# Школа для мальчиков Кассандры Френч

Эрик Гарсия

Остроумный, динамичный и увлекательный роман от известного американского писателя Эрика Гарсия, автора «Динозавров».

С точки зрения Кассандры Френч, мужчин надо воспитывать. Чем она и занялась, организовав в подвале собственного дома нечто вроде школы для мальчиков – правда, с усиленным режимом. «Цепи на ноги, браслеты на руки – и ты полностью в моей власти. Слушай мой голос, следи за движениями, чувствуй мое дыхание… Я твоя последняя надежда на лучшее, я тебя, мой мальчик, перевоспитаю…»

За перевоспитание сильной половины человечества Кассандра взялась не на шутку, свято веря, что действовать нужно не пряником, а кнутом и наручниками. Мучительница придает «достойный человеческий облик» уже трем своим ученикам. Будь осторожен, не стань четвертым.

## Урок № 1. Прямо и беспристрастно

На днях по телевизору какая-то особа уверяла, что целеустремленный человек должен ставить себе отметки во всех сферах жизни и делать это прямо и беспристрастно. Мало оценить себя мысленно или поделиться своими соображениями с приятелем; по словам этой леди – то ли врача, то ли нет, – если вы хотите изменить свою жизнь, эти оценки следует записывать не реже раза в день. Она заявила, что разрабатывать план перемен нет необходимости. Весь фокус в том, чтобы просто записывать оценки. И хотя у меня закралось подозрение, что на самом деле эта дама работает на корпорацию «Бик пен», которая производит шариковые ручки, я не устояла перед простым до смешного способом добиться перемен к лучшему. Если, чтобы стать счастливой, достаточно с головой погрузиться в море постоянной самооценки, я готова натянуть купальник и отправиться в плавание. Для начала я поставлю себе метафорическую тройку.

Оценки Кассандры Френч,

возраст двадцать с хвостиком

(честно говоря, с довольно изрядным хвостом)

> Характер. В удачные дни – пятерка с плюсом, весела и жизнерадостна; при гипогликемии – четверка, ворчлива и мрачна; когда нет сил на бодрый вид, который принесет мне четверку, – тройка, угрюма и замкнута.

> Внешность. Четверка с плюсом, – по слухам, мода на пышные волосы возвращается, и, возможно, вскоре эта оценка повысится до пятерки с минусом.

> Состояние здоровья. Пятерка, если о нем справляется моя мать, четверка, если им интересуются мои друзья, тройка, когда я сижу дома, вместо того чтобы отправиться в тренажерный зал, и, посасывая леденцы, в одиночестве смотрю фильм, взятый в видеопрокате. Если подходить к этому вопросу прямо и беспристрастно, больше тройки с минусом я не заслуживаю.

> Состояние психики. Пятерка, если о нем справляется моя мать, четверка, если им интересуются мои друзья, тройка, когда я сижу дома одна, толстея от упомянутых леденцов и рыдая над взятым в прокате фильмом.

> Карьера. Здесь следует выделить два аспекта. Зарабатываю я на пять с плюсом. Полагаю, зарабатывать такую кучу денег следовало бы запретить. Но радости от работы я испытываю не больше, чем двоечник – от занятий. При этом невозможно определить, чем я недовольна, поскольку изо дня в день я попросту ничего не делаю, и сегодняшний день в этом смысле не отличается от прочих. Оценка: двойка с минусом и дополнительные занятия после уроков.

> Отношения с противоположным полом. Курс не завершен. Я слишком часто сбегала с урока.

Ну вот. Сразу стало легче.


В незапамятные времена, когда мне были еще неведомы радости работы в коммерческом отделе на студии, – возможность вернуться домой засветло, потрясающий суп из моллюсков в буфете, бесплатный вход для меня и шести моих друзей в парк отдыха студии, – я работала в крупной адвокатской конторе в центре Лос-Анджелеса, в Сенчери-Сити. Это учреждение обслуживало богатую творческую элиту; по фильмам и телешоу, снятым этой публикой, сразу ясно, с какой ноги встал их создатель и что он прочел в своем гороскопе на грядущий день.

В фирме работали двенадцать адвокатов, шестнадцать подающих надежды помощников адвокатов и ваша покорная слуга. Двадцать восемь адвокатов, в любой момент готовых броситься в смертельную схватку за сотые доли процента прибыли, и одна Кассандра Френч, которая с трудом подавляет зевоту, слушая очередного свидетеля. Подобно атеисту, что попал на собрание секты трясунов, я до боли хлопала в ладоши, но не могла взять в толк, из-за чего такой переполох.

Как водится в большинстве юридических контор в Америке, члены товарищества «Корнфилд, Джаннолари энд Винстон» полагали, что я должна поминутно отчитываться за рабочее время – медленную смерть под лампами дневного света. В мире юриспруденции минимальный отрезок времени равен шести минутам. Данный промежуток времени неделим и неизменен, подобно электрону. Если вам захотелось чихнуть, с юридической точки зрения вам потребуется шесть минут, чтобы завершить свой чих. В этом есть свои плюсы – удовольствие от подобного чиха сродни оргазму. Каждый час, подлежащий учету, разбивался на десять частей – одна десятая часа, пять десятых часа и так далее, – то есть мое рабочее время нарезалось на тонкие ломтики.

Работая в «Корнфилд», я сбивалась с ног, пытаясь справиться со всем сразу – подобрать материалы по трем делам одновременно и не забыть отчитаться за каждую секунду рабочего дня. Как-то раз мне поручили отыскать судебный прецедент, касающийся фактических размеров авторского гонорара за американское телешоу, проданное Хорватии (да-да, такими вещами я зарабатывала себе на жизнь; смейтесь, если хотите). Выполняя это задание, я буквально сбилась с ног, но в отчете дозволялось отразить лишь малую толику этой адовой работы. Мои боссы полагали, что счет клиенту они вправе выставить лишь за пункты, которые я ниже выделила курсивным шрифтом; прочее официально считалось «личными делами» и не подлежало оплате.

> Привела в порядок свой кабинет – вдруг кто-нибудь заявится сюда в мое отсутствие: 0,2 часа.

> Проверила электронную почту – нет ли срочных дел, которые я могла упустить, проверяя почту десять минут назад: 0,1 часа.

> Вышла через холл, чтобы не проходить мимо открытой двери управляющего: 0,1 часа.

> Ждала единственного работающего лифта, беседуя с продавщицей бубликов – та тщетно пыталась всучить мне бублик с изюмом: 0,2 часа

> Поднялась на лифте на сорок третий этаж, где находится библиотека: 0,1 часа.

> Спустилась вниз и купила бублик с изюмом: 0,1 часа.

> Снова поднялась на сорок третий этаж: 0,1 часа.

> Уговаривала милую пожилую библиотекаршу впустить меня с бубликом: 0,1 часа.

> Съела бублик у дверей библиотеки под надзором противной библиотекарши, которая хотела убедиться, что я проглотила все до последней крошки: 0,2 часа.

> Подбирала, читала и копировала соответствующие судебные дела: 03 часа.

> Ждала, пока отвратительная библиотекарша отвернется, чтобы не попадаться ей на глаза и не вступать с ней в беседу; дождавшись, пулей вылетела из библиотеки: 0,1 часа.

> Ждала единственного работающего лифта: 0,2 часа.

> Оставила бумага в кабинете одного из помощников, и кружным путем, чтобы не наткнуться на управляющего – тот маячил в коридоре, заигрывая с секретаршей в два раза младше него, – направилась в собственный кабинет: 0,3 часа.

В итоге на работу, которая заняла всего-навсего пятнадцать минут, или 0,3 отчетного часа, я потратила 2,1 часа, то есть уйму времени, Чтобы меня не уволили, я должна была отработать 1800 отчетных часов в год, иначе говоря, 150 часов в месяц, или 40 часов в неделю. Исходя из реального соотношения потраченного и отчетного времени, я поняла, что отработать положенное количество часов я могу, лишь совершив путешествие во времени и вернувшись в пятый класс, причем с этого момента я должна вкалывать без выходных и отпусков. Но как я могла объяснить пятикласснице Кесси Френч, что ее жизнь сложится совсем не так, как она ожидает? Неужели мне надо было разбить ее сердце, рассказав, что она не выйдет замуж за Билли Тилмана, у нее не будет четверых детей, названных в честь полудрагоценных камней (Нефрит, Опал, Янтарь, Оникс), и она не будет жить в замке на холме? Не знаю, что я могла сказать десятилетней Кассандре Сьюзен Френч кроме: «Не целуйся с Эроном Драммером в автобусе на обратном пути из музея науки; у него изо рта воняет сыром, и он заразит тебя мононуклеозом».

Жизнь в студии куда спокойнее. Мирно посиживая в Коммерческом отделе, я редко участвую в каких-либо тяжбах, любую работу можно отложить на завтра, или на послезавтра, или на послепослезавтра. Я всегда прихожу домой вовремя и успеваю приготовить ужин для мальчиков, а если я и задерживаюсь на работе, считается, что это дает мне право уйти пораньше в другой день и всласть побродить по «Нордстрому».[1]

А в последнее время мне не поручают вообще никакой работы.

Несмотря на досадное упущение с моей стороны – я не заметила крохотную гадкую лазейку в контрактах на фильм «Куда ушло время?», и этой лазейкой ловко воспользовались мои бывшие коллеги из «Корнфилд, Джаннолари энд Винстон» – Стэн Олсен, один из старших вице-президентов Коммерческого отдела, заявил, что отсутствие работы не имеет к этому никакого отношения. По мнению Стэна, подобными вещами должен заниматься Юридический отдел, и я ни в чем не виновата. Разумеется, вынося мне оправдательный приговор, он неотрывно пялился на мою грудь, но я позволила ему отвести душу, поскольку меня мучила совесть. Из-за трех дурацких слов, которые я проглядела, студия потеряла шестнадцать миллионов долларов. Конечно, отчасти руководство студии заслужило эти потери – нечего снимать барахло вроде «Куда ушло время?». Из-за этого фильма 112 минут моей жизни были потрачены впустую.

Подозреваю, отсутствие работы вызвано тем, что я перестала носить на работу высокие каблуки. Как-то раз Стэн Олсен сказал, что мои икры отлично смотрятся на высоких каблуках, и хотя я совсем не против, чтобы на мои ноги поглядывали молодые адвокаты, я не собираюсь истязать себя ради старика, которого возбуждают хорошенькие ножки. С того дня я стала носить лодочки без каблуков и мокасины, и именно тогда поток работы превратился сначала в ручеек, потом в тоненькую струйку, а потом в пересохшее русло.

Двадцати девяти лет от роду, имея высшее образование и отличную зарплату, я день напролет сижу сложа руки. В юридической школе мне и в голову не приходило, что я буду тосковать по работе. Мы не сомневались, что у нас будет уйма возможностей потягаться с лучшими и талантливейшими умами, которые поставили на юриспруденцию так же, как наши матери когда-то сделали ставку на преподавание.

Однако в юридической школе речь шла исключительно о правонарушениях и обосновании вынесенных решений. Нас учили оперировать фактами. Никто не учил нас бороться со скукой и складывать фигурки оригами из визиток клиентов. Ни один из преподавателей не рассказывал, как сделать вид, что тебе срочно нужно на прием к врачу, и как, болтая по телефону с подружками, прикидываться, что ты консультируешься с «экспертом по правовым вопросам». Предполагалось, что наш путь будет усыпан розами и впереди у нас долгие годы плодотворного умственного труда и заслуженного финансового вознаграждения.

> Осуществление надежд. Тройка. На всякий случай я поставила ее карандашом. Время еще есть.

Выйдя из здания – я дерзнула покинуть его в десять пятьдесят девять и сорок пять секунд, – на съемочной площадке я наткнулась на Клэр, – та наблюдала, как телевизионный отдел занимается съемками очередного шоу. Она предложила отправиться на ланч в «Эппл Пэн», где к нам должна была присоединиться Лекси Харт. Честно говоря, я не очень люблю Лекси, но готова терпеть ее присутствие, если в конце нашей встречи меня ждет персиковый пирог с мороженым. Мы договорились встретиться в полдень, и у меня оставалось время съездить домой и накормить мальчиков.

Движение в это время дня всегда действует на меня угнетающе, и добравшись до дома, я отвратительно себя чувствовала и была в скверном настроении. У меня не было ни малейшего желания возиться с готовкой. Я сунула в микроволновку три лотка с замороженными обедами «Голодный Мужчина», подержала их там пару минут и отправилась в подвал. Я убежденная сторонница рационального питания, но порой все, на что я способна, это довериться семейству Тайсон и его замороженным полуфабрикатам.

Мальчики, позвякивая цепями, торопливо разорвали полиэтиленовую упаковку и жадно набросились на еду. Они уписывали ее за обе щеки и вычистили пластиковые лотки до последней крошки. В последнее время я ограничивала потребляемое ими количество калорий, к тому же они здорово проголодались, и все же они могли бы есть не так шумно. В мальчиках я не выношу прежде всего неумение вести себя за столом. Надо продумать план занятий по этой теме.

Я закрыла тяжелую подвальную дверь, задвинула засов, поправила прическу и снова нырнула в полуденную суету Лос-Анджелеса.

В «Эппл Пэн» было людно, но у Клэр только-только закончился роман со здешним метрдотелем, Алексом, и даже сейчас, после весьма болезненного разрыва – она не разговаривала с ним девяносто дней, называя это Периодом Очищения, – он всегда старался обеспечить нам лучший столик и бесплатный кусок персикового пирога на десерт.

– Добрый день, леди, – подмигнув, поприветствовал он нас с Клэр. Он был красавцем, каких поискать: такие встречаются только в мыльных операх – копна каштановых волос и чудесное лицо, которое так и хочется покрыть поцелуями. – Вас двое?

– Трое, – ответила Клэр. – Сейчас подойдет Лекси.

Алекс кивнул и ушел, не показывая прочим клиентам, что нам с Клэр оказывают здесь явное предпочтение.

– Неужели он до сих пор в тебя влюблен? – сказала я. – После того, как ты дала ему отставку?

Клэр посмотрела вслед Алексу.

– Было нелегко. Не было выбора.

Клэр, моя лучшая подруга, возглавляет отдел на телестудии «ФОКС» и в рабочее время крайне редко говорит распространенными предложениями.

– Он смотрит на тебя таким собачьим взглядом.

– Я же сказала, выбора не было. Он такой сладкий. Как леденец.

Мы пришли на пять минут позже назначенного времени, но Лекси все еще не было. Это в духе Лекси, у которой слишком белые зубы, слишком узкие бедра, и которой ничего не стоит явиться на встречу на час позже, хихикая и потряхивая локонами, как ни в чем не бывало – лишь бы вокруг было в достатке представителей противоположного пола.

– Интересно, где у Лекси желудок? – как-то спросила я Клэр.

– Внутри.

– Где внутри? Она же совершенно плоская. А если у нее есть желудок, где умещается печень? И почки?

– Почек у нее нет.

– Нет почек? Но как тогда очищается ее кровь?

– Крови тоже нет, – сказала Клэр. У нее на все есть ответ.

Алекс провел нас в отдельную кабинку в глубине зала, отставил мой стул и плавно подвинул его в нужном направлении именно в ту секунду, когда я соизволила опустить на него свое мягкое место. Он улыбнулся и снова исчез.

– Не понимаю, – сказала я Клэр. – Может, все дело в том, что он официант? Или мало зарабатывает?

Клэр покачала головой.

– То, что он официант, меня не волнует. И деньги у меня есть.

– Он тебе не звонит?

– Постоянно.

– У него были другие женщины?

– Он заводил их только ради того, чтобы заставить меня ревновать.

Я задумалась, пытаясь понять, почему моя подруга рассталась с таким чудесным парнем. Я знаю Клэр пятнадцать лет, и ее вкусы и предубеждения известны мне лучше, чем мои собственные.

Кажется, дошло.

– Это из-за его матери!

Клэр вздохнула, словно никогда не слышала большей чуши.

– Мать – больной вопрос для всех мужчин, – и, потеряв терпение, сказала: – Он кусался.

– В постели?

– В постели.

– Он кусал тебя?

– Он кусал себя.

Я не сдержала улыбки.

– Теперь я буду смотреть на персиковый пирог иными глазами.

Лекси появилась с опозданием на пятнадцать минут в открытом платье ярко-желтого цвета от Синтии Роули, и Алекс потерял пять баллов за то, что, прежде чем усадить Лекси рядом с Клэр, не сдержался и мысленно облизал первую с головы до ног. С нашей последней встречи Лекси похудела еще больше и теперь могла без труда пройти через шланг для поливки газонов.

В каком-то журнале я прочла, что, если взять куклу Барби и увеличить ее до размеров живого человека, женщина с такими пропорциями не сможет ходить и будет постоянно падать из-за худобы и слишком большой груди. Лекси является живым опровержением этого тезиса. Если увеличенная копия куклы Барби познакомится с Лекси, Барби убежит в слезах, чтобы немедленно заняться похуданием.

– Кесси! – взвизгнула Лекси, хватая меня за руки. – Клэр не сказала, что ты придешь.

– Я не собиралась приходить.

– Какая ты остроумная.

Я забыла сказать, что мозгов у куклы Барби куда больше, чем у Лекси. Несмотря на это, Лекси – владелица прекрасного дома и студии для занятий йогой неподалеку от Сансет-Плаза, где избранная публика, помешанная на своем здоровье, платит ей немалые деньги, чтобы принимать самые нелепые позы. За свою жизнь я посетила шесть занятий йогой и жалею о каждой потраченной минуте. Если бы Господь хотел, чтобы я закидывала колени за голову, он послал бы мне подходящего мужчину.

На ланч я заказала цыпленка-гриль с фенхелем, предполагая обойтись минимумом жиров и углеводов, но, когда Алекс спросил, подать ли на гарнир немного жареной картошки, я малодушно кивнула Когда цыпленок был подан, я увидела, что на тарелке лежит целая гора румяной картошки, пропитанной маслом. Понятное дело, это была не моя вина Разумеется, я съела ее до крошки. Что толку мучиться, если еда уже подана.

Клэр заказала рулет из цыпленка по-тайски, а прелестная Лекси – блюдо овощей. Впрочем, закажи она гамбургер, пиццу или ведро свиного жира, она все равно сохранила бы фигуру, а подать жареную спаржу и баклажаны она попросила, только чтобы порисоваться, демонстрируя непревзойденную силу воли.

Речь за едой шла главным образом о покупках, сделанных Лекси в Лагуна-Найгел, и последнем визите Клэр к своему пятидесятилетнему психоаналитику, с которым она спит.

– Разве это не странно? – спросила Лекси. – Спать с мужчиной, которому известны все интимные подробности твоей жизни?

– Я тебя умоляю, – протянула Клэр. – Неужели я буду рассказывать ему правду.

Я сунула в рот ломтик картошки.

– Для тебя это прогресс. Врать психоаналитику.

– Только потому, что я с ним сплю, – парировала она. – Если мы завяжем с сексом, я смогу открыться.

– Так завяжи, – предложила я.

– Видишь ли, – Клэр задумалась. – Не такой уж он хороший врач.

– Ах, ах, ах, – Лекси захихикала. – Знаете, кого я видела вчера в «Нордстроме»?

Клэр надулась.

– Ты ходила в «Нордстром» без меня?

– Мишель Пфайффер.

Я принялась ахать и охать, хотя у нас на студии снимались три фильма с участием Мишель, и я видела ее на съемочной площадке примерно семьсот раз. Лекси обожает бросаться подобными именами, и, хотя мне легко нанести ей встречный удар, рассказав о собственных встречах со звездами, я предпочитаю помалкивать. Общаясь с Лекси, мне приходится то и дело прикусывать язык. Но, если оставить в стороне чепуху про знаменитостей и их поклонников, я терплю присутствие Лекси: – ей всегда известны последние новости, которые мы не прочь послушать.

Лекси всегда знает, где можно поразвлечься.

В Лос-Анджелесе быть незамужней куда сложнее, чем в Сан-Франциско или в Нью-Йорке. В городах, где жизнь сосредоточена в центре, вы можете легко перепархивать из клуба в бар, а оттуда в другой клуб, сев на такси. В Лос-Анджелесе, где увеселительные заведения постоянно меняют свои адреса, а расстояние между ними составляет двадцать – тридцать миль, лучше составить план действий заранее, иначе вас ждет неминуемое и быстрое поражение. Лекси, обладательница бесконечных ног и неизменной улыбки, всегда в курсе дел.

Клэр достала ежедневник.

– Выкладывай.

– «Лос-Фелиз» больше не в моде, – защебетала Лекси. – «Юкатан», «Румба», на прошлой неделе это все.

– А что мы имеем на этой неделе? – спросила я. – Нет, бог с ней, с этой неделей – что на следующей? Я бы хотела взглянуть на заведение, пока туда не набьется толпа народу.

– Следующая неделя, – Хофорн.

– Брр.

– Именно. Раньше было «брр», а теперь «ух ты!».

Клэр засомневалась.

– Ты говоришь о конкретном клубе или ресторане или о Хофорне вообще?

– Это еще предстоит выяснить. Это искусство, дорогие мои, а не наука.

– Хофорн, – пробормотала я. – Небось, сплошные актеры? Если мне придется всю ночь проторчать в углу, беседуя о зубных коронках и Стелле Адлер, лучше не связываться.

– Актеров там очень мало, – сказала Лекси. – Почти во всех тамошних заведениях берут плату за куверт.

Клэр усмехнулась.

– Вампиры едят чеснок, а актеры платят за куверт.

– На самом деле, Кесс, – сказала Лекси, сверкнув ярко-голубыми контактными линзами, – один из клубов принадлежит Стюарту Хэнкину.

Хэнкин. Мое сердце дрогнуло, и я принялась разглядывать свои ногти.

– Это имя я где-то слышала.

– Помнишь, на вечеринке на Сансет-Плаза мы познакомились с его братом. Он подбивал под тебя клинья. Тип в гоночной машине.

Я покачала головой.

– Гоночная машина? Такое я бы запомнила.

– Говорят, он исчез? – спросила Клэр.

– Стюарт?

– Нет, не Стюарт. Его брат.

– Исчез? – засмеялась Лекси. – Теперь никто не исчезает. Только по телевизору.

Клэр повернулась ко мне.

– То ли Дэвид, то ли Дэниел? По-моему, об этом передавали в новостях. Не слышала?

Я пожала плечами и спокойно заметила:

– Может быть, он решил отдохнуть и никому не сказал. Лекси права. Ты слишком много смотришь телевизор.

– Так вот, – снова вступила в разговор Лекси. – Стюарт владеет третью этого бара, у них там что-то связанное с собаками.

– С собаками? Это по твоей части.

Лекси является счастливой обладательницей двух злобных дьяволов, которые прикидываются скотч-терьерами. Это два монстра, общим весом в двадцать шесть фунтов, с острыми как бритва зубами. Каждый раз, когда я иду к Лекси, мне приходится надевать три пары носков, чтобы уберечь свои ноги от рваных ран.

Лекси пожала плечами.

– Из моих источников я знаю лишь одно: это новое место, куда можно сходить. Есть лишь один способ это выяснить.

Мы решили включить его в свои планы.

Я надеялась, что мне удастся избежать разговоров о себе, но, как только мы бросили на поднос три кредитки, чтобы рассчитаться, Лекси приоткрыла свои наколотые коллагеном губки. Думаю, если она будет тонуть, она запросто может воспользоваться ими вместо спасательного круга. Правда, тут, пожалуй, в первую очередь пригодится ее грудь.

– Так что, Кассандра? Как его зовут?

– Кого? У меня никого нет.

– Неделя, проведенная в одиночестве?

– Месяц, проведенный в одиночестве. – Если угодно, я готова ей подыграть. – Как и вся жизнь, Лекси.

– Я думала, ты встречаешься с художником фильма.

– У Кесси твердые принципы, – вмешалась Клэр, – понимаешь? Она не может ими поступиться.

Лекси подалась вперед.

– Принципы?

– Их немного, – сказала я, свирепо глядя на Клэр, которая начала этот разговор. В следующий раз, когда она приведет нового парня, я обязательно заведу беседу о грибке на ее ногах. – Это не столько принципы, сколько… предубеждения.

– Например?

У меня не было ни малейшего желания обсуждать этот вопрос с Лекси Харт и тем более в «Эппл Пэн», но Клэр ткнула локтем мне в ребра, и я выпалила первое, что пришло мне в голову:

– Он должен позвонить на следующий день после первого свидания.

– На следующий день? А если он позвонит в тот же день?

Клэр отставила свой чай со льдом и сделала большой глоток из моей чашки.

– Это чересчур, – сказала она.

– Вот именно. Если он позвонит на второй день, значит, он внимателен, но не слишком прилипчив. Звонок на третий день допустим, только если он объяснит, почему он не позвонил на второй.

– Что он скажет, не столь важно, – пояснила Клэр. – Верно?

– Да. Если речь идет про третий день, ему достаточно сказать, что его переехал фургон бродячего цирка, или что мой номер телефона съела собака, все что угодно. Таким образом он демонстрирует свои творческие способности. Если же он не позвонил и на третий день, он должен иметь действительно уважительную причину, желательно заверенную нотариально.

Лекси была ошеломлена.

– Неужели парни в самом деле приносят тебе письма, заверенные у нотариуса?

– Немногие. По большей части, они отказываются от дальнейших попыток и выбирают себе женщину с не столь высокими запросами. Ты ведь встречалась с Питером Хоффманом?

– Недолго. В прошлом январе.

– Мы начали встречаться в декабре. После третьего свидания он не звонил пять дней. Он умолял дать ему еще один шанс, но мне пришлось расстаться с ним, поскольку он не представил нотариального свидетельства. Похоже, именно тогда он познакомился с тобой.

Я заметила, что Лекси скрипнула своими белоснежными зубками. Я лучезарно улыбнулась, промокнула губы салфеткой и подписала счет, обнаружив, что нахожусь в прекрасном расположении духа. Пусть Лекси изводит нас своей тарелкой с овощами, мне удалось хоть немного поставить ее на место.


После работы, вернее сказать, ее отсутствия, я бесстрашно ныряю в водоворот машин на бульваре Уилшир и еду в свой маленький домик в Вествуде, ощущая острое желание выпить сухой яблочный мартини. Раньше я не понимала, как непросто избегать Стэна Олсена десять часов в день. Каждый раз, заметив его на горизонте, я, точно в старом фильме про шпионов, ускользаю, сворачивая в соседний коридор. Когда я поднимаюсь на крыльцо и открываю дверь, моя спина и шея ноют от напряжения и прямо-таки умоляют о массаже.

Я разогреваю суп для мальчиков и разливаю его в миски. Несколько месяцев назад, после того как Дэниел разбил свою миску о стену и пытался черепками разрезать свои веревки, мне пришлось заменить керамические миски пластмассовыми. К счастью, я пришла домой вовремя и пресекла его попытки, объяснив, как следует себя вести, находясь в гостях в чужом доме. Взамен старых я купила яркие пластмассовые миски, на дне которых изображены диснеевские персонажи. По-моему, мальчикам это нравится.

Я осторожно поставила миски на поднос, отодвинула засов на подвальной двери и включила свет на лестнице. Что может быть ужаснее, чем сломать шею, упав с лестницы? Если это будет упомянуто в некрологе, недолго умереть со стыда второй раз.

– Ужин, – объявила я. – Сегодня суп.

Все трое тихо, почти не разговаривая, склонились над мисками. Алан, поэт-импровизатор из Шерман Оакс, ест суп, вздыхая и постанывая, точно голодный котенок. Он больше не жалуется и не хнычет. За последние несколько месяцев он здорово изменился.

После еды я собрала миски, отнесла их наверх и сложила в посудомоечную машину, сама же вернулась в подвал. Оуэн возился в углу, пытаясь поудобнее устроиться на своей койке. Кандалы на его левой ноге зацепились за цепь, и ему никак не удавалось распутать узел. Я подошла к нему и помогла освободиться, за что он был мне очень признателен.

– Ты не мог бы помассировать мне плечи? – спросила я. – Болят, сил нет.

Он подвинулся, освобождая для меня место на койке, и стал разминать своими сильными руками мою спину, плечи и шею. Он умело растирал нужные места, снимая напряжение. В свое время, когда я только что приняла Оуэна в Пансион, я опасалась, что он может меня задушить или выкинуть что-нибудь похуже, но теперь эти страхи позади. Ростом он шесть футов четыре дюйма, несмотря на низкобелковую диету, у него по-прежнему крепкие мышцы, но он кроток, как мышонок. Прогресс налицо.

Я поблагодарила Оуэна за массаж, и он вежливо чмокнул меня в щеку. Его глаза блеснули.

– Можно нам завтра посмотреть кино? – робко спросил он.

– Посмотрим, – сказала я, укрывая его одеялом. – Если будете хорошо себя вести, мы это обсудим.

Дэниел и Алан уже легли. Я чмокнула каждого в лоб, проверила, надежно ли они привязаны, включила систему видеонаблюдения, поднялась по лестнице, тихонько прикрыла дверь подвала и задвинула засов.

Наверху я прослушала единственное сообщение на автоответчике: «Привет, Кесс, это Лекси. Рада была тебя повидать. Знаешь, я так объелась, что чуть не лопнула. – О да, вареная морковка и чайная ложка персикового пирога это поистине роскошное пиршество. – Мы решили поехать в клуб Стюарта Хэнкина в Хофорне в пятницу вечером. Клуб называется "Собачья конура", возможно, уместно надеть меха. Впрочем, это на твой вкус. Клэр заедет за тобой в восемь».

Не знаю, что взбесило меня больше – то, что Лекси не сомневается, что я всегда свободна и мне подойдет любой предложенный день и час, или то, что на самом деле так оно и есть.

Мальчики спят. Система видеонаблюдения работает. Пожалуй, мне тоже пора в постель. Завтра в офисе меня ждет долгий и трудный день добросовестного ничегонеделания.

## Урок № 2. Вычеркнуть все дурное

В пять тридцать утра зазвонил телефон, и я по глупости сняла трубку. На свете есть лишь один человек, который может позвонить мне в такую рань. Не сообразив спросонок, в чем дело, я сняла трубку и пробормотала нечто невразумительное.

– Простите… э… гм… – голос был мужской, было слышно, как он запинается от смущения. Похоже, мамуле удалось перехватить какого-то несчастного, что работает в утреннюю смену. – Это… гм… Кассандра?

– Да, – сердито ответила я, стягивая ароматическую маску для сна. Поймите меня правильно, я люблю свою мать. Но, когда она не дает мне поспать лишние полчаса, чаша моего терпения переполняется. – В чем дело?

– Э… простите… Видите ли, я вышел на пробежку по Сан-Висенте…

– И вас остановила сумасшедшая леди в кашемировом халате.

Последовала пауза. Он удивился.

– Да, именно так. Вы совершенно правы. Она остановила меня, и…

– Спросила, нет ли у вас сотового телефона, потому что она не может воспользоваться своим. Я все знаю. – Каждый раз повторяется одно и то же, все они норовят рассказать историю о даме в кашемировом халате во всех подробностях. – Если можно, давайте закончим побыстрее.

– Да, конечно. Она просит, чтобы я передал вам… Не вешайте трубку…

На заднем плане слышится плаксивый голос моей матери, она тарахтит без умолку, и, даже не прислушиваясь к ее словам, я догадываюсь, о чем она говорит. Где-то я читала, что дети от рождения запрограммированы любить материнский голос; по-видимому, я по какой-то причине пропустила соответствующую фазу внутриутробного развития.

Проходит около минуты, и в трубке снова раздается мужской голос:

– Она просит, чтобы вы заехали к ней в полдень.

– Я не могу приехать в полдень. – В полдень у меня назначена встреча на заднем дворе клиники «Сидэрс Сайнай», где медбрат, с которым мы познакомились на курсах по приготовлению суши, должен передать мне коробку морфия.

– В полдень она не может, – объясняет он моей матери. После непродолжительной паузы следует новый поток плаксивых распоряжений. – А в час?

Мамуля всегда стоит насмерть. Она не просто упряма, она – само упрямство. Не мытьем, так катаньем она непременно заставит меня приехать к ней в обеденный перерыв.

– Передайте, что я приеду в час, – говорю я. – Можно мне еще немного поспать?

Он послушно передает ей мои слова, включая последний вопрос, и, уже вешая трубку, я слышу, как она говорит ему:

– Пожелайте моей детке сладких снов.

> Отношения с матерью. От двойки с плюсом до пятерки с минусом, в зависимости от времени суток.

И все же Стэн Олсен перехватил меня. Я попалась как рыба в сети, и это произошло так быстро, что я до сих пор не понимаю, как ему это удалось. Поболтав по телефону с Клэр – та поведала, как развиваются ее отношения с сексуально озабоченным, но респектабельным психоаналитиком, – я шла к выходу. В двенадцать часов на заднем дворе клиники «Сидэрс Сайнай» меня должен был ждать мой приятель Джо с десятью ампулами морфия, за который я заплатила два дня назад. Не успела я выйти в коридор, передо мной как торнадо среди ясного дня в Канзасе возник Стэн. Правда, у торнадо не бывает жидких, плохо постриженных волос.

– Кассандра, – вздохнул он и сглотнул слюну. – Кассандра, Кассандра, Кассандра.

– Мистер Олсен.

– Прошу тебя, называй меня Стэном, к чему этот официальный тон?

– Вы полагаете?

Он улыбнулся и прислонился к стене с таким видом, словно в нашем распоряжении все время на свете и наше единственное взаимное желание – не расставаться и вечность напролет болтать разные глупости.

– Я не видел тебя на утреннем совещании.

Правдивый ответ был таков:

– Я не пришла, потому что все утро сидела у себя в кабинете и играла с интернет-сайтом, где можно ввести свои мерки и создать маленький виртуальный манекен, точную копию своего тела, чтобы примерять на него одежду из разных магазинов и видеть, как отвратительно ты в ней выглядишь. Но, хотя я проторчала эти два часа перед компьютером, уставившись на бесформенное пятно на экране – мое тело в брюках капри, – и это зрелище вызвало у меня ощущение полной безысходности, не сомневаюсь, что я провела время куда лучше, чем если бы сидела в конференц-зале с сотней болванов вроде тебя, что пялились бы на мою грудь, прикидываясь, что делают заметки по обсуждаемому судебному прецеденту, которым я не буду заниматься никогда в жизни.

Вместо этого я сказала:

– Я сидела в последнем ряду.

Я попыталась обойти Стэна и улизнуть, но он проворно сделал шаг в сторону и отрезал мне путь к бегству. Время шло; в двенадцать десять у Джо закончится перекур, и после этого я смогу получить украденный морфий только через неделю. Между тем я уже выложила за него пятьсот долларов.

– Послушай, – сказал он, и я почувствовала в его тоне призыв, который точно топленое сало сочился из каждого слова. – В пятницу я устраиваю у себя дома небольшой междусобойчик. Публика предполагается в основном на уровне вице-президентов, но будет и кое-кто из адвокатов. Может, заскочишь?

Мысленно я быстро пролистала свой ежедневник и зачеркнула все дни в ближайшем будущем жирным красным крестом.

– Мне очень жаль, – сказала я, изобразив огорчение, соответствующее Отговорке № 413. – Ко мне должны приехать гости из другого города.

– Вот незадача! – сказал он, еще шире расплываясь в улыбке. – Наверное, это твои подруги? Так возьми их с собой. Друзья Кесси – это мои…

– Это друг.

– Как ты сказала?

– Это мужчина. Вы приглашаете меня вместе с моим другом?

– Вот оно что, – сказал Стэн. Непристойные картины, проплывающие у него перед глазами, начали таять. – Раз так…

– К тому же, – добавила я, – у него нет машины, и мне придется ехать в аэропорт и ждать, пока приземлится его самолет.

– Весь уикенд?

– Вы же знаете наши авиалинии. Расписание меняется каждую минуту.

> Честность. Тройка. Наверное, я не заслуживаю оценки выше двойки, но я добавила себе балл за нахальство. Нельзя прожить жизнь, говоря одну только правду. Это влечет за собой слишком много конфликтов. Знаете что? Пожалуй, я поставлю себе четверку. Порой самые честные люди признают, как мало толку от их честности.

Встреча прошла как по маслу, я пришла вовремя, Джо тоже. Передача товара состоялась за мусорными баками, куда клиника выбрасывает медицинские отходы. Вонь там стояла страшная, но я предусмотрительно сменила босоножки на старые кроссовки и старалась перешагивать все лужи сомнительного происхождения, что встречались мне на пути.

Я поставила коробку с пузырьками в багажник, сунув ее между останками неудачных свиданий: старой корзиной для пикников (ужин в Голливуд Боул с художником по спецэффектам, который оказался слишком скуп, чтобы раскошелиться на места в ложе) и парой брюк цвета хаки, заляпанных краской (отвратительная вечеринка в Ван Найз, где приглашенных заставили помогать паре молодоженов бесплатно ремонтировать дом).

Думаю, любой багажник может немало порассказать о своем хозяине. Кроме вещей, напоминающих о былых свиданиях, и морфия в моем багажнике лежит длинный трос, две пары колготок, початая бутылка хлороформа и набор соединительных кабелей. О назначении последних я не имею ни малейшего представления. Это говорит о том, что я, с одной стороны, готова к любой непредвиденной ситуации, а с другой – в меру практична и сознаю пределы своих возможностей.

Моя кузина Фэйс хранит в багажнике своего «ауди» набор косметики «Эсте Лаудер» из 48 предметов и зеркало с подсветкой, и, если кто-то вздумает ее похитить и под дулом пистолета заставит спуститься в темное подземелье, она всегда готова предстать перед Создателем со свежим слоем блеска для губ и тона для лица. Не знаю, как это характеризует Фэйс, но обо мне это говорит многое, – я потратила четыре часа, помогая ей выбрать тени для глаз нужного оттенка.

Багажник моей матери всегда безупречно чист; единственная вещь в ее БМВ – это привинченное к полу устройство автоматической смены компакт-дисков. В свое время туда загружались хиты святой троицы (Барбры, Барри и Бетт[2]). Сегодня оно пустует. Теперь мамуля слушает музыку только дома.

– Он опять воет. – Этими словами мамуля встретила меня в дверях своего кондоминиума. Ее объятия показались мне чересчур крепкими. То ли ее руки стали короче, то ли я опять растолстела. Лучше об этом не думать.

– Кто воет? – спросила я.

– Браслет. Проклятый ножной браслет.

Я посмотрела на браслет у нее на ноге. Носить электронный браслет ее приговорил суд, это устройство, которое через приемник, заделанный в кухонный пол, сообщает о любых перемещениях моей матери на контрольный монитор в один из городских полицейских участков. Пока единственный звук, который издавал браслет, было негромкое постукивание металлического корпуса о костлявую ногу.

– Мамуля, я не слышу никаких гудков.

– Сейчас он молчит. Он взвыл, когда я вышла из дому…

– Когда именно?

– Я пошла в супермаркет. Я знаю свои права, мисс Адвокат. Я слышала, что сказал судья.

Что сказал судья, слышали мы все. Когда он оглашал приговор, вид у него был далеко не радостный. Судья устал, как и мы все, и хотел, чтобы моя мать покинула зал суда как можно скорее. У них сложились, мягко говоря, натянутые отношения. Большая часть их бесед протекала примерно в таком духе:

> Судья Хэтэуэй. Миссис Френч, я готов огласить приговор.

> Мамуля (по сотовому телефону). Прекрасно, дорогая. Подожди секундочку…

> Судья Хэтэуэй. Простите?

> Мамуля (не обращая на него внимания, по сотовому телефону). Видишь ли, у меня завязалась очень интересная беседа с моим колористом, и я боюсь потерять нить рассуждений.

Приговор был вынесен после восьмидневного слушания свидетельских показаний. Свидетелями в основном были жертвы, которых облапошил Тед – ныне находящийся в бегах муж моей матери. Под его началом шайка аферистов выманивала чужие денежки, занимаясь телемаркетингом. Про Теда мне лучше не напоминать. Из-за него я уже заработала три морщины на лбу и складки в углах рта, и я не желаю, чтобы этот человек нанес моей коже еще больший ущерб.

Мамуля прожила в браке с Тедом два года; когда на лужайке перед их домом откуда ни возьмись появились копы, мамуля, которая всегда была радушной хозяйкой, пригласила дорогих гостей на блинчики, а Тед тем временем благополучно улизнул через черный ход. Когда мамулю в наручниках усадили в патрульную машину, Теда уже и след простыл. Мамуля сказала, что понятия не имеет, куда он отправился. Я ей поверила, а окружной прокурор нет.

– Судья Хэтэуэй сказал, что я могу «передвигаться в радиусе пятисот футов от дома, удовлетворяя свои базовые потребности и приобретая все необходимое для моего существования», – напомнила мамуля. – Согласись, еда входит в число базовых потребностей.

Сразу видно, что она незнакома с Лекси.

– Ты заставила незнакомого человека разбудить меня в полшестого утра. В результате я должна тащиться через весь город в обеденный перерыв, чтобы услышать, что еда входит в число базовых потребностей.

– Неужели тебе так противно поболтать с родной матерью?

В течение шестнадцати месяцев, что мамуля провела под домашним арестом, прикованная электронным браслетом к своему кондоминиуму в Западном Голливуде, я вижу ее куда чаще, чем раньше, когда она свободно перемещалась по городу и могла постучаться в дверь своей единственной дочери в любое время, выбирая самые неподходящие моменты. Стоило кому-то оказаться в моей постели, мамуля была тут как тут. Стыдно сказать, но, когда судья огласил приговор, какая-то часть меня запрыгала от радости: ее арест означал мою свободу. Теперь мне не придется в ужасе ждать, что она нагрянет ко мне в гости. Теперь, если захочу, я могу разбрасывать вещи где попало и не убирать их неделями. Наконец-то пуповина перерезана.

По крайней мере, такова была теория. Однако реальность оказалась более суровой.

Мамуля схватила меня за руку и потащила по коридору, полы ее кашемирового халата развевались, ножной браслет подпрыгивал на худой щиколотке. Я, спотыкаясь, покорно следовала за ней, стараясь не отставать. Ростом она меньше пяти футов, но это настоящий сгусток энергии, который находится в постоянном движении. Она была такой, сколько я себя помню. Еще ребенком я часто стояла на кухне и наблюдала, как она носится по всему дому, снуя из одной комнаты в другую, точно музейный охранник, напичканный амфетаминами. Если снять ее перемещение по дому на кинокамеру, просматривать пленку нужно на четверти нормальной скорости, иначе по экрану будет метаться мутное пятно с нечеткими очертаниями.

Мы ринулись вниз по лестнице, одним махом преодолев три пролета, и, когда мамуля рывком выдернула меня с лестничной площадки на яркий дневной свет, я споткнулась и едва не грохнулась.

– Слышишь, – сказала она. – Гудков нет.

– Он загудит, если ты выйдешь за пределы пятисот футов.

Мамуля подняла палец и поволокла меня дальше, по тротуару, на ходу отмечая расстояние, на которое мы отдалились от ее дома.

– Сто футов… сто двадцать пять…

Мы миновали два магазинчика и оказались на перекрестке, где расположен супермаркет Ральфа, в который любит заглядывать моя мать. Автостоянка кишмя кишела стариками; перед нами на уровне пяти футов от земли шевелился настоящий ковер голубовато-седых волос.

– Вот, – объявила мамуля. – Мой магазин. Мой обеденный перерыв подходил к концу.

Мне надо было заехать домой, покормить мальчиков, сделать им инъекции морфия, включить видеомагнитофон и, преодолев пробки, вернуться на работу до двух часов. Если я не вернусь в офис к двум, я упущу леди, которая приносит банановые булочки с орехами. Обычно я сдерживаюсь и не поддаюсь соблазну купить булочку, но один лишь стойкий аромат свежей сдобы делает остаток дня более сносным.

– Чего мы ждем? – спросила я.

– Тише, Кесси. Смотри и слушай.

– Она глянула, нет ли машин, и шагнула с тротуара на проезжую часть. В ту же секунду началось нечто невообразимое. Вспомните, как воет в зарубежных фильмах сирена «скорой помощи», когда непривычная высота звука кажется нам неправильной. Однако по сравнению с сигналами электронного браслета сирена «скорой помощи» – это просто колыбельная. Браслет завывал как привидение-плакальщик в шотландских легендах, вопли которого предвещают близкую смерть. Пешеходы за несколько кварталов от нас закрыли уши руками; машины начали с визгом тормозить.

– Ты слышишь? – торжествующе прокричала мамуля. – Именно это я имела в виду!

– Какой ужас! – крикнула я в ответ.

– Мы отошли всего на триста двадцать футов.

Поразительно, как предмет таких ничтожных размеров, едва заметный на миниатюрной ноге моей матери, издавал звуки, способные до смерти напугать разъяренного носорога. Я стала умолять ее вернуться на тротуар и прекратить этот кошмар. Кое-кто из пешеходов уже определил источник шума и, похоже, начал строить кровожадные планы. Я представила, как выступаю в телешоу, на языке глухонемых объясняя симпатичному ведущему, что оглохнуть можно всего за десять секунд.

– Теперь ты мне веришь?

– Да, я тебе верю. Верю. Вернись на тротуар!

Едва она пересекла невидимую черту, браслет умолк и леденящее душу завывание сменил обычный шум машин.

– Триста двадцать футов, – вздохнула мамуля. – Это несправедливо. Это…

– На сто восемьдесят футов меньше, чем следует.

Мамуля просияла.

– Ах ты моя умница! – сказала она, больно ущипнув меня за щеку. – У тебя всегда были способности к математике.

Я вытащила из сумочки от Филиппа Моделя, которую Клэр привезла мне из Парижа, сотовый телефон. Эта сумочка не очень подходила к моему сегодняшнему туалету – блузка от «Экспресс» цвета слоновой кости, удлиненная серо-коричневая строгая юбка от Армани и босоножки «Линеа Паоло», – но, глядя на серебристую кожу, я каждый раз представляю, как бреду по Елисейским Полям, и пока я не найду другую сумочку, которая напоминает мне о шоколадных круассанах и ореховой пасте «Нутелла», я не расстанусь с этой, и к черту хороший вкус.

– Я позвоню судье, – сказала я мамуле, – и узнаю, могут ли они прислать мастера, чтобы починить браслет.

Она вырвала телефон у меня из рук и засунула его ко мне в сумочку.

– Вот этого не надо. Я взрослый человек. Я могу о себе позаботиться.

– Я знаю, что можешь. Просто… зачем тебе приставать к прохожим, если я могу…

– Хватит, больше ни слова.

Я не собираюсь с ней спорить. Чтобы одержать победу в таком споре, нужна уйма сил, уж лучше потратить их, потея в тренажерном зале. К тому же уже полвторого.

– Так все дело только в этом? Ты хотела, чтобы я приехала послушать, как воет твой браслет?

– Вообще-то, – призналась она, – я надеялась, что ты купишь мне манго.

Поскольку я могла перейти улицу, не издавая жутких звуков и не нарушая закона о соблюдении тишины, мне было несложно зайти к Ральфу, взять со стеллажа пару манго и расплатиться за них в кассе экспресс-обслуживания.

Вернувшись туда, где я оставила мамулю, я увидела, что она уже подыскала очередную жертву. На этот раз это была женщина, точнее, девушка лет двадцати пяти. Видимо, она вышла перекусить и неожиданно для себя оказалась в плену у пятифутового сгустка энергии. Девушка поднесла к уху сотовый телефон, стараясь держаться на безопасном расстоянии от безумной леди в кашемировом халате.

– Скажи им вот что, – распорядилась мамуля. – У Джуди Френч испортился ножной браслет, и они немедленно должны прислать ко мне техника, чтобы его починить. Чего ты ждешь? Давай, говори.

Девушка, как все прочие девушки, юноши, женщины и мужчины, которые попались моей матери за шестнадцать месяцев, слово в слово передала ее требования.

Если бы судья Хэтэуэй знал, что, запретив моей матери пользоваться телефоном в течение трех лет, он на самом деле приговаривает жителей Лос-Анджелеса к постоянным столкновениям с полоумной леди в домашнем халате, уверена, он сжалился бы над нами и оправдал ее. Надеюсь, придет час, когда его честь выйдет на бульвар Беверли и почувствует, как кто-то трогает его за плечо, и, прежде чем он успеет улизнуть, ему придется вытащить сотовый телефон, набрать номер, названный мамулей, и послушно повторить все, что она скажет. Скорей всего, ему придется звонить мне. И это наверняка случится в полшестого утра. У мамули твердые принципы.


Наконец я возвращаюсь в офис. Разумеется, леди с булочками уже ушла, но офис еще пропитан ароматом бананов и орехов. Этот запах можно было бы продавать вместо туалетной воды. Лично я предпочла бы мужчину, который благоухает свежими булочками, тому, кто пахнет мускусом. Честно говоря, я смутно представляю, что такое мускус, но его наверняка нельзя макать в кофе.

Когда я пришла домой, мальчики умирали с голоду. Я приготовила им сэндвичи с индейкой и, понимая, что этого недостаточно, чтобы утолить голод, добавила каждому по десять штучек фигурного печенья. После еды они заметно повеселели. Я давно усвоила, что колоть морфий на пустой желудок не стоит.

Собирая тарелки после ланча, я почувствовала, что мальчикам не терпится посмотреть обещанный фильм. Кино в Пансионе – целое событие, и я рада, что научила мальчиков наслаждаться им в полной мере. Порой мои мальчики радуются всяким пустякам как дети, и за это я люблю их еще больше.

Оуэн уже уселся рядом с кроватью и, положив руки на колени, терпеливо ждал, когда я выкачу тумбу с телевизором и видеомагнитофоном; Алан сидел в другом углу в точно такой же позе. Однако Дэниел продолжал лежать на койке, с головой укрывшись одеялом.

– Что с Дэнни? – спросила я.

Оуэн поднял руку. Я кивнула, и он ответил:

– По-моему, он заболел. Всю ночь он метался и разговаривал во сне.

Я приложила ладонь к влажному, горячему лбу Дэниела. Потом сбегала наверх и принесла термометр. Так и есть, умеренный жар, наверное, грипп или простуда. Я, как встревоженная мать, стремглав бросилась на кухню за тайленолом для Дэниела и апельсиновым соком для остальных. Подвал плохо проветривается, здесь раздолье для вирусов, но я ни за что не позволю каким-то паршивым одноклеточным одержать над нами верх. Как говорил один мой приятель, помешанный на спорте, лучшая защита – это нападение.

– Фильм, который вы увидите, – сказала я, перематывая ленту к началу, – называется «Красотка». Кто-нибудь из вас видел его раньше?

Оуэн поднял руку; Алан робко покачал головой. Рука Дэниела зашевелилась под одеялом и тоже поднялась.

– Отлично. Можете опустить руки. Значит, двое из вас заметят, что фильм, который вы видели раньше, отличается от того, что вы увидите сегодня.

– Как «Касабланка»? – спросил Оуэн.

– Верно, как «Касабланка». Я рада, что ты это запомнил. Алан, ты этот фильм видишь впервые, и я надеюсь, он тебе понравится.

Мальчики знают, что последует дальше, и терпеливо ждут, когда я сделаю им внутримышечную инъекцию – пятнадцать миллиграммов морфия. Когда я делала им первые уколы, я не знала, как это делается, и вводила морфий прямо в вену, – так поступают в полицейских сериалах наркоманы, сидящие на героине. В результате мои студенты становились абсолютно невосприимчивыми и начинали бормотать нечто бессвязное. Само собой, иногда нужно привести мальчика именно в такое состояние, но такая необходимость возникает крайне редко. Внутримышечное введение, как я выяснила в Интернете, снижает одурманивающее воздействие, но обеспечивает постепенное наступление приятного кайфа, не превращая пациента в «отточенное лезвие».[3]

В «Красотке» Гарри Маршалла – этот фильм знают все – Ричард Гир играет прощелыгу-бизнесмена, что покупает женщин так же легко, как крупные корпорации, и, попользовавшись ими, выбрасывает за ненадобностью. В конечном счете, проститутка с золотым сердцем в исполнении Джулии Робертс дает ему понять, что не все продается и покупается, Гир влюбляется в нее, становится настоящим рыцарем и спасает Джулию, не давая ей опуститься на дно. Почему-то этот фильм считается девчачьим. При этом он внушает мужчинам, что девяносто пять процентов своей сознательной жизни им позволено быть напористыми мачо, с тем, чтобы раскаяться лишь в третьем акте.

В «Красотке», отредактированной Кассандрой Френч с помощью чудесной программы редактирования видеофильмов – я купила ее за шестнадцать долларов на распродаже в «Бест Бай», – Ричард Гир куда более порядочен, заботлив и честен.

Возможно, вы помните сцену, в которой мистер Гир торгуется с Джулией Робертс за ее время в уикенд и, договорившись, что ее услуги будут стоить три тысячи долларов, говорит, что мог бы дать куда больше. Так вот, этого эпизода больше нет. Вместо него идет сцена – в оригинале она дается гораздо позже, – где Гир ставит на место своего отвратительного бизнес-партнера, завзятого женоненавистника (его великолепно сыграл Джейсон Александр, которого я постоянно вижу в буфете студии, где он всегда покупает ржаную булочку и салат из тунца). В новом варианте Джулии и Ричарду так хорошо вместе, что Ричард готов отменить свои бизнес-планы, чтобы остаться с ней и защищать ее честь. Подобные замены и купюры сделаны на протяжении всего фильма, и все они подкрепляют мою основную идею: мужчине не нужно ждать полжизни, чтобы стать порядочным человеком; женщины готовы оценить честь и благородство с первого дня. Надо заметить, что, кроме прочего, я здорово сократила фильм. В оригинале он продолжается полтора часа, мой – чуть меньше часа.

Когда фильм начался, мальчики уже уютно устроились на своих любимых местах, во все глаза глядя на экран, их губы расплывались в блаженной улыбке. Даже Дэниел устремил на экран взгляд, слегка затуманенный гриппом. Их мозг вновь и вновь устанавливал связь между достойным отношением к женщине и приятными ощущениями. Посмотрите на Ричарда Гира – он богат, красив, влиятелен, и при этом так добр к этой девушке. Рыцарство не умерло. Хорошие парни непременно добиваются своего. Доброта – не удел лохов. Морфий – это всего лишь средство, он помогает мальчиком восстановить связь между благородным поступком и приятными ощущениями. Это способ напомнить им о том, что они знали раньше, пока общество не заставило их забыть об этом.

У меня еще оставались дела в офисе, но, не удержавшись, я села рядом с Оуэном, взяла его руку в свою и тоже немного посмотрела фильм. Мне нравится эпизод, когда Джулия Робертс ставит на место владельцев магазинов в Беверли-Хиллз, но я ненавижу сцену, в которой они обходятся с ней по-свински. Пожалуй, ее тоже нужно убрать.

> Преданность Пансиону. Пятерка с плюсом. Не знаю, что бы я делала без моих мальчиков. Что бы ни происходило в моей жизни – неприятности на работе, нелады с близкими и друзьями, неудачная прическа, – мальчики для меня – это свет в окне. Когда-нибудь они покинут меня и вернутся в мир, который их создал. Ведь моя цель именно в этом. Хочется верить, что порой они будут забегать ко мне, чтобы поблагодарить за то, что я для них сделала А может быть, попросить сделать им еще разок инъекцию морфия.

Час ночи. Я только что вернулась из бара и хочу записать все, что произошло, прежде чем усталость, досада и алкоголь сотрут мои воспоминания. Телевизионная леди утверждала, что записи нужно делать по свежим следам. Размышления, сказала она, делают оценку менее точной. Или что-то вроде того. Я слишком устала, чтобы воспроизвести сказанное слово в слово.

Клэр заехала за мной в восемь, и мы отправились в Хофорн. Соображения Лекси показались нам сомнительными, и мы обе решили не надевать меха. Хотя я всегда считала, что лучше надеть на себя лишнее, чем прийти полураздетой, едва ли этот принцип применим к шкурам животных. Если в этой «Собачьей конуре» собирается публика в норковых манто, я не расстроюсь, если меня туда не пустят.

По дороге Клэр снова рассказывала про своего психоаналитика. На сей раз во время сессии они обсуждали мандалу[4] Юнга, но внезапно добрый доктор решил заняться иными исследованиями.

– Представляешь, я сижу в кресле и по его просьбе выворачиваю свое нутро наизнанку, и вдруг чувствую, что внизу что-то происходит. Оказывается, он встал на колени и сунул голову мне под юбку.

– Какую?

– «Гарфилд энд Маркс», с прямым разрезом.

– Но она ведь такая узкая! Как он не задохнулся?

– Мне кажется, он вообще не дышал. Это продолжалось минуты две, и я не стала сопротивляться. В конце концов мы оказались на диване, и тут-то и случилось самое интересное. В самом разгаре я заметила, что он не смотрит на меня. Я заглянула ему в глаза. Знаешь, куда он смотрел?

– В зеркало на потолке?

Клэр усмехнулась.

– На свой диплом. Степень доктора философии в Беркли. Думаю, это помогло ему кончить. А потом я поняла, что он делал это каждый раз. Именно поэтому мы занимались сексом только в его кабинете.

– И больше нигде?

Она задумалась.

– Вообще-то один раз это было у меня дома. В спальне. И мне кажется, он в это время изучал ярлык на подушке. Наверное, представлял, что это учебник.

– Зато ты знаешь, как его стимулировать, – сказала я.

– Да уж. До сих пор мне не приходилось иметь дело с тем, кого возбуждают знания.

– Возбудимый Знанием, – задумчиво повторила я. – Так могло бы звучать его индейское имя.

Спустя полчаса мы добрались до Хофорна, который остался почти таким же убогим, как прежде, не то что бы грязным, но каким-то неухоженным. Наверно, примерно так же выглядит с точки зрения микроба мое бедро. Возможно, после небольшой липосакции Хофорн стал бы отличным местом для жилья. Невысокие, приземистые кирпичные дома выглядели так, точно сохранились с двадцатых годов. Здесь не было недостатка в небольших магазинчиках, но все они выглядели какими-то заброшенными, как будто их владельцы не сомневались, что постоянные клиенты никуда не денутся, а новых все равно не будет. Этому городку явно не хватало уверенности в себе.

Лекси не ошиблась: вокруг постепенно нарастало оживление. Оно еще не достигло апогея, однако повсюду были видны несомненные признаки предстоящего веселья: у дверей клубов выстраивались очереди, тут и там стояли довольно сносного вида вышибалы, а количество машин на парковке быстро росло.

На дверях «Собачьей конуры» висела небольшая, скромная вывеска. Сюда никакой очереди не было.

– Так она выбрала этот клуб? – вздохнула Клэр. – По-моему, я уже умерла. Проверь мой пульс.

Я решила быть оптимисткой.

– Может быть, внутри все не так плохо. Наверняка их просто раздражают все эти элитарные штучки.

– Не перейти ли нам на другую сторону улицы. Пока я тянула к себе сумочку Клэр, уговаривая ее хотя бы взглянуть, что там, из машины вылезла Лекси и бросила ключи работнику парковки, который стоял футах в десяти от нее.

– Вы не надели меха! – обиженно протянула она.

Сама Лекси была в маленьком зеленом платье – не больше двух квадратных дюймов ткани – без всяких признаков меха.

– По-моему, ты тоже, – сказала я.

– Но я собиралась!

Вход в клуб тонул во мраке, стены были обиты чем-то вроде фетра. Прямо перед нами, спиной к металлической двери, стоял охранник с восхитительно широкими плечами, в облегающей куртке. У меня был мимолетный роман с охранником по имени Арманд, но не могу сказать, что эта связь доставила мне большое удовольствие. На работе он так привык решать, кого можно впускать, а кого нет, что никак не мог взять в толк: если речь идет о моем клубе, его удел – стоять в очереди и ждать.

Мы подошли поближе. Охранник кивнул:

– Леди.

Мы кивнули в ответ, но он не шелохнулся и не открыл дверь.

– Вы пришли одни? – спросил он.

– У нас девичник, – хихикнула Лекси.

– Полагаю, вас это не касается, – сказала Клэр. Я обрадовалась, что она не забыла свой характер в другой сумочке. – Ваше дело прилично выглядеть и открывать посетителям дверь.

Охранник и бровью не повел.

– Сказать по правде, мэм, мое дело следить, чтобы никто не входил сюда без компаньона, – невозмутимо ответил он.

– Принуждение к посещению ночных клубов в сопровождении компаньона, – сказала я. – Ограничение гражданских свобод. Мне это нравится.

– На ваше счастье, – сказал охранник, – осталось несколько штук, которых можно взять напрокат. Следуйте за мной.

Он повел нас по длинному коридору с множеством ярко-зеленых дверей с маленькими матовыми окошками сверху. Я попыталась заглянуть внутрь, но, чтобы дотянуться до окна, мне не хватало примерно трех дюймов. Длинноногая Лекси могла бы это сделать, но она была слишком занята, любезничая с охранником.

– Вы не работали в «Линасе», что в Сильвер-лейк? – спросила она, беря его под руку и поглаживая кончиками ногтей его бицепсы.

– Нет, мэм, – ответил он, растягивая слова, как делают южане. – Это моя первая работа. – Я учусь в Калифорнийском университете.

Не знаю, что именно вызвало отвращение Лекси – упоминание об университете или обращение мэм, но она отпрянула от охранника и, качая бедрами, пристроилась мне в затылок, оказавшись в конце процессии. Спустя несколько минут она снова воспрянула духом и принялась бранить отделку стен, но это была лишь бравада. Наверняка завтра с утра она примется названивать своему доктору, чтобы договориться об очередных инъекциях «Ботокса».

– Едва стукнет тридцать, и ты уже мэм, – шепнула мне Клэр. – Как бежит время.

Так уж ведется в Лос-Анджелесе. Если живешь в городе, где, подбирая актрису на роль Бабушки Моузес,[5] агенты по кастингу отправляются в старшие классы, нет смысла убиваться из-за возраста. Здешние стандарты немыслимы, и тебе нужно либо с утра до ночи бегать по пластическим хирургам, дерматологам и специалистам по здоровому образу жизни, одновременно пытаясь не отстать от молодежной культуры, или забыть об осторожности и жить по иному рецепту: проснись, стань на день старше и вновь отправляйся в постель. Запей водой и повтори.

– Нам сюда, – сказал охранник, когда мы подошли к простой деревянной двери в конце коридора. – Здесь мы держим компаньонов. Можете выбирать на свой вкус. Но перед уходом их нужно вернуть.

– Я просто в восторге, – проворчала Клэр. – А возможности кроме проката здесь не предусмотрены?

Как только охранник отпер дверь, в нос мне ударил запах наших «компаньонов»: влажная собачья шерсть и спрей от блох и чесотки. Брр! Лекси привстала на цыпочки и радостно захлопала в ладоши.

– Мурзики! – взвизгнула она. – Посмотрите на этих мурзиков!

Комната была битком набита собаками всевозможных видов и размеров. Они были привязаны к стене короткими поводками и при виде Лекси дружно завиляли хвостами, подпрыгивая от восторга и тычась мордами ей в ладони. Она почесывала их за ушами и похлопывала по спинам.

– Ну конечно, от меня тоже пахнет собачками. Ах, вы мои сладкие! – ворковала она.

Охранник дал ясно понять, что нам не позволят войти в клуб без собаки. Клэр направилась к двери, но я схватила ее за локоть.

– Мы отсюда не уйдем, – прошипела я. – Раз уж я притащилась в этот чертов Хофорн, тупые, слюнявые твари не заставят меня вернуться обратно.

– Если бы мне нужны были тупые слюнявые твари, – сказала Клэр, – я могла бы преспокойно остаться дома и подождать, пока закроются кабаки.

Тем не менее она покорилась, вернулась и начала подыскивать пса под цвет своих туфель.

Из глубины комнаты вынырнула Лекси с точной копией ее собственных терьеров – единственным отличием было то, что лохматый клубок шерсти у нее на руках не лязгал зубами, норовя пустить кровь.

– Я беру этого, – сообщила она охраннику. – Я назову его Снупи.

Оказалось, что у собаки уже есть французское имя, которое невозможно выговорить, не сломав язык. Это имя было написано на зеленой металлической бирке, прикрепленной к его ошейнику, но Лекси оно не понравилось, и она сказала, что пока пес при ней, она все равно будет называть его Снупи. Тот, судя по всему, не возражал. Не реагируя на пронзительные призывы своей временной владелицы, он принялся с интересом обнюхивать мою сумочку.

Клэр выбрала карликового пинчера по имени Клаус, решив, что черный цвет подходит к любому туалету.

– Нет ли у вас чего-нибудь… покрупнее? – спросила я охранника – Уж больно они все мелкие. Не хочу, чтобы моего компаньона приняли за мочалку.

Нахмурившись, охранник окинул комнату взглядом.

– Сегодня у нас много мужчин, а они всегда разбирают больших собак…

– А как насчет этого? – спросила я, заметив длинный, тонкий хвост, который лениво постукивал по полу. Хозяин хвоста – судя по смутным очертаниям, пес весьма внушительных размеров – забился в темный угол, предпочитая оставаться в тени. Он выглядел куда солиднее мелкоты, что вертелась под ногами.

– Ах, этот, – охранник покачал головой. – Это Сэнфорд. Думаю, он вам не понравится. Вообще-то мы собирались вернуть его в питомник.

– Почему? – спросила я. – Он заболел?

– Нет, – ответил охранник. – Просто у него скверный характер.

Две минуты спустя мы с Сэнфордом вошли в бар «Собачьей конуры». Надменный родезийский риджбек, с независимым нравом и подвижным телом, как нельзя лучше соответствовал надеждам, которые я возлагала на этот вечер.

Клэр мертвой хваткой вцепилась в своего Клауса, ухватив его поперек маленького, упругого живота. Клаус тревожно поглядывал по сторонам смышлеными глазками, явно подумывая о побеге. Клэр не любительница собак. Честно говоря, любительницей кошек ее тоже не назовешь. Надо сказать, она и людей-то не слишком жалует, но именно поэтому мы с ней отлично ладим. Бедняга Клаус, по-видимому, понял, что при первом удобном случае Клэр с радостью выкинет его в ближайшее мусорное ведро, и вел себя очень смирно, стараясь не выводить ее из себя.

Лекси и Снупи прошли внутрь в одинаково приподнятом настроении, с взъерошенной шерстью и поднятой грудью, шумно дыша и повизгивая.

В клубе царил обычный для подобных заведений полумрак, галогенные лампы отбрасывали пятна тусклого света, оставляя остальную часть помещения в полной темноте. Все присутствующие были с собаками, кое-кто, видимо, привел их с собой, но у большинства на ошейниках были зеленые бирки «Собачьей конуры». На заднем плане виднелась огромная картина, написанная маслом, – на ней были изображены четыре добермана за игрой в крестики-нолики. Бармены разливали пиво из кранов, похожих на пожарные гидранты.

Мы с Клэр стояли в дверях, оценивая обстановку. Перевернув Клауса на спинку, Клэр надавила на его брюшко пальцем, точно покупатель, который проверяет спелость дыни.

– А как я узнаю, что ему пора в туалет?

– Продолжай давить ему на живот, и он не заставит тебя долго ждать.

Нельзя сказать, чтобы клуб был переполнен, но круглые столики у стен были уже заняты посетителями, которые громко разговаривали, стараясь перекричать визг и тявканье. Клэр отправилась на поиски буфета, а мы с Сэнфордом решили устроиться рядом с длинной, красного дерева, стойкой бара. Я залезла на высокий табурет, а Сэнфорд послушно уселся у моих ног, рыча на всех мужчин, что осмеливались бросить взгляд в мою сторону. Похоже, мне достался весьма ревнивый компаньон.

Трем – четырем парням удалось вкрасться в доверие к моему сторожевому псу, но я была не расположена с ними любезничать. В этом заведении было что-то отталкивающее – то ли запах псины, то ли убогий техноджаз, который здесь пытались выдать за музыку, – и спустя полчаса после пары сухих яблочных мартини я была готова с чистой совестью отправиться домой.

– Сэнфорд! – послышался голос за моей спиной. – Сэнфорд, привет, старина. В этот раз ты сделал неплохой выбор.

«Ну вот, – подумала я, – кто-то из завсегдатаев». Не прошло и двух недель, как открыли клуб, а этот тип уже знает всех собак по именам. Я повернулась, чтобы дать отставку очередному ухажеру.

И чуть не упала с табурета. Вот это да! Этот парень был не просто хорош собой, он был очень и очень недурен. Гладкая как у младенца кожа оливкового оттенка и великолепный волевой подбородок. Сложен как боксер – не щуплый, но и не чересчур накачан. Его лицо показалось мне знакомым, но я не успела сосредоточиться на этой мысли, задумавшись, что ответить.

– Так вы знаете Сэнфорда? – спросила я с идиотской улыбкой.

Парень уселся на соседний табурет и взъерошил шерсть за ушами Сэнфорда. Пес благодарно потянулся к его руке, неожиданно обнаружив потребность в ласке.

– Мы с Сэнфордом давнишние приятели, – сказал он, по-прежнему обращаясь к собаке. – Они говорят, что у тебя дурной характер, приятель, но я знаю, что это не так. Ты просто разборчив. Расскажи, с кем ты пришел?

Я наклонилась и громко шепнула в ухо Сэнфорда:

– Скажи своему другу, что меня зовут Кассандра.

– Красивое имя, – сказал он собаке. – Не знаешь, где живет твоя новая знакомая? Раньше я ее не видел.

Если бы этот тип не был так хорош собой, после подобной реплики он отправился бы следом за прочими. Но его мальчишеское обаяние и чудесное лицо сделали свое дело.

– Передай своему приятелю, что это слишком банально, если хочешь подцепить девушку, – сказала я.

– Странно, Сэнфорд, я и не знал, что я хочу ее подцепить.

– Забавно, всем остальным это ясно как божий день.

Если бы собаки умели вздыхать и закатывать глаза, Сэнфорд непременно бы это сделал. Думаю, он бы сказал: «Бросьте, ребята. Хватит валять дурака».

Я сдалась первой и, не прибегая к помощи Сэнфорда, сказала:

– Если тебе это и впрямь интересно, я живу в западном Лос-Анджелесе.

Он засмеялся, и в уголках его темных глаз появились чудесные морщинки. Почему его лицо кажется мне таким знакомым?

– И ты притащилась в наш распрекрасный Хофорн с запада? Наверное, тебе здесь очень нравится.

– Не особенно.

– Тебе не кажется, что здесь есть что-то старомодное?

– Старомодное? Нет. Более убогого клуба я в жизни не видела.

– Правда?

– Правда.

– А мне здесь нравится.

– Не удивительно.

Он снова улыбнулся, его глаза блеснули. Он – просто чудо.

– Ладно, – сказал он. – Я весь внимание. Почему этот клуб кажется тебе убогим?

– Ну, для начала, вся эта чушь с собаками.

– Но ведь он называется «Собачья конура».

– Ах, как остроумно. Но даже если забыть про вопросы гигиены, а владельцы этого заведения наверняка платят миллионные взятки санитарным инспекторам, чтобы те одобрили существование подобного заведения – ведь собаки писают, где попало, и оставляют повсюду свою шерсть, – за последние десять лет появилась столько тематических баров, что всех уже тошнит. За это время я посетила уйму стереоскопических, стереофонических, концептуальных и еще бог знает каких баров и сыта ими по горло, потому что каждый следующий был хуже предыдущего. Куда подевались старые добрые клубы, куда можно было прийти потанцевать или выпить, познакомиться с симпатичным парнем и приятно провести время, без всякой концептуализации, интеграции и стереофонии? Куда подевались нормальные бары и рестораны? Почему нужно сдабривать все это черт знает чем? Например, собачьей шерстью? А что творится с выпивкой? Ты только посмотри. Неужели я буду пить бурду с «забавным» названием «Скотч-терьер с содовой»? А собачье печенье в тарелочках для орешков? Какой-нибудь пьяный болван обязательно перепутает их с кешью, поперхнется и задохнется. Вот вам и судебное разбирательство. Чего бы я ни отдала за клуб без всяких прибамбасов, претензий и плазменных экранов. Обычная стойка с выпивкой, несколько столиков и музыкальный автомат. Может быть, бильярдный стол в углу, которым никто и никогда не пользуется. Вот что мне нужно. И этого я, похоже, никогда не найду. Этого больше нет. Во всяком случае, в Лос-Анджелесе.

Я закончила свою пламенную речь, сделала глоток мартини и поставила стакан на стойку.

– По-моему, – сказала я, – вся эта затея с собаками – большая ошибка.

Какое-то время мой собеседник молчал. Я решила, что он переваривает услышанное, пытаясь придумать остроумный ответ, который сразит меня наповал и поможет ему затащить меня в постель.

– Ты права, – промолвил он наконец, поднялся и зашагал прочь.

Я смущенно посмотрела на Сэнфорда, а он виновато посмотрел на меня. Может быть, я слишком много выпила, но мне показалось, что он сочувственно покачал головой. До чего же я докатилось, если даже собака меня пожалела?

Я огляделась, но мой новый знакомый словно испарился; по-видимому, он отправился на поиски женщины, которая не будет разглагольствовать как умалишенная, которую на время выпустили из психушки.

– Какой лапочка, – сказала Клэр за моей спиной. – У тебя что-нибудь вышло?

– Не похоже. По-моему, теперь он будет сторониться женщин до гробовой доски.

– Ты опять упражнялась в красноречии?

– Как моя мать.

Клэр погладила меня по спине.

– Значит, он не выдержал первое испытание Кассандрой Френч? Что ж, чем раньше, тем лучше.

– Тебе легко говорить, – вздохнула я. – У тебя на крайний случай есть Возбудимый Знанием.

– Это не настоящие отношения, милая. Это просто связь.

– У меня и того нет. – Я заметила, что в руках Клэр больше нет Клауса. – Где твой пес?

– Я пошла в дамскую комнату, а там сидела дежурная. Мелочи у меня не нашлось.

– Ты отдала Клауса вместо чаевых?

– А что? – Она пожала плечами.

Счастливый визг Снупи возвестил о приближении Лекси. Она посадила своего компаньона на стойку, и он резво устремился к тарелке с собачьим угощением, постукивая аккуратно подстриженными черными коготками.

– Я думала, ты помнишь Стюарта, – сказала Лекси. Она взяла собачью галету и принялась кормить Снупи с руки.

– Какого еще Стюарта? – спросила я.

– Стюарта Хэнкина, – сказала Лекси. – Хозяина бара. Вы только что болтали, как старые приятели. Он такой очаровашка.

Как сказала бы мамуля: «Ой».

Следующие двадцать пять минут я провела, тщетно пытаясь отыскать того, чью работу и чей клуб я только что обругала на чем свет стоит. Все говорили, что только что видели Стюарта, но никто не знал, куда он запропастился.

– Забудь об этом, – посоветовала Клэр. – Он всего-навсего парень, который владеет клубом.

– Потрясающе симпатичный парень, который владеет клубом, – заметила Лекси. – Симпатичный, умный, богатый…

– Спасибо тебе, Лекси, – отмахнулась от нее Клэр. – Она и без того готова сквозь землю провалиться, а ты подливаешь масла в огонь.

– Дело не только в этом, – сказала я, но тут же прикусила язык. Я чуть не проговорилась, что с семейством Хэнкин я сталкиваюсь не впервые. Я терпеть не могу скрывать свои тайны от Клэр. Она знает про мою жизнь почти все. Забыв имя своей кузины, подруги или бывшего приятеля, я могу позвонить Клэр, и она тут же вспомнит его со всеми тонкостями написания и произношения. Иметь от нее секреты мне так же трудно, как скрывать что-то от самой себя. Но в данном случае у меня не было выхода. – Забудь, – сказала я. – Просто я давно не попадала в такую дурацкую ситуацию.

Клэр крепко взяла меня за руку, увлекая прочь от бара и третьей порции мартини.

– Бросьте этих псов, и пошли отсюда. Музыка у них паршивая, напитки разбавлены, и, по-моему, я уже подхватила чесотку.

– Вы можете идти, – объявила Лекси, нежно прижав к себе Снупи. Лохматый клубок шерсти уютно устроился у нее на руках, похожих на заторелые прутики. – Я побуду еще с моим милым Снупиком. Мне жаль с ним расставаться.

Пока я шла к выходу, мне казалось, что посетители смотрят на меня, шепча друг другу: «Это та самая мегера, которая наговорила гадостей бедняге Стюарту», а собаки готовы наброситься на меня всей сворой и перегрызть мне горло за то, что я обидела их хозяина.

– Не останавливайся, – сказала Клэр. – Они чувствуют страх по запаху.

– Кто, собаки или яппи?

Спустя полминуты после того, как мы вышли на автомобильную стоянку, я услышала за спиной голос Стюарта и сначала обрадовалась, что мы нашли друг друга. Однако моя радость была недолгой.

– Ага, вот она, девушка, которая знает, как мне распорядиться моим же клубом.

Я не обернулась. У меня теплилась слабая надежда, что так мне удастся стать невидимой и покинуть Хофорн, сохранив хоть каплю чувства собственного достоинства.

– Она заявила, что сыта по горло тематическими барами, – продолжал он. Судя по всему, попытка стать невидимкой провалилась. – И говорила чертовски разумные вещи. Меня и самого тошнит от этого сборища идиотов.

Не успела я выстроить стратегию защиты, как меня опередила Клэр, бросив на Стюарта гневный взгляд, обычно предназначенный режиссерам убогих комедий.

– Слушай, ты, иди, проспись и оставь ее в покое. У нее и без того был паршивый вечер.

– Ах, это у нее был паршивый вечер? – Стюарт едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. – По-моему, это я угрохал все свои денежки на никому не нужный тематический бар.

– Послушай… – Я решила, что пришла пора вступить в разговор. – Извини. Я не выспалась, у меня гипогликемия, и вообще я не в духе. Ты и твой дурацкий бар здесь совершенно ни при чем.

Стюарт сделал шаг в мою сторону. Я не отступила.

– Чем ты занимаешься? – спросил он.

– Какая разница?

– Я мог бы объяснить тебе, как это делать. Тогда мы были бы в расчете.

Я расправила плечи и гордо провозгласила:

– Я работаю юрисконсультом на студии. В коммерческом отделе.

Он не вымолвил ни слова Низко опустив голову, он понурил плечи, и я заметила, что они вздрагивают. Мне показалось, что он заплакал, и я расстроилась вконец. Но он поднял голову, и я увидела, что он смеется. Надо мной. Хохочет вовсю.

– Ладно, ребята, – сказал он работникам стоянки, которые собрались вокруг, наблюдая за происходящим. – Представление окончено. Она всего-навсего из коммерческого отдела.

Он пригнулся по мне, и я почувствовала запах виски.

– Когда ты надумаешь заняться чем-то поприличнее, возвращайся, и мы попробуем еще раз.

Когда гнев и растерянность немного улеглись и я готова была выкрикнуть: «Пусть у меня нет идиотского ночного клуба, как у тебя, и цель моей жизни не в том, чтобы помочь больным детям попасть в Диснейленд или построить канатный мост в развивающейся стране, но я сделала свой выбор и не жалею об этом, хотя я целыми днями изнываю от безделья у себя в офисе, выясняя через Интернет, где купить по дешевке брюки для похудания», – Стюарта уже не было и в помине, а машину Клэр подогнали на стоянку.

Всю обратную дорогу Клэр твердила, что я должна выбросить Стюарта Хэнкина из головы, что этот самодовольный негодяй не стоит моих переживаний, что у меня престижная работа и меня очень ценят, что «Собачья конура» – идиотская затея, и не пройдет и недели, как этот клуб разорится.

Клэр высадила меня около дома, и, прежде чем спускаться в подвал, я решила немного побыть одна. Было бы несправедливо срывать дурное настроение на мальчиках. Я зажгла свечи, выпила бокал красного вина, приняла горячую ванну и постаралась выбросить из головы все, что связано с проклятым Стюартом Хэнкином.

Спустя полчаса я немного успокоилась, хотя на душе остался неприятный осадок. Меня не оставляло ощущение, что на моих глазах кого-то обидели, как будто я посмотрела по телевизору старый фильм, переживая за униженного героя.

Мальчики уже спали, и я немного побродила по подвалу, разглядывая маленькие кучки опилок – в последнее время они стали регулярно появляться неведомо откуда на полу подвала – и размышляя, не разбудить ли мальчиков, чтобы, не нарушая ритуала, вторично уложить их в постель, утешив и успокоив перед сном. В конце концов, я решила ограничиться Дэниелом.

– Дэнни, – прошептала я, ласково погладив его по щеке. Как же я сразу не догадалась, когда была в клубе? Как я могла не заметить? Загорелая оливковая кожа, волевой подбородок, мальчишеские губы. – Дэниел, проснись, спустись на землю.

Он сонно заморгал и приподнялся на локте.

– Мы опять будем смотреть кино? – спросил он.

– Нет, милый! – сказала я. – Мне просто нужно померить тебе температуру.

Он послушно открыл рот, и я сунула в него термометр. Пока мы ждали результата, я гладила его черные как смоль волосы, убирая с влажного лба непослушные пряди. Поразительно. Те же волосы, те же глаза; телосложение у них немного разное, но они же не близнецы, просто братья.

– Сто и две десятые,[6] – сказала я, взглянув на термометр. – Терпимо.

Я дала ему тайленол и села у него в ногах, чтобы спеть колыбельную. Он уснул, мгновенно, как гаснет лампочка, прежде чем я дошла до второго куплета. Я допела песенку до конца.

– Сегодня я познакомилась с твоим братом, – шепнула я спящему Дэниелу Хэнкину. – Он симпатяга, но думаю, по части хороших манер ты дал бы ему фору.

Я поднялась наверх, вытащила записную книжку, залезла в постель и кратко описала все, что произошло за день. Леди из телевизора осталась бы мной довольна, но я сама после этого почувствовала свое унижение куда острее, чем час назад.

> Отношения с противоположным полом. Единица. Я реалистка – и привыкла смотреть правде в глаза. Если ты ни с того ни с сего оскорбляешь симпатичного незнакомого парня, чей младший брат вот уже полгода заперт у тебя в подвале, можно с уверенностью сказать, что в ближайшем будущем ты вряд ли бросишь свадебный букет одной из своих подружек.

## Урок № 3. Оценить и выбрать

К нам в офис явился Джейсон Келли. Да-да, тот самый Джейсон Келли. Парень, которого журнал «Пипл» дважды удостоил звания самого сексуального мужчины года. Фильмы с его участием идут по всему миру, они принесли свыше двух миллиардов прибыли и получили четырнадцать Оскаров в разных номинациях. Этот тип разбил в Голливуде больше сердец, чем все агенты по кастингу вместе взятые. Но, что самое главное, Джейсон Келли – основной объект ночных фантазий Кассандры Френч (сброшенное одеяло, смятая подушка, сбитые простыни, острый приступ желания).

И вот Джейсон Келли собственной персоной прохаживается по нашему офису.

Он совсем рядом, в конференц-зале. Я стою на спинке кожаного дивана у себя в кабинете, приникнув ухом к воздуховоду, подобно героиням сериала «Лаверна и Ширли», которые шпионят за своими соседями, и слушаю его восхитительный голос, проникающий через алюминиевую трубу длиной в восемнадцать дюймов. Само собой, если бы кто-то в этот момент вошел в комнату и увидел, чем я занимаюсь, я бы залилась краской, как отшлепанный зад, и провалилась под землю от стыда, но речь идет о самом Джейсоне Келли, а это вам не фунт изюму. Одни его грудные мышцы вполне могут служить смягчающим обстоятельством.

Когда я увидела его впервые («Оседлавший бурю», 1998, «Коламбия Пикчерз»), мое сердце остановилось на добрых десять минут. Могу поспорить, что с юридической точки зрения я на какой-то момент умерла. Надо сказать, что сам фильм был так себе, но зеленые глаза Джейсона Келли проникли в мою душу и завладели ею. Когда я вышла из кинотеатра, мои ноги подкашивались.

И вот он здесь. В каких-нибудь пятнадцати футах, за тонкой фанерной стеной. Одна часть меня жаждет проломить стену и наброситься на его худощавое упругое тело; другой половине хочется вернуть первую обратно и устроить ей хорошую нахлобучку. Не следует забывать, что я нахожусь при исполнении служебных обязанностей. Встретить актера для меня не в диковинку, как-никак я работаю на студии и вижу эту публику на каждом шагу – в туалете, в кафетерии и на парковке.

Но Джейсон Келли не просто актер. И я готова поклясться, что он мне подмигнул.

Это утро началось так же, как любое другое. Я встала рано, бодрой и свежей, стараясь не вспоминать о вчерашней неудаче в «Собачьей конуре», покормила мальчиков завтраком, усадила их за рабочие тетради и отправилась в тренажерный зал, заглянув по дороге в «Старбакс», где, чтобы взбодриться, заказала капучино, решив на ходу, что мне не повредит немного сухого печенья. Чтобы запить печенье, пришлось заказать еще порцию кофе, на сей раз с обезжиренным молоком, после чего я поняла, что ехать на тренировку уже слишком поздно и лучше наверстать упущенное в следующий раз, взявшись за дело с удвоенной энергией. Поскольку я откладываю поездку в тренажерный зал шестнадцать дней подряд, завтра я буду заниматься на кросс-тренажере с тридцати-двукратной интенсивностью. Я всегда надеюсь на лучшее.

Когда я наконец добралась до офиса, там чувствовалось напряжение; воздух был напитан смесью адреналина и тревожного ожидания, словно сотрудникам предстояли соревнования по прыжкам на эластичном канате с крыши здания, но никто не умел обращаться со снаряжением. Даже маленькая, тихая как мышка секретарша Кэти, – которой я раза три давала советы по части косметики и ухода за кожей и которая, судя по ее прыщавой физиономии, слушала меня крайне невнимательно, – двигалась необычно пружинистой походкой.

– У нас какой-то праздник? – спросила я.

– Не знаю, – ответила она. – Просто все такие веселые, и я решила не отставать.

К черту прозак! Лучшее средство от депрессии – инстинкт подражания.

В этот момент уголком глаза я заметила его – перламутровые белки глаз, каштановые локоны, резко очерченный подбородок – и толпу, куда больше той, что собралась на вечеринку по случаю моего последнего дня рождения. Вся компания двигались по тесному коридору здания косяком, точно стая перелетных птиц. Когда Джейсон останавливался, они тоже останавливались, и начинали двигаться, когда он возобновлял движение. Все они смеялись, обнимались, целовались, но происходящее не имело ни малейшего отношения ко мне.

Я спряталась в закутке, где мы пьем кофе, и выглянула в коридор, ломая голову, с какой стати Джейсон Келли лично пожаловал в Коммерческий отдел. Как правило, у актеров, режиссеров и сценаристов на такой случай есть агенты, и нам почти не приходится иметь дело непосредственно с творческими личностями. Может быть, он заходил к кому-нибудь на двадцать третий этаж? Интересно, кто бы это мог быть: кудрявая Лорна – по слухам она спала с четырьмя вице-президентами, но так и не получила повышения, а значит, не представляет собой ничего особенного в постели, или Бет – эта держится как невинная школьница, и хотя ее видно насквозь, на ее удочку неизменно попадаются все молодые холостяки. Все они как один сгорают от желания защитить ее, приласкать и подарить ей теплый дом, хотя ясно как день, что Бет нужно лишь одно – вывести из борьбы всех соперниц, лишив их самого ничтожного шанса на победу. Нет, едва ли Джейсона Келли привлек кто-то из сотрудниц нашего офиса. Никто из них ему не пара. Кроме меня, разумеется.

Я на цыпочках двинулась по коридору, за Джейсоном и его свитой, до которых было около пятидесяти ярдов. Разглядывая скулы Джейсона и его идеальной формы губы, я почувствовала, что кто-то протискивается мимо меня по коридору.

Это была продавщица булочек. Ей семьдесят три, но она бодра и полна сил, на худом, жилистом плече висит сумка с булочками. Сегодня я забыла купить булочку, но, похоже, она это не заметила.

– Черт побери, – сказала она скрипучим голосом. – Он ведет себя как настоящая шлюха!

Я чуть не задохнулась. Булочница вытащила очки и нацепила их на нос.

– О да, – добавила она, – задница у него первый сорт.

– Это Джейсон Келли, – с трудом вымолвила я, как только ко мне вернулся дар речи. – Он актер.

– Плевать я хотела, кто он.

Какое-то время я вместе с бесцеремонной булочницей наблюдала, как Джейсон, обнимая и целуя всех, кто попадался ему навстречу, медленно двигался по коридору. По пути он остановился, чтобы перекинуться парой слов со Стэном Олсеном, и я поняла, что мой час настал.

Забыв про булочницу, я протиснулась вперед и оказалась рядом со Стэном именно в ту секунду, когда их короткий разговор подходил к концу. На ходу я пригладила волосы и облизнула губы – мне хотелось предстать перед Джейсоном Келли в достойном виде.

– Что касается контракта со Скорсесом, про который мы говорили… – я оборвала заготовленную заранее фразу на полуслове, «заметив», что рядом стоит Джейсон. – Ох, простите ради бога, – я растерянно захлопала глазами. – Я вам помешала.

– Вообще-то, – сказал Стэн, – мы обсуждали…

– Вовсе нет, – перебил его Джейсон. – Мы с Сэмом уже все обсудили.

– Со Стэном, – поправил мой босс. – Меня зовут Стэн, а не Сэм.

Но Джейсон уже забыл про Стэна Олсена; он быстро понял, что лучшая беседа со Стэном Олсеном это та, что уже закончена.

– Я Джейсон, – сообщил он, словно я этого не знала. Словно этого не знала вся планета.

Я пожала протянутую руку, и трепет от этого мимолетного прикосновения заставил меня забыть все, что я собиралась сказать. Это наверняка было нечто чрезвычайно учтивое и остроумное, но внезапно оказалось, что я могу думать лишь об одном – нашем совместном будущем: о первом свидании, долгих прогулках по пляжу, поездках в Тоскану на виллу Джейсона, о платье, которое я сошью на свадьбу – не зная, какое выбрать: снежно-белое или цвета слоновой кости, – и о том, в какую школу мы отдадим свою дочку по имени Ребекка (в честь моей бабушки) или Сидней (в честь города). В итоге все мое красноречие улетучилось без следа, и я пролепетала:

– Меня зовут Кассандра. Мама называет меня Кесси. Или Медвежонок.

Кто-то из свиты Джейсона, состоящей из адвокатов, менеджеров и просто прихлебателей, хихикнул, и этот короткий смешок вернул меня на землю. Я отпустила руку Джейсона, и в голове у меня мелькнуло, что, скорей всего, он с ними заодно, и скоро все будут смеяться и показывать на меня пальцами, и кто-то вставит этот эпизод в свой фильм, и этот фильм получит международное признание, а потом кто-нибудь случайно обронит, что речь идет о реальной девушке, и сначала откажется открыть, кто она, но в конце концов мое имя появится в газетах, и Джейсона заставят рассказать о моей беспросветной глупости в интервью глянцевым журналам, и вскоре за мной начнут охотиться телевизионные ток-шоу и репортеры. Я решила, что соглашусь давать интервью только Даян Сойер.[7] Девушка не должна поступаться принципами.

Однако Джейсон и не думал надо мной смеяться. Вместо этого он сказал:

– Рад познакомиться, Кесси. А моя мама до сих пор зовет меня Тыковкой.

Он подмигнул мне, и, когда я пришла в себя, он уже был в конце коридора, где завязал беседу с кем-то еще, а рядом со мной остался лишь Стэн Олсен.

– Надутый болван, – процедил Стэн. – Чего ждать от актеришки?

Обычно в подобной ситуации я поворачиваюсь и иду прочь, не вступая в дискуссию, но у меня так тряслись коленки, что я не решилась двинуться с места, боясь упасть.

– Что он здесь делает? – спросила я.

– Кто, Келли? Он подал иск против студии. Обычная чушь.

– Он подал иск? Почему?

– Говорит, мы нагрели его на контрактах по «Равнодушному». Они все так говорят. Они требуют предусмотреть все, и мы ложимся костьми, чтобы им угодить. Потом в один прекрасный день у них ломается их навороченная машина, а ремонт стоит бешеных бабок. Естественно, они считают, что виноваты мы. Мы, видите ли, не оговорили то и это, или оговорили, но не так, как следует…

Стэн продолжал разливаться соловьем, упиваясь звуками собственного голоса, а я принялась мысленно перебирать кипы контрактов, что ложились мне на стол за последние несколько лет. Я отлично помнила, как занималась «Равнодушным», но не припоминаю никаких подводных камней, связанных с этими бумагами. Время от времени нам случается набирать кое-какие условия мелким шрифтом, чтобы проверить, выполняют ли агенты и адвокаты свою работу, но по большей части мы играем по правилам. В контракте по «Равнодушному» не было ничего из ряда вон выходящего.

– Если он собирается подавать на нас в суд, – спросила я, – почему он не пошел прямиком в Отдел исков?

– Там он уже был, и они направили его к нам. Студия собирается пригласить поверенных, которые составляли проект договора, и по закону его адвокаты имеют право допросить их. Думаю, он пришел договориться о помещении. Хотел сразить всех своим обаянием и привлечь на свою сторону, прежде чем будут разосланы судебные повестки. Это старый трюк.

«Постойте! – едва не закричала я. – Я работала с этим контрактом. Меня тоже должны допросить. Где моя повестка? Я хочу повестку!»

– Думаю, все утрясется, – сказала я вслух. – Джейсон производит впечатление разумного человека.

Стэн засмеялся, широко открыв рот. Это было довольно печальное зрелище. Ему было явно пора к дантисту.

– Я же сказал тебе, Френч, он актер. Слово «разумный» к нему не применимо.

Пораженный моей непонятливостью, он зашагал прочь, сокрушенно качая головой. Я еще немного постояла в коридоре, вбирая в себя аромат, оставленный Джейсоном Келли. Мне наплевать, за что он преследует студию и выиграем мы или проиграем; надеюсь, прежде чем дело прояснится, он вернется сюда еще не раз, и это главное.

Когда я вернулась к себе в кабинет, у меня на столе стоял великолепный букет ирисов с подмаренником. Неужели их прислал Джейсон Келли? Возможно, он давным-давно положил на меня глаз, и вся эта история с контрактом была лишь поводом познакомиться поближе?

Но тут я заметила, что к карточке прикреплена косточка, и поняла, что цветы не имеют отношения к актерам. Их прислал владелец клуба. Почерком с завитушками – наверняка дело рук флориста – на карточке был написан следующий текст, по-видимому, составленный самим Стюартом:

> Я вел себя как последний идиот. Если Вы пожелаете научить старого пса новым трюкам (или просто отшлепать его газетой), можете мне позвонить.

Стюарт Хэнкин. Чертов Стюарт Хэнкин. Между прочим, нос у него крючком. Я забыла упомянуть об этом, когда описывала его в первый раз. И губы слишком тонкие, людям с такими губами и таким носом доверять нельзя. Да и с чего я взяла, что он хорош собой? Просто я выпила, и мартини затуманил мне глаза – широко известный феномен воздействия алкоголя. Я читала об этом в одном журнале.

И все же цветы были очень хороши, и наверняка отыскать меня было не так-то просто. Более того, мужчина, способный оценить красоту ирисов, достоин всяческого уважения, но Стюарт Хэнкин, ничтожный и гадкий Стюарт Хэнкин, не дождется от меня прощения или сочувствия.

Однако в настоящий момент меня ждали куда более срочные дела. Во-первых, мне нужно было позвонить Клэр и рассказать ей, кто мне только что подмигнул. Она умрет от зависти. Потом необходимо было снова залезть на диван, так как совещание за стенкой, похоже, подходило к концу, и мне надо было вовремя выйти из кабинета, чтобы Джейсон мог увидеть меня во всей красе. Если солнечный свет будет падать сзади и мне удастся найти туфли на каблуках, что припрятаны где-то в шкафу, я могу произвести весьма выгодное впечатление. Если у меня нет шансов, что Джейсон Келли будет грезить обо мне перед сном, на худой конец пусть думает обо мне, садясь в свой сверкающий лимузин.


На душе у меня было скверно. Джейсон и его свита покинули офис гораздо раньше, чем я успела встать в дверях и потрясти их изгибами своего силуэта. Я отвыкла от высоких каблуков, и, едва я перешагнула порог своего кабинета, голова у меня закружилась, как у школьницы, и я шлепнулась прямо на берберский ковер. Подняв глаза, я успела увидеть, как умопомрачительные ягодицы Джейсона Келли исчезают в конце коридора.

> Координация движений. Двойка с плюсом. Я шесть лет посещала занятия физкультурой в школе, и вы, вероятно, полагаете, что я в состоянии справиться с перемещением по офису. Но я не решаюсь даже спуститься в буфет во время ланча – официантами там работают в основном пожилые русские, и мне не хотелось бы ударить в грязь лицом у них на глазах.

Как только я поднялась с пола и выплюнула ворсинки ковра, мне позвонила душечка Лекси, обладательница солнечной улыбки и воплощение изящества.

– Кесс, ты должна мне помочь! – она была в совершенно невменяемом состоянии, никогда прежде она не говорила таким убитым голосом. На всякий случай я взглянула на определитель номера: мне казалось, что королевы красоты всегда пребывают в безмятежном расположении духа.

– Что стряслось, Лекс? Инфракрасная кабинка вышла из строя?

– Джек и Ширли! Их… их арестовали.

Я всегда говорю своим друзьям, что они могут позвонить мне, если им понадобится совет юриста. Я считаю, что, отучившись три года в юридической школе и отработав пять лет в правовой системе, я вполне могу поделиться с ними нужной информацией. При этом сфера моей компетенции начинается фильмами и заканчивается телевидением. В прочих юридических вопросах я разбираюсь не лучше устрицы.

– Моя специализация – индустрия развлечений, – напомнила я Лекси. – Если твоих друзей арестовали, могу дать тебе телефон того типа, который защищал мамулю. Впрочем, ничего хорошего сказать о нем не могу.

Она, не сдерживаясь, рыдала в трубку. Интересно, текут ли у нее сопли? Если да, должно быть, это самые прелестные сопли на свете.

– Джек и Ширли, – всхлипнула она, – мои мурзики! Их посадили в тюрьму!

Ее мурзики. Ну конечно. Джек Николсон и Ширли Маклэйн.

– Ах, ты про этих мелких кусак…

– Я не знаю, как это случилось. Мы были в парке, я отпустила их побегать, потом они начали лаять, он начал их пинать, откуда ни возьмись появилась полиция, и… Кесс, приезжай. Я не знаю, что делать.

– Лекси, но у меня полно дел…

– Пожа-а-луйста, – она захлебывалась рыданиями, как третьеклассница, у которой строгий учитель естествознания отобрал любимую куклу. – Умоля-я-ю, приезжа-ай…

Я дрогнула и поняла, что не в силах сопротивляться. Я же не чудовище.

Мы встретились за ланчем в итальянском ресторанчике на Сансет-Плаза, недалеко от дома Лекси. Она заявила, что в таком состоянии не может садиться за руль. По дороге я позвонила Клэр, надеясь, что она тоже примет участие в нашей встрече, но ее ждал Возбудимый Знанием.

– Хочу предложить ему выключить свет, чтобы он не видел своих дипломов, – сказала она. – Интересно, сможет ли он возбудиться.

– Может быть, он наденет прибор ночного видения?

Когда я вошла в ресторан, Лекси была уже там. К моему великому изумлению, несмотря на все переживания, ее макияж был безупречен, а волосы аккуратно уложены. Она натянула облегающие брючки с заниженной талией и розовую футболку с надписью «Привет, котенок», и все гетеросексуальные мужчины вокруг поедали ее глазами. Когда я вошла и села рядом, они явно восприняли мое тело как помеху восхитительному зрелищу.

– Кесс, как я тебе благодарна! Спасибо, что пришла! – Лекси обвила меня своими костлявыми руками и привлекла к себе. Она сжимала меня в объятиях куда дольше, чем требовали обстоятельства, но высвободиться не было никакой возможности. Полагаю, что мужчины, которые не сводили с нас глаз, получили от этого представления море удовольствия. Лекси шмыгнула носом и, всхлипнув, уткнулась мне в плечо.

– Лекси, мы что, справляем шиву?[8]

– Что? Причем здесь Шива?

Как сказала бы мамуля: Ой.

– Расскажи мне толком, что случилась? – Я вытащила блокнот и ручку, давая понять, что уделяю ее рассказу самое пристальное внимание, хотя это едва ли соответствовало истине.

– Хорошо, – горестно вздохнула Лекси. – Ты ведь знаешь моих мурзиков.

– О да, я отлично знаю твоих мурзиков. – Я сделала первую запись: Мурзики – исчадие ада.

– Ты же знаешь, они и мухи не обидят. Правда, у них была резиновая муха, игрушка, которую они разорвали в клочья, но настоящую муху они не обидят. В общем, я решила взять мурзиков и поехать в парк, в Санта-Монику. Там есть игровая площадка, песок, скамейки, они обожают там бегать. Оттуда такой чудесный вид на океан, особенно на закате. По-моему, Джеку нравится там именно в этот час, если мы приезжаем туда к вечеру, он становится таким задумчивым.

«Скотч-терьер, задумчивый на закате», – записала я. Любопытно.

– И что же было дальше? Полагаю, теперь мы должны перейти к главному.

– Мы приехали в парк примерно в полшестого, – продолжала свое сбивчивое повествование Лекси, – сначала все было хорошо. Правда, мне показалось, что у них что-то вроде… Как это называется, когда тебе кажется, что ты попал в ловушку, из которой тебе не выбраться?

«Встреча с Лекси», – чуть не сорвалось у меня с языка.

– Клаустрофобия?

– Точно. Мне показалось, что у них что-то вроде клаустрофобии. Я спустила их с поводка, чтобы они немного порезвились.

– Там это разрешается?

– Нет, но табличка, где это написано, совсем крохотная. Ее еле видно.

«Защита со ссылкой на невменяемость», – пометила я. Потом зачеркнула слово невменяемость и написала: «слабоумие». Это ближе к истине.

– Так вот, мурзики убежали по своим делам, а у меня завязался разговор с очень симпатичным мужчиной, немолодым, но весьма импозантным, он был похож на Шона Коннери, но говорил без акцента. Он говорил о фондовой бирже, а я рассказывала ему про йогу, и все шло хорошо, но вдруг я услышала лай мурзиков и крики какого-то мерзкого старикашки. Старикашка взбрыкивал ногами, и я увидела, что Ширли взлетела в воздух, я не преувеличиваю, и я сломя голову помчалась к ним.

В этот момент я поняла, что этот человек брыкается не просто так – он норовит пнуть Джека и Ширли, а те защищаются, как могут.

– Кусая его за ноги?

– Да. Тогда я закричала: «Ах, вы мои умницы! Как же вы славно кусаетесь!»

– Постой, – перебила я. – Ты натравливала своих собак, то есть мурзиков, на этого типа?

Она в ужасе отшатнулась.

– Господи, нет, конечно. Я хотела остановить их. Это единственный способ. Если бы я закричала «Фу!» или «Хватит!», они бы испугались и набросились на него с удвоенной силой. Они такие чуткие! Реагируют только на позитивное подкрепление.

Это было мне очень близко: именно так я обучаю своих мальчиков. Вы ничего не добьетесь, если будете бить их журналом или тыкать носом в собственные фекалии; мальчиков, как и собак, следует приучать к позитивным стимулам. Я рада, что Лекси нашла хоть какой-то способ урезонить этих мелких паршивцев. В прошлый раз, когда я была у Лекси, Ширли Маклэйн вцепилась мне в голень такой мертвой хваткой, что ее впору было отдирать клещами.

– Ясное дело, – продолжала она, – они так лаяли, что меня никто не слышал. Мне пришлось подбежать и подхватить их на руки. Естественно, я высказала этому типу все, что о нем думаю. Что пинать ногами собак, тем более крохотных беззащитных мурзиков, некрасиво. Он поднял крик и заявил, что они набросились первыми. Но я-то знаю, что таких хлебом не корми, дай пнуть собаку. Злые люди были всегда, и тут уж ничего не поделаешь.

«Злые люди любят пинать собак, – записала я. – Пнуть мурзика – суровая необходимость».

– И после этого приехала полиция?

Она кивнула, и ее глаза вновь наполнились слезами.

– Они посадили мурзиков в клетку и отвезли их в тюрьму. Они сказали, что собаки не зарегистрированы. Я и не знала, что их нужно регистрировать. Мне никто этого не говорил. Они сказали, что сегодня я могу навестить их, а в пятницу судья решит, вернут их мне или нет.

Я чувствовала, чем это пахнет, и, видит бог, мне страшно не хотелось в это ввязываться.

– Лекси, – сказала я, – ты же знаешь, что мне запрещено заниматься юридической деятельностью за пределами студии. К тому же я не выступаю в суде. Я составляю контракты.

– Я знаю, – всхлипнула она. – Но я думала, ты сможешь поехать со мной на слушание. Как в телешоу «Народный суд», когда судья Уопнер спрашивает: «Кто вы?», а ему отвечают: «Я ее двоюродная сестра», а потом судья Уопнер спрашивает: «Вы можете сообщить что-нибудь имеющее отношение к делу», и двоюродная сестра говорит: «Я могу подтвердить ее безупречную репутацию», и тогда судья Уопнер…

– Хватит! – не выдержала я. – Я приду. Я пойду с тобой в суд.

Если бы Лекси меня так не раздражала, в качестве благодарности мне было бы вполне достаточно ее улыбки. Она вытерла слезы.

– И ты отвезешь меня в тюрьму к моим мурзикам? Боюсь, если я сяду в машину, я разобью ее вдребезги.

Только этого не хватало.

– Ну конечно, Лекси. Я отвезу тебя. Давай перекусим, а потом поедем к ним.

Лекси перегнулась через стол и облобызала меня.

– Я тебя обожаю, Кесси.

– Я тоже люблю тебя, Лекс.

После чего эта костлявая мерзавка заказала себе блюдо овощей.


Приют для животных в Санта-Монике выглядит ничуть не хуже прочих заведений подобного рода, и все же это тюрьма, и здесь пахнет не только псиной и антисептиками, но и отчаянием. Возможно, эти твари не умнее бахромы от ковра, но как любое живое существо они обладают шестым чувством, которое позволяет им догадаться о приближении конца.

– Мы пришли к Джеку Николсону и Ширли Маклэйн, – сказала Лекси служащей за столом у входа. Та, не моргнув глазом, открыла журнал со списком собак. Я думала, что названные имена заставят ее пуститься в нескончаемые рассуждения, но, судя по всему, злобные псы со странными кличками здесь не в диковинку.

– Вы владелица? – коротко спросила служащая, обращаясь к Лекси.

– Я их мамочка, – ответила Лекси. – Я принесла им кое-какие личные вещи.

Личных вещей было не меньше, чем жителей в Китае. Мы буквально опустошили попавшийся нам по дороге магазин с товарами для животных; еще немного, и его владелец сделал бы Лекси почетным акционером.

– Игрушки в приюте запрещены, – сказала служащая.

– Но это мои мурзики.

– Ах, это ваши мурзики. Это меняет дело. Что же вы сразу не сказали?

Ирония недоступна уму Лекси, и дальнейшие объяснения, после которых она, наконец, согласилась оставить игрушки в машине, заняли еще несколько минут. Нас отвели к вольерам, где собаки встретили нас дружным лаем. Приют для животных напомнил мне о «Собачьей конуре»; я подумала, что собакам здесь, наверное, дают разбавленную воду.

Джека Николсона и Ширли Маклэйн разместили в глубине отсека для собак. Их порочные наклонности были отмечены красной биркой на двери клетки, – она предупреждала служителей, что, работая с этими собаками, следует надевать защитное снаряжение. На гвозде рядом с клеткой висела пара монтерских перчаток и щитки для ног.

Внешне мурзики были сама невинность – вам бы и в голову бы не пришло, что перед вами опасные преступники. Ширли лежала на животе, растопырив передние лапы и опустив голову на шершавый бетонный пол. Джек сидел рядом с ней часто дыша, с каждым вдохом его пасть растягивалась в широкой собачьей улыбке. После ночи, проведенной в заточении, шерсть собак была тусклой и пыльной. Увидев Лекси, они приободрились; Ширли вскочила, а Джек сделал несколько шагов вперед, вяло помахивая хвостом.

– В вашем распоряжении двадцать минут.

Лекси потянула на себя дверь, запертую на цепь.

– Как она открывается? – спросила она.

– Она не открывается. Посетители остаются снаружи.

Помрачнев, Лекси опустилась на колени перед клеткой и просунула пальцы между прутьями решетки. Собаки принялись лизать ее руки и тереться о них.

– Ты видишь? – сказала Лекси, потянув меня за руку, чтобы я опустилась рядом с ней. – Они уже заболели. Пощупай, какие у них сухие носы.

Она полезла в сумочку и достала пару увлажняющих салфеток.

– Держи, – сказала она и протянула мне один пакетик. – Займись Джеком.

– Заняться Джеком? Каким образом?

Лекси разорвала пакетик и запустила руки в клетку. Ширли Маклэйн послушно приблизилась, и Лекси стала осторожно протирать салфеткой собачий нос, пока он не начал влажно поблескивать.

– Теперь ты, – сказала она. – Давай же, он тебя любит.

– И охотно откусит кусочек, – проворчала я, но решила не сопротивляться. В следующий раз надо не забыть поставить себе пятерку за Дружбу и Самоотверженность.

Стараясь действовать как можно осторожнее, я просунула руки между прутьями и помахала увлажняющей салфеткой, как флагом, свидетельствующим о моей полной и безоговорочной капитуляции. Джек Николсон отреагировал на мои движения как разъяренный бык на плащ тореадора. Мне пришлось собрать всю силу воли, чтобы не отдернуть руку и не помчаться с визгом назад к машине.

Но маленькая лохматая колбаска ринулась ко мне и не думая кусаться. Подбежав, Джек доверчиво положил голову на мою левую ладонь. Правой рукой я осторожно протерла ему нос, который действительно был сухим и твердым, как подошва. Когда процедура была закончена, пес благодарно лизнул мою руку. Расчувствовавшись, я протянула руку и почесала Джека за ухом. Похоже, он был доволен. Все шло гладко, и я подумала, что, возможно, я заблуждалась, и эти собаки не такие уж чудовища.

В эту секунду мою руку пронзила острая боль. Гаденыш впился мне в палец, издав воинственный рык, послуживший сигналом для Ширли Маклэйн. Та немедленно присоединилась к Джеку, и два лохматых преступника принялись дружно терзать мою плоть.

Извиваясь от боли, я каким-то чудом вспомнила рассказ Лекси.

– Ах, вы мои умницы! – завопила я во все горло. – Как же вы славно кусаетесь!


Когда я наконец добралась до дома с продезинфицированной и перевязанной правой рукой, которая продолжала нестерпимо ныть, я обнаружила у дверей еще один букет цветов. Мне стало не по себе. Значит, Стюарт Хэнкин побывал у меня дома? Если да, мог ли он заметить что-то неладное? Хотя второй букет был не хуже первого – делая эту запись, я продолжаю им любоваться, – мне совсем не хотелось, чтобы Стюарт ошивался вокруг моего дома. Разумеется, он не может проникнуть в подвал; дом надежно заперт и поставлен на сигнализацию. Но порой братьев связывают незримые нити, и мне не хватало только, чтобы Стюарт уловил флюиды Дэниела и устроил его побег. Обучение Дэниела еще не окончено. Он еще не стал тем, кем может стать. Я все еще в долгу перед ним, как и перед теми женщинами, с которыми он рано или поздно будет встречаться, и должна довести дело до конца.

На карточке, вложенной в букет, я увидела уже знакомый кудрявый почерк; наверное, букеты составлял один и тот же флорист.

> Больше никаких шуток на собачью тему, – было написано там. – Позвони мне, пожалуйста.

До чего же упрямый тип. Вообще-то горбинка у него на носу едва заметна, да она, в сущности, и не портит его довольно привлекательное лицо, и все же больше я не желаю о нем думать. Кто такой этот Стюарт Хэнкин? Я взяла вазу здоровой рукой и попыталась открыть дверь истерзанными пальцами искусанной. Меня тешила слабая надежда, что моя плоть столь же несъедобна, как еда в плохом мексиканском ресторане, и что Джек Николсон и Ширли Маклэйн поплатятся за свое преступление страшными муками. Представив, как они мучаются коликами в желудке и поносом, я немного утешилась, но мне по-прежнему хотелось, чтобы судья, которому предстоит решить их судьбу в пятницу, был в скверном расположении духа Честно говорю, я бы с радостью сделала для этого все от меня зависящее.

Когда я включила автоответчик, там были три сообщения, все от Стюарта. В каждом из них он молил о прощении. Не знаю, где он раздобыл мой адрес и телефон, а впрочем, это неважно. Я стерла все три сообщения и пошла вниз проведать мальчиков.

Когда я спустилась в подвал с овсяной кашей и сыром, Алан и Оуэн играли в шахматы. В качестве шахматных фигур у нас в Пансионе использовались фигурки оригами. Я смастерила их сама, опасаясь, что твердые фигуры из пластика мальчики могут использовать как оружие. И хотя меня это больше не пугает, мальчики привыкли, что коней заменяют лебеди, а ладьи – цветки лотоса. С ними борьба становится не столь ожесточенной. Бой превращается в перегруппировку и вытеснение. Понятие «дзэн» пришлось здесь как нельзя кстати.

Дэниела я заметила не сразу. На долю секунды мне представилось, что он послал мысленный импульс Стюарту и тот помог ему бежать. Вот-вот кругом взвоют сирены полицейских машин, и все будет кончено. Все поплыло у меня перед глазами, и я оглянулась, ища, куда бы сесть. В этот момент груда одеял на койке Дэниела зашевелилась. На других кроватях одеял не было. Одеяла были припорошены слоем опилок; не пойму, откуда они берутся?

Я подошла поближе.

– Дэниел? – окликнула я. – Что с тобой, милый?

– М-мне х-холодно, – стуча зубами, сказал он. – Я п-пытался согреться.

Он весь пылал. У него был жар, это было ясно и без термометра, и все же я измерила ему температуру. Сто два, дело принимает нешуточный оборот. Я взяла несколько таблеток тайленола и растворила их в стакане апельсинового сока.

– Что у тебя с рукой? – спросил он.

– За меня не волнуйся. Выпей это.

Когда он выпил сок, я поплотнее укутала его одеялом, и вскоре он крепко уснул. Похоже, он расхворался всерьез.

– Алан, Оуэн, – сказала я, – не могли бы вы прерваться? Пора проверить ваши тетради.

Мальчики любят, когда им ставят оценки; это роднит всех нас. Это позволяет им увидеть, чего они достигли, понять, каковы их слабые места и на что следует обратить внимание в будущем.

Алан подал мне тетрадь, точно с любовью приготовленный праздничный подарок. Я села рядом с ним на койку, и мы открыли последнее задание. Утром я задала им проработать целые четыре страницы, и мне было приятно, что он сделал все.

Сегодняшний урок касался умения одеваться. Оуэн и Дэниел одевались со вкусом и до того, как попали в Пансион, однако я решила, что им не повредит повторить основы. Алан был в этом деле полным профаном; когда я подобрала его на парковке бара в Мелроуз и привезла к себе, он щеголял в вытертых джинсах в стиле 80-х годов и ярко-оранжевой футболке, которой было самое место в мусорном ведре еще до того, как она была куплена.

Задание на первой странице было несложным: подобрать гармоничные сочетания предметов одежды. Я вырезала из журналов фотографии брюк и приклеила их в левой части страницы, справа были приклеены фотографии рубашек и пуловеров. Мальчики должны были подобрать приемлемые сочетания брюк и рубашек. Любая женщина выполнила бы такое задание с закрытыми глазами, однако большинство гетеросексуальных мужчин не способны сделать это даже под угрозой смертной казни. Правда, мои мальчики не таковы. Кое-чему я успела их научить.

Одну за другой я проверяла пары, составленные Аланом.

– Черные слаксы и бордовый пуловер. Хорошо. Потертые джинсы и желтая кожаная куртка на пуговицах. Просто, но хорошо, – я отметила галочками остальные ответы и поставила на первой странице жирную пятерку с плюсом. Алан просиял.

Следующее задание было посложнее, там я добавила к одежде ремни и туфли. Здесь Алан действовал менее уверенно и сделал несколько ошибок в сочетаниях черного и коричневого. Тем не менее я решила поощрить его усердие и поставила за второе задание четверку.

Затем мы перешли к нарядной одежде, и здесь Алан показал, как многому он научился. Он мастерски подбирал сочетания полосатых галстуков с клетчатыми рубашками и вычеркнул все лишнее. Не забывайте: когда я впервые встретилась с Аланом в забегаловке на Шерман-Оакс, он был одет так, что поначалу я сомневалась, смогу ли принять его в Пансион. Мои мальчики должны владеть основами хорошего тона и чувствовать стиль, полагала я; мне не хотелось начинать с нуля, моя цель была придать форму тому, что уже есть. Однако в конце концов Алану удалось покорить мое сердце, и я с распростертыми объятиями взяла его в свой класс.

Последним заданием было сочинение. Чтобы разобрать каракули Алана, мне пришлось придвинуть поближе настольную лампу.

– В следующий раз, – сказала я, – постарайся писать поаккуратнее. Я не про ошибки, а про почерк. Это тоже часть хороших манер. Кроме прочего окружающие судят о нас и по почерку.

Тему сочинения я придумала утром, принимая душ, и по сути она тоже касалась манер, стиля и того, что так часто ведет к непониманию между мужчиной и женщиной:

> В семь часов вечера вы заезжаете за своей девушкой, чтобы отправиться поразвлечься. Вы собираетесь перекусить в «Макдоналдс», а потом пойти в кино и надели джинсы и старую футболку. Когда вам открывают дверь, вы видите, что ваша подруга надела туфли на каблуках, плиссированную юбку с шелковой блузкой и бриллиантовые сережки. Чисто мужской фильм про полицейских, который вы выбрали, начинается в десять, и если вы опоздаете, мест не будет. Что вы предпримете?

> Отвечая на вопрос, воспользуйтесь прилагаемым расписанием кинотеатров.

– Погоди, – сказал Алан, когда я начала читать его ответ. – Я хочу переписать сочинение.

– Но я еще не прочла, что ты написал.

– Знаю, – сказал он, – но я только что придумал более удачный ответ. Хочу переделать все заново.

В душе я обрадовалась, что он придает этому заданию такое значение. А может, он просто хочет сделать мне приятное? Безусловно, это мне льстит, и все же моя цель не в этом.

– Ты хочешь получить звездочку? – спросила я. – Или вопрос о хороших манерах действительно кажется тебе таким важным?

– Да, я считаю его важным, – кивнул он, и его звучный голос дрогнул. – Я хочу нравиться женщинам. И уметь достойно преподносить себя окружающим.

Дело кончилось тем, что я дала ему новую синюю тетрадь и мелок (карандаши и ручки в свое время послужили для подготовки неудавшегося побега, и с тех пор я не допускала их появления в подвале), и он принялся за работу, сочиняя новый ответ.

Я тем временем занялась Оуэном, чья работа как всегда была безупречной. Когда я поставила последнюю пятерку, он уже с нетерпением ждал своих золотых звезд и шоколадок. Мы вдвоем еле-еле нашли в таблице успеваемости место для новых звездочек.

– Ты молодчина, Оуэн, – сказала я. – Я горжусь твоими успехами.

Он вспыхнул, и я вручила ему полплитки шоколада, который он немедленно развернул и съел. Я знала, что ему не придет в голову бросить обертку на пол; Оуэн давно и успешно завершил курс по соблюдению чистоты.

Потом, уже заперев подвал, я подумала, что мне все труднее оценивать достижения Оуэна. Дело не в отсутствии прогресса, я чувствую, что скоро Оуэн воспримет все, что я могу ему дать. Настанет час, когда птенцу пора покинуть гнездо. Во время нашей первой встречи с Оуэном на стадионе «Доджер» он почему-то решил, что я буду в восторге, если незнакомый парень, от которого за версту несет пивом, прижмет меня к бетонной стене и начнет целовать. Я подумала, что такое поведение типично для большинства мужчин, которые населяют нашу планету: он был груб, неопрятен, жесток и таил в душе глубокую обиду на женщин.

Сегодня, спустя всего год и три месяца, его не узнать, словно неандертальца, который надел кроссовки. Оуэн доброжелателен, внимателен, серьезен, чуток, весел и остроумен. Я не сомневаюсь, что он будет уважать женщин дома, на работе и в любом другом месте, не утратив при этом сексуальности и мужественности. Покинув Пансион для мальчиков Кассандры Френч, Оуэн Картер станет образцовым гражданином, идеальным другом, прекрасным мужем и любовником. Но он будет уже не мальчиком. Получив диплом и выйдя из подвала, он получит право называться мужчиной.

Когда я думаю об этом, у меня на глаза наворачиваются слезы.

## Урок № 4. Как услышать то, что хочешь услышать

Пять сорок пять утра. Телефонный звонок. Догадайтесь, кто звонит…

– Гутен морген. Их… я гулять по улица унд… эта леди… как это сказать…

Господи, турист. Мамуля пустила в ход свои чары, напав на какого-то несчастного немца, одуревшего от перепада во времени.

– Да, я все знаю. Сумасшедшая в домашнем халате. Она попросила вас позвонить мне. Сэр, я советую вам повернуться и идти прочь, причем как можно быстрее. Так вы избавите себя и меня от многих неприятностей.

В трубке стало тихо. Может быть, его телефон оснащен переводчиком?

– Ваша мама сказать… вы приехать к ней в полдень. Полдень? Я правильно сказал?

– Да, – бормочу я. – Скажите, что я приеду. А теперь отключите трубку. Ступайте осматривать достопримечательности.

– Достопримечательности?

– Голливудский бульвар, Диснейленд. Ступайте. Бегите. Держитесь подальше от этой женщины. Она ненормальная. Она убьет ваших детей и съест их мозг.

– Дас киндер? – встревоженно уточнил голос в трубке.

– Я, я! – закричала я. – Как Гензеля и Гретель.

Это решило дело. От ужаса этот тип забыл отключить телефон, и около минуты я слышала, как все семейство возбужденно галдит по-немецки. Приятно в шесть утра слушать немецкие проклятия; это помогает собраться с духом накануне грядущего дня и быть готовой к любым неожиданностям.

Или почти к любым. Утром в офисе меня поджидали еще два сюрприза.

Не успела я пройти и шести футов по коридору двадцать третьего этажа, как услышала уже знакомый голос Стюарта Хэнкина:

– Ты не ответила на мои звонки!

Я медленно обернулась, как делают в фильмах актрисы, когда хотят выглядеть отстраненно и в то же время чувственно, и в результате растянула шею. Черт, как это удается Сандре Баллок?

Стюарт поднялся с мягкого кожаного кресла и подошел ко мне.

– Вы мне звонили? – холодно спросила я. – А я и не знала. Эти автоответчики в офисах, знаете ли…

– Я оставил сообщение на домашнем телефоне.

– Откуда вам известен мой номер?

– У меня есть связи, – зловеще сказал он и быстро добавил: – На вашей студии. Мой кузен работает в отделе кадров. Я попросил его заглянуть в ваше дело. Вы получили цветы?

– Так они были от вас? Видите ли, у меня аллергия, и мне пришлось их выбросить. Я даже не прочла глупости, которые вы написали на карточке.

– Ага, – он улыбнулся. – Значит, прочли.

– Нет. Просто я решила, что если карточку написали вы, то скорей всего там нет ничего, кроме глупостей. Или пьяных сантиментов.

Я повернулась и пошла по коридору к своему кабинету, размышляя, хочу ли я, чтобы он последовал за мной. Он пошел следом.

– Я это заслужил, – сказал он, подстраиваясь под мой шаг. – Я наговорил ужасных вещей, в нормальном состоянии мне бы это и в голову не пришло. Я был не в себе, и вы попали под горячую руку.

– Мне так не показалось, – заметила я. – За полчаса до того, как я попала «под горячую руку», вы были весьма учтивы и вполне вменяемы.

– Когда мы разговорились, я уже был не в своей тарелке, а потом еще немного выпил и забыл о тормозах.

– Вы считаете, это может служить оправданием?

– Нет, вовсе нет. – Должна признать, просить прощения он умел, возможно, именно поэтому при дневном свете он выглядел еще красивее. Там, где Дэниел был узким, Стюарт был широким. Там, где его брат был хрупок, Стюарт – мускулист и подтянут. А крючковатый нос… честно говоря, это была всего лишь небольшая горбинка.

Он сдержанно улыбнулся и присел на краешек стола.

– Буду с вами откровенен. Я хотел стать крутым владельцем знаменитого ночного клуба и не сомневался, что имидж моих инвесторов будет работать на меня. Поможет мне попасть в колонку сплетен и все такое. Но первые несколько недель в клубе не оправдали моих ожиданий. Я вложил в это заведение уйму денег и времени, а народу почти нет. Реклама не работает, пресса молчит, точно никакого клуба и нет. – Бедняга старался не смотреть мне в глаза. Он уставился на бежевый ковер под ногами и тяжело вздохнул. – Когда я затеял всю эту историю с ночным клубом, у меня были кое-какие сомнения. Может быть, стоило прислушаться к тому, что говорил мой отец, и вложить деньги в больницу или склад… или просто устроить нормальный, обычный клуб вместо дурацкого тематического бара…

– М-да, – осторожно сказала я. Мало-помалу я начала понимать, что я нажала на нужные кнопки, да только не вовремя. Подобное случается со мной нередко. Порой я становлюсь настоящим экстрасенсом. – И тут появляюсь я и говорю все, что я думаю об этом заведении…

– Подтверждая мои наихудшие опасения, – улыбнулся Стюарт и пригладил свои густые волосы. – Да, все было именно так.

Моя бабушка время от времени стряпала ужасное блюдо из чечевицы, гороха, свеклы и субпродуктов, которое когда-то готовили у нее на родине. Она смешивала эти продукты, потом кипятила смесь, процеживала и снова кипятила. В какой-то момент на поверхности появлялся толстый слой серой пены. Бабушка снимала ее и выбрасывала в раковину, а моим делом было проследить, чтобы слизистая пенка прошла через водосток. Пахла эта грязная слизь как немытые ноги. Я стояла у раковины, и внутри у меня все сжималось. Слушая рассказ Стюарта, я вспомнила ощущение, испытанное в детстве.

– Мне очень жаль, – сказала я и для пущей убедительности повторила свои слова несколько раз. – Если бы я знала…

– Но ты не знала, – ответил он. – Не надо извиняться. Ты была абсолютно права. Этот бар – полный кошмар, затея с собаками не работает, и на меня уже подано два иска. Один тип наступил в лужу мочи, и я подозреваю, что собаки здесь ни при чем, а второй…

– Подавился собачьей галетой?

– Косточкой. На мое счастье, он оказался приятелем бармена. Мне остается признать, что идея с баром провалилась, и жить дальше. В субботу мне предстоит встреча с главным инвестором, будем решать, как добиться, чтобы это заведение приносило доход.

Снести его и поставить на его месте торговые ряды, мелькнуло у меня, но вместо этого я спросила:

– Есть идеи?

– Одна. Избавиться от собак и переключиться на диких хорьков. А клуб переименовать в «Хищный оскал».

Меня все еще мучила совесть, и мне не хватило духу его критиковать. Я решила последовать примеру своей матери, – сталкиваясь с ситуацией, в которой она не может сказать ничего конструктивного или позитивного, она жизнерадостно восклицает: «Здорово!»

Стюарт не удержался от смеха.

– Ты решила, что я серьезно? Я просто пошутил. Господи, Кассандра, должно быть ты считаешь меня законченным идиотом.

– Скорее извращенцем. Сначала собаки, теперь хорьки. От таких вещей любой женщине становится не по себе.

– Знаешь, что… – он спрыгнул со стола и подошел чуть ближе ко мне. Я обнаружила, что мне тоже хочется подойти к нему поближе. Эй, Кесси, держи себя в руках! Не спеши, пусть все идет своим чередом. – Мне хочется загладить свою вину.

– Не знаю, что сказать. Ты заявился прямо ко мне в офис… На мой взгляд, ты чересчур… э… напорист… Тебе так не кажется?

– Чертовски напорист, – признался он. – Невероятно напорист. Я так напорист, что мог бы играть за «Лэйкерс».

Баскетбольная шутка. Я поняла ее не вполне, но улыбнулась, давая понять, что я из тех девушек, что способны ее понять.

– И что ты задумал?

– Начать все сначала.

– Отлично, – сказала я. – То есть мы опять начнем осуждать и оскорблять друг друга. Блестящая идея.

В эту минуту из-за угла показалась Лорна, та самая, что спит со всеми подряд. Увидев Стюарта, она сменила курс и прошла мимо, слегка задев его плечом. Она бросила на него непристойный взгляд и предоставила удушливому аромату своих духов довершить дело. Мне казалось, я слышу, как трутся друг о друга ее бедра, издавая что-то вроде призывного зова сверчка.

– Что это с ней? – спросил Стюарт, когда она удалилась.

Мне было приятно, что на Стюарта она произвела столь же гнетущее впечатление, как и на меня. Когда в офисе появлялся новый мужчина, она, словно чуя свежее мясо, непременно возникала невесть откуда как снег на голову.

– Это Лорна. Не волнуйся, ей нужно немного – сожрать тебя со всеми потрохами. Продолжай. Я согласна начать все сначала. Давай сходим куда-нибудь выпить.

– Идет! – сказал он. – Я знаю чудесное место. Никаких тематических баров и изысков дизайна, обыкновенный паб на несколько столиков. Обещаю музыкальный автомат со скверными пластинками и бильярдный стол, за которым никто и никогда не играет.

– Звучит заманчиво. Я пойду, но при одном условии.

– Каком?

– Никаких собак.

– В баре или потом?

– Кажется, никаких потом мы пока не обсуждали.

Стюарт поднял руки в знак капитуляции.

– Упрек принят. Но у меня тоже есть одно условие.

– Погоди, – сказала я. – У тебя есть условие? А телефонные звонки, что остались без ответа, тебя ничему не научили?

– Извини, по-другому я не могу. Так мне говорить или нет?

– Ладно, – сказала я. – Валяй.

У него была чуть кривоватая улыбка, впрочем, она прекрасно гармонировала с его загорелым лицом.

– Сначала ты поможешь мне разобраться с моим инвестором. В баре мы обсудим возможные варианты. Судя по всему, у тебя есть чутье. И если все пройдет хорошо, потом можно будет сходить поужинать или придумать что-нибудь еще.

И тут я услышала голос отца. Когда я была помладше, первое время после того, как папы не стало, он имел обыкновение разговаривать со мной два-три раза в неделю. Он неизменно подбадривал и утешал меня, помогая справиться с юношескими бедами и тревогами. Теперь он вспоминает обо мне куда реже, по-видимому, полагая, что я в состоянии решить свои проблемы сама. Может, он просто занят. И когда он со мной, я стараюсь не упустить ни слова.

«Погоди чуток, моя рыбка, – сказал он. – Ты ведь умница, ты самая умная девочка на свете, но в ресторанном деле ты ни черта не смыслишь. А этот парень, похоже, говорит про большие деньги, инвестиции в миллионы долларов. Думаю, тебе в это влезать не стоит. Он симпатичный парень и, похоже, не кривит душой, и все же не спеши. Договорились, детка?»

– Я согласна, – сказала я Стюарту. – Это меня устраивает.

Извини, папуля. Я люблю тебя больше жизни, но такие вопросы я должна решать сама. В следующий раз я обязательно прислушаюсь к твоему совету.

Мы решили, что Стюарт заедет за мной в шесть вечера в субботу, а значит, днем у меня будет возможность позаниматься с мальчиками. В последнее время я их совсем забросила. Пожалуй, в этот уикенд надо устроить виртуальное путешествие. Отправимся на Фиджи или на Ближний Восток. Развесим на стенах путеводители, подберем музыку, купим какую-нибудь восточную еду в закусочной рядом с домом. Может быть, такая встряска поможет Дэниелу прийти в себя. Температура у него по-прежнему не опускается ниже 101, не исключено, что доктор прописал бы ему сменить обстановку. Одним тайленолом тут не обойтись.

Как только я вошла в свой кабинет (мое сердце все еще колотилось после разговора со Стюартом), я увидела, что меня поджидает второй сюрприз.

На диване в позе лотоса сидел человек в бейсболке, солнечных очках и с явно фальшивой бородой. Первое, что пришло мне в голову при виде непрошенного гостя – выскочить в коридор с криком «Караул!». Второе, что я отметила, присмотревшись к незнакомцу, – это его исключительную гибкость. Я шесть раз ходила к Лекси на занятия по йоге, но так и не научилась принимать эту позу.

Я приподнялась на цыпочки, чтобы превратить свои пять футов четыре дюйма в более внушительные пять футов шесть дюймов.

– Немедленно покиньте мой кабинет, или я вызову охрану. Даю вам десять секунд, – сказала я твердо. – Десять, девять… – я досчитала до нуля, но незнакомец не шелохнулся.

– По-моему, наряд удачный, – произнес незнакомец, и у меня по спине пробежали мурашки. Я не могла не узнать этот голос. Обычно я слышала его пропущенным через динамики аудиосистем в сопровождении запаха жареного попкорна, но в жизни он звучал еще более восхитительно. В мгновение ока воспоминания о Стюарте Хэнкине растаяли как дым.

– Мистер Келли?

Он улыбнулся и снял очки и бейсболку, однако фальшивую бороду оставил нетронутой. Когда я увидела его изумрудные глаза, я поняла, что больше мне ничего не нужно. У меня в кабинете сидел Джейсон Келли – эй, все это слышат? В моем кабинете сидел сам Джейсон Келли! – и с неподдельным интересом разглядывал мою скромную персону.

– Извините, что заявился к вам в таком виде, – сказал он, распрямляя ноги и потягиваясь. – Куда я ни пойду, за мной немедленно увязывается целая толпа. И половине из них мне к тому же приходится платить.

– Я понимаю. – От волнения мои ноги подкашивались, и я поискала глазами, куда бы сесть. – Вам пришлось замаскироваться. – Каким-то чудом мне удалось обогнуть свой стол и рухнуть в кресло. К сожалению, стол не давал мне возможности продемонстрировать свои стройные икры. Я начала осторожно разворачивать кресло на колесах, намереваясь потихоньку выехать из-за стола и невзначай показать Келли свои ноги.

«У меня все получится, – сказала я себе. – Я буду вести себя как взрослая и не стану бросаться на шею Джейсону с рыданиями и признаниями в любви, как полоумная поклонница из Миннесоты». Сдержанно улыбнувшись, я сказала;

– Вы пришли сюда по делу? Где же ваши поверенные?

Он неопределенно махнул рукой:

– Они не знают, где я…

– Понятно, – сказала я, не представляя, что делать дальше. – Прекрасно. То есть… – я подождала пару секунд, не наступит ли конец света. Этого не случилось. Такие вещи никогда не происходят в нужный момент. Наконец я выдавила: – Я могу вам чем-то помочь? Наверное, вчера вы что-то забыли?

В ответ он улыбнулся. Точь-в-точь как на рекламном плакате фильма «В пыли», том самом, который для миллионов девочек-подростков стал первым шагом к сексуальному пробуждению.

– Разве что ваш телефонный номер.

– Ну, разумеется. Если вы звоните к нам в офис, а телефон беспрерывно занят, проще дозвониться до нас через коммутатор студии…

– Нет, – сказал он. – Я говорю про ваш номер. – Он взял у меня со стола визитку и откинулся на спинку дивана. – Кассандра Френч, – прочитал он. – Или Кесси-медвежонок для мамы, если не ошибаюсь. Френч, хм. Вы говорите по-французски?

Я дважды моргнула – первый раз, поскольку я ни разу не моргнула с той минуты, как вошла в кабинет, и не хотела до смерти напугать Джейсона остекленевшими как у зомби глазами, а во второй раз, желая удостовериться, что все это мне не приснилось.

– Говорю ли я по-французски? – тупо повторила я. – Вообще-то нет. Просто у меня такая фамилия. – Чего бы я ни отдала в этот миг тому, кто заклеил бы мне рот. Это пошло бы всем только на пользу, потому что дальше я залепетала какую-то несусветную чушь: – Знаете, у меня была подруга Сьюзи Гарденер,[9] но она ничегошеньки не смыслила в садоводстве. У нее погиб даже кактус, который я подарила ей на Рождество. А ведь ее фамилия была…

Джейсон улыбнулся мне, как улыбаются маленьким детям и старикам, когда те тарахтят без умолку.

– Очень жаль, что не говорите. В Каннах в это время года просто чудесно. Непременно съездите. – Он сунул в карман мою визитку и потер подбородок. – Послушайте, сегодня вечером я свободен. Может быть, сходим куда-нибудь?

– Куда-нибудь? – бессмысленно повторила я.

> Навыки беседы со знаменитостями. Двойка с плюсом.

– Можно и никуда не ходить. Как вам хочется.

Неужто он спрашивает меня, хочу ли я провести с ним вечер? С какой стати он решил пригласить меня на свидание? Да стоит ему пальцем поманить, сюда сбегутся девчонки со всего западного полушария.

Я вновь почувствовала себя тринадцатилетней Кесси Френч, девочкой-подростком, долговязой и нескладной. Ее появление было весьма некстати. С трудом ворочая одеревеневшим языком, я пробормотала:

– Сходить куда-нибудь хорошо. Никуда не ходить хорошо. Куда-нибудь. Ну конечно, куда-нибудь. Давайте куда-нибудь сходим.

– Знаете парк рядом с Сансет и Беверли? – спросил он. Я кивнула. Лучше помалкивать. Джейсон снова надел очки и бейсболку и направился к двери. – Ждите меня в семь. И не рассказывайте никому о нашей встрече. Вы же понимаете, мне не следовало сюда приходить.

– Слово скаута, – пискнула я и махнула рукой, но вместо приветствия скаутов у меня получилось что-то вроде беспомощного жеста калеки из Ист-Сайда.

Спустя минуту после его ухода мне уже не верилось, что он вообще здесь был. Однако небольшая вмятина на диване, восхитительный отпечаток его ягодиц, служила неопровержимым доказательством реальности этого визита. Мне захотелось немедленно помчаться в магазин, купить гипса, сделать слепок его чудесного, неповторимого зада и повесить его на стене, чтобы им могли любоваться все. Возможно, когда-нибудь этот слепок станет драгоценной реликвией, и я смогу продавать его копии.

Вместо этого я уселась на краешек дивана рядом с вмятиной и представила, что Джейсон все еще здесь и мы сидим, непринужденно болтая о том о сем. О политике. О современном обществе. Содержательная беседа с самым потрясающим парнем в Голливуде («Мари Клэр», январь прошлого года). Я осторожно подвинулась и уселась в ямку. Отныне это место будет называться Местом Джейсона. Обивка еще хранила тепло его тела, и я чувствовала, как энергия наших тел сливается в единое целое.

Все испортил Стэн Олсен. Он бесцеремонно постучал в дверь и вошел в кабинет, горделиво неся перед собой огромный живот.

– Не могла бы ты спуститься и полистать сборники прецедентов, Френч?

Обычно я берусь за работу с радостью. Но сейчас мне хотелось со всех ног побежать в видеосалон и взять все кассеты с фильмами Джейсона, чтобы хорошенько подготовиться к свиданию.

– Я очень занята.

– А мне показалось, что ты просто сидишь на диване.

Мне не хотелось препираться. Спор окончательно разрушит очарование этого мига. Воспоминания о нашей встрече и без того таяли, точно волшебный сон, который превращается в ничто через минуту после пробуждения. Еще немного, и они исчезнут навсегда.

– Ладно, – коротко ответила я. – Оставьте дело на столе.

Через пять секунд Стэн Олсен покинул мой офис, а я вернулась на диван. Мысленно я была уже на свидании с Джейсоном – мы смеялись и болтали в пустынном парке, потом он вдруг замолчал, взял мое лицо в свои ладони, и мы слились в долгом, глубоком поцелуе, его язык искал мой, он обнимал меня все крепче, пока наши обнаженные тела не слились воедино

> Чувство реальности. Тройка. Впрочем, девушка имеет право помечтать. Иногда прямота и беспристрастность лишь мешают наслаждаться жизнью. Наверняка телевизионная леди, что ратовала за оценки, тоже время от времени дает себе передышку.

К тому же, я готова поспорить на миллион долларов, что у нее ни разу не было свидания с Джейсоном Келли.

Да-да, с Джейсоном Келли!

Если верить обвинителям, мамуля и Тед украли у своих так называемых жертв столько денег, что мамуля вполне могла позволить себе немного привести в порядок свое жилище. Однако ее вкус остановился в развитии где-то на середине 1980-х годов, что было заметно по обилию абстрактной живописи и несуразной белой мебели. Я терпеть не могу заходить к ней в гостиную, где множество зеркал заставляет меня созерцать собственное тело в самых неожиданных ракурсах. Порой, чтобы испортить настроение, вполне достаточно увидеть свой зад, обтянутый эластичными брюками. К подобному зрелищу нужно готовиться заранее.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Сеть довольно дорогих универсальных магазинов.

2

Речь идет Барбре Стрейзенд, Барри Манилове и Бетт Мидлер.

3

Речь идет о фильме американского режиссера Билли Боба Торнтона «Отточенное лезвие» (1996).

4

Геометрическая композиция, символизирующая духовный, космический или психический порядок.

5

Бабушка Моузес (Робертсон, Анна Мэри; 1860–1961) – художница-самоучка, примитивист. Первая ее выставка была организована, когда ей было 80 лет. После того как репродукции многих ее картин были выпущены на открытках, приобрела широкую известность.

6

100,2° по Фаренгейту, равняется примерно 37,7 °C.

7

Ведущая телеканала Эй-би-си.

8

Шива (иврит) – траур по умершему родственнику в соответствии с еврейской традицией.

9

Gardener (англ.) – садовник.