерялся в своих мыслях.

Так и не получив ответа на свои слова, я решил, что я – простак, невежда, не заслуживающий того, чтобы познать подлинное величие Мироздания.

## III

– Рамон, проснись, мы здесь!

Я сразу пришел в себя.

– Ты сегодня не выспался?

– Я уснул? Вы уловили смысл моего рассказа?

– Не думаю. Какого рассказа? Ты просто ушел в свои мысли.

Виолета и Джейн смотрели на меня как на лунатика, как на безумца.

– Ладно, Рамон, теперь давай ужинать, а после поговорим о серьезных вещах, – решила Виолета.

Но мне было не до риторических игр, я чувствовал: стоит еще поднажать, и что-то произойдет. Однако как раз этого делать не следовало, поскольку «что-то» превратилось в бомбу, а камикадзе был я.

– Нет. Джейн, Виолета, я пустился в свое путешествие, что-то разыскивая, от чего-то убегая. Вначале мне показалось, что меня одолевает приступ ностальгии (меня никак не отпускала одна давняя история), потом – что я снова влюбился в любовь. Я мечтал, бежал, искал, и вот в моих сновидениях возникла женщина… Я все еще не знаю, кто она. Мне показалось, что с помощью любви смогу найти смысл существования, но отыскал лишь далекий огонек, который и привел меня сюда. А теперь я смотрю и вижу, что огонек этот еще больше от меня отдалился. Туннель сделался длиннее, вот почему я все еще не вышел к свету. И вдруг я понял: знакомство с тобой, Виолета, и с тобой, Джейн, было вовсе не случайным. Это часть череды совпадений, исполненных глубочайшего смысла. Я добрался до вас, и на то была своя причина. Вы что-то от меня скрываете, но меня это не беспокоит, ведь я знаю: мало-помалу все прояснится, туман рассеется и позволит разглядеть самые потаенные полянки в лесу или самый далекий горизонт с самыми малыми суденышками. Я хочу только убедить вас – хотя вы и так это понимаете, – что пришел сюда не за богатствами. Весь мой путь к вам, к вашему теплу, к вашим знаниям – начало пути к некоей тайне. Я родился в теле, которое не слишком мне нравится, чтобы обрести свою судьбу, чтобы отыскать свою подлинную сущность, свою силу и свою слабость.

– Рамон, пожалуйста, успокойся и поешь. Обещаю, мы вернемся к этой теме. У нас впереди много времени, чтобы добраться до самой сути того, о чем ты говорил.

И нас окутало молчание, подобное едва ощутимому дождику, тончайшей водяной пленке. Комната на глазах теряла яркость, набивные занавески тускнели и в конце концов совсем поблекли. Звуки тоже отступили – так бывает, когда разговариваешь в нише за водопадом и красота падающей воды заслоняет все остальное.

* * *

Я видел, как она присела на корточки – у нее были длинные светлые вьющиеся волосы, – а на нее смотрел единорог. Она говорила лишь мысленно, но конь с козлиной бородкой, львиным хвостом, пышной гривой и длинным рогом, нацеленным в небеса, внимательно слушал ее. Женщину и зверя разделял бьющий из скалы источник. Закатное солнце ласкало верхушки гор.

«Как люди постигают секреты единорогов? Просто и те и другие умеют говорить».

Мысли единорога сообразны природным явлениям, открывающимся его незамутненному взору. Этот зверь может настроить свой разум на мысли мужчины или девушки, может разглядеть их потаенные секреты. А некоторым смертным, в силу особой душевной чуткости – если таковая имеется, – удается уловить мерцающие движения мысли единорогов и, постепенно отдаваясь на волю этого легкого мерцания, отыскать дорогу, что ведет в святилище разума прекрасных животных.

«Святой, святой, святой!»

Общение между столь различными существами, как человек и единорог, уходит корнями в глубокую древность. Поистине чудесен этот безмолвный язык, эта речь, которую нельзя запереть в клетку слов. Среди свойств мифического животного есть одно несравненное свойство: способность проникать в наши сновидения и там разговаривать с нами.

И голос обратился ко мне:

– Слушай внимательно, сновидец, когда тебе явится единорог. Хотя слова его отличны от человеческих, ты сможешь его понять.

Мне было страшно, меня переполняла печаль.

Иногда подобные моменты так зыбки, что человек их не замечает. Мы не знаем, приходил ли к нам единорог, остается лишь периадхам – странный прозрачный объект сферической формы, словно сделанный из хрусталя, размером с маленький камешек. Он прекрасен, хотя форма его неправильна, поскольку он является порождением природы.

* * *

Джейн хлопнула меня по плечу, возвращая в столовую Виолеты. Я извинялся как мог, сославшись на то, что прошлой ночью плохо спал и теперь постоянно отвлекаюсь на посторонние мысли.

– Да, Рамон, в Кентербери существует секретное братство, члены которого удостоились дружбы единорога. Нас осталось совсем мало. В Лондоне наша основная резиденция. Чтобы облегчить поиски единорогов, братство придерживается древней традиции: всякий раз, когда появляется единорог или на земле находят периадхам, мы отмечаем такое место пирамидкой из камней. С той же целью используются нарисованные на песке или на стенах спирали. Если обнаружишь такой рисунок, знай – ты не один. Но нужно быть очень осторожным. Остерегайся смотреть зверю в глаза, потому что он знает историю всей нашей расы, а его идеальная память пронизывает сумерки лет, добираясь до обширных и могучих владений, ныне разрушенных временем или судьбой. Лик земли с тех пор переменился, реки не сохранили верность прежним руслам, даже у гор теперь совсем другие очертания. Если хочешь узнать, что было раньше, найди единорога – он указывает дорогу, охраняет вход, оберегает до конца.

– А есть ли конец?

– Так написано.

– Джейн, почему так хорошо понимают друг друга единорог и девственница?

– Речь идет не о девственности плоти, а о духовных чистоте и целомудрии. Вот что имеет значение. Чистота и величие сердца.

– А почему единорог отказывается от своего одиночества? Он что, переживает внутренний кризис?

– Я знаю, что он постепенно отказался от одиночества ради дружбы с женщиной, которая не погасила своего внутреннего взора и не отдалась вожделениям этого мира. Ведь единорог обитает на самой границе нашего мировосприятия, и те, кто гонится за зримыми блаженствами, никогда не пойдут по его следу – на это способны только люди с открытым и доверчивым сердцем. Те, кто рвется к власти, никогда не потерпят чужого руководства. Познай самого себя, Рамон: желающий наставлять должен привыкнуть быть учеником.

– А правда ли, Джейн, что и сейчас существуют люди дикие, древние, жившие еще до Потопа?

– Единорог показывал мне странных людей…

Виолета строго посмотрела на Джейн, недовольная, что та раскрыла тайну, постичь которую я смог бы и сам. Ведь говорить так, как говорил сейчас я, можно лишь о чем-то глубоко прочувствованном, лично пережитом. Но вдруг лицо Виолеты стремительно преобразилось: теперь она смотрела снисходительно, одобряя даже манеру речи Джейн.

– И кто же эти дикие люди, столь любезные единорогам?

– Древние – седовласые старцы, песни которых несут воспоминания о временах до Потопа. Задолго до основания Рима они заселили эти земли, дали имена звездам и водрузили каменные изваяния, до сих пор иногда встречающиеся в лесах. Но теперь таких сооружений осталось мало, и стоят они в непроходимых зарослях, куда не ведут тропинки. На первый взгляд древние выглядят дикарями: у них одежда из шкур, каменные амулеты, распущенные длинные волосы. Однако более внимательный наблюдатель разглядит их миролюбивый и приветливый характер, кроткий нрав. Единорог безмятежно гуляет среди этих людей, и они обращаются с ним как с родичем. Зверь показал древним лечебные травы, научил постигать язык деревьев и птичьих крыльев и прочие тайны природы. Боги древних запрещают им прикасаться к железу, пользоваться колесом и есть свинину. А вот в работе по дереву они подлинные мастера. Они передвигаются между деревьями молча, как филины; в их родной роще им запрещено смотреть на звезды. С каждым днем древних остается все меньше, потому что каждую весну их роща уменьшается и сумерки надвигаются на этот народ. Однако древние не ропщут на несправедливость судьбы, они знают, что бороться с ней невозможно.

Я был ошарашен и подавлен нескончаемыми историями о единорогах; казалось, Джейн может рассказывать о них вечно.

– Меня очень интересует это животное. Единорог – символ начала, символ возвращения ко временам рая.

– А быть может, и к куда более древним временам, – заметила Джейн.

– Да, к более древним, – подтвердила Виолета.

– Я вижу, об этих изумительных животных вы можете говорить часами. Для меня столь отрадно бегство из безобразной, обыденной реальности, что я как одержимый читаю и брожу, мечтаю и размышляю. Но главное, ищу нечто лучшее. Мне хотелось бы все изменить, преобразить, но я не вижу как. Я замыкаюсь в себе, мысли мои покрываются коркой льда и застывают, а когда мне случается с кем-нибудь поговорить, я выгляжу нетерпимым, надменным, тупым, эгоистичным и самодовольным мечтателем.

– Довольно, Рамон. Я не собираюсь сочувствовать твоей негативной самооценке. Полагаю, поступки твои хороши и прямы. Обратись к философии единорога: он духовно самодостаточен, он избегает даже общества себе подобных, если для встречи с ними нет веской причины. Самые древние единороги встречаются друг с другом только в случае крайней необходимости. Поскольку у них нет языка, они застывают неподвижно, омытые сиянием звезд. Им некуда торопиться, они вглядываются в самих себя и мысленно проходят через все эпохи, пока не добираются до начала времен, когда мир был еще юным. Так они возобновляют изначальный миропорядок, восстанавливают свой древний союз с человеком. Единороги воскрешают в памяти истории былых эпох и в конце концов, добравшись до нынешнего дня, решают, какими вопросами необходимо заняться, а какие можно и отложить.

Джейн подошла ко мне со старинной книгой в руках. То была даже не книга, а скорее старая кожаная папка с овальной эмблемой на обложке: несколько спиралей и крест.

– Взгляни-ка: книга брата Ямвлиха.[32] Называется «Codex Unicornis».[33] Ты можешь ее листать, читать, изучать или просто разглядывать рисунки и гравюры – они великолепны. Только не выноси ее из этих стен – на таких условиях я получила книгу Ямвлиха от Майкла Грина, нынешнего руководителя общества, известного под названием «Общество священного зверя». Именно он доверил нам рукопись.

Я пролистал несколько страниц с изображениями мифических животных. Детеныши единорогов, поединки единорогов, их повадки, взаимоотношения с людьми, сборища, девственницы, устройство тела единорогов, пророчества… Я обхватил книгу, прижал к груди и с благодарностью взглянул на своих собеседниц.

– Ты сможешь изучить ее после ужина, Рамон. Пожалуйста, давайте поедим! – воскликнула Виолета.

Теперь мне не удалось никуда мысленно уйти – излишняя мечтательность граничила бы с дурным воспитанием, – и я принял решение держаться косной действительности в ожидании, пока сестры не вознесут меня снова к своим мирам.

– Завтра тебе следует сходить в Британский музей, чтобы посмотреть на ужасы Британской империи, – сказала Джейн.

– О чем ты?

– Там ты увидишь обломки сокровищ Греции, Египта и других стран, украденные и выставленные в витринах, словно охотничьи трофеи.

– Да, но то же самое происходит во многих других странах, – заметили. – Возьми Францию, Германию, Испанию. Даже Штаты.

– В Штатах все не так. Они покупают предметы искусства за миллионы, – возразила Джейн.

– Еще один из способов колонизации, – отозвалась Виолета. – Деньги имеют не меньше власти, чем оружие. Важно только их раздобыть, безразлично каким способом, а затем выманивать с помощью дипломатии, долларов, фунтов или пушек великие сокровища искусства у страны, которая слабее твоей.

## IV

За ужином нас услаждали звуки симфонии Гайдна «Охота», опус 73, ре мажор, в исполнении Пражского камерного оркестра. Беседа текла легко и непринужденно.

После еды мы перешли в другую комнату, там не было картин – только ряды полок с книгами в роскошных переплетах. В центре комнаты стоял столик, рядом – два диванчика, один в полтора раза длиннее другого. Через плотные темно-зеленые шторы не мог пробиться даже самый настойчивый лучик света. Когда мы вошли, шторы были распахнуты, но Виолета задернула их. Джейн внесла в комнату поднос с чаем, кофе, сластями и ликером из хорватской черешни, «Мараска черрика».

Я скользнул взглядом по книжным полкам и понял, что предчувствия меня не обманули. Египетские ритуалы Исиды, Осириса и Гора; дионисийские обряды; священная пища пифагорейцев; жизнеописания и толкования Лао Цзы, Кришны, Заратустры и Магомета – и это лишь сотая часть книг одного только шкафа. А рядом – «Соединение соединений» Альберта Великого, «Великое алхимическое делание» Петринуса,[34] «Принципы розенкрейцерства» Спенсера Льюиса,[35] «Алхимия и мистика» Александра Рооба, «Философские обители» Фулканелли,[36] «Великие посвященные» Эдуарда Шюре,[37] «Шамбала», «Молчание Будды», «Избранные тексты» Парацельса, его же «Парамирум» и еще сотни томов, сомкнувших ряды в этой чудесной комнате.

– Зачем ты приехал в Лондон, Рамон? – без предисловий спросила Виолета.

– Чтобы познакомиться с тобой, – отвечал я без промедления, не взвешивая за и против.

– Да, конечно.

Джейн смотрела на нас несколько озадаченно, вдруг снова став серьезной, – как будто, зная Виолету, ожидала от нее другого, сокрушительного, ответа. Я подумал, что своим простым вопросом Виолета готовит мне нечто вроде диалектической ловушки, цель которой – испытать меня, проверить, достоин ли я узнать тайны, доступные лишь немногим.

Собравшись с мыслями, я постарался ответить как можно убедительней:

– Я пережил глубокий личностный и эмоциональный кризис и приехал, чтобы излечиться. Мне приходилось по-настоящему тяжко, свидетельство тому – мои сны. Что-то заставило меня купить билет на самолет и позвонить моему лондонскому другу, Рикардо Лансе. Вот почему я здесь. К тому же Рикардо обладает замечательной алхимической библиотекой, и я собирался восполнить пробелы в своих знаниях. А еще намеревался прикупить кое-какие издания у лондонских букинистов, ведь таких книг здесь полно.

– Но как ты оказался у моих дверей?

– В основном по воле случая.

– Я не верю ни в случайности, ни в совпадения, – отрезала Виолета.

Тогда я подробно рассказал, что со мной произошло, особенно детально остановившись на своих сновидениях, ночных встречах с загадочной женщиной, которую никак не мог встретить наяву, хотя во сне не сомневался в ее реальности.

Виолета смотрела на меня с нежностью и сочувствием, ее взгляд отражал всю ее мудрость. Откуда могло взяться столько понимания у женщины, которой, наверное, не исполнилось и тридцати?

По моей спине вдруг пробежали мурашки.

Виолета сидела совсем рядом, и я дотронулся кончиками пальцев до ее лица, прикоснулся ко лбу, к ресницам, провел пальцами вокруг глаз, губ, скользнул по подбородку. Она была так прекрасна, так молода! Кожа ее была мягкой и нежной, шея казалась атласной и источала новый для меня аромат. В тот миг я оказался настолько близко к этой женщине, что мне нестерпимо захотелось ее поцеловать. Виолета, казалось, ждала, что я так и поступлю, но я вспомнил, что всего лишь в метре от нас сидит и смотрит Джейн, и замаскировал свое желание под любопытство исследователя, изучающего только что открытое существо.

Я завел разговор о пустяках и, чтобы скрыть свои чувства, придвинулся к Джейн поближе.

– Что, собираешься изучить и меня тоже? Ты похож на коллекционера бабочек или, лучше сказать, на дерматолога, который исследует кожу своих пациентов. А ну-ка скажи, какой тип увлажняющего крема ты мне посоветуешь?

И Джейн рассмеялась, разрядив повисшее в воздухе напряжение.

Я продолжал серьезно разглядывать ее, пропустив мимо ушей эти замечания. Теперь мы сидели совсем рядом, и я отчетливо услышал, как отчаянно забилось ее сердце. Это меня обрадовало – значит, моя близость ее волнует. То же самое я почувствовал и в баре: едва увидев меня, Джейн уже не спускала с меня глаз и не скупилась на улыбки, пропавшие втуне по вине ее мерзкого начальника. Однако теперь что-то изменилось. Я видел: в ее юном сердце происходит нечто важное, – и сам не остался равнодушным. Даже если между нами ничего не произойдет, что-то останется навсегда. И я подумал: нет ничего плохого в такой неожиданной вспышке чувств. Иногда химия способна творить чудеса.

Когда лицо Джейн оказалось в нескольких сантиметрах от моего, я почувствовал, что едва владею собой. Светлые пряди падали ей на лоб, почти закрывая уши, брови были тонкими, нос маленьким, гармонично сочетающимся с чертами лица, красные без всякой помады губы сердечком складывались в манящий спелый плод. Она гордо держала голову, нежная кожа говорила о самой вызывающей юности.

– Дай-ка я на тебя посмотрю, – произнес я.

Девушка улыбнулась, грудь ее снова заколыхалась.

И тут все мои чувства словно распахнулись: я ощутил аромат и даже вкус ее кожи, смог прочесть ее мысли, проникнуть в самые сокровенные желания. Каким-то чудесным образом я увидел всю нашу троицу со стороны и понял, что сейчас между нами возникла новая, почти нерушимая связь. Моментальная вспышка чистой и преданной любви.

Виолета смотрела на нас с нежностью, теперь мы трое читали мысли друг друга, наш разговор без слов стал естественным и открытым.

Что же происходило в этой комнате? Мы могли откровенно обсудить загадку незримых нитей, связавших нас… Или об этом лучше было молчать?

Я еще раз пристально взглянул на Джейн, прижал ладони к ее щекам (руки мои пылали) и стал целовать ее глаза. То были долгие поцелуи, в которых рассудок, любовь и душа слились воедино. В эти мгновения я ощутил глухой рокот наслаждения – точно эхо в глубоком колодце. Меня как будто ущипнули за сердце, а потом я совершенно расслабился. И тут Виолета, сидевшая рядом с Джейн, обняла нас обоих, хотя больше прижималась ко мне. Я ощутил прикосновение ее грудей – высоких, набухших, но в то же время нежных и теплых. Сердце Виолеты стучало в мою грудь, ее лицо обдавало меня жаром.

Не сговариваясь, мы втроем приподнялись, словно желая слиться друг с другом в единое целое. Виолета прижималась к моей груди, плотно прильнув лицом к моей правой щеке, а Джейн с другой стороны обхватила меня за талию, обвив ногу вокруг моего бедра. Это было похоже на полет по чудесным райским кущам. Нас распалял таинственный незримый жар. Кожа моя горела, естество напряглось до боли. Чьи-то руки гладили меня по спине, другие ласкали мою шею и ноги. Одежда казалось помехой при нестерпимом жаре, который становился все плотнее, словно нарастающий огненный ком, пока мы опускались на ковер этой удивительной комнаты.

После этого помню только растущее наслаждение, которое все никак не кончалось. В памяти моей сохранилась лишь одна четкая картинка: три человека на полу библиотеки, свободные от ревности, от пустого эгоизма, словно больше не существовало ни мужского, ни женского, слившиеся в сладостном, неспешном соединении, которое удлинялось, как тень, до самого рассвета.

* * *

Я проснулся, все еще погруженный в блаженство минувшей ночи, словно младенец, которому кажется, что он до сих пор пребывает в материнском чреве. Не чувствовалось ни следа отвращения или утренней тошноты, какие бывают после долгого ночного секса. Меня окутывала чистая нега, точно одежда, сросшаяся с кожей.

Рядом с невинными, блаженными лицами спали Виолета и Джейн. Мы так и остались лежать втроем.

Первой зашевелилась Виолета, лизнула мои губы, я ответил ей долгим поцелуем. Она обняла меня за шею и шепотом объяснила, что начиная с этого дня наша дружба будет исполнена молчания, уважения и счастья, как дружба единорогов.

Потом раскрыла глаза Джейн, обняла нас обоих и поцеловала, приветствуя новый день, и я почувствовал себя небесным созданием: мое тело парило в воздухе, полное радости и любви к жизни. Теперь я на все смотрел другими глазами, все казалось мне иным, хотя я готов был поклясться, что со стороны все выглядит как и прежде.

Мы не разговаривали, только ласково улыбались друг другу.

Виолета вышла. Джейн подобрала одежду и последовала за сестрой.

Я кое-как оделся, пытаясь восстановить события прошедшей ночи.

Виолета вернулась уже в коротких брючках и розовой блузке, ее волосы были стянуты в хвост разноцветной резинкой, на умытом прекрасном лице – ни следа косметики. В руках девушка держала огромный поднос и весело подмигнула мне правым глазом, приглашая проследовать за ней в столовую.

Потом появилась Джейн, выглядевшая лет на шестнадцать в расклешенной мини-юбке и веселенькой блузке, поверх которой свисал золотой уроборос,[38] угнездившийся точно во впадине между грудями.

Мы позавтракали молча, как будто опасаясь развеять волшебство минувшей ночи, потом обменялись поцелуями и разошлись по своим делам.

То было странное прощание. Джейн направилась к вокзалу Ноттинг-Хилл, Виолета поднялась в свою спальню, а я, силясь собраться с мыслями, побрел в сторону Кенсингтонского сада и Гайд-парка.

Я шагал по траве и в то же время парил. Наслаждался свежестью росы, от которой у меня сразу намокли носки, и от щиколоток поднималось обволакивающее ощущение, очень похожее на счастье. Быть может, я нахожусь под воздействием наркотика? Что входило в состав той прозрачной сладкой жидкости? На вкус она казалась нектаром богов, но ведь все дело было в любви.

Потом ко мне вернулась рассудительность, унаследованная от многих поколений логиков, и я смог хладнокровно проанализировать ситуацию.

«Что ж, – подумал я, – мы – три человеческих существа, к которым пришла любовь. Я не хочу разрушать магию мгновения, которым жил и наслаждался. Сегодня со мной произошла метаморфоза, я должен напитаться ее соками и оценить ее по достоинству, чтобы жизнь моя стала лучше».

Я побежал вприпрыжку через парк, вокруг озера Серпентайн.

На Хем-плейс я очутился часов в одиннадцать утра, причем мне совершенно не хотелось спать.

Войдя в дом, я ощутил, что обстановка здесь изменилась, даже запах стал другим – в общем, все было не так, как раньше. И мои подозрения сразу же подтвердились: едва я захлопнул за собой дверь, как появился Рикардо Ланса в банном халате и приветствовал меня такими словами:

– Доброе утро или доброй ночи? Сразу видно, что ты ночевал не здесь, ах ты проныра, бродяга, полуночник!

– Привет, Рикардо! Уже вернулся?

Мне полагалось радоваться встрече с другом, который дал мне пристанище и которому я до известной степени был обязан божественными наслаждениями минувшей ночи, но я слегка встревожился, увидев, что мой новый образ жизни находится под угрозой. Приезд Рикардо был вторжением в мой мир, хотя у него имелись на то все права – ведь я жил в его доме. Я смирился с неизбежным, улыбнулся как можно шире и рассыпался в благодарностях, расхваливая гостеприимство Рикардо и всячески расписывая, какая для меня честь быть его гостем.

– Ладно, Рамон, перестань подлизываться и расскажи-ка лучше о себе. Кого ты подцепил, приятель, раз возвращаешься домой в этакую пору? У тебя появилось много новых знакомых, ты был на вечеринке?

– Нечто в этом роде, – ответил я, решив не описывать своих «новых знакомых». – Только попойки не было. Мы просто поужинали, выпили, поболтали, а потом я всю ночь шел сюда пешком.

– Откуда же?

– Из Мейфэра, – соврал я, не желая упоминать ни о чем, связанном с Виолетой и Джейн.

– Оттуда не так далеко, – удивился Рикардо.

– А ты почему так рано вернулся? Ты же говорил, что тебя не будет до конца месяца.

– Да, просто друзья пригласили меня съездить в Синтру, а поскольку у меня в Лиссабоне дом, заодно улажу кое-какие дела. Однако вас, сеньор, не смею тревожить. Простите, что нарушил покой вашего домашнего очага. – И Рикардо расхохотался.

– Ну зачем ты так? Признаю – малость переборщил, – рассмеялся я в ответ.

– Я приехал только на выходные, а потом исчезну до тридцатого. Кстати, как тебе гуляется по Лондону? Успел уже заблудиться? Сколько раз?

– Брось! В Лондоне туристам теряться запрещено. Это почти невозможно. Я доходил от Мейда-Вейл до Ламбета и от Хокстона до Челси.

– Но это только центр города.

– Нет, я забирался и подальше. В туристических путеводителях есть много интересных мест.

– Попадал в забавные происшествия?

– Почти нет. Позавчера наблюдал милую и смешную сценку. Вместе с толпой других туристов дожидался смены караула у Букингемского дворца, и вдруг перед зданием поднялась суматоха: явились полисмены, собрались зеваки, вскоре заревели сирены пожарных и полицейских машин. Я уж подумал, что начался пожар, но потом заметил мужчину в наряде Человека-Паука. Ему каким-то образом удалось обмануть стражу, он взобрался на второй этаж королевского дворца и теперь висел там на фасаде и кривлялся. Королевы в тот день во дворце не было, а его сняли только часа через три, как я прочел на следующий день в газете… Сам понимаешь, я не простоял там и десяти минут. Парня оставили наверху до тех пор, пока не сменился караул, – как было написано, из соображений безопасности. Это, конечно, забавно. Англичане любят все усложнять. А какая тут скверная еда! Впрочем, пинта пива в полдень и чай по вечерам пришлись мне по вкусу. Просто обожаю чай! У меня произошел ожесточенный спор с одним официантом по поводу достоинств чая. В конце концов официант признал свое поражение, когда я объявил, что лучший в мире чай – не английский, а белый китайский Пай Мутан, если сравнивать его с черным, зеленым и красным, разумеется, тоже китайским.

– Рамон, в прихожей среди купленных тобой книг я заметил кое-что по алхимии, я не ошибся?

Вопрос Рикардо Лансы застал меня врасплох.

– Ну, в общем… я зашел в одну букинистическую лавку… и эти издания показались мне любопытными, только и всего. Сам видишь, ничего особенного.

– Ты был на Чаринг-Кросс?

– Да, там их и купил.

– А в моей библиотеке рылся?

– По правде говоря, времени не хватило. Хотя ты знаешь, как сильно она меня интересует.

– Еще бы, в моей коллекции больше двух тысяч томов. Есть очень редкое издание, хоть и не по алхимии, которое любил перечитывать мой отец. Оно называется «Книга чудес» Бенедейта и Мандевилля.[39] У меня очень хороший испанский перевод. Мой дедушка читал мне на ночь отрывки из этой книги. Почитай главу под названием «Homo viator et curiositas»[40] – она о поисках рая. Тебе будет интересно; я ведь знаю, ты переживаешь кризис. Лет восемь назад, будучи в твоем возрасте, я тоже прошел через жесточайший кризис, который, само собой, сопровождался разводом. Теперь, в пятьдесят, все иначе, но в сорок лет ты хочешь остаться таким, каков ты сейчас: ты считаешь, что достиг вершины зрелости, и не желаешь двигаться дальше. Тебе хочется застыть на этой точке, однако существует неумолимый закон, который тебе такого не позволит. Слушай, Рамон, здесь на Брутон-стрит, в Мейфэре, есть клуб архитекторов-масонов под названием «Os Coroados»[41] – они все из Португалии и уже много лет исследуют универсальное снадобье и философский камень. Я помню их ритуалы и даже целые фразы, послушай: «Из земли, что приходит к нам сверху, добывается вечное движение, если она будет растворена в воде посредством философского огня, после того, как вновь обретет форму хаоса, в котором пребывали все элементы до разделения всех вещей…» Я мог бы декламировать часами. Потратил на все это много времени, но в конце концов утомился. Терпения не хватило. Подожди-ка минутку.

Подойдя к северной стене своей библиотеки, Рикардо Ланса вытащил из-за одной из книг в центральном шкафу камень, который и предъявил мне. По цвету камень напоминал никель, а блестел как серный колчедан.

– Видишь? Это серебро.

– Ты уверен?

– Послушай, Рамон, прежде это было куском свинца, но теперь – серебро. Вот чего мне удалось добиться. Но чтобы продолжить, не хватило веры, мужества и беспредельного терпения. А теперь я считаю, что все это жульничество.

– Что же оттолкнуло тебя от этого экзистенциального подвига?

– Ты говоришь, как посвященный в науку Гермеса.

– Она меня очень увлекает, Рикардо. И это не только моя одержимость, ее разделяют многие. Я пришел к выводу, что жизнь чересчур коротка, что семьдесят или восемьдесят лет существования – слишком мало, поскольку за такой срок многие загадки не находят разгадок, многие истории не успевают завершиться. Я отказываюсь мириться с ограничением своего существования.

– Но ведь таков закон жизни, Рамон.

– Нет! Явно нет! Просто нужно действовать иначе, учиться иному, развивать иные способы познания. Нет, предел жизни – девять сотен или тысяча лет. Человеку полагается жить столько, никак не меньше.

– Если человек проживает не одну жизнь. Душа сперва обреталась в камне, в растении, в животном и только потом досталась человеку. Иногда, глядя на собаку, я вижу по ее глазам, что в ней может заключаться человеческое существо. Порой злобное, порой благородное, порой полудикое… Но как бы то ни было, в ней живет человеческая душа.

– А я не хочу быть растением, минералом или животным. Я стремлюсь к полноценному бытию совершенного человека.

– Тебе не приходило в голову, что это очень тоскливо – стареть на протяжении сотен лет?

– Тогда все жизненные процессы должны протекать иначе.

– И сколько у тебя будет друзей? Сколько женщин? Сколько войн ты переживешь и скольких близких потеряешь?

– Понимаешь, чтобы подобное стало возможным, многое должно измениться. Человек не смог бы жить в одиночестве, наверное, он бы просто такого не вынес. Если чудесный эликсир будет добыт, он должен будет стать достоянием небольшой группы людей, которым придется обособиться, чтобы не обрекать себя на вечное страдание. Я понимаю это так: ты включаешь в круг избранных свою супругу, детей, ближайших родственников, так же поступают другие посвященные, и вы начинаете долгий путь к бессмертию.

– Говорят, некоторые так и живут, – усмехнулся Рикардо Ланса. – Слушай, Рамон, я в подобные штуки не верю. Или они меня не интересуют. Мне бы хотелось умереть лет в восемьдесят или в девяносто, но со здоровым телом и ясной головой. Остальное меня не касается. Но я люблю и знаю мир, я много путешествовал благодаря своей работе, мне пришлось побывать на всех континентах, и я видел удивительные вещи, да и прочитал немало. Кстати, рядом с нашим миром существуют другие миры, чьи измерения пересекаются с нашими. Тамошние общества ушли далеко вперед, пережив стадии, сходные с нашим строем, и теперь существуют на иных началах, в эдемах, но не таких, в каком жили Адам и Ева. Это тайные сообщества, в них входят через особые двери, вот только двери эти нужно уметь найти и проникнуть за них, а потом вернуться, чтобы не остаться там навсегда. Ты уверен, что все люди, ежедневно пропадающие в нашем мире, были убиты и захоронены? Наверняка многие из них попадают в параллельные миры – или случайно, или их затягивают туда. Иные измерения лежат в прошлом, в будущем или же там, где времени не существует. Слушай, Рамон, у меня есть к тебе предложение. Сегодня пятнадцатое сентября. Как я уже говорил, я пробуду в Лиссабоне до тридцатого. Сможешь приехать ко мне двадцать третьего сентября?

– Я бывал в Лиссабоне. Он мне не слишком по душе.

– Нет-нет, я хочу, чтобы ты увидел Синтру: ее леса, ее хуторки и, главное, тамошних людей. Там есть одно магическое, алхимическое местечко под названием Кинта-да-Регалейра. Теперь там нечто вроде масонского музея, открытого с июля по февраль. Когда ты сам побываешь в Синтре, ты многое поймешь. Я знаю людей, которые могут тебя провести в Бадагас, тайный город.

– Тайный город? Ты серьезно, Рикардо? По-моему, раньше ты подтрунивал надо мной.

– Все это очень серьезно.

– У меня там живет друг-переводчик. Его зовут Луиш Филипе. Знаешь Яблочный пляж? Я как-то раз бывал там, хотя, конечно, смотрел на Синтру глазами туриста.

– Ну вот, а теперь ты увидишь, как много там удивительного.

– Скажи, Рикардо, а я могу пригласить с собой подруг?

– Из Испании?

– Нет, из Лондона.

– Так вот как ты проводишь здесь время, греховодник!

– Да нет, это совершенно особенные девушки.

– Все девушки особенные. Сколько им лет?

– Тридцать и двадцать пять.

– Тогда, считай, мы договорились.

– Э, нет, приятель. Они мои подруги, я очень их уважаю, и мне бы не хотелось… К тому же они сами ничего такого не позволят.

– Да я просто подшучиваю над тобой! Я буду в Синтре со своей невестой. Снова шучу, нет у меня никакой невесты. После двух жен мне вовсе не улыбается обзаводиться третьей. Кто хорошо устроился – это ты. Вечный холостяк!

– Знал бы ты, как печально одиночество.

– Свобода имеет свою цену.

– Жить так непросто.

– Зато интересно, – заключил Рикардо.

## V

Мы с Рикардо перекусили, потом поболтали о всяких пустяках, и я пообещал явиться в Ботанический сад в районе Ажуда двадцать третьего сентября в шесть часов вечера. Мы встретимся и пойдем ужинать в один ресторанчик в Байру-Алту,[42] где превосходно готовят лангустов.

Простившись с Рикардо, я вышел из дома, миновал улицу Слоун, пересек весь квартал Белгрейвия, сел возле вокзала Виктории на четырнадцатый автобус, а на Трафальгарской площади пересел на двенадцатый и снова оказался в Ноттинг-Хилле.

На остановке не обошлось без неприятностей: несколько молодых негров привязались к пожилому мужчине, по виду цыгану. «Бобби» в шлеме пытался унять разгоравшиеся страсти, а зеваки наслаждались зрелищем.

Когда я добрался до дома с единорогом, было уже полпятого. На улочке царило полное спокойствие. Я позвонил, дверь открыла служанка и сказала, что Виолеты нет дома, но она скоро вернется.

Я уселся под лампой на диване в гостиной и погрузился в чтение книги, которую взял со стола, – ее, несомненно, изучала сама хозяйка дома. Иначе и быть не могло: то были «Иероглифические фигуры» почитаемого нами Николаса Фламеля. Я совсем недавно приобрел испанский перевод этой книги. Мне вдруг подумалось, что дела принимают серьезный оборот, что все мы немножко свихнулись – включая Рикардо, который делал вид, что покончил с алхимическими опытами. Но теперь я начал подозревать, что Рикардо, быть может, лукавит и на самом деле герметические таинства по-прежнему манят его.

В руках у меня было старинное французское издание Фламеля. В предисловии, куда более пространном, чем в моей книге, сообщалось, что дервиш, которого Поль Люка встретил в Турции, рассказал, что принадлежит к Братству семерых друзей, путешествующих по всему свету, дабы обрести совершенство. В беседе с Люка дервиш упомянул универсальное снадобье – и тут же заговорил о Фламеле, словно что-то объединяло эти две темы. Вот тогда-то дервиш и поведал, что видел Фламеля три года назад и что тесно дружит как с самим алхимиком, так и с его супругой Перенеллой, женщиной редкого ума. «Фламель – один из вернейших моих друзей». Содержание этой беседы Поль Люка перенес на бумагу (как говорилось и в моем экземпляре) в своей книге «Voyage du Sieur Paul Lucas fait par ordre du roi dans la Grèce, l'Asie Mineure, la Macèdoine et 1'Afrique».[43] Книга была опубликована Николя Симаром в Париже в 1712 году. А вот о таких подробностях в моем издании не сообщалось. События, о которых повествует Люка, происходили в начале восемнадцатого века – а ведь речь шла о Николасе Фламеле, родившемся в 1330 году!

Другая легенда о долгожительстве была связана с именем Фулканелли; иных свидетельств о настолько длинной жизни сохранилось совсем немного.

Мне очень нравилась мысль о том, что можно сделаться свидетелем эфемерности человеческих жизней: монархов, чье царствование длится от силы двадцать-тридцать лет; любви, угасающей за одно-другое пятилетие; строений, способных простоять век или два; диктатур сроком на сорок или пятьдесят лет; великих деятелей, апогей славы которых ограничен десятью-пятнадцатью годами; американских президентов, развязывающих войны, а затем обреченных на забвение; толстосумов, чьи состояния разлетаются вмиг, так что богачи снова оказываются на мели. Время – это трагедия, худшая из трагедий; хотя оно и вправду лечит почти все, следы его не стереть. Время сперва заставляет вещи поблекнуть, а потом обращает их в пыль.

Я снова вернулся к книге, к той ее части, где говорилось об эликсире долгой жизни, таинственном напитке, который чудесным образом поднимает человека «из мутных вод Египта» и заставляет денно и нощно «размышлять о Боге и его святых, обитать в небесных эмпиреях и утолять жажду из сладчайших источников вечной надежды». Мне стало казаться, что это французское издание проще, более доступно моему пониманию – или же мои способности к постижению значительно обострились. Любопытно, а я ведь был только в самом начале трактата.

Я прикинул время. Четверть шестого. Вообще-то я даже не взглянул на часы, просто сделал мысленные подсчеты – так захватил меня томик в изящном переплете. Да, вкус у Виолеты отменный. Она как-то раз обмолвилась, что ей нравятся розовые переплеты и кожа с примесями красноватых пигментов.

Служанка принесла мне большую чашку чая с печеньем и удалилась, не сказав ни слова. Я даже не поднял головы, полностью захваченный чтением «Le livre des Figures Hiérogliphiques». От Виолеты я успел узнать, что это научное (или магическое) исследование основывалось на знаменитой «Книге еврея Авраама», также известной под названиями «Наставления отца Авраама своему сыну» или «Aesch Mezareph» – «Очищающий огонь». Перелистывая замечательные страницы, я отдавал себе отчет, что на самом деле не способен так ясно воспринимать Фламеля, что мне сейчас помогает некая необъяснимая радость духа. Это уже была бездонная тайна, настолько сложная, что мне казалось – я никогда в нее не проникну.

Фламель рассказывал о проделанных им трансмутациях: сперва он добрался до серебра, потом до золота; а еще повествовал о том, как распоряжался строить больницы, кладбища, церкви. Он хотел ясно дать понять, что подобное богатство можно использовать во благо человечества и всех страждущих. Речь шла не об обогащении, а о том, чтобы с помощью алхимии облегчить жизнь нуждающимся, людям, существующим в нечеловеческих условиях, больным, взывающим о помощи. Фламель писал, что приказал поставить на кладбище Невинных на улице Сен-Дени целый ряд иероглифических фигур, которые изображали чудеса Воскресения и пришествия Иисуса и основные необходимые операции алхимического магистерия.[44] Вот слова Фламеля:

> «Эти иероглифические фигуры помогут указать два пути к достижению небесной жизни <… > главный из которых – поэтапный путь Великого делания, и кто по нему пройдет, того путь превратит из дурного в хорошего, очистит от всякого греха, каковой есть алчность, и соделает его щедрым, ласковым, кротким, благочестивым, богобоязненным, каким бы плохим этот человек ни был прежде, поскольку в дальнейшем он навсегда сохранит изумление перед благостью и милосердием Господа и перед глубиной его божественных деяний, достойных всяческого восхищения».

Потом я принялся за теологические толкования Фламеля, прочел аллегорические истории о двух драконах, о мужчине и женщине, о зеленых и фиолетовых полях, о летающих львах и о человеке, который утолит жажду из сладчайших источников вечной надежды. Как только будет обретен философский камень, над ним уже не будут властны ни само небо, ни созвездия зодиака; лучезарный свет его ослепителен, он будто посвящает человека в некую тайну, которая на время повергает того в изумление, дрожь и трепет. Фламель закончил свой труд такими словами:

> «Господь, даруй нам свою благодать, чтобы мы воспользовались ею со всей правильностью, во укрепление веры, во благо нашей душе и для вящей славы нашего благородного Царствия. Аминь».

Я вздохнул глубоко, до боли в груди, положил книгу на столик и уронил руки, словно путешественник, переваливший через высокий хребет и совершенно обессилевший.

Я пребывал в смятении и мог сказать, что ничего не понял, но полон прочитанного; притом рациональная часть моего сознания осталась девственно чиста. Пять моих чувств ничего не получили от чтения, зато душу переполняла надежда на будущее. Было и еще кое-что: ощущение абсолютной пустоты, от которого голова шла кругом.

Я чувствовал покалывание в затылке и сильную боль в больших пальцах рук – то напоминал о себе артроз. Порой мне было нелегко удерживать книгу, если приходилось прижимать страницы пальцами. Наверное, мне было бы сложно повернуть ключ в замке, а писать – просто мучительно трудно.

Но все это было абсолютно не важно, такой подъем душевных сил я испытал.

Часы пробили восемь. Я уже добрался до середины книги, по-прежнему сидя в одиночестве в уютной комнатке, в убранстве который чувствовался вкус ее хозяйки.

Я раскрыл книгу наугад:

> «Нумус, Этелия, Арена, Боритис, Корсуфль, Камбар, Альбар, Аэрис, Дуенех, Рандерик, Кукуль, Табитрис, Эбисемет, Иксир…»

Какие звучные слова и как загадочен их смысл! Я был поражен, мне захотелось сделаться алхимиком-теоретиком, но в этот миг кто-то – разумеется, Виолета – прикоснулся к моему плечу. Я вздрогнул, возвращаясь к реальности, которая на сей раз была великолепна – благодаря ей, моей Перенелле, моей чудесной возлюбленной девственнице, моей фантастической богине, моему путеводному огню в борьбе с одиночеством, оправданию моих иллюзий.

Я устыдился собственных мыслей; мне стало страшно, что Виолета проникнет в них и поймет, что я сейчас чувствую. Но девушка с улыбкой поцеловала меня, я сразу вспомнил про Джейн, и мне снова стало хорошо и спокойно.

А Виолета, словно и впрямь прочитав мои мысли, сказала, что Джейн работает и появится позже. Мы взглянули друг на друга печально, но в то же время радуясь новой встрече спустя несколько часов после нашего таинственного и естественного соединения.

– Давай совершим паломничество в Сантьяго-де-Компостела, а потом съездим в Португалию.

На лице Виолеты отразились непонимание и удивление. Я ворвался в ее жизнь всего четыре дня назад и вот уже предлагаю оставить Лондон и отправиться вместе в путешествие. Но наши отношения развивались стремительно и уже достаточно созрели, чтобы мы могли претворить в жизнь любое совместное решение. Виолета успела сделаться моей лучшей подругой и товарищем. Она была для меня всем, хотя со стороны это выглядело не так. Я знал, что чувства ее благородны, я стремился проникнуть в ее мысли, а наши тела уже настолько породнились и слились, что мы не боялись пропустить миг, когда сможем снова прильнуть друг к другу с естественностью влюбленных. А еще мы понимали, что нас двоих теперь недостаточно, что наша «чета» состоит из трех человек.

Над входом в спальню Виолеты висел в рамке равносторонний треугольник с глазом посередине и с облаками, связанными с этим глазом линиями, символизировавшими лучи света. Посмотрев на эту картину, я увидел нас троих, живущих в любовной гармонии. Наши отношения были чисты: их характер определялся забвением эгоизма и ревности, слиянием понятий «твое» и «мое». Конечно, нас разделяла большая разница в познаниях, для меня многое было окутано тайной, однако постепенно пелена должна была сама собой развеяться. Я понимал, что Виолета и Джейн еще слишком мало меня знают, чтобы раскрыться до конца. То был вопрос времени. Все образуется, но постепенно. Им придется делать поправку на мои ограниченные интеллектуальные способности, чтобы я мог разобраться в происходящем. Я уже совершил в своей жизни большой скачок: отказался от эгоистического, всеподчиняющего разума ради спокойствия духа. Расстался с нетерпением и торопливостью, получив взамен надежду на понимание и знание. И то были лишь отсветы грядущего, которое начинало постепенно вырисовываться.

Виолета смотрела на меня, и я почувствовал, что меня тянет к ней, как никогда раньше. Она молча подошла ко мне и снова поцеловала. Мы влетели в ее комнату как на крыльях, избавились от одежды и ласкали друг друга. Проникнув в нее, я чувствовал, как все жидкое становится летучим, словно я путешествую по райским кущам, которых прежде никогда не знал. Там были сады с плодовыми деревьями, цветы невиданных оттенков, диковинные, словно миниатюрные, звери, просторные поля, свободные от скал, а на полях этих резвились люди. Неповторимые запахи, источники, единороги, странные птицы, не ведающие опасности.

Если в первый раз, когда я занимался любовью с Виолетой и Джейн, я лишь смутно различал этот позабытый пейзаж, то теперь погрузился в него целиком и ощущал босыми ступнями прикосновения травы. Мое наслаждение разделяли все существа, населявшие этот край. Виолета стонала так, как никогда не стонала ни одна из моих женщин. Но самое странное – время в том мире то ли застыло, то ли его вовсе не существовало, то ли оно не имело понятия о непрерывном падении песчинок, которое так нас отвлекает и подтачивает, тревожит и разрушает. Наше с Виолетой соитие было вполне телесным, но при том мы достигли вершин духовного единения, раньше совершенно неведомых мне. Я подумал, что нахожусь под воздействием наркотика, который подмешали мне в чай.

– Рамон, все, что ты представляешь, видишь и чувствуешь, – правда. Ты стоишь у дверей нового для тебя мира, но я хочу, чтобы ты постигал его постепенно, осваивался в нем не спеша. Рано или поздно ты все поймешь. Я знаю, тебе необходимо путешествие-инициация; ты, как Фламель, хочешь пройти сперва Путем Сантьяго, а после добраться до Синтры, чтобы войти в Бадагас. Я знаю, тебе предстоит поездка в другие страны, где тебе нужно кое с кем встретиться и поговорить. Когда ты все это сделаешь, перед тобой распахнется немалая часть земного бытия, а потом тебя ждет путешествие в глубины собственной души. Когда же ты освободишься от всего пустого, всего ненужного, всего поверхностного, ты попадешь в место, куда так стремишься. «Книга еврея Авраама» существует. Отправляйся в свое путешествие. Совершить его можешь только ты один. Мы встретимся, когда ты вернешься.

Я почувствовал, что умираю, что мне вспарывают грудь.

Виолета просит, чтобы мы расстались.

Я чувствовал такую тесную связь с ней, ощущал такое безраздельное слияние, что сама мысль о расставании немедленно повергла меня в жесточайшее уныние. Я как будто сделал большой шаг назад. Моя жизнь, моя душа уже достигли такой степени спокойствия и уравновешенности, что прощание с этим материнским лоном означало для меня прощание с мечтой, стремительно от меня ускользавшей. А раз Виолета сама отправляла меня в путь, значит, совершенство нашего любовного трио разрушалось. Треугольник с глазом посредине, висевший над дверью ее спальни, разлетался вдребезги.

Внезапно мне стало неловко: я все еще лежал на постели совершенно голый. Застыдившись своей наготы, я бросился одеваться под сочувствующим взглядом Виолеты.

У меня болела спина, затылок, большие пальцы, а еще меня слегка подташнивало и беспокоил желудок. Я не мог уяснить слова Виолеты.

Она слегка подалась вперед – ее тело было само совершенство: великолепные округлости грудей, тонкая талия, нежная смугловатая кожа, блестящие черные глаза, полные губы, темные, длинные, вьющиеся волосы. Я любовался ею, как ангелом в женском обличье; она ослепляла и в то же время притягивала.

Виолета подошла к стенному шкафчику возле изголовья кровати.

Мысль о скорой разлуке с этой женщиной наполняла меня болью, отчаянием, растерянностью. А ведь так недавно я совсем ее не знал! Почему любовь превращает нас в тупых собственников? Куда исчезает вся наша щедрость? В тот миг я не хотел делиться Виолетой даже с Джейн. Это был такой большой шаг назад, что я ощутил признаки полного саморазрушения.

Тем временем Виолета открыла стеклянную дверцу и достала из укромного хранилища большой кубок чеканного золота, украшенный множеством символов, главным из которых был треугольник с глазом посередине – такой же, что и над дверью в комнату. Кубок был покрыт кружевной салфеткой.

– Ничего больше не говори, просто выпей, Рамон.

– Я не хочу пить. Я люблю тебя и хочу одного – умереть ради тебя. Я не готов тебя покинуть.

Огонь безумия бился в моих висках, глаза жег ад, который, я создал сам, в считаные секунды утратив веру. Я был близок к самоубийству.

– Пожалуйста, выпей, Рамон. Пей.

– Что это? Хочешь напоить меня наркотиком и выбросить из своей жизни?

По лицу Виолеты промелькнула легкая тень беспокойства.

– Пей!

Она поднесла чашу к моему рту и даже слегка наклонила. Едва жидкость коснулась моих губ, я успокоился и принялся глотать (в детстве меня так поили слабительным). Напиток обжигал горло точно жидкое пламя.

Сперва у меня возникло лишь ощущение пустоты, какое бывает, когда отказывают все чувства. У тебя как будто нет тела; ты осознаешь лишь, что существуешь, – и больше ничего. Капельки пота высохли у меня на лбу. Тоска, ненависть, ревность, подозрительность, пошлое необузданное вожделение – от всего этого не осталось и следа. А потом, подобно лучам, преодолевающим космические пространства, в самые потаенные глубины моего существа проникло спокойствие. Я почувствовал, как потоки света омывают мои нервы, мозг, вливаются в кровь. Сердце мое теперь билось ровно, дышалось мне легко, я видел перед собой ясные глаза Виолеты. Желание составляло неотъемлемую часть наших отношений, но сейчас оно было свободно от необузданности и торопливости; осталась лишь чистая гармония.

Я взглянул в глаза девушке и улыбнулся. Она тоже улыбнулась в ответ, взяла мое лицо в ладони и поцеловала.

Потом оделась, убрала кубок в шкафчик и, прежде чем закрыть тайник, достала оттуда металлическую флягу, инкрустированную разноцветными камушками, с крышкой на цепочке, и протянула сосуд мне.

– Рамон, если у тебя заболит тело или душа, выпей несколько капель этого напитка.

– А что это?

– Называй его амброзией. Наше домашнее снадобье, оно всегда поддержит тебя.

– Но ведь это не наркотик, правда?

В ответ Виолета заливисто рассмеялась. Мы уже спускались по ступенькам.

К моему удивлению, стол был накрыт к ужину на четверых. Значит, кроме Джейн приглашен кто-то еще. Извинившись, я зашел в ванную, чтобы умыться, а когда вернулся в столовую, там уже был новый посетитель – высокий элегантный мужчина в строгом костюме.

– Ричард Смит, – представила его Виолета.

– Очень приятно, Рамон. Виолета много о тебе говорила.

Мистер Смит напомнил мне агента Смита из фильма «Матрица»: одетый в черное, неопределенного возраста, с костистым лицом, без единого грамма лишнего веса. Но в отличие от киношного Смита, одного из тысяч интерактивных клонов, этот Ричард Смит всегда улыбался; его улыбка была такой идеальной, что казалось, ему за нее платят. Мистер Смит почти не разговаривал с Виолетой (в ее взгляде читалась неприкрытая скука), зато буквально за несколько секунд успел сообщить мне, что он архитектор, строительный подрядчик и советник герцога Сассетского, великого магистра Великой объединенной английской ложи. Удивленный, я нахмурился и только кивал в ответ.

В манере говорить мистера Смита чувствовалась нервозность, свойственная его беспокойной натуре. На одном дыхании он выпалил, что большую часть времени проводит в португальском городке Бадагасе. Я возразил, что Бадагас – химера, игра воображения, что его вовсе не существует. Если только это не какая-нибудь деревушка на севере страны, который я знал хуже, чем центр и юг, где побывал много раз и объездил там все города. Но мистер Смит автоматическим жестом сунул руку во внутренний карман пиджака, вытащил маленький план округа Синтра и показал мне, где находится Бадагас. Я улыбнулся, потому что он указал на сам город Синтра.

– Да вот же, под Кинта-да-Регалейрой, – заявил мистер Смит, неожиданно заговорив с португальским акцентом.

Увидев на моем лице изумление и сообразив, что я абсолютно не в курсе дела, он перевел взгляд на Виолету, словно упрекая, что та ничего мне не сообщила. Вероятно, они условились, что сегодня еще до прихода Смита Виолета подготовит меня и расскажет обо всем. Снова посмотрев на меня, мистер Смит спросил:

– Что, и Ланса тоже ничего не говорил?

– Сказал только, что мы должны увидеться двадцать третьего сентября в Лиссабоне.

Я не сказал Смиту о нашем долгом разговоре с Рикардо, на то у меня имелись свои причины. Мне хотелось услышать историю целиком и убедиться, что Рикардо не забыл ничего важного.

Смит обреченно вздохнул, пригладил волосы, поправил безупречный узел черного галстука, снял темные очки и положил на стол, рядом со столовыми приборами. В глазах архитектора блеснул недобрый огонек сатира, в его короткой усмешке я вдруг мимолетно увидел совершенно другую личность, сформировавшуюся при иных обстоятельствах, – нас как будто разделяли астрономические пространства, измеряемые в световых годах.

– Ну что ж, довольно пустой болтовни, пора перейти к делу. Герцог Сассетский обнаружил этот город однажды осенним вечером, заблудившись в синтрийском лесу. Ночь выдалась холодной, на подмогу мелкому дождику явился туман, и герцог в поисках укрытия набрел на небольшой грот, где решил провести ночь. Но в глубине пещеры герцог услышал голоса, вроде бы человеческие, и пошел на звук, все дальше углубляясь в подземелье. У него был с собой фонарь, и спустя некоторое время герцог убедился, что пещера имеет геометрически правильную форму: то был прямоугольный туннель без ответвлений. Герцог решил пройти еще дальше, поскольку сырость проникала в пещеру. А потом, наверное, заснул… Лучше предположить, что он заснул, потому что иначе вся дальнейшая история выглядит несколько неправдоподобно. Герцог заметил, что в пещеру кто-то проскользнул, и почувствовал себя словно в ловушке. Сюда могли проникнуть гигантских размеров крыса, кабан или лиса. Как бы то ни было, испуганный герцог Сассет направил луч фонаря на неясный силуэт, и ослепленное существо застыло на месте. Свет словно притягивал к себе взгляд встревоженных желтоватых глаз, приковав создание к месту. Оказалось, это человечек очень маленького роста. Герцог принял его за гнома. Рука герцога дрогнула, луч света сместился, и дальнейшие попытки обнаружить загадочное существо ни к чему не привели. Зато голоса продолжали звучать всю ночь, и, скорее всего, герцог сумел уснуть только перед рассветом. На следующее утро я нашел его под деревом в лесу: совершенно закоченевший герцог дрожал всем телом и рассказывал фантастические истории о том, что с ним якобы случилось. Все это произошло в тысяча восемьсот двадцатом году. Я сообщаю дату не для того, чтобы возбудить любопытство, а чтобы подготовить тебя к продолжению этой истории.

– Вы хотите сказать, что вам больше ста восьмидесяти лет?

– Зачем ты обращаешься ко мне на «вы», раз уже понял, с каким стариканом тебе приходится общаться?

– Послушай, Ричард Смит, тебе никак не дашь больше тридцати пяти. Так что спустись-ка на землю и оставь свои шуточки.

– Ключ ко всему – Бадагас.

– Бадагас – просто легенда? Или, может, это лечебница для душевнобольных? Или новейший тип тюрьмы?

– Я один из граждан Бадагаса. Там время иное, его просто не существует. Ты что, никогда не слыхал о подземных мирах? Не такая уж это тайна, им посвящено множество книг. Атлантида, Бадагас, Семь Лун (что под Макарской), Шамбала, Сандуа и так далее. Повсюду в известном нам мире существуют скрытые города, миры, параллельные нашему, райские кущи, где жизнь течет по иным законам.

– И мы можем их посетить?

– Само собой, ты сможешь это сделать, если тебя будет сопровождать кто-нибудь из местных, в данном случае – один из граждан Бадагаса.

– И что можно увидеть в этом городе, лежащем вне времени?

– Ничего особенного. Там просто иной образ жизни, при котором не нужно денег, нет слов «твое» и «мое», а насилие – устаревшее понятие, сокрытое в памяти времен, как древний ужас.

– А законы там есть?

– Законы есть, но принуждения нет. В этом мире нет наказаний, нет тюрем, да и воровство там не имеет смысла.

– А любовь?

– Конечно, как без любви? Ведь это самое главное, ради любви и вращается Вселенная.

– Я говорю о плотской любви, о страсти и сексе.

– Да, там есть плотская любовь, есть совокупление и пульсация страсти, вот только любовь там свободна от лжи, обмана и ревности. Все происходит свободно, естественно, совершенно.

– Совершенство недостижимо. Его не бывает даже в виртуальной реальности, даже во сне.

– Бывает. Ведь Бадагас – обретенный рай; изначально предназначенное для человека место, в котором впоследствии ему было отказано. Если ты войдешь в Бадагас – а я приложу все усилия, чтобы так и случилось, – твое видение мира сразу изменится. Ты сможешь понять и Виолету, и Джейн, и меня, и себя самого.

– Вы тоже родом из Бадагаса? – спросил я, глядя на Виолету.

– Нет, дурачок, вовсе нет. Успокойся и не забегай вперед.

Я глубоко вздохнул, как будто старался вобрать в грудь весь воздух в доме, и продолжил расспросы.

– Ричард, ты упомянул о Регалейре.

– Это и есть великая дверь. Кинта, что находится в самом центре Синтры, вдохновляла путешественников, художников и поэтов. Это место было недавно отстроено заново, не без нашего участия: Кинта-да-Регалейру создал в начале двадцатого века архитектор Антонио Аугусто Карвальо Монтейро с помощью славного итальянского мастера Луиджи Манини – он и архитектор, и ландшафтный дизайнер. Кстати говоря, очень интересный человек, и воображение у него богатейшее. Но вообще-то в сооружении этого дворца есть и наша с герцогом заслуга. Взгляни-ка!

Мистер Смит показал мне фотографию спиралевидной сводчатой лестницы, которая как будто спускалась в глубокий колодец.

– Видишь? Это один из входов в Бадагас. А эта часовня!

Он протянул мне снимок маленькой готической церкви потрясающей красоты.

– Там находится другая дверь. А в гроте с фонтаном – это место никого не оставляет равнодушным, – (впоследствии я сам смог в этом убедиться), – спрятана третья дверь.

– Но почему ты открываешь мне эти секреты, Ричард?

– Меня попросили Виолета и Рикардо Ланса.

– Ты знакома с Рикардо? – повернулся я к Виолете.

– Нет, я же говорила, что только слышала о нем. Знаю, он твой друг и друг Смита, но мы с ним никогда не встречались. Говорят, он больше не интересуется подземными мирами, став убежденным рационалистом.

– А я так не думаю. Впрочем, могу и ошибаться, – снова подал голос Смит. – Рамон, я хочу, чтобы ты понял: Регалейра – место, где все чувства обостряются, где красота обладает силой. Ею там пронизано все: деревья, каменные львы, изображения Гермеса, орла, драконов. Мы постарались сочетать готику с ренессансом и мануэлинским стилем.[45] Чтобы добиться такого сочетания, Манини проделал гигантскую работу. Этот дворец слишком совершенен для двадцатого века. Достаточно увидеть его, чтобы понять, что он создан для философов, черпающих вдохновение в алхимии. Часовня Пресвятой Троицы – чудо скульптурного искусства, с ее башенок открываются головокружительные виды на уголки, где начинаешь тосковать по древним легендам. С террас Регалейры можно созерцать мир небесный. В Регалейре мы свершили наше тамплиерское деяние, воплотив в жизнь масонские каноны. Однако мир вокруг нас становился все более рациональным, лишенным идеалов и веры, жестоким, и в конце концов нам пришлось уйти. Об этом нас попросило правительство, и Карвальо Монтейро был вынужден умереть для этого мира в тысяча девятьсот двадцатом году. Его наследники пошли по иному пути, и Кинта превратилась в нечто вроде философского музея, сходного с амстердамским Музеем изумрудной скрижали, но ориентированного, скорее, на идеи тамплиеров и работающего на туристов. Наш труд стал теперь достоянием полных невежд. Тебе придется выслушать идиотские объяснения при спуске в колодец для посвящения; некоторые забираются туда и встают на магическую восьмиконечную звезду, даже не подозревая, что попирают ногами чрево матери-земли. Магия заключена и в пещерных лабиринтах – они создавались для того, чтобы проходить в Бадагас через озера, в которых лучи света отражают красоту мира и любви. Но всему этому нужно специально учиться. Все это сохранилось – скрытое, но ожидающее новых учеников. И один из учеников – ты. В Бадагасе ты встретишь великих и могучих философов, которые появляются в разных уголках мира и надолго останавливаются в потаенных местах, словно делая пересадки в своих бесконечных странствиях. Они творят добро, а потом прячутся, поскольку постичь их нелегко. Это Фулканелли, Парацельс, Фламель, Луллий и другие.

– И я смогу побеседовать с ними, если застану там?

В ответ на мой наивный вопрос Смит только расхохотался. Когда наш ужин подходил к концу, в дверь позвонили – пришла Джейн.

– Простите, сегодня наш паб закрылся поздно. Возле музея было слишком много туристов, и нас долго не отпускали.

Джейн нежно поцеловала меня, и я почувствовал полную умиротворенность, ее поцелуй принес мне покой.

– Когда ты отправляешься в Лиссабон? – спросил Смит.

– Мне нужно быть там двадцать третьего, но сначала я хочу пройти от Ронсеваля Путем Сантьяго, почтив таким образом святого апостола Иакова.

– На этом пути ты натрудишь и ноги, и разум, – пошутил Смит, и я улыбнулся в ответ в знак своей готовности.

– Мне это необходимо. Я хочу очиститься, избавиться от всех предрассудков.

– Вот насмешил, – расхохотался Смит с набитым ртом. – У тебя впереди еще много жизней, много лет для очищения. Ты в самом начале пути.

– Я к этому готов.

Ричард Смит встал из-за стола, сославшись на поздний час, словно его миссия на этом завершилась.

– В Амадоре ты должен разыскать Витора Мануэла Адриао, – сказал он на прощание. – Жаль, что ты уже не застал Энрике Жозе де Соузу. Но и Витор Мануэл научит тебя раскрывать двери в Бадагас. Боюсь, без его помощи у тебя ничего не получится, хотя никогда нельзя знать наверняка. Некоторые справлялись и в одиночку, с помощью веры, интуиции и силы. Желаю тебе хорошо провести время в Лиссабоне, и не забывай принимать свое снадобье. – Мистер Смит покосился на оттопыренный карман моего пиджака, куда я сунул флягу, полученную в подарок от Виолеты. – С его помощью ты все преодолеешь.

Виолета посмотрела на Смита с упреком, а тот улыбнулся и поторопился распрощаться.

Он ушел стремительно и навсегда – больше я никогда уже с ним не встречался. Тогда мне подумалось, что этот человек, будто вылезший из компьютерного монитора, напоминает графа Дракулу: ему нужно оказаться в определенный час в определенном месте, чтобы ненароком в кого-нибудь не превратиться. Я улыбнулся своим мыслям, и обе женщины тотчас рассмеялись, словно угадав, о чем я думаю. Теперь, оставшись без посторонних, мы сели рядом, обнялись и поцеловались.

– Поехали со мной, – предложил я.

– Это странствие ты должен совершить в одиночку, Рамон. Это твой путь, твой обряд инициации, начало твоей новой жизни.

Слова Виолеты не нашли отклика в моей душе: надо мной словно решили посмеяться. Все это походило на заговор подпольщиков, на тайную секту, на попытку воздействовать на мой разум. Мне казалось, Виолета чего-то недоговаривает, не до конца раскрывает свои чувства. Особенно тяжело мне было выслушивать такие слова от женщины, которую я любил и считал верхом совершенства.

– Ты должен раскрыть свое сердце и укрепиться в вере. Ты сам к нам пришел, мы тебя не искали. Ты сам нашел дорогу в этот дом, а теперь тебе предстоит обрести свой путь, – произнесла Джейн очень серьезно и взвешенно.

Должно быть, по моим глазам она прочла, что я не доверяю субъекту в темном костюме, холодному и расчетливому на вид, пропитанному духом эгоизма и чопорности, как будто у Смита в груди не было сердца.

– Больше ста восьмидесяти лет! Я этому не верю. Мне не хотелось бы жить, все время притворяясь. Предпочитаю умереть, когда придет мой срок, иначе сердце мое очерствеет.

– Ты должен отыскать Николаса, тогда все поймешь. Жители Бадагаса сильно отличаются от остальных. Скажу больше: не слишком доверяй тамошним обитателям. Лично мне они не по душе. Я была в Бадагасе однажды и, уверяю, больше туда не вернусь. Для Николаса или Фулканелли Бадагас – просто остановка, место, где можно на некоторое время исчезнуть, не более того, но вновь посвященным нужно побывать рядом с Регалейрой. На полях Синтры выпадает лучшая роса в Европе. Избранным, сынам искусства Великого делания, тем, кто желает начать Путь, надо оказаться там весной, чтобы собрать благословенную влагу небес, важнейший элемент, без которого нет делания.

– Виолета, когда ты так говоришь, ты меня пугаешь. Порой мне хочется, чтобы ты была обыкновенной, простой и спокойной девушкой.

– Да разве я не такая? Не нужно меня идеализировать. Я живу просто, в одиночестве, словно отшельница, в этом большом городе.

Джейн взглянула на сестру с нежностью и запечатала мне рот поцелуем, как только я собрался ответить. Мы втроем снова обнялись, подарив себе мгновение абсолютного спокойствия, гармонии и подобия счастья.

– Рамон, – сказала Джейн, – меня ничуть не тревожит, что в мое отсутствие ты был с Виолетой. Больше того – я этому рада. Основа любви, счастья и дружбы – отсутствие ревности, грозящей перерасти в безудержное собственничество. Ревность мне неведома, и тебе нет нужды выбирать одну из нас. Чувства – суть порождения нашего разума, и мы наделены способностью изменять их, создавая для себя новые правила, новые каноны. Фрейд не слишком заблуждался, полагая, что в основе религии лежит способ избежать кровосмешения, столь вредоносного для гармонии внутри семьи или племени. Сейчас мы трое – семья. Мы с Виолетой были семьей еще раньше, чем познакомились с тобой, и, принимая в семью тебя, вовсе не думали о продолжении рода, ничего подобного. Все случилось так же просто, как вода пробивается сквозь камни в горах. И нам не следует искать ответа, почему так получилось, ведь любовь не спрашивает: «Почему?» Во имя любви мы будем совершать поступки, принимать решения, и этот мотор заставит вертеться нашу вселенную.

– Мне бы хотелось, чтобы Николас открыл тебе многое из того, что ты начал постигать вместе с нами, – заговорила Виолета. – Но, думаю, будет лучше, если ты отправишься в путь подготовленным, имея хотя бы основные знания. Самое главное открытие ждет тебя впереди: тебе предстоит открыть двигатель своего существования, свою путеводную звезду, смысл своего бытия. Когда это произойдет, ты поймешь все и обретешь золото и драгоценности, изобилие и чудеса рая. Но чем выше ты поднимешься, тем больше тебе следует обращать внимание на бедность и нужду, на подвиг каждодневного труда, на голод, от которого страдают другие, на ненависть, порождаемую войнами, на лязг металла, натолкнувшегося на металл, на стук лошадиных подков, ломающих камни. Я знаю, Рамон, что сложно сразу переступить черту. Почти невозможно уловить знаки иных миров, отличающихся от диких Лондона, Нью-Йорка и Мадрида. Николас веками прятался от людей, но теперь он должен появиться в этом новом средневековье. Многое здесь пора остановить. Пускай мы и живем в худшем из миров, мы не можем допустить, чтобы он рухнул.

– Ты хочешь сказать, Виолета, что я должен сыграть роль героя? Да я же самый настоящий антигерой! Неудачник, падший ангел, жалкий субъект, которому никогда и в голову не приходили мысли о борьбе и самопожертвовании.

– Ты – просто человек, мужчина, который влюбляется и трепещет, разговаривает с птицами и зеркалами, общается с ветром, воздухом, листьями на деревьях, ласково смотрит на зверей в лесу и печалится вместе с дождем, когда в окно его дома заглядывает осень.

– Нет, Виолета, – ответил я, глядя ей в глаза, но обращаясь одновременно и к Джейн, – я недостоин такой перемены. Я не хочу меняться.

– Ты боишься, и это хорошо. Если бы ты не ощущал ужаса, сковывающего твое тело и не дающего свободно вздохнуть, ты был бы самым обыкновенным долгожителем… Вроде того, с которым ты только что познакомился.

Виолета говорила о мистере Смите.

– Я ведь смотрел фильмы о бессмертных существах, Виолета. О колдуньях, о духах, об ангелах, сражающихся с демонами…

– Нет, Рамон, все это кино, фантастика. В жизни все намного более зыбко, просто и близко. Преисподняя – она здесь, ее вечное пламя – война. В нашем мире возможны Нероны, Калигулы, Наполеоны, люди, подобные Гитлеру, Муссолини, Сталину и Франко; они-то и есть демоны, несчастные существа, не нашедшие себя, обезумевшие из-за недостатка человеческих чувств и одержимости словом «мое». Рамон, ты должен отыскать Николаса. Скажи, что вам надо поговорить, что он тебе нужен, что ты хочешь прочесть «Книгу еврея Авраама» и сумеешь ее понять. Скажи, что ее необходимо показать всем, что человечество нуждается в ней. Мудрые и самоотверженные философы веками ревностно оберегали секрет философского камня, опасаясь, что он станет достоянием тупых, невежественных, алчных людей. Древние хранители не понимали: как бы ни стремились обрести камень люди злокозненные, в их руках он работать не будет. Тайные записи просто останутся для них непонятными. И все же мудрецы скрывались, боясь, что их заставят использовать философский камень для блага преступников. Король Франции отправил своего человека, месье де Крамуази, выведать секреты Фламеля, но алхимик перекупил подосланного с помощью золотого порошка для трансмутации. Месье де Крамуази сообщил королю, что все это лишь шарлатанство, и таким образом спас философа от ареста. Впоследствии Фламель неоднократно попадал в подобные передряги, но всегда сохранял свободу благодаря своей осторожности и скромному образу жизни. Он никогда не кичился богатством, но вечно попадал под подозрение из-за своей щедрости и привлекавшей внимание благотворительной деятельности. Вот почему Фламелю раз за разом приходилось исчезать.

– Пожалуйста, Виолета, Джейн, поедемте со мной! Я хочу, чтобы вы были рядом, мне необходимы ваша храбрость, ваш ум, ваша ласка.

– Мы не можем отправиться в это путешествие, – отрезала Джейн. – Нам нельзя отлучаться из Лондона. Возможно, Николас вот-вот объявится, и тогда мы будем ему нужны.

Я не собирался мириться со столь решительным отказом, но, как ни настаивал, ни одна из сестер не согласилась меня сопровождать. Тогда я решил отказаться от путешествия: в моей жизни только недавно появились сразу две женщины, и вот я снова падаю в пучину одиночества. Я посмотрел Виолете в глаза и вспомнил о зелье, которое она заставила меня принять. Не знаю почему, но мне стало как-то спокойнее. Джейн понимающе улыбнулась.

– Ну что ж, подружки, – я решил притвориться, что мое поражение – это маленькая победа, – до моего отъезда остается всего несколько дней, давайте же повеселимся! Пусть Лондон станет нашим праздником!

Обе сестры робко улыбнулись в ответ, удивленные и заинтересованные.

## VI

По правде говоря, я сам себя не понимал, собственные слова казались мне чужими.

Наступили дни бесконечных прогулок, походов по музеям и по сокровенным уголкам Лондона. Нашлось время и для упорного чтения, а ночи были полны любви и секса, пропитаны необыкновенным ощущением счастья.

Когда я садился на самолет в лондонском аэропорту, я казался себе новым человеком, чем-то вроде просветленного философа, только еще не раскрывшегося. Во время перелета мне снова стало тоскливо от болтовни соседок, судачивших о мужском эгоизме и о соблазнах полигамии. Однако я мысленно услышал слова Джейн, и они заставили меня успокоиться: «Это мы тебя выбрали. Мы – три человеческих существа, а не две женщины и один мужчина». И эта мысль принесла мне покой.

Я глубоко вздохнул, чувствуя полное удовлетворение и счастье, почти перестав ощущать свое тело. И вдруг ко мне обратилась молодая особа, сидевшая в соседнем кресле:

– У вас такое лицо, будто вы собираетесь пройти по Пути.

– Почему ты так думаешь?

– Я ясновидящая.

«Ну вот, опять сверхъестественное существо», – подумал я.

– И что же, ты направляешься в Лиссабон?

– Нет, лечу навестить бабушку, которая живет в Бильбао.

Мы рассмеялись в один голос, и это неким образом сблизило нас: несомненно, нам обоим пришло в голову, как нелепо прозвучала последняя фраза.

– Как же вам позволили пронести на борт посох паломника?

– А что, нельзя? – удивился я.

– Нельзя. У моего друга посох отобрали.

– А мне ни слова не сказали.

Только теперь я догадался, что «ясновидение» девушки объясняется очень просто.

Моя спутница болтала без умолку. Рассказала, что училась на архитектора в Памплоне, возвращается домой после долгого путешествия по Великобритании, что вскоре ей предстоит сдавать дипломную работу. Эту голубоглазую блондинку с прекрасной фигурой уродовала пластинка на зубах, из-за которой она то и дело пришепетывала. Моя спутница поведала, что у нее черный пояс по тхэквондо, а недавно она начала брать уроки кун-фу. Звали ее Тереса, жених ушел от нее к актрисе из школы драматического искусства, и Тереса собиралась переехать в Нью-Йорк, чтобы проектировать небоскребы – это было ее мечтой. А еще Тереса объявила, что никогда не выйдет замуж, что надеется встретить мужчину без комплексов, который сделает ее счастливой без всяких условностей, обещаний, ревности, на взаимовыгодных условиях. Помню, она упорно настаивала, что станет к тридцати годам миллионершей, а хоронить себя завещает со специальными видеокамерами в гробу, чтобы человечество могло наблюдать за разложением ее тела. «Ну и желания!» – подумалось мне; по коже моей пробежали мурашки. Но, быстро успокоившись, я вернулся к разговору.

– Какую книгу ты сейчас читаешь?

– «Умную диету» – книжка помогает научиться худеть, ни в чем себе не отказывая.

Этого мне было просто не понять, ведь Тересу можно было принять за кого угодно, только не за сошедшую с экрана Бриджит Джонс.[46]

– Ясно.

Дальше расспрашивать мне не захотелось.

Тереса попросила мой телефончик. Перед этим она долго распространялась о преимуществе романа с более старшим партнером, и я, не зная, принимать ли все эти разговоры на свой счет, на всякий случай притворился, что не слышу просьбы. Но девушка снова спросила номер моего мобильника, по которому, кстати, так никогда и не позвонила.

– Не удивляйся. Не знаю, встретимся ли мы снова, но мир тесен, как банановая кожура.

«Вот так сравнение», – подумал я.

– Я тоже так считаю.

Перед паспортным контролем она расцеловала меня в обе щеки.

– Рада была познакомиться, Рамон. Смотри не перетруди ноги.

– Я тоже рад знакомству, Тереса. Удачи.

– Я тебе звякну, – объявила она с веселой угрозой, показала большой палец и подмигнула.

Я ответил улыбкой, и эта девушка навсегда исчезла из моей жизни.

* * *

Виолета сказала, что на Пути я буду один. Однако не успел я оказаться в Ронсевале, как свел дружбу с неким Мандевиллем, семидесятилетним почтенным здоровяком, родившимся и получившим образование в Англии, в Альбаусе. Он обладал большими познаниями о Пути и разговаривал со мной на звучном, почти металлическом испанском. Слова слетали с его губ так, словно он только что в полном объеме выучил язык и не задумывается над построением отдельных фраз. Немножко пообщавшись с ним, я начал очень хорошо его понимать.

Жеан – так его звали – стал моим спутником. Мы шагали с ним в ногу и останавливались в одних и тех же приютах. Когда я почувствовал нестерпимую боль в ногах, он ухаживал за мной, как медбрат, и помог освободиться от ботинок, буквально прилипших к моим ступням. Когда мы стащили обувь, оказалось, что ноги мои стерты до мяса. Жеан лечил меня с мастерством и сноровкой бывалого путника, который раз за разом повторяет эту непостижимую одиссею по запруженным паломниками дорогам.

Так было и в тот святой год начала XXI века, точнее – в сентябре 2004 года. Я до сих пор прекрасно помню запах диких цветов, вязов и лип на окраинах небольших городков северной части Пиренейского полуострова и вдоль тропок, идущих через поля.

Мандевилль играл роль моего ангела-хранителя. Говорил он мало, был мудр и рассудителен в выводах и решениях, всегда точно знал, что ему в данный момент нужно. Зато я словно брел наугад, мой рассудок до сих пор не нашел оправдания тому, что делало мое тело.

Почему я здесь? И все ответы на этот вопрос казались бессмысленными, звучали нелепо и глупо, походили на последние бессвязные мысли перед погружением в сон – слабые всплески в море спокойствия.

Жеан рассказывал о своей семье, детях, внуках, причем речь его всегда была спокойной, логичной, размеренной.

Я видел на дороге сотни людей, готовых поделиться вином, водой, бутербродами, делавших то же, что и мы, помогавших друг другу, – и постепенно осознавал, что в жизни есть вещи, маленькие задумки, от которых зависит самореализация человека и которые нужно доводить до конца без раздумий, без лишних вопросов.

* * *

Возле Эстельи дорога сузилась, превратившись в тропу. Памплона осталась позади (я вернулся туда позже, чтобы автобусом добраться через Агеррету, Урданис, Сабилдику и Арре до Ронсеваля и отправиться во Францию).

Однажды я услышал собачий вой и нашел у дороги, под деревом, раненого пса. Мы подошли ближе, и животное посмотрело на нас со смесью отчаяния и благодарности – ведь мы олицетворяли для него помощь и заботу, без которой оно бы пропало. Жеан первым предложил собаке воды и кусок хлеба. Раненый пес посмотрел на хлеб с благодарностью, но не притронулся к пище. Он снова заскулил, стараясь привлечь наше внимание к своей задней лапе. То был громадный белый мастиф, и его задняя левая лапа была сломана. Когда Мандевилль осматривал его, мастиф угрожающе клацнул пастью, но, поняв, что нуждается в лечении, смирился и схватил зубами только воздух. Мандевилль нашел сухую ветку, обстругал ножом, достал из своей сумки несколько бинтов и зафиксировал лапу. Когда он вправлял кость, пес снова клацнул зубами, потом протяжно заскулил.

Непрофессионально проделанная, но необходимая процедура была закончена, и мастиф завилял хвостом – явно в знак благодарности, потянулся к воде и целиком проглотил краюху хлеба.

Воспользовавшись остановкой, мы и сами решили пообедать. Дело было в окрестностях Вильятуэрты. Пес тоже отведал наших припасов – ветчина и сардины в оливковом масле пришлись ему по вкусу. Мандевилль достал бурдюк с вином, мы хорошенько к нему приложились, чуть было не плеснув и нашему пациенту.

– Куда ты идешь? – спросил меня Мандевилль.

– Туда же, куда и ты, – в Сантьяго-де-Компостела.

– Это я знаю, мы ведь давно путешествуем вместе. Я имею в виду: куда ты потом?

– А, конечно, извини. Я направляюсь в Лиссабон.

– Тебя там кто-нибудь ждет?

– Друзья. А почему ты спрашиваешь?

– Да так просто, к слову пришлось.

Эти расспросы насторожили меня.

– И все-таки… ты кого-нибудь ищешь? – настойчиво продолжал Мандевилль.

– Нет, Жеан. Меня в Лиссабоне ждут несколько лондонских друзей.

Виолета предупреждала, что я не должен доверяться незнакомцам. Но этот человек казался мне искренним и совершенно безобидным.

Виолета говорила, что я должен пройти по Пути как можно с более ясным сердцем, и вот я уже завожу дружбу со зверями; как я и ожидал, когда после обеда мы собрались в путь, мастиф поднялся все на четыре лапы и, прихрамывая, двинулся за нами.

Повнимательней приглядевшись к Мандевиллю, я заметил, что, несмотря на внешность этого крепкого сына природы, бородатого, с орлиным носом, с лицом приехавшего в город деревенщины, у него зоркий, непрозрачный взгляд странной глубины. Позже я подумал, что на мое восприятие влияют намеки и предупреждения моих лондонских подруг.

Мы добрались до приюта, выспались, а в семь часов утра (мы с Мандевиллем договорились встретиться в восемь) я собрался и продолжил путь один – меня заставили пуститься в бегство настойчивые расспросы Жеана. Собака, которую я надеялся увидеть поблизости, куда-то пропала.

Я зашагал по дороге, и тут на меня навалилась странная вялость, мягкая, но утомительная сонливость, так и манившая подыскать укромный уголок в лесу возле дороги, под сенью одного из гигантских дубов. Но я не мог себе этого позволить и продолжал идти, подбадривая себя мыслями о Джейн и Виолете, вспоминая наши любовные игры, дружный смех и ласки. Наши отношения полностью удовлетворяли меня, я ведь так давно не находил ни в ком ответного чувства. Однако мою радость быстро омрачило облачко недоверия: есть ли у них кто-нибудь? Были ли они со мной искренни? Действительно ли они меня любят? Я терзался темными чувствами: ревностью, эгоизмом, злобой; но вскоре мои мысли прояснились.

«Я человек, и так уж устроены люди. В подобных чувствах нет ничего страшного. В конце концов, то, что мы называем счастьем, – настолько редкое сокровище, что, найдя его, мы уже не хотим его отпускать. За любовь нужно держаться изо всех сил, потому что это мимолетный скорый поезд, который идет почти без остановок».

Тут меня бросило в озноб, и я заметил, что лицо мое влажное то ли от росы, то ли от мимолетного дождика.

Снова вспомнив разговоры с подругами, я понял, что я – ничто и абсолютно ничего не знаю. Мне показалось: я ни на шаг не продвинулся вперед, а так и остался на пороге, отрешенный, несчастный, с пустотой в сердце. Одиночество просачивалось сквозь кожу, доходя до самых костей, хотя роса на моем лице, возможно, и обладала живительной силой, способной очистить раненую душу. Но есть ли у меня душа? Кто я такой?

И мне вспоминались кошмары, в которых меня окружали призраки, таинственные женщины, страшные картины пустого мира без детства, без воспоминаний о семье – как будто не существовало ничего, кроме сегодняшнего дня. Я оказывался совершенно один, полуживой от страха, точно ребенок, потерявшийся в уличном аде ярмарки, среди чужих голосов, пыли и криков, шума мощных моторов, людей, проходящих мимо с равнодушием, которое и создает основу для самого полного одиночества.

Неизвестность всегда страшила меня. Я боялся потеряться, оказаться без поддержки, столкнуться с теми призрачными чудовищами, что живут внутри каждого из нас. А теперь меня коснулась тревога путника, бредущего в одиночку, налегке, влекомого лишь самыми простыми инстинктами и не терпящего помех. Мне показалось, что намного легче будет существовать «по горизонтали», ничего не усложняя, не задаваясь вопросами; вести жизнь без «почему», без экзистенциальных метаний… В общем, более животную жизнь.

И тут я взбунтовался. Я понял, что люди – не избранный народ. Мы сами решили отдалиться друг от друга, распасться на индивидуумы, из которых и складывается коллектив.

Эти размышления подкрепляли мои силы, я рассеянно брел, погрузившись в поиски себя самого, как вдруг впереди что-то мелькнуло.

Мне стало страшно. Что это было – медведь, кабан, лошадь? Я успел заметить только силуэт этого существа, но не запечатлел его в памяти. Благословенна будь память, которая иногда подвергает нас испытаниям, зато порою ослабевает, чтобы не продлевать наших страданий! Память помогает исчезнуть любовным разочарованиям, зато удерживает прекрасные мгновения; помогает забыть пережитый ужас, но заставляет нас собраться с силами и понять, что прошлое осталось в прошлом; зализывает огромным языком наши раны, наши страдания, пока они в конце концов не исчезают, растворившись в ностальгии.

Сердце мое билось чаще, но я не сбавлял шага. Я решил идти даже быстрее, опасаясь, что Жеан де Мандевилль, укрытый лесом, следует за мной по пятам.

До Сантьяго-Доминго-де-ла-Кальсада было еще далеко, а страх, полумгла и туман раннего часа служили плохими попутчиками. Дорога сузилась, кусты и спутанная трава делали лунный свет еще более зыбким. Я вдыхал терпкий запах сосновой смолы и лесных цветов, стерильно-сухой, как запах эвкалипта. Иногда рядом со мной вспархивала птица или же какой-нибудь грызун убегал, заслышав мои шаги.

Обогнув невысокий холм, я оказался в низине, посреди густых зарослей, и тут снова заметил движение, некий смутный силуэт, но он исчез так быстро, что глаза мои не успели различить его очертаний.

Я дошел до места, где странный зверь растворился в чаще, и внимательно огляделся: вдруг он спрятался совсем рядом, слившись с темными зарослями? Я оглядывался напрасно – это было все равно что искать на песке посреди пустыни женскую сережку. Поиграв пару минут в следопыта, я неплохо изучил местность, но так ничего и не нашел.

Я уже двинулся было дальше, когда внимание мое привлекли две блестящие точки – судя по расстоянию между ними, они вполне могли оказаться парой глаз.

Я вернулся на прежнее место: и вправду, между деревом и кустом, будто в рамке из веток, виднелись две неподвижные точки. Приблизившись, я попытался дотянуться до невидимой цели, хотя знал, что подобный поступок небезопасен: зверь может укусить, птица – клюнуть, змея – ужалить. В общем, я протянул руку, ухватился за что-то – и тотчас ощутил отчаянный рывок подвижного маленького тела, похоже, человечьего. Я вцепился в плечи этого существа, потом перехватил его за грудки… И услышал тихие завывания, едва различимые для человеческого уха.

Существо оказалось похожим на гнома: большая остроконечная голова, широкий нос, кожа темно-коричневая, словно кора дерева, под которым пряталось создание. Ступни непомерной величины, уши тоже немаленькие, уголки рта опущены книзу, точно под гнетом огромной печали, глаза круглые, отсвечивающие желтым, как янтарь. От создания пахло сыростью и влажной землей, росту в нем было не больше восьмидесяти сантиметров; одеяние его напоминало рясу монаха-капуцина.

Гном барахтался, с яростью глядя на меня. Я видел, как вибрируют его голосовые связки, как напрягается горло, и подумал: какого шуму он бы наделал в лесу, если бы мог.

«Но если здесь есть другие подобные создания, они все пришли в ужас и трясутся за свою жизнь», – тут же сказал себе я.

Откуда взялся этот человечек? Мне доводилось слышать истории о гномах, феях и прочих чудесных существах, скрывающихся в лесах, в соседнем измерении, граница с которым оказывалась порой проницаемой для зрения и осязания. Но я крепко сжимал свою добычу, и было ясно, что я пребываю в своем мире, в своей реальности – по крайней мере, так мне представлялось, – а не вторгся на чужую территорию. Значит, гном по неясным причинам проник в наш мир.

– Как тебя зовут? – заговорил я, тщетно пытаясь наладить с ним контакт. – Кто ты такой? Куда идешь?

Гном смотрел на меня, постепенно расслабляя мускулы, но до сих пор не оставляя надежды улизнуть; стоило ему заметить, что я слегка ослабляю хватку, как он тут же пытался выскользнуть из моих рук, всякий раз – безуспешно. Я как можно тщательней осмотрел своего пленника: толстые ручки, морщинистые щеки, кривые ножки, коренастое туловище, волосы, напоминающие сухие ветки и травинки, приклеенные к черепу смолой. Передо мной было существо необыкновенное и забавное, таких я не видел ни разу в жизни.

И тут я услышал нарастающий собачий лай, обернулся и увидел белое пятно на лбу нашего мастифа, которого мы с Мандевиллем нарекли вчера Светляком. Светляк бежал прямо на меня – и вдруг прыгнул. Едва пес обрушился на нас, как я выпустил из рук своего крохотного пленника, и тот немедленно скрылся в чаще леса.

Все случившееся можно было принять за сон, ведь человечек, которого я мысленно прозвал Пигмей Санчес, исчез с опушки без следа.

Я расхохотался. То был спасительный приступ веселости, призванный уберечь меня от последствий таинственной сцены, уже начинавших сказываться на моем рассудке.

Пес поскуливал, по-собачьи жалуясь на уколы шипов ежевики, я подбирал с земли пожитки, постепенно приходя в себя, и тут послышался знакомый голос:

– Рамон, обязательно надо было уходить вперед? Почему ты меня не подождал?

Мне стало стыдно за попытку сбежать от Жеана, особенно после того, как мы с ним условились встретиться в восемь утра.

Мандевилль улыбался – ему-то не пришлось только что пережить приключение с гномом. Я извинился как мог, и мы продолжили путешествие вместе со Светляком, нашим благодарным попутчиком, чья хромота заметно пошла на убыль.

Я примирился с мыслью о путешествии в компании старика (хоть и мечтал при первом же удобном случае от него удрать) и, как последний эгоист, решил между тем воспользоваться мудростью Мандевилля. Я не переставал размышлять, почему мой путь внутреннего преображения пролегает именно здесь, ведь для такого преображения можно было бы отыскать множество иных способов – не столь материальных, куда более духовных.

– Жеан, как долго ты ходишь по этому Пути?

– Да уж и не припомню. Мне было двадцать лет, когда я новичком впервые на него ступил. И я прошел по всем другим общепринятым маршрутам. Здесь я паломничаю в десятый раз, но еще я путешествовал по Серебряной дороге – словом, входил в город со всех сторон. У меня подобралась неплохая коллекция Компостел, – рассмеялся старик. – Я сказал – «двадцать лет»? Нет, пожалуй, я был еще моложе, когда начинал.

– А почему ты повторяешь Путь снова и снова?

– Вопрос спорта и вопрос религии. Всякий раз я ищу здесь самого себя и ликую, переходя через Гору ликования… Кстати сказать, когда мы туда доберемся, никакой горы ты не увидишь.

– А что увижу?

– Да ничего. Когда вдоволь насмотришься на автомагистрали, развязки, рекламные щиты и промышленные районы, гляди в оба, как бы спуск тебя не доконал: многие ломают ноги на последнем крутом склоне.

Немного помолчав, Мандевилль спросил:

– А почему ты этим занимаешься, Рамон?

– Ищу правду о самом себе. Хочу найти себя, ведь я потерялся, – ответил я с улыбкой.

Старый Жеан снова засмеялся, а Светляк принялся лаять. В те минуты, сплоченные беззаботным смехом, мы были самой настоящей семьей, хоть и временной.

Утро было в разгаре, мы провели в пути уже несколько часов, пора было выпить кофе.

Мы остановились в неприметном местечке, названия которого я не запомнил, где-то в районе Иско. Получили очередной штамп в наши путевые бумаги и провели за едой спокойные полчаса. Ноги мои уже не болели. Пока я смаковал еду, которая показалась мне райской, мои мысли вернулись к Пигмею Санчесу – такое прозвище я дал гному в честь Льебаны, моего давнего друга-художника, уморительного весельчака. Льебана всегда утверждал, что смех не только не оставляет морщин на лице, как полагают многие, но, напротив, омолаживает душу, делает нашу жизнь полной и способствует долголетию. Чудесен был не сам по себе возраст Льебаны – а ему перевалило за сто, – а то, что выглядел он на пятьдесят, вел же себя как двадцатилетний.

Вот в чем основа долголетия – в умении жить. Льебана даже родовитых особ называл по фамилиям, водил дружбу с колоритными персонажами, со многими знаменитостями. В последний раз мы с ним встречались на Пречистую Пятницу в Кордове, перед началом процессии Скорбящей Богоматери, на площади Байлио. Там была страшная давка, а мы с ним рассуждали о книге Эухенио д'Орса «Три часа в музее Прадо». Сперва люди просили нас помолчать, потом – заткнуться, а Льебана со смехом отвечал стоявшим рядом дамам:

– Сами помолчите, Ящерка Родригес!

Или:

– А вы, графинюшка Перес, не мешайте мне и этому сеньору пребывать на Олимпе, мы как раз подыскиваем там местечко, где окажемся в ближайшем будущем.

Один грубиян ухватил художника за лацканы пиджака, а тот в ответ разразился андалусской саэтой. Льебана пел так звучно, что бездушный тип оказался еще и обезоруженным и отпустил певца. Естественно, Льебане пришлось допеть начатую им саэту до конца, под кладбищенское молчание изумленных прихожан.

– Над чем ты смеешься? – спросил Мандевилль, и только тут я заметил, что давно витаю в облаках.

Я посмотрел на часы, достал календарик – и убедился, что не сумею совершить это долгое паломничество, не опоздав к назначенному сроку в Лиссабон. Я задумался, не проехать ли мне часть намеченного маршрута на автобусе: можно было бы махнуть сразу в Леон, а еще лучше – в Асторгу. Оттуда я мог бы доехать до Портомарина, а там снова пуститься пешком через Палас-дель-Рей и Асуа, чтобы оказаться в Сантьяго не позднее двадцать первого числа.

* * *

После обильного и раннего обеда мы с моим другом Жеаном де Мандевиллем закинули за плечи котомки и вместе со Светляком в веселом расположении духа продолжили странствие к пределу земли.

Поскольку мои познания в христианстве не назовешь обширными, я стал расспрашивать старшего товарища об апостоле Иакове, и Мандевилль не торопясь, со всеми подробностями принялся объяснять, что Иаков был правой рукой Иисуса.

– Иисуса из Назарета? – спросил я, выдавая свое невежество за простодушие.

– Да, приятель, именно так. Отца Иакова звали Зеведей, младшим братом Иакова был апостол Иоанн. Родом они были из Вифсаиды, маленького палестинского селения к северу от Тивериадского озера – там же родились Петр, Андрей и Филипп, но эти трое потом переехали в Капернаум и жили в рыбацкой семье. Ты ведь знаешь, что Иисус набирал себе учеников из рыбаков. Апостол Иаков тесно общался с Иисусом; он – один из главных апостолов, вместе с Иоанном и Петром заложивший основы изначальной, примитивной католической церкви, еще свободной от великого закоснения, еще не поглощенной государством. Виновник гибели Иакова, которому апостол обязан славой мученика и героя – Ирод Антипа, а погиб Иаков где-то между сорок первым и сорок четвертым годами. Полной ясности в датах тут нет.

– А что общего у святого Иакова с Галисией?

Жеана рассмешила моя безграмотность в вопросах истории. Он порекомендовал мне пару классических трудов, посвященных Иакову, пересказал предание, согласно которому ученики апостола похитили его тело после усекновения головы, году в сорок втором или сорок третьем, и отправили святые мощи в плавание на корабле с командой из ангелов. Судно прибыло в Ирию, возле слияния рек Сар и Улья, в так называемую Риа-де-Ароса. Потом тело переместили туда, где оно пребывает по сей день.

– Вот, значит, как появилась традиция Пути?

– Конечно, с появлением мощей начинается Звездный путь, который пережил моменты славы и упадка: вначале идею паломничества поддерживали такие короли, как Санчо Третий Старший Наваррский и кастилец Альфонс Шестой, но после шестнадцатого века странников становилось все меньше, а потом почти и вовсе не осталось. Поэтому в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году Папе Льву Тринадцатому пришлось официально объявить мощи апостола подлинными, а в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году ЮНЕСКО включила Путь Святого Иакова в список объектов Всемирного наследия.[47] С того времени и по наши дни паломничество сделалось по-настоящему массовым, по этому пути прошло уже больше двухсот пятидесяти тысяч пилигримов. Итак, друг Рамон, это предприятие имеет лишь личный смысл. Ты знаешь, почему ты здесь, я знаю, почему я здесь. У рыцарей-тамплиеров имелись свои причины для такого паломничества, у иллюминатов – свои; то же самое можно сказать и об алхимиках, об истово верующих, о святых. Ни один общественный слой не остался в стороне от паломничества, здесь побывали все, включая буржуа, дворян и военных – все, от королей до нищих.

– Жеан, тебе известно, кто такой Николас Фламель? – Я задал этот вопрос неожиданно для себя самого.

– Разумеется. Он прошел по Пути в четырнадцатом веке. Он мой ровесник. – Мандевилль произнес эти слова с насмешливой улыбкой и тут же продолжил свой словесный штурм: – Я родился в Альбаусе в тысяча триста двадцать втором году, он родился в тысяча триста третьем, так что разница в возрасте совсем невелика.

Я уставился на Жеана, вытаращив глаза, а тот снова улыбнулся.

– Рамон, ты веришь в вечную жизнь?

– Не знаю. Мне хотелось бы жить долго, чтобы лучше узнать мир. Но, конечно, не хотелось бы сильно измениться внешне. Зачем мне еще пятьсот лет жизни, если я буду выглядеть восьмидесяти-девяностолетним старцем? Кто способен получать удовольствие от такой жизни?

– Разумеется. Ты думаешь о внешней привлекательности, о любовных связях, о странствиях по миру. И ты заблуждаешься, Рамон, – Путь лежит не здесь. Здесь ты никогда не сможешь обрести истину.

– Жеан, ты говоришь как философ, хотя выглядишь жителем гор.

– В том и суть: главное – в нас самих. Если хочешь обрести универсальное снадобье, тебе придется глубоко покопаться в себе самом, иначе не получишь ничего, кроме разочарования и лжи, призраков и химер. Думаешь, что научишься получать золото, сможешь управлять природой по своему усмотрению, постигнешь истину? Рамон, я желаю тебе самого лучшего, но поглубже заглядывай в свое сердце, будь великодушен, забудь о стяжательстве, не пытайся вычерпать ладонью океан. Это невозможно. Ты не сможешь бороться с человеческой природой, не сможешь постичь мироздание, если не осознаешь, что сам являешься его частицей. А чтобы понять, кто ты таков, ты должен вглядеться в самую суть своего «я».

– Хорошо, Жеан, я понял и хочу пройти эту дорогу до конца. Но как мне не сбиться с пути и никогда не сомневаться в своем выборе? Как распознать истину, не думать о стяжательстве, чувствовать себя частью вселенной и понимать ее?

– Этому, Рамон, тебя не научит никто. Можно только указать на свет, на отблеск света, а остальное зависит от тебя.

После этого разговора я изменил свое отношение к Мандевиллю. Я думал о нем с благодарностью и уважением, хотя и с легкой подозрительностью – он говорил о Фламеле так, словно читал мои мысли. Как он мог узнать, что я ищу встречи с Николасом Фламелем, когда до последнего времени я сам не подозревал, что отправился в бесконечные поиски, чтобы выяснить, каков он, великий философ, первейшая фигура в истории человечества?

А еще я вспомнил, что так всерьез и не обсудил с Виолетой и Джейн их родство с французским алхимиком. Мы всегда говорили об этом мимоходом, веселясь и подкалывая друг друга. Как способен человек прожить больше семисот лет? Это немыслимо, несмотря на свидетельство Поля Люка, два столетия назад ссылавшегося на какого-то турецкого дервиша.

Занимаясь этими подсчетами, я сам понимал, что снова запутываюсь в паутине рационализма, который вошел в кровь людей двадцать первого века и ставит искусственные пределы человеческому мышлению. Итак, я постарался вздохнуть поглубже, пошире распахнуть глаза и разум и ничем не ограничивать свои способности к выдумке, воображению и размышлению. Человек свободен, я свободен, а мир – не дарвиновская моделька, которую нам всучивают ученые, и не жестокая демагогическая пустышка, которую навязывают фундаменталисты, как исламские, так и католические. Мир – нечто более сложное и богатое, и изучать его надлежит из глубин нашей наследственной памяти.

После таких рассуждений я ощутил настоящую свободу, а Жеан с улыбкой заметил:

– Пошевеливайся, Рамон, такими темпами ты до Лиссабона и к ноябрю не доберешься.

## VII

Этот момент поделил мою жизнь на «до» и «после». Внешность всегда обманчива, так я обманулся и с Жеаном. Меня вообще часто сбивает с толку вид человека. Я слишком доверяюсь выражению лица и стилю одежды и забываю обратить внимание на то, по чему легче всего распознать другого: забываю взглянуть собеседнику в глаза и уловить, о чем он думает. Вот почему я ошибся в досточтимом старце. Я принял его за одинокого крепкого пенсионера, который тратит время на болтовню со случайными дорожными знакомцами, находя в этом утешение своим былым скорбям и нынешней неприкаянности, и движется навстречу смерти самой легкой дорогой. Но вдруг этот образ бесследно исчез. Теперь рядом со мной находился друг, готовый помочь советом; он был мудрее, чем казался, и, может быть, знал, в чем заключается моя миссия.

А ведь я сам до сих пор не сознавал, куда ведет меня путь вновь обращенного, не имел об этом ни малейшего представления.

Я едва начинал смутно догадываться, что мне предстоит отыскать Николаса Фламеля, чтобы тот позволил мне прочесть «Книгу еврея Авраама», но не знал даже, кто автор священного труда. Неужели сам отец Исаака, о котором Кьеркегор[48] писал в своем «Страхе и трепете»? Тот самый библейский Авраам, что прожил сотни лет и создал большую семью, давшую начало так называемому «народу божьему»? Только теперь я начал прозревать смысл своей жизни: мне следовало отыскать Николаса Фламеля и завоевать его дружбу.

Мне самому стало смешно: ну кому расскажешь, что я ищу некоего пожилого сеньора возрастом под семьсот лет? Я воистину сошел с ума! Но кажется, именно это я и должен совершить. Я отправлюсь в Лиссабон, чтобы познакомиться с людьми, которые смогут ввести меня в круги, близкие к таинственному миру, куда я намереваюсь проникнуть.

И тут мне вспомнился Смит, его ледяной взгляд, холодное сердце, черная одежда, глаза живого мертвеца, и мне стало грустно при мысли, что так можно жить веками, ожесточившись, наблюдая, как умирают близкие, вновь и вновь присутствуя при похоронах тех, кого успел полюбить. Проводить целые жизни рядом с близкими, которых непременно утратишь, скорбя по своим поглощенным временем детям. К такого рода бессмертию я не стремился. Я хотел лишь, чтобы человек вернулся к своему началу, чтобы жизнь стала долгой, но не как привилегия для нескольких избранных, а как заслуженное достижение всего человечества. И тут я осознал, что такая утопия невозможна, что на самом деле за моей безграничной щедростью таится истинное, куда более глубокое желание: я хотел отличаться от других. И я понял, что остальное человечество заботит меня куда меньше, чем мне казалось. В общем, я обманывал сам себя, хотя и знал, что мысли мои движутся в одном направлении, а желания – в другом.

Мне вспомнился невыразительный взгляд Рикардо Лансы, кажущееся великодушие, с которым Ланса предлагал мне возможность увидеть потаенные миры, словно сам он уже оттуда вернулся. Он как будто был настолько разочарован, что хотел рассказать об этом обмане всем на свете, но не по злобе, не из мести, а просто чтобы дать понять: «Оно того не стоит! Бессмертие вовсе не так привлекательно! От него тоже устаешь и хочешь отдохнуть навсегда».

Честно говоря, я был одержим подобными мыслями уже многие годы. Я начал раздумывать о бессмертии еще в юности. Не хотел долго спать, боясь тратить жизнь на сон. Не хотел отдаваться любви, боясь пострадать или даже умереть от этого чувства. Не залезал глубоко под кожу бытия – из ужаса перед страданием. И говорил себе: «Рамон, да ты просто трус!» Допустим, но что такое трусость? Драматическая сторона жизни (любовь, ненависть, ревность, ярость, печаль, гнев, счастье, тщеславие, страх) отталкивала меня. Все эти чувства изображают в искусстве, объявляя, что из них и состоит человек, а значит, перемешав все ингредиенты и найдя правильную пропорцию, мы сможем приблизиться к разгадке человеческой природы. Все это казалось мне таким убогим, смешным и банальным, что я твердо решил оставаться бесстрастным. Да, я смирился с мыслью, что проживу бессодержательную жизнь, – пока не встретил Виолету.

Кое-что из своих размышлений и тревог я поведал Мандевиллю, и тот по достоинству оценил ясный и четкий ход моих мыслей: неудивительно, ведь я думал об одном и том же много лет подряд.

Я вспомнил о своих лондонских подругах, и сердце мое забилось чаще. Я тосковал по ним, но ощущал их присутствие.

Теперь я много размышлял над тем, куда уходит любовь. Почему она не длится вечно? Почему рождается уже как бы со сроком годности? Мне пришла на память легенда о Перенелле, супруге Фламеля, – эта женщина считалась умершей, но, возможно, жила где-то до сих пор. Любовь Фламеля и Перенеллы казалась бессмертной. Так любят на всю жизнь.

Продолжая свой путь – иногда по острым камням, страдая от боли в ступнях, словно в мои ботинки набились камушки, – я думал о Виолете и Джейн. Память о них была целительным бальзамом; все было так естественно, так просто, так неожиданно…

Крик Жеана вернул меня к действительности:

– Рамон, не споткнись!

Я наступил на толстый корень, протянувшийся поперек тропы, и чуть не упал. Но я уже научился держать равновесие и сумел остаться на ногах. Законы физики меня не подвели.

Представляя, что ждет меня в Лиссабоне и Синтре, я видел только тьму и пустоту, не чувствовал уверенности в себе. В юности я надеялся, что, когда наступит зрелость, когда я доживу до тридцати пяти или сорока лет, я стану уверенным, мудрым, честным, прямым, обрету ясность мысли. Но теперь, напротив, я чувствовал свое бессилие перед неизбежностью перемен. Меня утешало лишь то, что я путешествую, чтобы обрести смысл существования. Я чувствовал, что могу добиться своей цели, что все вокруг помогает мне.

Прошагав несколько часов, мы добрались до Эстельи, где помылись, и я обработал раны на ногах (у Жеана не было ни царапинки). Я сказал спутнику, что на следующее утро сяду на автобус и доеду по крайней мере до Асторги, чтобы выиграть время. Таким образом, я беспардонно пропущу сразу дюжину этапов Пути, зато последний отрезок пройду пешком, а на будущий год постараюсь совершить настоящее паломничество.

– Ты можешь обрести искомое на последней сотне или полусотне километров, – с улыбкой заметил Мандевилль. – Ведь цель твоя находится здесь!

Он указал на мое сердце, и меня перестали мучить угрызения совести.

За завтраком старый Жеан ласково посматривал на меня, а на прощание сказал:

– Всегда оставайся самим собой, не прячь свое великодушие от солнечных лучей в мешок, будь открытым для других и найди то, что ищешь.

– Мы когда-нибудь встретимся снова? – спросил я.

– Конечно, когда-нибудь встретимся. Я…

Что-то неразборчиво пробормотав, старик отвел взгляд, словно не желал договаривать начатую фразу.

– Когда-нибудь мы еще встретимся, – повторил он.

– Тогда прощай.

– До встречи, – улыбнувшись, поправил Мандевилль.

Совсем рядом с приютом для паломников тянулось неширокое шоссе на Логроньо; я сел там на автобус, добрался до Асторги и отправился бродить по этому интересному городу в поисках пристанища.

## VIII

Я быстро отыскал школу Святой Марии общины голландских братьев в доме номер 34 на улице Санабрия – это жилье предназначалось для паломников.

Никаких дорогих отелей! Не зря мне советовали: только приюты, пансионы, скромные гостиницы на худой конец. Ни в коем случае не забирайся выше!

Пока фрай Хакобо, один из членов братства, помогал мне с вещами и провожал в мою комнату – разумеется, обставленную в простом, спартанском стиле, к чему обязывал обет бедности, – он рассказывал про Асторгу.

– Не забудьте посетить «Музей шоколада»!

А я-то думал, он порекомендует мне наведаться в собор или в Епископальный дворец. Но нет, этот сын церкви предлагал шоколад – словно швейцар в отеле, намекающий о визите в дом терпимости.

Я с улыбкой спросил, где тут добывают золото, и фрай Хакобо тревожно взглянул на меня, словно обжорство казалось ему более мелким грехом, чем алчность. Я объяснил, что слышал о золотых рудниках, которые разрабатывали тут сперва во времена римлян, а потом при арабах и при готах. Монах только пожал плечами – об этом он ничего не знал. Зато разливался соловьем, объясняя, как пройти в шоколадный магазин, на какие сорта делится это лакомство и восхваляя беспримерные достоинства так называемого черного шоколада. Сославшись на книгу Габриеля Гарсиа Маркеса,[49] я ответил, что шоколад в больших количествах подрывает здоровье: он вреден для кишечника, портит цвет лица и вообще губителен для организма, но фрай Хакобо только посмеялся над моими словами. Он заговорил о Голландии, о маленьком городке со множеством каналов под Амстердамом, где благодаря шоколаду люди жили по сотне лет и больше.

Я улыбнулся – пришла моя очередь не поверить собеседнику – и, чтобы сменить тему, снова завел разговор об Асторге.

– Правда, что ваш город основали римляне?

– Да, под названием Астурика, в эпоху Августа. В те времена большое значение придавалось стратегически важным точкам, поэтому город, стоящий на одном из отрогов Леонских гор, возле слияния Херги и Туэрто, имел особое значение. Со временем он стал важным местом для паломников, поскольку связывал – и связывает до сих пор – Золотую и Серебряную дороги. Но сами видите, теперь тут стало поспокойнее. В городке тысяч десять жителей, и все здесь проникнуто духом умиротворения. Идеальное место для тихой жизни! – объявил монах, словно подводя итог статье из туристического путеводителя.

Окончив свою краткую экскурсию, он протянул мне ключ и удалился.

Ванную мне пришлось искать в коридоре, поскольку в моей комнате оказалась только пожелтевшая облупленная раковина с полотенцем и кусочком мыла; на том и кончались удобства. Когда я спросил монаха за стойкой для ключей, чем тут можно помыться, тот посмотрел на меня инквизиторским взглядом, недоумевая, почему меня не устраивает пластинка мыла «Heno de Pravia» и зачем мне нужен еще гель и шампунь – в общем, что-нибудь пенящееся и нежное.

Я совершенно вымотался, однако перед сном все же прогулялся по городку: площадь Испании, улица Сан-Франсиско, Пио Гульон, Сантьяго Креспо. В историческом центре я обнаружил немало памятников, прославлявших благороднейший, верноподданный, благодушный, величественный и царственный город Асторга, столицу захолустья. В соборе я разговорился с капелланом, который поведал мне, что это здание в его теперешнем виде было достроено в 1471 году и, самое интересное, представляет собой сочетание трех замечательных архитектурных стилей: готики, ренессанса и барокко. Любезный капеллан указал на хоры, обращая мое внимание на их великолепие, и сообщил, что скульптура Мадонны во Славе (романский стиль, XI век) поистине прекрасна, как и главное ретабло,[50] и «Непорочное зачатие» работы Грегорио Фернандеса.

Я прошелся мимо Епископального и Муниципального дворцов и в конце концов очутился перед крохотным баром на узенькой улочке, названия которой мне уже не вспомнить. Вечер пах грозой, и я накинул желтую ветровку, привлекавшую всеобщее внимание.

Войдя в переполненное заведение, я пристроился между двумя парочками. Я потягивал замечательное красное вино, когда в баре объявился беспокойный пьяный тип и тотчас принялся приставать к мирно беседовавшим и закусывавшим посетителям. На этого субъекта никто не обращал внимания, только официант предложил ему покинуть заведение, и тогда стервец не придумал ничего лучшего, как ухватить меня за шиворот и поднять с табурета, основательно при том встряхнув. Полагаю, он выбрал меня, поскольку я сидел один, а еще из-за броского цвета моей одежды. Я решил обойтись без насилия, хотя, обернувшись и посмотрев нарушителю спокойствия в лицо, а заодно высвободившись из его хватки, понял, что мог бы уложить доходягу одним ударом. Однако я решил проявить смирение и вежливо попросил нового приятеля оставить меня в покое.

В этот миг из глубины бара появился какой-то человек, одной рукой ухватил моего обидчика за шиворот, как тот схватил меня, другой – за брючный ремень сзади, молча пронес через бар и вышвырнул наружу. Забулдыга не вернулся, хотя довольно долго вопил с улицы, уснащая свою речь всевозможными угрозами и бранью.

Благородного героя вечера, усмирившего пьяницу, звали Адольфо Арес. Он был ни низким, ни высоким, ни толстым, ни худым и говорил с леонским акцентом. Его манера разговаривать походила на речь ярмарочного торговца; на всем протяжении нашего недолгого знакомства он тараторил без умолку. Когда наша беседа – а точнее, его монолог – приняла доверительный характер, я наконец тоже вставил словечко, спросив, чем занимается Адольфо. Тот ответил, что живет за счет жены. Я удивился, но Адольфо пояснил, что он – художник, а его жена Иоланда управляет семейным предприятием. Узнав, что из себя представляет политика (он успел побывать на посту мэра Асторги), этот человек полностью посвятил себя искусству: он пишет картины и время от времени выпускает поэтические сборники. Тем временем их семейный бизнес – мебельная торговля – расширяется: жена ведет дела не только в Леоне, но и в Мадриде, да еще в Астурии и Галисии. Судя по виду Адольфо и по его рассказам, дела шли вполне успешно.

– Так ты всегда рисовал?

– Нет, увлекся этим недавно. Я поэт, а писать картины начал четыре года назад, покинув пост мэра.

Адольфо говорил долго. Он был настолько открыт и гостеприимен, что в конце концов затащил меня к себе домой на семейный ужин. Я почувствовал себя неловко при виде детей, которые без конца вертелись, спорили и верещали. Супруга Адольфо – молодая, симпатичная, решительная женщина – пыталась их унять, а мы с Адольфо тем временем болтали о разных пустяках.

Художник даже не предупредил семью о нашем приходе. Когда мы вошли, лишь служанка что-то прокричала с кухни. Иоланда увела детей в другую комнату, после чего вернулась к нам; ребятишки больше не шумели и не ссорились.

Иоланда оказалась рассудительной женщиной и интересной, хотя и непредсказуемой собеседницей. В общем, было совершенно ясно, почему именно она возглавляет семейный бизнес. Как и следовало ожидать, наступило время расспросов и рассказов. Иоланде захотелось узнать, что за гостя привел ее муж в этот вечер. Быть может, Адольфо выпил в баре слишком много пива и поторопился пригласить спасенного им незнакомца.

Вообще-то он позвал меня поужинать, когда узнал, что я держу путь в Лиссабон и Синтру и собираюсь посетить Кинта-да-Регалейра. Услышав об этом, он слегка переменился в лице, но тогда, в баре, я не обратил на это внимания. Лишь позже, запустив аналитический сканер, который имеется в каждом из нас, я догадался, что очутился в семье масонов, что все без исключения деды, отцы и братья обоих супругов были тамплиерами или членами подобных сект.

Несомненно, эти люди пытались обрести душевное равновесие и придать смысл своему богатству, а потому укрепляли узы с себе подобными – чтобы навести глянец духовности на свою склонность к накоплению мирских благ. Но я сам не был образцом добродетели и не мог беспристрастно оценить нравственность новых друзей. На первый взгляд они просто были рады меня приветить и хотели со мной дружить, хотя, быть может, приняли за кого-то другого. Однако нет ничего недостойного в том, чтобы воспользоваться случайной ошибкой и хорошенько поужинать, ведь ужин в школе голландских монахов (которого я так и не отведал) определенно был бы намного скромнее, чем пиршество, которым я сейчас наслаждался.

Покончив с десертом, мы перешли в гостиную, где из музыкального центра неслись песни Мануэля Серрата, показавшиеся мне слегка неуместными. Иоланда тактично заметила, что, если Серрат мне не нравится, она готова поставить что-нибудь из классики, но я ответил, что мне совершенно безразлично, пусть выбирает она. Так и получилось, что Серрат служил в качестве фона, пока мы угощались ликером – «для улучшения пищеварения», как выразился Адольфо.

Эта заключительная часть моего общения с семейством Аресов придала нашему нежданному знакомству загадочный оттенок: я уже собирался объявить, что завтра мне рано вставать, как вдруг отчетливо расслышал, как Иоланда упомянула фамилию Ланса:

– Наш приятель, сейчас он живет в Лондоне.

– Не тот ли Рикардо Ланса, что служит в посольстве?

– Он самый.

– Так я же отправился в путь из его дома!

– Ты явился из Лондона?

– Да, и мы с Лансой несколько дней прожили под одной крышей. Вообще-то, когда он приехал в Лондон, я уже собирался в дорогу.

– Как тесен мир! Совсем мал. Рикардо был здесь.

– В Асторге?

– Да, на прошлой неделе. Навестил нас в конце своего отпуска, но приезжал не к нам. Он то ли кого-то здесь разыскивал, то ли у него была тут назначена встреча… Кажется, с переводчиком. Да, со старым специалистом по древнееврейскому языку, который до недавних пор жил в Толедо, а вот теперь перебрался к нам, в Асторгу.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Высшие слои общества (англ.).

2

Кингсли Эмис (1922–1995) – английский писатель, создававший книги в самых разных жанрах.

3

Имеется в виду фильм «Ноттинг-Хилл» (1999) с Джулией Роберт и Хью Грантом в главных ролях.

4

Николас Фламель (1330–1418?) – французский алхимик, которому приписывают изобретение философского камня и эликсира жизни.

5

«Генри Пордес букс» («Henry Pordes Books») – известный книжный магазин на Чаринг-Кросс, где в изобилии продаются книги в мягких обложках и имеется десятипроцентная скидка для студентов.

6

Здесь и далее «Портрет Дориана Грея» цитируется в переводе М. Абкиной.

7

Фильм о буддийском монахе индийского режиссера Пана Налина (2001).

8

Опять-таки имеется в виду фильм «Ноттинг-Хилл» (1999) с Джулией Робертс и Хью Грантом в главных ролях.

9

Альберт Великий (ок. 1193–1280) – немецкий философ и теолог, представитель схоластики, доминиканец.

10

Главную роль в этом фильме (1999) исполнила Кирстен Данст.

11

Парацельс, настоящее имя Филип Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм (1493–1541) – знаменитый алхимик, врач и оккультист.

12

Гебер (721–815) – латинизированная форма имени Джабира ибн Хайяна, «отца химии».

13

Дунс Скот (ок. 1266–1308) – философ, ведущий представитель францисканской схоластики.

14

Арнольдо де Виланова (ок. 1240 – ок. 1310) – испанский врач, алхимик, философ.

15

Василий Валентин (XV в.?) – знаменитый алхимик.

16

Раймунд Луллий (1235–1315) – философ, богослов, писатель и алхимик.

17

Вильена, дон Энрике де Арагон (1384–1434) – выдающийся испанский поэт и ученый. Занимался астрономией, астрологией и алхимией и в конце жизни даже прослыл чародеем. После его смерти его библиотека была сожжена по приказу короля.

18

Михаэль Майер (ок. 1568–1622) – розенкрейцер и алхимик, последователь Парацельса.

19

Иоганн Даниэль Милиус – европейский врач и алхимик, живший в XVI–XVII вв.

20

Альтус – псевдоним алхимика Якоба Сулата. Его «Немая книга» («Mutus liber») – знаменитый трактат по алхимии без единого слова, состоящий из картинок. Показывает способ изготовления философского камня. Авторство книги находится под вопросом.

21

Роковая женщина (фр.).

22

Андрей Любавиус – алхимик XV–XVI вв., автор первого систематизированного учебника «Алхимия, собранная, тщательно объясненная и в беспристрастном своде изданная».

23

Генрих Хунрат (предположительно 1560–1605) – немецкий философ-мистик, алхимик и каббалист.

24

Роджер Бэкон (около 1214 – после 1294) – английский философ и естествоиспытатель.

25

Блаженный Августин (полное имя Аврелий Августин; 354–430) – философ, влиятельнейший проповедник, христианский богослов и политик.

26

Фома Аквинский (1225 или 1226–1274) – философ и теолог.

27

Манже Жан Жак – генуэзский врач XVII в., поклонник науки, издавший книги «Собрание химических редкостей» («Bibliothecachemical curiosa») и «Химический театр» («Theatrum chemicum»).

28

Способы действия (лат.).

29

«Вега Сицилия» – испанская винодельня, расположенная в Рибера-дель-Дуэро на севере Испании.

30

Энгр, Жан Огюст Доминик(1780–1867) – французский исторический и портретный живописец.

31

По преданию, представляет собой завещание Гермеса, найденное Аполлонием Тианским (3 до н. э. – 97 н. э.) на надгробной плите из изумруда на могиле Гермеса. В алхимии считается, что скрижаль описывает технологию получения философского камня.

32

Ямвлих из Халкиды (ок. 280 – ок. 330) – древнегреческий философ, ученик Порфирия, основатель сирийской школы неоплатонизма.

33

«Книга единорога» (лат.).

34

Рубеллус Петринус (род. в 1931 г.) – современный португальский ученый, занимающийся историей алхимии.

35

Спенсер Льюис (1883–1939) – основатель «Древнегомистического ордена Розы и Креста», одной из школ розенкрейцеров. Основана в 1915 г. в Нью-Йорке.

36

Фулканелли – анонимный псевдоним одного из наиболее известных алхимиков XX века. Личность автора не установлена. Публиковался в Париже.

37

Эдуард Шюре (1841–1929) – французский писатель.

38

Уроборос – символическое изображение змеи, кусающей собственный хвост.

39

Сэр Джон де Мандевилль (XIV в.) – врач и математик. Автор книги о своих путешествиях по Турции, Армении, Татарии, Персии, Сирии, Аравии, Египту, Ливии, Эфиопии, Амазонии, Индии, Китаю. Хотя, скорее всего, ее сочинитель побывал только в Египте, а остальное списал у других средневековых путешественников.

40

«Человек путешествующий и любопытство» (лат.).

41

«Коронованные» (порт.).

42

Старинный квартал в Лиссабоне.

43

«Путешествие господина Поля Люка, по приказанию короля побывавшего в Греции, Малой Азии, Македонии и в Африке» (фр.).

44

Магистерий (иначе магистерия) – совокупность операций, которые приводят к реальному созданию философского камня.

45

Мануэлинский стиль – португальская разновидность поздней готики в сочетании с элементами мавританской архитектуры, свое название получил в честь короля Мануэла I (1469–1521).

46

«Дневник Бриджит Джонс» – книга Хелен Филдинг и одноименный фильм. Бриджит Джонс – незамужняя 31-летняя девушка, комплексующая из-за лишнего веса.

47

Мандевилль ошибается: на самом деле это произошло в 1993 г.; в 1985-м в список объектов Всемирного наследия был включен сам старинный город Сантьяго-де-Компостела.

48

Кьеркегор Серен (1813–1855) – датский теолог, философ, писатель.

49

Габриель Гарсиа Маркес (р. 1928) – колумбийский писатель.

50

Ретабло – заалтарный образ больших размеров.