Билл Нэйпир
Икона и крест

А потом, говорят они, появлялись так называемые Звезды, которые отнимали у людей души и превращали их в неразумных скотов, так что они губили цивилизацию, созданную ими же самими.

А. Азимов. Приход ночи (Перевод Д. Жукова)

ЧАСТЬ I
БОЖЕСТВЕННАЯ ДОЛГОТА

ГЛАВА 1

Высоко в небе кружит птица. Она опирается на восходящий ток теплого горного воздуха. Движение это исполнено соразмерности: ничего стремительного, ничего суетливого. Четкие, едва заметные повороты крыльев удерживают ее в безупречно горизонтальном положении (древние силы эволюции немало здесь потрудились). Черный глаз неотрывно смотрит на некую точку пятьюстами футами ниже. Птица видит неподвижное крупное животное. Древний инстинкт подсказывает ей, что оно попало в беду.

Промелькнула тень. Что-то большое. Человек не в силах понять, что именно. С трудом открыв глаза, он сначала видит лишь режущий солнечный свет. Потом различает чернеющий в небе силуэт. Птица, дивная тварь, парит в горной вышине…

И еще одна. И еще.

«Пить. Язык свинцовый. Лицо горячее, в поту».

Их много.

«Они кружат надо мной. Снижаются».

Гриф опустился на землю, ярдах в двадцати от человека. Теперь птица вовсе не кажется гармоничной: мощный клюв, которым удобно рвать добычу на части, лысая голова, тощая шея, большие когти. И эти черные блестящие глаза. Позади раздается шум мощных крыльев, там потасовка: кажется, две птицы что-то не поделили. Следом – негромкое шуршанье, совсем близко. Почти у самой шеи.

«Я не могу пошевелиться!»

Теперь на человека смотрит несколько пар глаз.

В них нет жалости. Мольба, уговоры – бесполезны, контакт – невозможен. Осторожными маленькими скачками они подбираются ближе. Караван повозок, окруженный индейцами.

«Не умру. Только не так. Не стану обедом для грифов».

– Судебная энтомология, например, тут не поможет.

Профессор – мне, во всяком случае, он показался профессором – маленький, тощий, сморщенный. Узкое лицо блестит от пота, уголки неприятных тонких губ опущены вниз. Он одет в дешевый серый костюм из нейлона, который на Ямайке смотрится просто дико. Под мышками расползлись темные пятна. Узел безвкусного яркого галстука ослаблен. Маленькие черные глаза. Профессор склонился над лежащим на столе небольшим деревянным изделием. Предмет состоит из трех дощечек, соединенных одна с другой петлями, так что боковые части ложатся на центральную. В эту центральную дощечку вделан прямоугольный кусок сучковатого дерева. На створках роспись: на левой изображена Богоматерь с Младенцем, а на правой – распятый Христос на фоне черного, грозового неба. Профессор разглядывает странный предмет при помощи лупы.

– Энтомология?

Второй мужчина чешет в затылке. Профессор чопорно улыбается.

– Насекомые. Если бы это было насекомое, мы воспользовались бы обширной базой ДНК. Но, как видите, перед нами не насекомое, а кусок дерева, а дерево как-никак мертво. Разработаны специальные методы проверки, к какой именно разновидности относится дерево: контрастирование, освещение ультрафиолетовыми лучами и так далее. Мы можем сделать соответствующий заказ. Но необходимость в таких процедурах возникает лишь при определении деревьев, относящихся к необычным семействам. Обычно это малоизвестные виды из Южной Америки. Представители семейства вохизиевых, например, накапливают в себе алюминий, который получают из почвы, и их древесина при обработке специальными реактивами синеет.

В сравнении с другими камерами смерти эта вполне уютна, даже роскошна. Такая просторная комната…

Одна из стен целиком состоит из стеклянных дверей, выходящих на широкий балкон, за которым простирается полуночное Карибское море. Из углов раздается еле слышный шепот кондиционеров. Пол выложен крупной разноцветной плиткой из привозного итальянского мрамора. Тяжелая мебель – темно-коричневая, с витиеватой резьбой – в мексиканском стиле. Тут и там стоят диковинные светильники и вазы, стены украшает яркая ямайская живопись.

На низком кожаном диване сидят трое. В середине – бородатый мужчина, высокий, хорошего сложения. Ему немного за тридцать. Он держится прямо, в его осанке чувствуется напряжение: этот человек подсчитывает шансы на успех. Слева от него сидит молоденькая девушка, в джинсах и белом свитере, и часто, глубоко дышит. У нее распухла щека, испуганные глаза широко раскрыты. Она изо всех сил пытается не терять самообладания.

По правую руку от мужчины – женщина, которой, как и ему, слегка за тридцать. Она тоже одета в повседневную одежду. Как и мужчина, она пытается спрогнозировать ситуацию и приходит к тому же удручающему выводу. Все трое понимают, что живы, пока говорит профессор. Вот когда он заткнется…

Один из двоих мужчин по ту сторону стола – профессор, второй – некто средиземноморского происхождения. Возможно, грек. Он невысок, коренаст, с глубокими морщинами на костистом лице. На нем черные брюки и рубашка с открытым воротом. Грек носит серебряный крест на цепочке. Или это свастика? На полированном столе, на расстоянии вытянутой руки от него, лежит тяжелый черный револьвер. Его собеседник все говорит.

Помимо грека в комнате еще шестеро вооруженных людей: пять мужчин и одна женщина. Женщина расслабленно откинулась на спинку стоящего в углу кресла. Судя по внешности, у нее тоже средиземноморские корни. На женщине ладно скроенное розовое вечернее платье и множество золотых украшений. На коленях лежит револьвер. Пятеро мужчин сидят на простых стульях, за исключением молодого темнокожего ямайца, волосы которого заплетены во множество косичек.

Он сидит, поджав ноги, на огромной подушке и сворачивает большой косяк. Оружие – рядом, на полу. Косяк, кажется, интересует ямайца куда больше, чем пленные. А вот женщина внимательно, с холодной полуулыбкой смотрит на них. В ее взгляде читается предвкушение. Так кошка взирает на мышь. Женщина вращает барабан револьвера – на один шаг за раз, словно проверяя, полностью ли он заряжен.

– Исследование с помощью электронного микроскопа потребует немалого времени. Но я, по правде говоря, не знаю более полезного инструмента, чем вот эта лупа. Например, – говорит профессор, всматриваясь в кусок дерева, – в мире существует около восемнадцати тысяч видов деревьев, а я всего через несколько секунд работы с лупой сужаю количество возможных вариантов до нескольких сотен.

Нудит и нудит не переставая. Черные глазки горят, губы поджаты.

– Ствол дерева – настоящее водопроводное чудо! Выстроившиеся в цепочки крупные клетки доставляют воду от корней к листьям, а другие клетки доставляют выработанные органические вещества обратно к корням. У различных видов проводящие ткани, знаете ли, устроены по-разному… Ага, вот кое-что интересное! Здесь большие структуры смешаны с клетками поменьше. Значит, можно исключить целую группу – в основном деревья мягких пород. Думаю, перед нами или ясень, или гикори, или дуб.

Молодой ямаец откликается:

– Угу…

Косяк наконец-то свернут. Он извлекает узенькую синюю зажигалку, щелкает ею и закуривает. Завитки дыма медленно плывут вверх. Ямаец наблюдает, как они поднимаются к потолку, и его лицо удовлетворенно расслабляется.

Профессор отводит взгляд от лупы.

– Скорее всего, Иисус Христос был распят на кресте, сделанном из белого дуба. Эта порода часто встречается на Ближнем Востоке. Несколько десятилетий назад в Турции, на горе Арарат, [1] обнаружили что-то вроде корабля. Он, как выяснилось, был выстроен из белого дуба, и особенно восторженные личности решили, что это, возможно, Ноев ковчег.

Опять эта натянутая, высокомерная улыбка.

– Существует несколько разновидностей дуба: «кверкус робур», «кверкус рубра»… [2]

– Профессор…

Но профессор словно не замечает вулкана, пробуждающегося в нетерпеливом греке.

– …. и я готов утверждать, что перед нами древесина белого дуба.

– Что именно вы выяснили, доктор? – спрашивает грек. – Откуда этот кусок дерева? С Ближнего Востока?

– К сожалению, белый дуб был также обнаружен в Южной Америке. Двести лет назад его нередко использовали в кораблестроении. Тем не менее я полагаю, что эта древесина куда старше. Кроме того, существуют едва уловимые отличия между южноамериканским и ближневосточным дубом. По моему мнению, этот дуб – не южноамериканский. Да, он с Ближнего Востока. И очень, очень старый.

Раздражение грека достигает наивысшей точки. Он спрашивает:

– Перед нами та икона? Да или нет?

Профессор торжествующе улыбается.

– Конечно, окончательный ответ даст датировка по содержанию в древесине углерода-14. Но я могу с полной уверенностью исключить вероятность хитроумной современной подделки.

Для пленных это прозвучало смертным приговором.

– Благодарю вас, профессор.

Грек выдыхает – словно перепускной клапан открылся.

– Наверное, вам пора. Кассандра, позаботься о полагающемся доктору гонораре.

Профессор чуть-чуть наклоняет голову.

– Я бы предпочел оказаться подальше от этого острова… – он поглядывает на пленных, – до того, как начнутся неприятности.

Грек улыбается во весь рот.

– К тому моменту, как здесь что-либо произойдет, вы давно будете в пути!

Женщина в розовом, сидевшая до сих пор нога на ногу, ставит ноги ровно, встает и идет к пленным. Высокие каблуки цокают по каменному полу.

Профессор бросает на них последний взгляд – на этот раз в его глазах читается легкое беспокойство.

– Понимаете ли, они видели мое лицо…

– Об этом можете не беспокоиться, профессор.

Женщина поднимает револьвер.

ГЛАВА 2

Приближалось время закрытия. Дженис, сказав напоследок ежевечернее жизнерадостное «пока!», ушла, и я уже был готов поставить магазин на сигнализацию, когда к двери подкатил темно-бордовый «роллс-ройс» и встал на двойной желтой полосе. Дождь лил стеной, и мужчина, пока бежал от «роллс-ройса» до магазина, успел основательно промокнуть.

Время от времени я встречал его на улицах Линкольна. Маленький, полный, седой, с крошечным надменным ртом, поросячьими глазками и цветом лица, выдающим давнюю привязанность к портвейну. Голос принадлежал человеку среднего возраста, с привилегированной частной школой за плечами. Еле заметное высокомерие оскорбляло мои пролетарские корни.

– Мистер Блейк? Гарри Блейк?

– Если вам угодно.

– Моя фамилия Теббит. Тоби Теббит.

Теббиты. Местные дворяне, устроившиеся под Линкольном – за высокой стеной, среди лесов (тысяча акров или около того).

– Сэр Тоби?

– Если вам угодно. – Он смахнул несколько капель со своего пальто из верблюжьей шерсти. – Мистер Блейк, мне нужна помощь. Я получил посылку с Ямайки – кучу бумаги. Очень старой, насколько я могу судить.

– Как она к вам…

– По праву. – В короткой фразе слышалось легкое раздражение человека, не привыкшего отвечать на чужие вопросы. – Если вы оцените для меня эти бумаги, я буду очень признателен.

– С удовольствием. Они у вас с собой?

– Лучше, если вы сами приедете их посмотреть.

– Запросто. За магазином приглядит помощница. Я приеду завтра в десять.

Теббит резко кивнул, поднял воротник и смело бросился под дождь, обратно к своему «роллс-ройсу». Он даже не потрудился сообщить, где живет.

Следующее утро выдалось ясным, но горизонт затянуло темными облаками. Я сел в видавшую виды «тойоту» и выбрался на загородную трассу, прочь из Линкольна. Через несколько миль свернул на дорогу с односторонним движением и со сторожкой при въезде. Надпись на следующем посту гласила: «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Под колесами стелился асфальт, по сторонам тянулась низкая металлическая ограда. Дорога вилась среди полей, тут и там росли дубы, паслись овцы. Я проехал около мили. Слева показалось маленькое озеро.

У коротенького причала ждала на привязи гребная лодка. За очередным изгибом дороги открылся усыпанный гравием внутренний двор – с фонтанами, безупречно ухоженными кустами и статуями в итальянском стиле, которые век-другой тому назад пользовались популярностью среди людей, державших в штате садовников.

Пока я поднимался по заросшей мхом лестнице, на меня холодно взирали поколения чужого семейного благополучия. На двери висел тяжелый медный молоток. Я постучал, и мне почти сразу открыли.

Девушке было лет девятнадцать. Темные глаза, собранные в хвост черные волосы, черные свитер и джинсы. И оценивающий взгляд.

– Папа сейчас будет.

Она провела меня по широкому коридору, и мы оказались в помещении, служившем, как я решил, кабинетом: где-то тридцать на двадцать футов, пол целиком застелен аксминстерским ковром. [3]

Одна из стен скрывалась за книжными полками со старыми, в дорогих переплетах, аккуратно расставленными томами (которые, подумал я, отродясь никто не читал). Девушка указала мне на кресло, а сама села напротив, с персидской кошкой на коленях.

Опять этот оценивающий взгляд.

– Значит, вы Гарри Блейк…

– Да.

– Меня зовут Дебби. Чем вы занимаетесь?

– Я антиквар. Собираю главным образом старые географические карты и рукописи.

– Скучновато…

– При наличии воображения – ничуть. А как насчет вас? – спросил я. – Интересуетесь чем-нибудь?

– Главным образом ночными клубами и лошадьми. – Она шаловливо улыбнулась. – А также симпатичными парнями.

Тут вошел ее папаша в старом свитере и мешковатых брюках.

– Это дело тебя не касается, Деб. Когда будешь выходить, закрой дверь.

Она швырнула кошку на пол и бросилась вон из комнаты, так и пылая негодованием юности.

Сэр Тоби жестом пригласил меня к столу, стоявшему у большого эркерного окна. Под окном раскинулась лужайка, а дальше начинались деревья. В их тени я заметил худощавого человека в высоких сапогах, с черным Лабрадором и винтовкой.

– Понятия не имел, что у меня есть родня на Ямайке…

Он помолчал, словно ожидая какого-то отклика.

Я кивнул. Фыркнув, он продолжил:

– Некто по имени Уинстон Синклер. По-видимому, я его ближайший родственник. На момент смерти у него ничего не было.

Теббит будто стыдился признаться в этом.

– Вы хотите, чтобы я глянул на эти бумаги?

– Вы и в самом деле покупаете и продаете старинные документы?

Под окном стоял деревянный ящик размером с коробку из-под печенья. Сэр Тоби водрузил его на стол.

Сбоку я увидел трафаретную надпись: «Кофе Силвер-Хиллз. 20 кг». Пошуршав упаковочной бумагой, Теббит извлек и протянул мне кипу листов (формата кварто) дюйма в три толщиной.

– Ничего в них не понял. А вы что скажете? Это ведь какая-то рукопись, верно?

Бумага хорошо сохранилась, хотя старые чернила приобрели коричневатый оттенок, а углы, как говорят антиквары, «пошли лисьими пятнами». Первая страница была отведена названию, написанному неуверенной, почти детской рукой и расползающемуся в разные стороны: «О МОЕМ ПУТЕШЕСТВИИ К БЕРЕГАМ АМЕРИКИ И МЕКСИКАНСКИМ ОСТРОВАМ, ГДЕ МНЕ СУЖДЕНО БЫЛО ОБНАРУЖИТЬ ОСТРОВА ЯМАЙКУ И КУБУ». Под заглавием значилось имя автора: «ДЖЕЙМС ОГИЛВИ». Мне это имя ничего не говорило. Я смог разучить на бумаге печать в виде короны, включенной в несколько овалов. Между овалами было написано: «АРХИВ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА». Возраст манускрипта я оценил лет в четыреста. Однако я не понял ни слова: похоже, автор пользовался некой скорописью.

– Это больше похоже на путевой дневник, – сказал я. – Расшифровка займет некоторое время.

– Сколько?

– Возможно, несколько дней.

– Сегодня вечером я уеду в Лондон и пробуду там до воскресенья.

– Отлично. Мы отложим это до вашего возвращения.

Сэр Тоби замешкался.

– По правде говоря, я очень хочу избавиться от рукописи. Почему бы вам не взять дневник с собой? Сообщите мне свое мнение, когда я вернусь.

– Не уверен, что готов принять на себя такую ответственность. Вдруг у меня случится пожар? Или меня ограбят?

Еще одна задержка. Сэр Тоби взвешивал «за» и «против». Потом сказал:

– Этот риск я беру на себя. Тут есть одно обстоятельство… – Он понизил голос, хотя мы были в кабинете одни. – Конфиденциальность. Из соображений, о которых вам нечего беспокоиться, я не хочу иметь к этому дневнику никакого отношения.

– Я буду хранить его в своей квартире. Я живу один, и никто, кроме меня, не будет об этом знать. Сэр Тоби, вы все рассказали мне об этом документе? – попробовал я застичь баронета врасплох.

– Конечно! Что за странный вопрос!

Саркастический смешок.

– Тот ямайский юрист, кто он?

Сэр Тоби недовольно поджал губы.

– Какое, скажите на милость, вам дело?

– Если что-либо в документе представляет исторический интерес, то мне, возможно, захочется уточнить его происхождение.

Сэр Тоби замер.

– Не надо. Ограничьтесь расшифровкой. Я жду от вас перевод, оценку и счет за услуги.

Я взял бандероль.

– Перезвоню вам после выходных.

Сэр Тоби отрывисто кивнул и развернулся к книжным полкам. Когда я выходил из кабинета, он сделал вид, что читает.

О капот моей машины, словно модель из авто-шоу, оперлась «роковая женщина» Дебби.

– Люди иногда находят папу излишне резким, – сказала она.

– Мне так не показалось, – соврал я. – Возможно, на следующей неделе я заеду опять.

Дебби скатилась с капота и заглянула в окно машины.

– А как вы относитесь к верховой езде? – спросила она, широко распахнув глаза.

Я искоса глянул на нее и резко взял с места. Слева от меня, в роще, раздавалась беспорядочная стрельба.

ГЛАВА 3

В магазине никого не было, так что я отпустил Дженис и закрылся пораньше. Дома я вынул рукопись из коробки и переложил в сейф у себя в спальне. Это был старенький «Гардзмен»: двенадцатиразрядный цифровой замок, отдельный замок с ключом и несгораемая внутренняя облицовка. Снаружи он был обшит деревом, что делало его похожим на обычную тумбочку. Как правило, там не лежало ничего ценнее паспорта, нескольких почти израсходованных кредитных карт и тонкой пачки банкнот.

В пабе «Корона и мученик» было полно народу (среда, вечер – все как обычно), однако мне удалось найти место в уголке. Мы с Барни совершили свой всегдашний ритуал: он спросил, что я буду заказывать, а я ответил, что возьму карри из курицы и кружку пива. Он ушел. В пабе было светло и шумно, что составило приятный контраст с пасмурной тишиной теббитовского мавзолея. За соседним столом полдюжины «офисных» девушек праздновали чей-то день рождения и вовсю откровенничали. Одна из них склонилась вперед и говорила вполголоса: «Медовый месяц… резиновые перчатки… и чтобы я потрогала эту гадость…» За этим последовали радостные взвизги. Я занялся пивом.

События дня оставили в душе какой-то осадок и никак не складывались в ясную картину.

Я доел карри и выпил уже вторую кружку, когда заметил, что из другого конца паба Барни машет мне телефонной трубкой. Кто мог меня здесь искать? Я пробился к аппарату.

– Мистер Блейк?

Женский голос. По-английски говорит хорошо, только согласные звучат резковато. Акцент то ли средиземноморский, то ли турецкий, возраст – примерно моя ровесница, на четвертом десятке.

– Передавал ли вам Тоби Теббит что-либо на хранение?

«Откуда ей это известно? Вот черт!»

– Возможно, – уклончиво ответил я.

– И Теббит ничего не рассказал вам о содержимом?

– Извините, а с кем я говорю?

– Можете называть меня Кассандрой. Мне кое-что известно, и я хотела бы поделиться с вами этими сведениями.

Раздался очередной взрыв девичьего смеха. Я закрыл ухо ладонью.

– Я вас слушаю.

– Будет лучше, если мы встретимся. Но видеть нас разговаривающими не должен никто, мистер Блейк. Знаете молельную комнату в местном соборе?

– Вы имеете в виду придел Ленгленда?

На том конце повесили трубку.

После теплого паба вечерний воздух показался холодным. Я тяжело шагал вверх по Стип-Хилл, перебирая возможные объяснения, но среди них не находилось ни одного здравого. Собор был открыт. Я кивнул женщине, собирающей пожертвования. Немногочисленные припозднившиеся туристы разбрелись по огромному, опустошающему разум пространству. Я прошел в глубь собора, пересек большой трансепт[4] и свернул на право, в маленькую комнату с каменными стенами и тяжелой дверью. Окошко в двери было забрано прутьями. Одна надпись сообщала: «СЮДА ПРИХОДЯТ ПОМОЛЧАТЬ НАЕДИНЕ СО ВСЕВЫШНИМ». И еще одна:

«СОБЛЮДАЙТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ТИШИНУ».

В центре комнаты стоял маленький стол с горящими свечами. На одной из стен висел простой деревянный крест, другую занимали узкие витражные окна. Еще там были деревянные стулья, выстроенные по краям комнаты, и две горгульи[5] – мать и сын, чьи широкие лица напоминали статуэтки с острова Пасхи.

Я ждал. Минут через десять комната начала давить: наверное, так на меня действовала тишина. Или тут было слишком много изображений. Я развернулся к выходу и вздрогнул. В дверях стояла женщина, молча за мной наблюдая. У нее были коротко остриженные короткие волосы, крючковатый нос и темные глаза.

Возможно, гречанка, или итальянка, или даже турчанка. В деловом костюме. Не местная.

Ее темные глаза встретились с моими.

– Мистер Блейк?

– Да. И вы…

– Я сразу перейду к делу, мистер Блейк. Я хотела бы купить у вас бумаги.

Я отрицательно покачал головой, сбитый с толку и обеспокоенный.

– Вам придется обсудить это с сэром Тоби. Кстати, – понизил я голос, звучавший слишком громко в пустом соборе, – откуда вы узнали, что дневник у меня?

Она отмахнулась.

– К несчастью, Теббит сейчас в Лондоне, а мне надо получить документ как можно быстрее.

– Здесь холодно. Может, поговорим в каком-нибудь другом месте, где потеплее? – предложил я. – За бокалом вина?

Она нетерпеливо покачала головой. Я пожал плечами:

– Тогда очень жаль, но мне нечем вам помочь.

– Я уполномочена предложить вам двадцать тысяч фунтов.

В кабинете сэра Тоби я прикинул, что за дневник можно выручить от одной до трех тысяч долларов. На мгновенье я засомневался, все ли у этой женщины в порядке с головой. В ней чувствовалось какое-то неблагополучие: то ли в жестах и мимике, то ли в прямоте, то ли в какой-то фанатичности – не знаю.

– Рад был бы помочь, но я не имею права продавать чужой дневник.

Опять нетерпеливое движение головой.

– Мне некогда торговаться. Нам нужен этот дневник. Немедленно. Пятьдесят тысяч фунтов. Больше я дать не могу. Деньги вы получите завтра утром. Если хотите – наличными.

«Пятьдесят тысяч!»

Происходящее начинало терять правдоподобие. Словно бы я смотрел какой-то фильм. Женщина вглядывалась мне в лицо, пытаясь прочитать мои мысли.

– Извините, но если этот дневник принадлежит не мне, то как же я могу его продать?

– Настоящая головоломка… – задумчиво покивала Кассандра, рассеянно водя пальцем по шее вверх-вниз. – Ответ – сто тысяч фунтов?

Наверное, я побледнел. Во рту у меня, по крайней мере, пересохло. Женщина ни капельки не шутила.

Я смотрел на опущенные уголки ее губ и чувствовал на себе пристальный, сбивающий с толку взгляд. Двадцать тысяч вызывали недоумение, но сто – это ни в какие ворота не лезло! Впрочем, тогда я мог бы пога сить кредит в банке, расплатиться за машину, разобраться с кредитными карточками, проделать хорошую брешь в задолженности за квартиру… В какое-то мгновение я и в самом деле дрогнул, хотя вслух сказал:

– Извините, однако продолжать этот разговор не имеет смысла. Почему бы вам не найти Теббита, чтобы он позвонил и дал разрешение на продажу?

– Теббит не обладает правом продавать дневник. Документ принадлежит людям, интересы которых я представляю. – Она помолчала. – У вас тоже нет права держать его у себя.

В ее голосе послышалась еле различимая угроза.

Я решил, что мне почудилось.

– Люди, интересы которых вы представляете?

– Не отвлекайтесь! – оборвала она.

– Не понимаю. Если дневник принадлежит вам, почему вы пытаетесь его купить? Почему бы вам не доказать свои права на него? Обратитесь, если нужно, в суд…

Кассандра покачала головой.

– Это может… – она подыскивала нужное слово, – привести к осложнениям.

– Если я продам вам дневник без разрешения, это приведет ровно к тому же. Послушайте, сэр Тоби возвращается в воскресенье. Тогда с ним и поговорите.

– Вы не должны возвращать его Теббиту. Но нам, как видно, придется искать другие способы убедить вас. – В ее улыбке была неприкрытая злоба. – Мы еще встретимся, мистер Блейк.

– Всегда рад!

Улыбка стала еще выразительней. Я услышал стук ее высоких каблуков по каменному полу нефа.

Я дал себе пять минут, чтобы отдышаться. Меня трясло. На улице моросило, около ларька с хот-догами весело шумела небольшая компания. Я узнал девушек из паба «Корона и мученик». Дорога заворачивала за угол собора, а там я свернул еще раз, по направлению к своей квартире. Я жил в тупике, застроенном полудюжиной элитных зданий. В переулке – ни души.

В свете уличных фонарей мне было неуютно. Я зашел в усыпанный гравием двор и начал рыться в поисках ключей (одновременно готовясь к нападению выскочивших из кустов громил). Проклиная разыгравшееся воображение, я вставил «чаббовский» ключ[6]и повернул его. Теперь американский замок. Естественно, ошибся ключом. Еще одна попытка. Наконец я сделал все как нужно, и дверь открылась.

Нащупал выключатель. В коридоре никого. Прошел в гостиную – никого. Ну конечно! Я беззвучно прошагал в спальню, испытывая нелепое желание заглянуть под кровать. Проверил двери и окна. Вернувшись в коридор, я, улыбаясь во весь рот, облегченно вздыхая и называя себя идиотом, повесил куртку и скинул туфли.

На кухне, еще ухмыляясь, я быстренько соорудил бутерброд с томатами. И вдруг… Следы дождя на подоконнике! Несколько капель!

Обходя квартиру во второй раз, я, с хлебным ножом в руке, распахнул каждый шкаф и заглянул под кровать. Напоследок, обмирая от ужаса, открыл сейф. Но в моем «Гардзмене» все оказалось цело: и замки (обычный и цифровой), и огнеупорное внутреннее покрытие. Меня охватили облегчение и слабость.

Я сбросил одежду, а бутерброд съел уже лежа в постели и листая дневник, в котором не понял ни слова.

В конце концов я убрал его обратно в сейф и выключил свет. Голова у меня шла кругом, и понять что-либо в этом вихре мыслей не получилось. До слуха доноси лись лишь удары капель о крыши машин да редкие вздрагивания холодильника. Время от времени я всматривался в темные углы спальни.

Сквозь сон я подумал: если бы не следы на подоконнике, я никогда не узнал бы, что в квартиру кто-то проник.

Спал я не особенно крепко. Хотя, наверное, приятно было лежать в утробном тепле постели и слушать, как барабанит в окно дождь. Увы, я все думал о загадочном дневнике. Дневнике, который сэр Тоби получил от неизвестного родственника и который привел его в состояние легкой паранойи. А еще – и это главное – мне не давали покоя тени в комнате. И дурные предчувствия.

ГЛАВА 4

Было около восьми утра. Я набирал номер, торопливо делал омлет и поглядывал на низкие темные облака, которые летели над полями навстречу моим окнам.

– Сэр Тоби?

– Да?

– Это Гарри Блейк.

Последовала небольшая заминка.

– Блейк?! Да как вы меня здесь нашли?

– Ваша дочь сообщила мне, что обычно вы останавливаетесь в «Кавендише». У нас неприятности. Кто-то хочет заполучить вашу рукопись.

– Что?..

Удивление и испуг.

– Мне предложили за нее большие деньги. Большие до нелепости. Я направил этих людей к вам, но они сочли, что вас их предложение не заинтересует. Женщина, с которой я говорил, утверждала также, что дневник принадлежит ей по праву.

Еще одна заминка.

– Бред!

– Это еще не все. В моей квартире побывали. Таких совпадений не бывает.

– Вы хотите сказать – вас ограбили? Что с рукописью? – всполошился он.

– Они не смогли до нее добраться. Сэр Тоби… Полагаю, я имею право знать, во что ввязываюсь.

– Ввязываетесь? О чем вы!

Этот человек лгал. Я понимал это, и он понимал, что я понимаю, и ему было в высшей степени наплевать.

Его высокомерие меня взбесило.

– Сдается мне, я обращусь в полицию…

Теббит не обманул моих ожиданий.

– Нет! Ни в коем случае!

– Но я и вправду обращусь, сэр Тоби… Если только вы не расскажете, что происходит.

На этот раз Теббит молчал дольше. В конце концов он промолвил:

– Я бы предпочел, чтобы вы мне доверились. Я действительно не могу вам ничего рассказать.

– Сейчас я положу трубку, сэр Тоби. А когда подниму ее снова, то сообщу полицейским о попытке ограбления, упомянув попутно и дневник.

– Я не привык кого-либо упрашивать, мистер Блейк!

– Давайте же, сэр Тоби. Рассказывайте. Или мне, или полиции.

– Какое бы вознаграждение вы ни имели в виду, я дам вам вдвое больше!

– Мои услуги вам в любом случае обойдутся недешево. Мы имеем дело с некой скорописью, применявшейся в елизаветинские времена. На расшифровку у меня уйдет не один день – даже если удастся отыскать ключ, который мог и не сохраниться. В те дни применялась не одна тайнопись.

– Слушайте! Просто сделайте это, ладно? Утройте ваш чертов гонорар! И ради Христа, держите рукопись в безопасном месте, а свой рот – закрытым!

Он повесил трубку. Я минуту подумал. Приблизилось очередное черное облако. Тогда я вновь поднял трубку и набрал другой номер.

Дженис привыкла к моим внезапным исчезновениям, так что я мог на несколько дней доверить ей магазин. В деньгах она не нуждалась, но зарплату ей надо бы повысить – и давно. Я все ждал, что мне попадется какая-нибудь неуловимая диковина, которая на торгах в «Кристи» уйдет за полмиллиона.

Собравшись, я выехал на трассу M1, оставив Ноттингем справа. Пока я еле-еле тащился в объезд Бирмингема и выезжал на М40, меня сопровождал Моцарт, а оставшийся путь до Оксфорда я провел в компании какого-то диджея. Он нес свою ахинею то ли из Нью-Йорка, то ли из Нью-Джерси, и его доход превышал мой раз в десять. Дорога была перегружена, лобовое стекло закрывала грязная пелена, дворники работали не переставая. Воображаемые преследователи никак не шли у меня из головы, однако в зеркале заднего вида ничего особенного я не замечал. Да и что я мог там увидеть?

В Оксфорде я просочился сквозь Вудсток-роуд, оставил машину у колледжа Святого Эдуарда, вышел под дождь и, минуя церковь, пересек четырехугольный двор. В дверях комнаты отдыха меня ждал человек лет пятидесяти. Копна торчащих во все стороны седых волос смягчала официозность его костюма. Он взглянул на меня поверх серповидных очков и улыбнулся.

– Рад тебя видеть, Гарри! Ну-с, что у тебя там? Давай сразу к делу.

Мы поднялись на галерею и уселись в мягкие кресла неподалеку от бара. Было начало третьего, комната отдыха пустовала. Я достал из портфеля дневник. Мой собеседник переворачивал страницы, внимательно их разглядывая.

– Очаровательно! Ты прав, Гарри. Дневник – времен Елизаветы, можешь не сомневаться. И написан тайнописью, разработанной достаточно рано.

– Сможешь определить ее разновидность?

Я говорил с одним из лучших в мире экспертов по тайнописи елизаветинских времен. Фред Суит что-то пробурчал.

– Похоже на очень раннюю тайнопись. Не удивлюсь, если ее создал сам Тимоти Брайт, – тогда рукопись можно будет отнести к тысяча пятьсот восемьдесят восьмому году или позже. Правда, есть маленькие отличия… Не исключено, что автор пользовался самой ранней версией системы Брайта.

– Взгляни на водяной знак, Фред: Нидерланды времен испанского владычества. Как дневник елизаветинской эпохи оказался написанным на этой бумаге?

Он поднял лист к окну, прищурил глаза и внимательно вгляделся.

– Ты прав. Бумага именно оттуда.

– Что за дичь! Представь себе служебную записку из архивов британского правительства, напечатанную на официальных бланках Третьего рейха!

Тот пожал плечами.

– Может, да, а может, и нет. К концу шестнадцатого века голландцы ослабили испанские путы. Кроме того, Нидерланды кишели английскими тайными агентами. Но я согласен, это странно.

Суит бросил на меня любопытный взгляд.

– Где ты его раздобыл?

– Извини, Фред, мой клиент не хочет раскрывать свое имя.

Мои слова прозвучали слишком уж по-заговорщицки.

– Однако мне и впрямь нужно взломать этот шифр.

– Попробуй взять «Искусство скорописи и тайнописи» Брайта. У Бодлея эта книга должна быть.

Я поблагодарил Фреда и, оставив машину на парковке колледжа, сел в переполненный автобус, идущий к центру Оксфорда. Обычно по своей читательской карточке я проходил в новое здание библиотеки имени Бодлея, в зал географических карт, но Тимоти Брайт относится к редким книгам, и, следовательно, искать его надо было в старом здании, на другой стороне Брод стрит. Я прошел через первый пост охраны и стал подниматься по винтовой лестнице в крыло гуманитарных наук. Сто футов света, готический мираж… Еще один пост. Охранник напряженно работал над кроссвордом в «Дейли миррор». И вот я оказался в святая святых – в библиотеке герцога Хамфри, почти такой же старой, как и нужная мне книга. Черни сюда входа нет. Отныне и во веки веков.

Я заказал Брайта в зале для дипломников и около часа прождал у стола, где выдают редкие издания.

Меня окружали гротески[7], гербы на потолке и слабый запах старинных книг. Пока вернулась служащая, стемнело. Улыбнувшись, она отдала мне маленькую книгу в кожаном переплете. В одной из узких ниш я нашел свободный стул и уселся между пожилым ученым с нервным тиком и девушкой в мини-юбке и с розовым лэптопом. Я положил книгу на длинную узкую полочку и начал осторожно переворачивать страницы. Слова оказались знакомыми. Старый друг Фред не подвел: ключом к дневнику Огилви действительно была система Брайта.

Правила в этой обители знания строгие и обсуждению не подлежат. Любые разговоры вызывают сильнейшее неодобрение. Рукописи, появившиеся до 1901 года, запрещается копировать. Пользоваться переносными фотокопировальными машинами также нельзя. Перьевыми и шариковыми ручками пользоваться запрещено.

Выбирая между лэптопом и карандашом, я остановился на карандаше и, собравшись с силами, взялся за дело.

Профессор исчез около шести вечера, а девушка – немногим позже. В нише я остался один.

В самом начале десятого, когда начал давать о себе знать мой мочевой пузырь и заболели пальцы, я смутно ощутил чье-то присутствие. Я решил не обращать внимания. Тогда человек смущенно кашлянул.

– Мистер Блейк?

Молодой парень с коротко стриженными аккуратными волосами и медной сережкой. В хорошо сшитом костюме-тройке и с зеленым галстуком. Незнакомец, обратившийся ко мне по имени. Опять. Внутри у меня все оборвалось.

– У вас находятся некие документы, которые вам не принадлежат. Я хочу, чтобы вы передали их мне.

Я постарался ничем не выдать своего смятения.

– И думать забудь, приятель.

– По-моему, вы не до конца осознаете серьезности происходящего. Мне даны указания получить необходимое любым способом.

– У вас наплечная кобура и в ней «беретта-автомат» – все, как полагается?

– Нет, при мне только ручка с ядовитой капсулой, – ответил он с той же интонацией. – Мы солидные люди, мистер Блейк, и не просим вас делать ничего дурного. Просто встаньте и уйдите, оставив рукопись на столе. Возвращайтесь в свою квартиру в Линкольне – там вы найдете конверт, содержимое которого вас не разочарует. Это в ваших же интересах, поверьте мне.

– Будь я проклят, если вы и в самом деле ученый!

Как вы сюда проникли, черт побери?!

Царящие в библиотеки спокойствие и уют придали мне отваги.

– Тсс!

Седоволосая пожилая женщина, сидящая по ту сторону прохода, сердито на нас посмотрела. Мы нарушили запрет на разговоры, и ее лицо пылало негодованием.

Молодой человек смерил меня колючим ледяным взглядом и ушел – так же тихо, как и появился. А меня затрясло.

Выждав пять минут, я вернул Брайта библиотекарше. Из короткой беседы с охранником стало ясно, что того джентльмена он и в глаза не видел. «К нам нынче ходит так много иностранцев, сэр, и у него точно была читательская карточка». Я без лишних слов забрал у охранника свой портфель, вышел на мокрый блестящий тротуар Брод-стрит и смешался с толпами студентов. Я петлял по улицам, путал следы, заныривал в переулки, заходил в пабы через боковой вход – в общем, вел себя как последний тупица. Наконец я пришел к автобусной остановке на Глостер-Грин. В автобусе были только стоячие места, но через несколько остановок стало свободней. Я получил возможность оглядеть пассажиров, которые, при всем своем разнообразии, казались мне головорезами из гангстерского фильма. Впрочем, маленькими группками, кто на той остановке, кто на этой, «гангстеры» сходили. Добравшись до стоянки у колледжа Святого Эдуарда, я с облегчением уселся в машину и рванул прочь из Оксфорда.

Гостиницу я нашел в нескольких милях от Бистера.

В качестве ужина прихватил гамбургер, который съел у себя в номере – за обездвиженной при помощи стула дверью. Еда всю ночь пролежала в моем желудке тяжелым комком.

На следующий день я не стал брать машину и отправился в Оксфорд на автобусе. Вчерашнего вежливого гангстера в библиотеке не было и в помине, и я запросто мог бы выкинуть его из головы. Обедал я в «Кингз армз» – сидя у стены, лицом к помещению. К вечеру Брайт был переписан. Кисть у меня болела. Я повторил вчерашние «петли» по дороге и вместе с горсткой усталых пассажиров сел в автобус.

Бистер был пуст, если не считать нескольких безобидных пьянчуг. Я свернул сначала на Шип-стрит, а потом в какой-то тихий переулок. Ярдах в двадцати от себя я увидел парня и девушку, которые взялись за руки и закружилась в вальсе. Мне показалось это странным. Вдруг я получил ребром ладони по почкам. За этим последовал сокрушительный удар в глаз. Меня охватила жуткая боль. Одновременно из моей руки вырвали портфель. Я лежал на тротуаре, охал и думал о том, как ловко они меня отвлекли.

С трудом, держась за стену, я поднялся на ноги.

Надо было не мешкая возвращаться в гостиницу, пока налетчики не обнаружили, что портфель пуст. Проходя мимо консьержки, я закрыл подбитый глаз ладонью и что-то пробормотал. Надеюсь, та решила, что я пьян.

Оказавшись в комнате, я привычно продел ножку стула в рукоятку двери. Во рту у меня пересохло, била дрожь, но хуже всего была острая боль в почках. Я извлек дневник Огилви из-под рубашки и бросил его на кровать. Пошел в душ. Холодная вода обожгла синяк, а вытираться оказалось еще больней. Затем я позвонил.

Бутерброды в баре закончились, но нашлись чипсы и безалкогольные напитки. Когда их принесли, я сбросил одежду.

Теперь я располагал всем необходимым для медленной, кропотливой работы. Мне предстояло расшифровать скоропись Огилви и переписать его дневник на современном варианте английского. Печатать на английском времен Елизаветы не было никакого смысла.

Я включил лэптоп. Для удобства сэра Тоби я пользовался современной орфографией и даже перестраивал целые фразы (если они звучали слишком архаично).

Это был личный дневник или, скорее, путевые заметки. Они принадлежали перу некого мальчика по имени Джеймс Огилви. Тут и там он вставлял в рукопись стихи, цитаты на латыни и тому подобное, пользуясь в этих случаях обыкновенным письмом. Их я переписывал как есть, в точности повторяя текст – шекспировский или еще чей-либо. Я не обращал внимания ни на дрожь, ни на боль. Пребывая где-то между решительностью и гневом, я стучал и стучал по клавиатуре.

Чипсы и банки «Севен ап» убывали, двадцать первый век отступал… Машина времени незаметно перенесла меня на четыреста лет назад, в странный и опасный мир Джеймса Огилви.

ГЛАВА 5

«Думаете, я невежественный пастуший сын, который, чуть живой от голода, отправился в далекие страны за лучшей долей? Ничего подобного! Да, мой отец был пастухом. Но он был еще и фермером и владел большей частью долины Туидсмьюр. Когда отец умер, мать с неподобающей торопливостью вышла замуж за угрюмого, противного, низкого человека – низкого и телом, и умом. Он был из Драмлзеров, живших в нескольких лигах к северу от нас и слывших головорезами: путника они пропускали с миром только в обмен на его кошелек. Мой отчим был свиреп и невоспитан, и от него, как и от многих моих земляков, отвратительно пахло. Мать же, будучи женщиной пустой и легкомысленной, легко поддалась на его лесть. Вот так и вышло, что этот недостойный, исполненный низкого коварства человек завладел землей, по праву принадлежавшей брату и мне.

Нет, я не какой-нибудь безграмотный пастух. Благодаря собственному усердию и неоценимой помощи, оказанной мне учителем из приходской школы, я научился читать и писать. Этот Динвуди был странным человеком. Одни видели в нем, чужаке, бывшего пирата, другие судачили, что он бежал от гнева английской королевы – после того, как участвовал в неудавшемся заговоре. Находились и такие, кому в его печальном длинном лице мерещился отпечаток былых невзгод. Проповеди его пронизывало уныние, но этим отличались, как мне кажется, проповеди всех тогдашних пастырей.

Он был образованным человеком, а в уединении нашей долины находил какое-то удовлетворение.

Именно через него я познакомился с „Началами“ Евклида, а также сочинениями других греческих и римских ученых мужей. Отец в своем завещании выделил деньги на наше образование, так что я, мой брат Ангус и четыре дочери местного кузнеца научились читать, писать и считать. Нередко я задерживался после уроков, и мы с Учителем о чем только не говорили. Ему довелось попутешествовать, это уж наверняка, однако он мне так и не рассказал о своих занятиях. Динвуди любил приложиться к бутылке, и иногда, когда у него развязывался язык и горящий торф наполнял комнату красноватым мерцанием, он пускался в рассуждения, предмет которых вполне мог привести его на виселицу – как еретика. Я впитывал его речи, как растение в засуху впитывает влагу. И должен признаться, что движимый восторженной – даже безумной – любовью к знанию, я не единожды брал с собой одну из книг Учителя и, сидя среди холмов, читал, хотя должен был бы приглядывать за овцами.

По какой-то странной иронии… Ирония. Учитель часто пользовался этим словом. Оно происходит от греческого „эиронеиа“ [8] и означает „неожиданное противопоставление“. К иронии нередко прибегал Сократ. Так вот, по какой-то странной иронии Учитель, человек выдающихся познаний, предпочел укрыться в нашей долине, а меня то же знание заставляло видеть в окружающих холмах тюремные стены, застившие собой огромный, неведомый мне мир. Что уж там говорить… Весь свой век пасти овец – такая жизнь начинала казаться мне загубленной.

Отчим лишь подогревал мое нарастающее беспокойство. Такого невежду, каким был он, вам никогда не встретить! Но этого мало. Его отличала невиданная свирепость, особенно после виски. Меня часто били. Причина могла быть самая ничтожная – если она вообще находилась. Впрочем, присутствие брата нередко избавляло меня от неприятностей. Ангуса, который был крупнее и сильнее меня, отчим не трогал.

Однажды, спустя несколько месяцев после замужества матери, мне выпала особенно жестокая взбучка, и я, ослепленный бешенством, отлупил отчима лопатой.

Тот, хныкая и потирая многочисленные ушибы, сбежал в трактир, и больше я его тем вечером не видел. На следующий день я сообщил матери, что отправляюсь на юг Англии – возможно, в Лондон, – чтобы найти свою дорогу в жизни. Она плакала и осыпала меня укоризнами, но я не сомневался, что в душе мать обрадовалась избавлению от младшего и столь беспокойного сына. В хозяйстве от меня толку особого не было, а тут еще эти странные мысли, всякая чушь… И ересь, о которой она даже не догадывалась.

Накануне своего ухода я отправился к жившему милях в полутора от нас Учителю. Высоко в небе кружились облака. Они образовали узкую скважину, из глубины которой светила полная луна. Холмы отливали неземным светом, среди теней мне мерещились колдуны.

Учитель – для меня он всегда оставался таковым – был пьян и не слышал, как я вошел. В комнате, залитой красными светом от горящего торфа, было тепло.

Динвуди сидел, развалившись, на стуле и пристально смотрел в огонь. На полу лежала Библия, рядом стояла почти пустая бутылка. Не взглянув на меня, он заговорил:

– Что, уходишь? В город королевы, в эту великую навозную кучу?

– Утром…

Теперь он развернулся в мою сторону. Его щеки и глаза тоже были красными – то ли от виски, то ли от огня.

– О жизни за пределами Туидсмьюра ты не знаешь ничего, Джеймс…

– Как это так? Гляньте, сколькому вы меня научили!

Тот покачал головой.

– Образование – славный щит и смертельное оружие, но одними знаниями ты не обойдешься. Ты так неопытен, а отправляешься один в город, грехов в котором больше, чем в Ниневии.

– Я бывал в Ланарке…

Учитель коротко рассмеялся.

– Ланарк – не Ниневия! – Помолчав, он добавил, словно про себя: – Свидимся ли еще?..

– Кому об этом знать, сэр, кроме Всевышнего?

– Кого – кого? Ах да! Азы ты оставил далеко позади.

Такого сообразительного паренька мне встречать еще не доводилось. Однако тебе понадобится кое-что еще.

Учитель встал и неуверенной походкой направился к стоящему в углу черному сундуку. Меня не единожды разбирало любопытство, что же там внутри, но спросить я не отважился ни разу. И вот теперь Учитель поворачивал ключ в висячем замке и поднимал крышку.

– В помощь твоей сообразительности…

И Динвуди извлек черные кожаные ножны, из которых вытащил длинный, узкий, обоюдоострый кинжал. Я был изумлен! Он протянул мне оружие чуть ли не с благоговением.

– Моряки называют его „Береги яйца“. О том, где он бывал и что видел, тебе знать незачем. Закатай-ка рукав.

Я подчинился. Он пристегнул ножны к тыльной части моего предплечья.

– Такие рукояти встречаются не часто. Она вырезана из слонового бивня.

Меня куда больше интересовал сам клинок. Я потрогал его края и охнул от боли. Такие острые лезвия мне еще не попадались.

– Вложи его обратно в ножны. А теперь быстро вытащи – и постарайся не полоснуть по коже, как только что.

Я вытащил. Внутри ножен имелся выступ, который удерживал кинжал, но, чтобы вытащить его, достаточно было потянуть за рукоять.

– Еще.

Я повторил движение несколько раз. Теперь я выхватывал нож в мгновение ока.

– А теперь опусти рукав и повтори все сначала.

Я так и сделал. Учитель кивнул.

– Теперь еще раз, быстрее.

Я упражнялся до тех пор, пока не отточил движение до совершенства. Учитель был доволен.

– Он – твой друг. Больше никому не доверяй. Пользуйся им только при необходимости. Но если необходимость возникла, пускай его в ход неожиданно, со всей яростью и отвагой.

Я начал было благодарить Учителя, однако тот, не дав мне закончить, нетерпеливо махнул рукой.

– А вот еще один хороший друг.

Учитель достал из-под кровати жердь – где-то мне по плечо, с острым железным наконечником.

– На открытом воздухе ей будет лучше, чем под кроватью. У моряков это называется „абордажным копьем“. Умения особого здесь не требуется, но оружие от этого не становится менее действенным. Защититься от него нельзя. Смотри.

Он держал копье на уровне колена и вдруг сделал выпад, остановившись в дюйме от моего живота. Мой испуг его рассмешил. В красном свете горящего торфа влажные глаза Учителя блестели. Вид у него был вполне сатанинский.

– Если ты поразишь врага сюда, – и он опустил наконечник, указывая на мой пах, – его мучительная смерть будет длиться часы, а то и дни.

– Я не пожелал бы такого ни одному человеку, даже если он нехристь.

Учитель собрался было что-то ответить, но передумал. Вместо этого он откинул занавеску.

– Может быть, еще один друг. Последний.

Над разобранной постелью висела единственная полка с книгами. Он вытащил один из томов и с заметным смущением сунул ее мне в руки. Я опять хотел заговорить, но Динвуди взял меня за плечи и развернул к двери. В последнее мгновение он сказал:

– Я не могу дать тебе лучший совет, чем этот, Джеймс: не расставайся с оружием, держи язык за зубами и не сближайся с людьми сверх меры. А теперь иди, и да хранит тебя Бог, если только Он существует.

Я ушел, и голова моя кружилась – вместе с облаками надо мной. Не может быть, что мир за холмами так опасен, как предполагал мой хмельной преподаватель.

Динвуди был служителем Божьим, но какому именно Богу он служил – тут у меня возникли сомнения.

Утром я перебрался через спящего брата и тихонько спустился по лестнице. Из-за занавески, скрывающей нишу в стене, где спали родители, раздавался тяжелый храп. Пошевелилась одна из свиней. Сума моя была готова. Взяв ее, я услышал, как прошептали мое имя:

– Джеймс!

Сверху на меня смотрело бледное напряженное лицо брата. Я не знал, что ему сказать, и вместо этого только молча помахал. Мое сердце переполнилось печалью.

На улице было холодно и сыро. Я выбрался на дорогу, которой пользовались погонщики скота. Рядом журчал Туид. С темных холмов спускался туман. Дорога свернула к югу, прочь от дома, в котором я прожил всю свою жизнь.

Мили через полторы появилась кузница, окна которой были закрыты ставнями. Дом Фионы… Фионы с длинными черными волосами и радостной улыбкой.

Фионы, которая, останься я в долине, могла бы однажды выйти за меня замуж. Ей было пятнадцать, как и мне. В то мгновение воля почти покинула меня: я понимал, что, если пройду мимо, могу никогда не увидеть ее вновь. Но кузница осталась позади, хотя колени у меня дрожали, а сердце ныло.

Теперь туман начал рассеиваться. Дорога огибала обширные болота, из которых брал свое начало Туид, а дальше вилась вдоль края Чертова Котла. Путь был опасным, и я проявлял всяческую осторожность. Огромный провал был заполнен туманом, и казалось, что в нем кипит вода. Дорого резко пошла вниз, к Моффату, где из дюжины труб поднимался дым. К полудню я уже шел через деревню и не встретил на своем пути ни души.

Теперь я стоял на границе своего мира. За Моффатом начинались незнакомые мне места. Я ждал приключений. Впрочем, мой настрой разбавляли дурные предчувствия. Я продолжал идти на юг, и к вечеру моя дорога слилась с другой, главной, которая вела в Карлайл и дальше на юг.

На то серебро, что дала мне мать, я мог питаться в течение нескольких недель. В руках я нес подаренное Учителем копье, а в рукаве, в закрепленных на предплечье ножнах, притаился кинжал. За время моего долгого пути я не единожды задумывался о прошлом этого диковинного человека и об историях, которые мог бы мне поведать этот кинжал. И все равно, с копьем и кинжалом я чувствовал себя в безопасности. Вздумавший подстеречь меня грабитель мог запросто остаться лежать с перерезанным горлом.

В моей суме был не только кошелек с деньгами, но еще маленькая Библия и – да благословит Господь моего преподавателя! – „Жизнеописания“ Плутарха в переводе Томаса Норта. Бесполезный груз? Моя мать так и сказала бы. Однако меня ждали испытания, а спасение мое таилось в мудрости глубоко свободных людей: Солона, Филопемена, Тита Квинция Фламинина, Гая Мария… Их мысль, пробившись сквозь пелену времен, разгоняла страхи и освещала путь, до тех пор скрытый во тьме. Их дружеское присутствие делало меня сильнее, и я искренне верю, что без них не дожил бы до этого дня.

Вам может прийти в голову, что идущий по незнакомым местам деревенский паренек – подходящая жертва для завзятых ловкачей, которые готовы притвориться любезными попутчиками, хотя интересуют их лишь его монеты. Некоторые и вправду пробовали завязать со мной знакомство. Это произошло в первый же день, когда я, с наступлением темноты, остановился на постоялом дворе, где дарили жара и веселье.

Не буду утомлять вас описанием всего, что приключилось со мной за время долгого пути на юг: обстоятельства заставляют меня беречь бумагу. Благодаря этим же обстоятельствам я вынужден писать в спешке – ибо на вопрос, выживу я или нет, ответ будет получен еще очень не скоро. Ограничусь лишь тем, что скажу: трудности оказались мне по плечу. Зато когда три недели спустя я вошел в Лондон – без монеты в кармане и с истершимися подошвами – с меня сняли мерку и нашли непригодным для мира людей.

Туман над великим городом я увидел за полдня до того, как передо мною предстал он сам».

ГЛАВА 6

«На подходах к городу мне стали попадаться дома, подобных которым я не встречал ни разу в жизни. Они походили на дворцы и своим великолепием почти не уступали замкам, виденным мною издалека, пока я шел на юг. К некоторым из них вели длинные широкие проходы. Сами дома были окружены правильно расположенными деревьями и кустами, и при взгляде на эти узоры становилось ясно, что это дело человеческих рук. Дорога стала шире. Время от времени мимо меня проезжали всадники – иногда по одному, иногда по двое или трое – прекрасно одетые, с длинными узкими мечами в ножнах. Дома уменьшились и лепились близко один к другому, а места для садов вокруг них я почти не видел.

Теперь я встречал обыкновенных прохожих, которые почти не обращали на меня внимания. На всем долгом пути из Шотландии я предпочитал оставаться в одиночестве – „держа язык за зубами“, как сказал бы Учитель. Я был столь враждебен и неразговорчив, что незваные попутчики быстро находили повод для расставания. Здесь я с такими трудностями не сталкивался. Мне даже не кивнули ни разу.

Я шел по городу уже час. Мимо тянулись ряды жавшихся друг к другу домов, сотни прохожих месили уличную грязь. Мне тут же вспомнился наш коровник. Впрочем, даже он вонял меньше. Я начал ловить на себе любопытные взгляды. Наверное, внимание привлекала моя одежда – бриджи с шапкой – и копье. Мимо меня, хихикая, пробежали две молодые женщины – каждая прикрывала рот ладошкой, а на их лицах я заметил какой-то белый порошок, что показалось мне весьма странным.

Все то время, что я приближался к центру города, суеты и шума вокруг меня становилось больше: какие-то люди тянули за собой тележки, полные овощей, магазины выставляли в витринах покрытое мухами мясо, женщины несли мешки с хлебом и мукой… Всадников стало тоже больше. Они были в чулках (как у моей матери), в одежде с оборками и в повязках из белой материи вокруг шеи, носили мечи и обычно держались с некоторым самодовольством, а их кони не уступали хозяевам в великолепии и высокомерии. Другие лондонцы – одетые в лохмотья, покрытые вшами – протягивали сложенные горстью ладони, прося милостыни. Один или двое играли на мандолинах, как принято у попрошаек в Ланарке.

Вскоре я шел вдоль узких улиц, среди которых попадалось множество трактиров; здесь сновали туда-сюда торговцы, мелькали повозки с бочками, древесиной, тюками шерсти и прочими товарами. На холме стояла огромная квадратная башня, на четырех углах которой имелись свои башенки, и на каждой из них развевалось по флагу. Однако не сама башня привлекла мое внимание. Рядом стояла виселица, на которой покачивались тела трех казненных. Дальше я увидел огромную арку, неподалеку от нее какие-то шесты, а на них – кормовая репа, что ли… Приблизившись, я с ужасом разглядел, что это человеческие головы. Они уже высохли и потеряли цвет, рты с отвисшими нижними челюстями были широко открыты, и в них, а также в ушах и глазных впадинах, жужжали мухи.

Вниз по шестам растекались темные пятна. Какое варварство! Я не верил собственным глазам! Что бы эти люди ни сделали, разве не были они христианами, разве не заслуживали погребения по христианскому обычаю? Борясь с тошнотой, я шагнул под арку. Похоже, никто в окружавшей меня толпе не замечал этих мерзких шестов.

Ближе к вечеру небо потемнело, вроде собиралась гроза. Я шел вдоль широкой реки, называвшейся Темзой. Вверх и вниз по полоске воды сновали маленькие корабли, многие из них с грузом. Прежде я видел такие только на картинках. Они очаровали меня, и я почти забыл страшные головы, под которыми проходил раньше. На набережной стояла деревянная лебедка, с помощью которой грузили бочонки – судя по всему, с французским вином. Наконец я дошел до моста. Уже почти стемнело, а у меня не было ни денег, ни места для ночлега. Кроме того, я ужасно устал, так как в тот день отшагал четыре лиги.

Здесь, к югу от реки, резала глаза нищета. Но и веселья тут было больше – так мне показалось. По улицам толпами бродили пьяницы. Совсем не молодая женщина (лет, возможно, сорока) с ярко накрашенными губами и усыпанным белым порошком лицом как-то странно улыбнулась. Мне стало неприятно. Я не обратил на нее внимания и прошел мимо. От женщины пахло цветами и потом. Шагов через пятьдесят, а то и меньше, путь мне преградили четверо юношей, выглядевших старше меня на несколько лет. На них были плоские шапки с перьями, а на поясе у каждого висело по длинному узкому мечу. Их поведение совсем мне не понравилось.

Самый старший из них, с тупым лицом, в тускло-красном плаще и тонких бриджах, остановил меня, подняв ладонь.

– Откуда ты приполз, деревенщина? Из Шотландии?

Его друзья, стоявшие вокруг меня, хрипло расхохотались.

– А где ты украл свою одежду? Вынул из задницы у овцы?

Опять смех. Я попытался оттолкнуть его и пройти, но он пихнул меня в грудь и сказал:

– Разговор еще не окончен, парень!

Его лицо находилось в футе от моего, изо рта у него отвратительно пахло портвейном.

– Ты мне тоже не нравишься! – ответил я.

Он уставился на меня в сердитом изумлении и ударил наотмашь по лицу. Удар был сильным и неожиданным – я отшатнулся и чуть не упал. Юноша наступил на выроненное мною копье. Устояв на ногах, я внезапно, „со всей яростью и отвагой“, выхватил из рукава кинжал и метнулся к горлу моего противника. Он замер с широко раскрытыми от ужаса глазами. Я только проколол кожу у него на горле, и из ранки потекла кровь, а я громко, не сдерживая гнева, спросил:

– Я действительно из Шотландии, сэр. Вы хотите что-то сказать по этому поводу?

Все еще бледный, он тряс головой и отступал, но тут я краем глаза заметил, что один из его товарищей потянулся за мечом. Меч мне показался не длиннее руки.

Он был короче моего копья раза в два.

Защититься от удара копьем в живот, когда его вскинули от уровня колена, невозможно. Бросив кинжал, я схватил копье и ударил всем своим весом: я чувствовал смертельную опасность, а кроме того, очень разозлился. Железный наконечник погрузился в живот моего врага на целый палец. Он рухнул и начал кататься по земле, закрыв рану ладонями и вопя от боли. Между пальцев струилась кровь. Его товарищи с криками разбежались – ох и отважные же парни! – оставив раненого выть в одиночестве. Женщина, улыбнувшаяся мне мгновением раньше, куда-то исчезла.

Я подобрал кинжал и пошел своей дорогой, слушая крики и стараясь ожесточить свое сердце.

Не прошагал я и сотни шагов, как был опять остановлен – на этот раз ровесником, одетым чуть ли не в лохмотья.

– Я видел! – сказал он с акцентом, который я разбирал с большим трудом. – Ты чужак в здешних местах?

– Чужак! И что?

Недавнее волнение заставило мой охрипший голос дрожать.

– Это Саутворк, и с наступлением темноты здесь становится опасно. Тут бродит немало жуликов и охотников за кошельками.

– Да! И ты, возможно, один из них!

Мой кинжал опять был в рукаве и мог в единый миг оказаться у его глотки. Незнакомец рассмеялся.

– Меня зовут Майкл, – представился он. – Клянусь всем, что есть самого святого: чужаки подвергают себя большой опасности, приходя сюда!

– Ты видел, как я расправляюсь с ее величеством Опасностью.

– Еще бы!

Раненый человек все метался по земле и выл. Прохожие обходили его стороной, почти не обращая внимания. В голосе Майкла слышалось восхищение, хотя чем тут было восхищаться – я не понимал.

– Где ты собираешься ночевать? – спросил он.

Я замешкался с ответом, не зная, стоит ли доверяться незнакомцу, но потом решил, что немедленной опасности тот не представляет.

– Мне негде ночевать, а если ты решил сыграть со мною шутку и избавить меня от кошелька, то не трудись понапрасну. Денег у меня нет.

– А как насчет еды?

– Я ел вчера.

– Иди за мной.

Я решил, что остаться одному в этих недружелюбных краях опасней, чем отправиться вслед за своим ровесником. Не ослабляя внимания ни на минуту, я пошел за ним. Запах нечистот мешался с ароматом еды, доносившимся из многочисленных кабаков. Вскоре мы вошли в один из них. Там было шумно и светло, а над выходом я заметил нарисованный галеон – похожие мне попадались в книгах Динвуди. Такого шума я не припомню даже в гостиницах, в которых доводилось останавливаться по пути на юг. От множества тел и полыхающего у входа огня было жарко.

– Найди свободное место, – сказал Майкл и ринулся в дальний угол комнаты.

В это мгновение трое мужчин, все как один пьяные, встали, собираясь уходить. Я пробился сквозь толпу, привлекая к себе внимание. Виновато в этом было, наверное, мое копье, хотя кровь с наконечника к тому времени и была вытерта. Я сел. Вскоре появился мой товарищ с двумя кувшинами пива в руках.

– Пей, – сказал он. – Еда сейчас будет.

– Почему ты это делаешь? – спросил я. – Ты же видишь меня впервые. Сдается мне, что тобою движет не милосердие.

Майкл ухмыльнулся и поднял свой кувшин.

– Есть у меня кое-какие соображения.

– Ты о тех грубиянах?

– Я о том, как ты с ними расправился.

Я пригубил пиво. Оно было крепким. Прикончи я целый кувшин, то опьянел бы, как и большинство посетителей таверны. Поэтому я решил прихлебывать пиво (из учтивости), но совсем по чуть-чуть – так, чтобы вместе получилось не больше обычного глотка.

– Значит, шотландец?

– Да.

– Пришел в большой город искать работу.

– Верно.

– A y самого нет ни денег, ни крыши над головой.

– Вкратце ты рассказал обо мне все. Но только вкратце. Еще я вооружен, всегда держу ухо востро, и шутки со мною плохи!

– Тут по-другому и нельзя, – улыбнулся Майкл. – Хотя меня бояться нечего.

– А я и не боюсь, уж поверь.

Тут к нам подошла женщина, которой было примерно столько же лет, сколько моей матери. Она принесла тушеное мясо с овощами, хлеб и столовые принадлежности. Верхняя часть ее груди была самым бесстыдным образом открыта. Я не знал, куда деть глаза. Женщина с тревогой посмотрела на мое копье, но вслух ничего не сказала. Я начал жадно есть. Майкл, не отрываясь от еды, то и дело исподтишка на меня поглядывал.

Кожаные ножны моего кинжала надежно согревали предплечье.

– Говоришь, вооружен… Но в ближнем бою от него толку мало, – кивнул он на мое копье.

Интересно, разглядел он в сумерках, как я пустил в ход кинжал?

– Для ближнего боя у меня припасено кое-что еще.

Майкл опять ухмыльнулся. Улыбка у него была почти счастливая.

– Не сомневаюсь! Все шотландцы такие воины?

Он замахал рукой и позвал какого-то человека, стоявшего в дальнем конце комнаты. Человек был совершенно лыс, и таких загорелых людей я видал только на картинках в книге Учителя Динвуди о путешествиях сэра Джона Мандевиля. Его руки с сильными мышцами были покрыты рисунками. На лице выделялся большой нос. Желтые зубы прогнили. Он сел за наш стол и поставил перед собой кувшин с пивом.

– Это Турок.

Я воинственно кивнул в ответ. Майкл наклонился вперед, за общим грохотом его было едва слышно.

– А это шотландец. Каких-нибудь десять минут назад он убил человека. Я видел это собственными глазами.

Глаза у Турка расширились.

– Возможно, бедняга еще жив. Я действовал, защищая себя.

Турок взглянул на мое копье.

– О чем думает этот дурак? Он считает, что может прийти с этой штукой в переполненный кабак и не вызвать всеобщего любопытства? Почему ты не спасаешься бегством? Все шотландцы убивают так нагло?

Ты что, не замечаешь, что на тебя смотрят из всех углов?

– По правде говоря, сэр, я встретил в этом городе столько странного, что мне до остальных сейчас мало дела.

– Кто-нибудь еще видел?

Глаза Турка были по-прежнему широко раскрыты.

– С тем человеком было трое товарищей. Они все бросились врассыпную.

– Немудрено!

Турок отпил из своего кувшина.

– Опиши их.

– На них были дорогие плащи, белые оборки на шее, шапки с перьями. Они носили мечи, и лет им было немногим больше, чем мне.

– Это не охотники за кошельками, – сказал Турок. – Они – сыновья знатных родителей. – Он свистнул через щель между зубами и помотал головой. – Ты засунул свою голову в петлю, мой маленький шотландец. Тебя наверняка ищут. Еще до утра, а может, даже и часа не пройдет, как ты будешь схвачен и брошен в Ньюгейт. А тогда, если ты не богач…

И он резко провел себе ребром ладони по горлу.

– Но я не сделал ничего дурного! – сказал я в смятении.

Мне тут же вспомнились те головы на шестах. Турок все ухмылялся.

– Ничего-то ты не понимаешь! Возможно, у них богатые отцы. Судья свое дело знает. А если вдруг что забудет, то мешочек с золотом послужит хорошим напоминанием.

Страх и отчаяние пробрали меня до костей. Я оттолкнул тарелку.

– Тогда мне нельзя здесь больше оставаться!

Я глянул на дверь, которая через секунду отворилась. Я испуганно вцепился в копье, но увидел лишь двух женщин средних лет, с густо накрашенными и посыпанными порошком лицами, в ярких безвкусных платьях – сплошь в пятнах и с подолами, вымазанными уличной грязью.

– Да! – сказал Турок, неуклюже передразнивая мой акцент. – Куда же ты отправишься?

– Обратно в Шотландию. Я достаточно насмотрелся на этот город, на эту навозную кучу. Лучше бы я оставался где был.

– А сможешь ли ты убежать от всадников? Ты уж прости, но ты… как бы это сказать… заметный. Да, слишком заметный.

Он оглядел мою одежду сверху донизу и неприятно осклабился.

– Я придумал кое-что получше, – сказал Майкл.

Я чувствовал, что это ловушка, но что мне было делать?

– Шотландец ищет место для ночлега, и ему нужна работа.

– Работа?

Турок повысил голос. Он даже немного охрип, но в его голосе мне слышалось что-то еще. Я и так не дремал, а теперь был готов без дальнейших разговоров с ними расстаться.

– У меня есть что тебе предложить.

– А какая работа? – спросил я.

Турок все ухмылялся.

– Такая, что ты сможешь избежать встречи с палачом. Этого вполне достаточно.

К нам подошла одна из девушек. Она напомнила мне Фиону, хотя была вроде чуть постарше. На ее лице с ярко накрашенными губами я заметил все тот же белый порошок, любимый лондонскими щеголихами.

– Поговорим о деле, джентльмены?

Мой товарищ отмахнулся от нее, как от мухи. Мне такое обращение с женщиной показалось оскорбительным, но та не обиделась, а просто перешла к следующему столу.

– О каком деле? – спросил я.

Девушки изумленно уставились на меня, потом переглянулись и покатились со смеху.

– Здешние женщины торгуют своим телом, – наклонился ко мне Майкл. – Многие джентльмены пересекают мост лишь затем, чтобы весело провести вечер.

Здесь такие тоже есть.

У меня ушло несколько секунд на то, чтобы понять, о чем он. Ну и нравы! Нежели это и в самом деле так?

Я вспомнил Фиону, приходившуюся ровесницей той девушке и так на нее похожей. Но Фиона застенчива, добра и весела. И как только женщины могут быть такими разными?

– Думает ли она о своей душе? – спросил я.

Слова Майкла поразили меня. И разожгли мое любопытство. Турок рассмеялся, словно услышал невесть какую остроту.

– Здешние души прокляты от рождения, шотландец!

Может, лучше было остаться в долине? Я мог бы сразу, рискуя встретиться с констеблями, отправиться в обратный путь и еще раз пройти эти пятьдесят лиг.

Но Турок прервал мои размышления:

– Мы ночуем в подвале – тут, неподалеку. За ночлег берут совсем немного, а на эту ночь ты наш гость. О работе поговорим завтра.

Он прихлопнул блоху на сильной руке.

– Я подумывал о работе в магазине или еще где-то, где пригодилось бы мое умение писать. Так какого рода эта работа?

Турок, хитро улыбаясь, постучал пальцем по своему большому носу. Я разозлился и сказал:

– Или вы мне сейчас же все расскажете, или я благодарю вас за еду и ухожу!

– У тебя едва ли есть время на то, чтобы допить пиво, – ответил Майкл. – Твои джентльмены уже наверняка успели сходить на другой берег и сейчас возвращаются обратно, прихватив с собой друзей. Давай, шотландец, решай! Турок или палач? Кого ты выбираешь?»

ГЛАВА 7

«Я не доверял своим новым товарищам и решил не спать. Лежал на влажной соломе, спрятав торбу под себя, а рукой обвив копье. Вскоре у меня по всему телу ползали блохи. Я прислушивался к доносящемуся из темноты храпу дюжины, если не больше, постояльцев.

В углу раздавался непонятный шорох. В тесной комнате пахло потом, сыростью, дрянным вином, а теперь еще и мочой. Дышал я с трудом.

Наверное, я все-таки заснул. Потому что когда я вновь открыл глаза, из окошка под потолком лился холодный серый свет.

Я сел. Руки и ноги чесались и были сплошь покрыты красными следами от укусов. Я с отвращением оглядел лежащих как попало незнакомцев и затосковал по брату, по нашей с ним дружбе.

В углу с открытым ртом спал одетый в лохмотья Майкл. Турка нигде не было видно. Взяв торбу и копье, я направился к выходу, перебираясь через жалкие тела спящих. Оказавшись в узком проходе, я начал жадно вдыхать доходивший туда свежий воздух. Отхожее место было за углом, и пользовались им сотни жителей – судя по количеству смотрящих на меня окон. У единственной водокачки присела собака.

Я отступил обратно в проход, ломая голову, как выбраться из этого ужасного города, как вдруг увидел стоящего на улице Турка. Он одарил меня широкой желтозубой улыбкой.

– Шотландец! Надо тебя отсюда увести, и как можно быстрее!

Появился протирающий глаза Майкл.

– Выброси его, – сказал Турок, кивая на мое копье.

– Ни за что! Вчера вечером оно спасло мне жизнь.

– А сегодня приведет тебя на виселицу.

Я помотал головой.

– Упрямый остолоп, – пробормотал Турок.

Он развернулся и проворно зашагал впереди. Мы шли на север, к мосту, через который я перешел вчера вечером. Нам попалось темное пятно – там, где я вспорол живот своему врагу. По размером оно превосходило человеческое тело. Жив ли тот человек? Или умирает где-то в мучениях?

Майкл указывал на пятно и что-то прошептал Турку. Он сказал:

– Шотландец, если появятся констебли или шайка молодых господ, беги со всех ног. Спасайся, если сможешь.

В свете раннего утра, когда не было ни шума, ни суеты, ни пьяниц, это место производило самое унылое впечатление. По улице, пошатываясь, бродили женщины, а некоторые из них сидели, сгорбившись, прямо в переулке.

Сразу за мостом мы свернули вправо. Здесь, несмотря на ранний час, жизни было куда больше. К нам приближались несколько джентльменов, едущих верхом. Глаза Турка испуганно раскрылись.

– Твое копье! Ты, шотландская бестолочь! – прошипел он. – Выброси его!

Я опять замотал головой, хотя ноги у меня дрожали. Джентльмены проехали мимо.

Мы продолжали двигаться вдоль набережной. Теперь нам встречались торговцы, которые тащили за собой тележки с бутылками и мешками. Турок так и рвался вперед, он почти бежал, словно впереди нас ждал спасительный приют. Его нетерпение оказалось заразительным, и я зашагал быстрее, хотя и опасался, что спешка только привлечет внимание. Мои товарищи не посвящали меня ни в какие подробности, а я не видел смысла о чем-либо их расспрашивать.

И тут я заметил его… Пусть я и видел такой на картинке в одной из книг Учителя, но действительность заставила меня широко открыть рот. Заметив мое изумление, Турок рассмеялся, хотя что-то по-прежнему не давало ему покоя.

Паруса трехмачтового корабля были убраны. Такелаж смахивал на паутину. Вдоль борта тянулся ряд квадратных отверстий. По сходням сновали люди, груженные бочками, мешками и сундуками. На пристани беседовали несколько господ, при мечах и в пышных атласных нарядах – зеленых, желтых и красных.

Я начал понимать, что за работу предлагал мне Турок. Можно было тут же развернуться и убежать. Вместо этого я спросил:

– Куда он направляется?

– Никто не знает. Ты идешь добровольно?

Кинжал и копье были при мне, и я знал, что смогу убежать от этого здоровяка. Но убежать куда? В вонючий подвал в Саутворке? В объятия к палачу? Турок обязательно закричал бы „Убийца!“, справедливо рассчитывая на вознаграждение, каким бы оно ни было.

Я представил свою голову, насаженную на кол, жужжащих мух… В конце концов, я искал свою дорогу в жизни и пришел сюда не затем, чтобы стать беглым каторжником или попрошайкой. Я чувствовал какое-то странное влечение к этому величественному кораблю – с резкими командами офицеров, доносящимися с палубы, со всеми его запахами и суетой. Меня влекли земли, которые он, возможно, посетит и которые я иначе не увижу. Разве что на картинках у Динвуди.

А еще, как бы там ни повернулось, у меня будут какая-никакая еда и место для сна. Получше, чем кишащий блохами подвал или камера смертников в Ньюгейте.

– Сколько продлится плавание?

Турок пожал плечами.

– Не знаю.

Мои товарищи ждали. Я посмотрел на них, потом опять на корабль и двинулся вперед. Майкл и Турок шли справа и слева от меня и ухмылялись от уха до уха.

Они завлекли меня на борт, и я подозревал, что за это им полагается вознаграждение.

– Дайте знать, что я поднялся на борт по собственному желанию, как свободный человек, а не по чьему-либо принуждению.

Турок радостно кивнул. Выполнит ли он мою просьбу, зависело, скорее всего, от размера ждущей его награды.

Мы встали в конец небольшой очереди. У бочки, на которой лежали бумага, перо и чернила, сидел краснолицый человек. С Турком они были знакомы.

– Опять с нами пойдешь, Ферхат?

– Так точно, мистер Туисс!

– Даже кабацкая шваль и та не идет к нам добровольно. Твой опыт очень пригодится. Может, на этот раз охота окажется более удачной.

Мистер Туисс поглядел на меня.

– Что за мелюзгу ты к нам привел? Как тебя зовут, парень?

– Джеймс Огилви, сэр.

– А это что у тебя?

Он с любопытством разглядывал мое копье.

– Рыбу ловить, сэр.

Я услышал, как Турок чуть не задохнулся.

– Через свою дерзость он отведает кнута еще до конца плавания, – словно в шутку сказал мистер Туисс.

– Мистер Туисс – старшина! С ним нельзя так разговаривать, шотландец.

– Скоро разберется, что к чему, – сказал мистер Туисс. – Сдается мне, ты попал в какую-то передрягу?

Я ничего не ответил, хотя сердце у меня в груди так и заколотилось.

– Возможно, влип в большие неприятности?

Не зная, что говорить, я стоял молча. Мистер Туисс пристально на меня смотрел. Потом пожал плечами.

– Нам до этого дела нет. В море хоть раз ходил?

– Нет, сэр.

– Делать что-нибудь умеешь?

– Читать и писать.

– Я спрашиваю, умеешь ли ты делать что-нибудь полезное?

Похоже, он использовал иронию так, как это делал Сократ.

– Чем раньше занимался?

– Мой отец был фермером.

– Ну вот! Что ж ты сразу не сказал? Скоро на борт загрузят скот. Будешь за ним приглядывать.

Он записал на листе бумаги мое имя.

– На время плавания ты на королевской службе. Измена карается смертью. Найди себе место для сна и присоединяйся к погрузке. Не отлынивай! Мы должны успеть к вечернему приливу.

Меня охватили волнение и радость.

В палубе был открыт люк, люди один за другим входили и выходили. Я последовал за Турком, неловко спускаясь по крутым ступеням. Дальше была еще одна лестница, а потом длинный темный коридор.

– Скоро тут станет тесно, – предупредил меня Турок. – Предоставь место у пушек другим. Пушки-то появятся непременно…

Коридор оканчивался большой низкой комнатой. Чтобы не удариться о балку, мне пришлось пригнуть голову. Между балками висели длинные узкие сетки.

– Выбери себе гамак и положи в него свои вещи.

Я бросил торбу, копье и куртку в одну из сеток и присоединился к безостановочно движущимся людям на палубе.

Все утро я с остальными моряками, которые, все как один, были весьма суровы на вид, вкатывал здоровенные бочки с водой и пивом в сеть, подвешенную на деревянной лебедке. Несколько мужчин поднимали этот огромный груз в воздух и разворачивали лебедку так, чтобы бочки сквозь открытый люк опускались в темные недра корабля. Потом я помогал устанавливать бочки в сумраке трюма.

К полудню мышцы у меня болели, а спина отваливалась. Из глубины корабля начал подниматься дым, мешавшийся с запахами дегтя и пота. Следуя указаниям мистера Туисса, мы прекратили работу и спустились в большую комнату со столами и скамьями. Здесь запах дыма, идущий из смежной кухни, был особенно силен. Мы выстроились в очередь. Нам раздали галеты и по огромному кувшину пива. Галеты оказались просто каменными. Отовсюду слышался стук: люди колотили ими об углы и края скамеек.

– Хангер! – воскликнул сидящий рядом со мной Турок и помахал какому-то моряку.

Маленький, крепко сбитый человек ухмыльнулся нам и сел напротив. Полную галет тарелку он принес с собой.

– Ну что? Не подцепил еще дурную болезнь? Похоже, ты соскучился по неприятностям!

– Точно, – ответил человек по имени Хангер. – Куда мы направляемся? Команда для такого большого корабля очень уж мала.

– И мне так показалось, – кивнул Турок. – Да и запасов никаких. Говорят, за этой экспедицией стоит сэр Уолтер Рэли.

– Кабацкие сплетни! – ответил Хангер презрительно.

– Сам-то что думаешь?

Турок – вот это да! – разгрыз галету и громко захрустел. Я жадно пил пиво: поработали мы немало, так что в горле у меня пересохло.

– Мы будем искать карибское золото, – сказал Хангер. – Вы видели порты – аж для десяти пушек. Вполне достаточно, чтобы напугать до полусмерти любого испанского капитана.

– Ага, только там пока пусто. Где сами пушки?

И кто будет из них стрелять? Людей едва хватает, чтобы поставить паруса.

– Что мы вскорости и сделаем, бьюсь об заклад!

Человек, сказавший это, присоединился к нам только что.

Дым начал есть мне глаза, однако окружающим, кажется, не мешал. Я закашлялся и отпил еще пива. Напиток был мне внове, и теперь я не без удовольствия ощутил его воздействие.

– Карибское золото! Это уж наверняка, мистер Чандлер, – согласился с подошедшим Турок.

Тут что, все знают всех?

– И аутодафе, если только нам не добавят людей.

– Аутодафе? – спросил я.

Чандлер удивленно на меня посмотрел.

– Ты не знаешь, что такое „аутодафе“?

Я смутился и помотал головой. Тот, откинувшись, захохотал.

– А на борт тебя заманил, разумеется, Турок!

– Я сам хотел попасть на корабль, и никакой Турок меня не упрашивал!

– Осторожней! Не задирай юного шотландца, – сказал Турок словно в шутку.

– У него крутой нрав, и он способен на любую жестокость, – радостно присоединился Майкл. – Я собственными глазами видел трех человек, которые с воем катались по земле, пытаясь засунуть на место выпущенные им кишки!

Я предпочел не спорить, решив, что среди моих новых товарищей такая слава не помешает.

– Готов поспорить, что загрузка корабля – уловка, – сказал человек по имени Хангер. – Рассчитанная на лазутчиков Мендосы. Мы наверняка зайдем в Портсмут и возьмем там еще провизии и людей. А пока рано что-либо говорить.

Раздираемый любопытством, я спросил:

– Мендосы?

Человек по имени Чандлер откликнулся:

– Что за отсталый народ эти шотландцы! Ты знаешь вообще хоть что-нибудь?

– Я знаю, как перерезать глотку!

Чандлер прищурился. Наверное, прикидывал, где в моих словах хвастовство, а где – правда. Сказать он ничего не успел. К нам шел невысокий плотный человек с короткой дубинкой в руке. Держал он ее как-то странно. В следующую секунду я заметил, что у него не хватает на руке двух пальцев. Борода и бакенбарды были такими густыми, что они делали его похожим на какое-то животное, покрытое мехом. На меня уставились маленькие свиные глазки, чем-то похожие на камешки.

– Заканчивайте и принимайтесь за погрузку!

– Есть, мистер Солтер!

Меня поразила раболепность в голосе Турка. Что-то подсказывало мне, что слава пятнадцатилетнего головореза не произведет на бородача особого впечатления.

Волшебство следующих дней невозможно описать! Подчиняясь хриплым командам мистера Солтера, мы поднялись на мачты и поставили паруса. С высоты мачты я видел большую часть Лондона и даже немного за ним. Паруса наполнились ветром, и мы заскользили по Темзе. Турок показал, где Гринвич и Айл-ов-Догз. Река постепенно расширялась, и к концу первого дня до ближайшего берега было не меньше мили. Тогда на корме зажгли огромный фонарь, и дальше корабль шел в темноте. Вскоре к горлу у меня подкатила тошнота, и я, под смех окружающих, поспешил вдоль прохода, выбрался наверх, пробрался к фальшборту и опустошил желудок прямо в море.

На третий день подгоняемый криками мистера Солтера корабль начал поворачивать к большому городу с огромной гаванью. Вдоль берегов тянулись ряды хорошеньких белых домиков и лавок, а на улицах было полно людей. Я как раз убирал парус, название которого было для меня настоящей загадкой. И располагался он на высоте, достаточной, чтобы испугать меня. Мы работали вместе с Хангером и Турком.

– Что это за город?

– Плимут!

Корабль скользил вдоль длинной пристани, сплошь заваленной мешками, бочками и всякими другими грузами. Несколько детей приветственно нам махали. Мы проплыли мимо какого-то парусника, который был немногим меньше нашего.

– „Лайон“, – произнес Хангер с благоговением.

– И „Роубак“, – сказал Турок. – А это что за корабли?

Турок, судя по всему, не умел читать.

– „Дороти“ и „Элизабет“, – ответил ему Хангер.

Но восхищаться нам было некогда. Нас ждала погрузка. Солдат в порту собралось видимо-невидимо. Я с удивлением заметил, что копья у них такие же, как у меня. Такого количества запасов я не видел за всю свою жизнь! Сундуки, бочонки, мешки, бочки побольше, корзины с сушеной рыбой, с черносливом… А уж сидра, вина и пива было столько, что все собравшиеся могли бы не просыхать месяцами!

С пристани раздался хриплый окрик:

– Дорогу!

Люди с короткими дубинками, одетые в морскую форму, гнали несколько десятков изнуренных, серолицых мужчин самых разных возрастов. Некоторые из них были пьяны.

– Кто они? – спросил я у Турка, с которым мы закатывали бочку в подвешенную к лебедке сеть.

– Судя по виду, острожники, – ответил тот. – И кабацкий сброд.

Кажется, Турок забыл, что впервые я увидел его как раз в кабаке.

– Насильно взятые на флот, – просветил меня Хангер. – Люди боятся служить. После экспедиции сэра Хамфри удивляться тут нечему.

Другой матрос, по имени Хог, вытер лоб.

– Говорят, перед той бедой рулевой слышал странные голоса, а на крючок им попадались необыкновенные морские твари. А незадолго до потопившей их бури мистер Кокс видел белые скалы, которые исчезали, как только корабль к ним подходил.

– Чушь, – сказал мне Чандлер. – Люди боятся идти в плавание, наслушавшись астрологов. А у тех планеты не так выстроились. Юпитер и Сатурн встретились на восьмидесяти трех градусах, так что мы вступили в век Огненного Треугольника. Пришли времена великих бедствий. Путешественникам Томас Портер пророчит лютые муки, а Юан Ллойд обещает нам тьму-туман, бурю-ураган и всякие другие напасти!.. Басни, годящиеся разве что для баб, – продолжал наставлять меня Хангер. – Многие матросы и вправду верят в эту ахинею. Шотландец, дела обстоят совсем не так. Людей в этом плавании пугает кое-что из нашего мира – дух и небеса тут ни при чем. Люди боятся аутодафе.

Опять это слово, которое всегда произносится с таким страхом. Даже манящий блеск карибского золота не мог пересилить эту боязнь.

На то, чтобы набить трюмы „Тигра“, ушло три дня непосильного труда. Десять пушек, внесенных на борт по частям, собрали уже здесь. Я тогда еще подумал, что эти громадные орудия должны были развеять опасения Турка и его друзей. Теперь на борт взошли матросы и солдаты. На корабле вдруг стало очень тесно, прямо повернуться было негде. И тогда же появились джентльмены.

День подходил к концу, когда Турок вдруг изо всех сил замахал мне, чтобы я подошел. Мы свесились через фальшборт и стали смотреть на маленькую группу внизу.

– Вон сам Уолтер Рэли, – сказал Турок с благоговением. – Он фаворит королевы, недавно произведен в рыцари! Рядом с ним стоит Томас Хэрриот.

– О Господи! Филип Амадас! – воскликнул Хангер в смятении, когда из кареты вышел какой-то крошечный человечек.

– А эти кто? – спросил я.

Из второй кареты вышли двое людей, которые выглядели очень странно. С ними было еще несколько джентльменов.

– Весь Лондон их знает, – ответил Турок. – Их зовут Мантео и Уончес. Туземцы, привезенные из Америки.

– Все ясно, – сказал Хангер. – Мы направляемся в Америку.

– Наверняка через Вест-Индию, – добавил Турок. – Заодно и пограбим немножко…

– Да будут благословенны пушки!

Дел мне хватило до самого вечера: на борт погрузили кур, свиней и коз. Мистер Солтер выделил для меня на палубе совсем узенький прямоугольник. Однако я справился и полагал, что, несмотря на тесноту, прекрасно все устроил, в связи с чем испытывал некоторую гордость. Наконец на борт поднялись джентльмены, большинство – на „Тигр“. Оставшийся на пристани Рэли сел в карету и уехал.

Девятого апреля тысяча пятьсот восемьдесят пятого года наши корабли бесшумно вышли из плимутской гавани. Меня разом охватили волнение и мрачные предчувствия. Однако прошло еще целых тринадцать дней, прежде чем я отважился спросить Турка об аутодафе».

ГЛАВА 8

«Все началось незадолго до моей первой стычки с мистером Солтером. Теперь я благодарен ему за ту трепку. Не потому, что исполнился ненависти к своему обидчику (а я исполнился), но потому, что тогда же решил расстаться с кабацким сбродом – чего бы мне это ни стоило – и войти в круг джентльменов.

Следуя указаниям и во всем повторяя Турка, я взбирался на мачты, тянул за веревки до тех пор, пока мои ладони не начинали кровоточить, драил палубу и выполнял все требования мистера Солтера.

Меня постепенно охватывало странное чувство, связанное каким-то образом с моим желудком. Ожидание чего-то нехорошего, которое трудно описать… День ото дня оно росло, и в конце концов все мое существо наполнила уверенность в собственной никчемности. Еще немного, и я захотел бы умереть.

Это случилось на самом верху, на брам-стеньге. Турок сидел верхом на рее, а я, сам не свой от страха, тянул за веревку, как он мне говорил. Отсюда я видел все пять кораблей, разбросанные тут и там среди бурлящего моря. Они перекатывались с боку на бок, поднимались, опускались, вертелись, а ветер все гнал и гнал их по волнам. На такой высоте качка казалась куда сильнее. Я припоминал какой-то принцип, связанный с рычагом, высказанный… Аристотелем, что ли? Впрочем, я был слишком несчастен и напуган, чтобы как следует все обдумать. Брам-стеньга раскачивалась из стороны в сторону, ужасное ощущение усиливалось.

– Турок! – сказал я. – Меня сейчас вырвет…

– Это качка.

Кажется, он ничуть мне не сочувствовал.

– А теперь поймай вот это и тяни вверх. Сильней, ты ж не девчонка!

– Как заставить корабль перестать качаться?

– Никак, дурень! Привыкай! Другого не дано.

Далеко внизу несколько бывалых моряков свесились через фальшборт. Лица у них были серые. Один из них начал блевать в океан. Этого я перенести не мог!

– Мне нужно сейчас же спуститься!

– Нельзя! – сердито глянул на меня Турок. – Сначала мы должны поставить парус.

Но мне стало невмоготу. Я хотел любой ценой добраться до фальшборта и опустошить желудок как можно быстрее. Осторожно, бочком, я пробирался вдоль реи и мимо сидящего на ней Турка. Мне пришлось отклониться назад, держась за его плечи, а ногами в это время нащупывать веревку. Ступня у меня соскользнула, и несколько ужасных секунд я раскачивался между жизнью и смертью – вместе с ходящим ходуном судном. Ногти Турка глубоко вонзились в мое предплечье. Удержавшись, я долез до грот-мачты, ступил на ванты и начал быстро спускаться. Мою рубашку полоскал ветер.

Мистер Солтер смотрел на меня снизу. В его глазах была враждебность и еще что-то, мне непонятное. Он уже открыл рот, чтобы заорать. К несчастью, именно в это мгновение к моему горлу подкатила желчь. Вниз полетела белая пенистая струя, в которой мелькали полупереваренные куски галет, сушеной рыбы и гороха. Мистер Солтер попытался отпрыгнуть в сторону, но ему помешала качка. Моя блевотина низверглась ему прямо на голову и теперь стекала по куртке. Все вокруг задохнулись от ужаса. Кто-то пробормотал:

– Господи, парень, да он же тебя убьет…

Я полез обратно. Как я хотел, чтобы ванты доросли до облаков! Меня вернул вниз рев мистера Солтера. Он носовым платком счищал блевотину с головы и шеи, а я стоял перед ним и дрожал. Потом Солтер снял куртку, положил ее на палубу и медленно поднял свою дубинку, уроненную при прыжке. Она была короткой, гладкой, с узкой рукояткой и толстым окончанием. Солтер несколько раз хлопнул ей по изуродованной ладони. Он молчал. Его синие глаза, и так-то недружелюбные, теперь светились настоящим бешенством.

Первый удар пришелся мне в живот. Удар был сильный, направленный вверх, – он держал дубинку обеими руками. Я согнулся пополам и упал на палубу, не в силах дышать. Солтер поднял меня за волосы и начал охаживать по рукам, ногам, ребрам – повсюду, куда только мог добраться. Когда он наконец отпустил мои волосы и я упал на палубу, удары посыпались на спину и ягодицы. Я гадал, хватит ли Солтера на весь день и буду ли я жив к тому времени, когда его ярость утихнет. Наконец я, распростертый, стенающий, услышал далекий голос:

– А теперь вымой палубу, шотландский ублюдок!

Ночью, когда я лежал в гамаке и не знал, каким боком повернуться – кровоподтеки были повсюду, – мистер Боулер, корнуоллец, плававший с Фробишером в восемьдесят четвертом, сказал мне:

– Он невзлюбил тебя, шотландец.

– За что? Я же нечаянно!

– Ты умеешь читать. Ты напоминаешь Солтеру о его невежестве.

– Точно! – сказал другой голос из темноты. – Зато наши спины будут целее.

– Продолжай читать и впредь, парень!

Со всех сторон громыхнул мужской смех. Как я их тогда ненавидел – страстно, всем сердцем! И, лежа там, страдая и трясясь после взбучки, которая не шла ни в какое сравнение с домашними, я подумал: „И зачем только я ушел из дома!“ Тогда же я решил, что должен найти способ остаться под палубой, подальше от мистера Солтера, его пронзительных глаз и дубинки. Если мне это не удастся, то обязательно наступит день, когда я выхвачу кинжал и буду снова, снова и снова вонзать его Солтеру в живот. На этом для меня все и закончится.

Следующие несколько часов я вертелся так и эдак, то погружаясь в ночной кошмар, то вновь выныривая на поверхность, слушая скрипы корабля и храп соседей, вдыхая запах пота и дегтя. Где-то в районе полуночи я услышал чье-то мерное „топ-топ“ по палубе наверху. Кто-то ходил взад-вперед, взад-вперед… Должно быть, ночной часовой.

Уже под утро через люк до меня донеслись низкие невнятные голоса. Следом раздался приглушенный удар, и опять стало тихо. Потом я услышал какой-то непонятный шорох, словно что-то тащили вдоль палубы. И снова тишина – если не считать тысячи ночных корабельных звуков. В другой раз любопытство заставило бы меня подняться наверх и все разведать. Однако теперь мое изнеможение было столь велико, а кровоподтеки так болели, что я остался лежать.

На следующее утро я не мог пошевелиться и никуда не пошел. Руки распухли, а при каждом вздохе болели ребра. Турок принес воды, но даже галета оказалась мне не по силам – хотя мой приятель и разгрыз ее своими желтыми зубами. За большим столом двое матросов с грохотом играли в нарды. Потом стало пусто, я лежал один и то задремывал, погружаясь в очередной кошмар, то вновь просыпался.

Днем меня разбудил звук шагов: кто-то спускался по лестнице. Когда туман рассеялся, я увидел мистера Хэрриота, который внимательно меня изучал.

– Ты вряд ли мне поможешь…

– Что-то?

Я мог лишь шептать.

– Ты ведь в последние несколько часов не поднимался на палубу, верно?

– Не поднимался, сэр.

– Правильно. Мы не можем найти мистера Холби. В последний раз его видели вчера за обедом.

Мистер Холби. Один из джентльменов. Я что-то смутно припоминал. Или это был сон? Нет, не сон.

– Сэр, сегодня рано утром я слышал какой-то шум. Возможно, мистер Холби тут и ни при чем…

Мистер Хэрриот ничего не ответил – лишь глазами показал мне, чтобы я продолжал.

– Наверху разговаривали двое. Потом раздался глухой удар, и что-то протащили по палубе. И опять стало тихо.

Выражение его лица не изменилось.

– Надеюсь, ты не хочешь мне сказать, что мистера Холби оглушили и выбросили за борт?

Я не совсем понимал, куда может меня завести разговор, и слегка забеспокоился.

– Нет, сэр. Я лишь рассказал о том, что слышал.

– Всплеск был?

– Не слыхал, сэр.

Я с трудом сел. В глотке пересохло. Ветер стал холодней, а качка усилилась. Через люк виднелись темные быстрые облака.

– Как тебя зовут, мальчик?

– Джеймс Огилви, сэр.

– Что же с тобой случилось?

– Меня вырвало на мистера Солтера.

В какое-то мгновение я испугался: его глаза словно вспыхнули весельем. И тут я подумал, что другой такой возможности у меня не будет. Движимый дерзостью и отчаянием, я сказал:

– А еще я умею читать и писать. Я читал „Жизнеописания“ Плутарха и знаком с „Началами“ Евклида.

Хэрриот уставился на меня в совершеннейшем изумлении, как если бы вдруг заговорил кочан капусты.

– Неужели? И в чем же, скажи, заключается теорема Пифагора?

– Квадрат гипотенузы прямоугольного треугольника равен сумме квадратов двух других его сторон.

Его изумление росло.

– И я нашел другое доказательство. Евклид пользуется сдвигами и поворотами треугольников, а я беру квадрат, построенный на гипотенузе, и рассекаю его на куски, которые могу уложить так, что получаются квадраты меньших сторон.

Я хорошо помнил, что как-то днем играл в эту игру в нашем сарае, а корова, боюсь, так и осталась недоеной.

Он молчал, не в силах осознать это явление – говорящий кочан капусты.

– Чудеса, да и только! О Пифагоре мы еще побеседуем, мистер Огилви. А пока – никому не говорите о том, что слышали прошлой ночью.

– Обязательно, сэр! Обязательно!

Уже на лестнице мистер Хэрриот еще раз обернулся и озадаченно на меня посмотрел. Его шаги затихли в отдалении, а я почти забыл о моих синяках. Без стыда признаюсь, что рыдал от счастья. Я рассказал джентльмену, что я не какое-то там отродье, не завсегдатай кабаков, который только того и достоин, что смерти от непосильной работы… Кто знает, вдруг Евклид станет моим спасителем?

Уже через час я, еле двигающийся, с кружащейся головой, был снова на палубе, вдыхал наполненный брызгами воздух и переполнялся радостным предвкушением. Как хорошо, что отправился в это плавание!

Долго радоваться своему везению – если таковое и имело место – мне не пришлось. Поиски пропавшего мистера Холби шли полным ходом. Турок заметил меня, и мы с ним и с Майклом отправились в глубь корабля. Путь нам освещали пропитанные смолой веревки. Судно все еще было мне незнакомо, и вскоре я перестал понимать, где мы находимся. Турок вел нас то вниз по лестницам, то вдоль темных проходов. Когда мы проходили мимо камбуза, запах дыма усилился. В самой глубине, уже под поверхностью воды, вонь стояла почти непереносимая.

– В днище просачивается морская вода, – объяснил мне Майкл.

– В днище? – переспросил я.

Майкл рассмеялся.

– Это между килем и трюмом. Вода просачивается туда и издает страшную вонь. Или ты такой неуч, что не знаешь слова „киль“?

Я не обратил на него внимания и пошел вслед за удаляющимся Турком, чья тень была похожа на какого-то джинна. В темном трюме мы пробирались мимо бочек и мешков. Вокруг стояли писк и беготня, а из углов светились красные глаза, в которых отражались наши факелы. Я споткнулся об одно из этих крупных, опасных созданий. Крыса поднялась на задние лапы и бешено на меня уставилась. Я смотрел, не зная, что делать. Вдруг мимо меня что-то просвистело. Раздался сначала удар, а потом радостный крик. Крыса извивалась, приколотая ножом Турка к мешку с зерном. Наклонившись, я увидел дюжину разбегавшихся в разные стороны блох. Попробуй я так бросить свой кинжал, то задел бы ее лишь рукояткой, а скорее всего – вообще бы промахнулся. Турку не нужно было ничего говорить: он и так видел мое изумление и теперь показывал свои желтые зубы. В его улыбке сквозили понимание и торжество. Ценный урок. Расправившись тогда в Саутворке сразу с четырьмя противниками, я возомнил себя крепким бойцом. Но в сравнении с таким воином, как Турок, я был никем.

И тут избитое тело напомнило о себе. Каждое движение отдавалось болью.

– Продолжайте без меня. Я буду искать мистера Холби самостоятельно.

Мы разделились. Я почти не сомневался, что прошлой ночью мистера Холби выбросили за борт и что среди нас есть убийца, но в соответствии с указаниями мистера Хэрриота молчал обо всем.

Вскоре я понял, что если специально захотеть затеряться на корабле, то нет ничего проще. Имелась чуть ли не сотня подходящих тихих уголков. Я все больше терял ориентацию. Кладовые, длинные темные проходы, лестницы, ведущие то вверх, то вниз, какие-то мешки с провизией, кипы шерсти, гигантские кувшины с оливковым маслом, засоленное в морской воде мясо, огромное количество канатов, тюки с парусиной, бочки с водой и пивом, полки с пушечными ядрами… Крысы были повсюду – сотни, если не тысячи. И стоило подумать, что теперь мне знаком каждый дюйм судна, как я находил очередное помещение и очередной груз. Моя веревка догорала, и я начал искать лестницу наверх, к свежему воздуху. Тут откуда-то спереди раздался крик.

Когда я дошел до несчастного мистера Холби, вокруг бочек уже столпились матросы. Я только предполагал, что это мистер Холби. Мы видели лишь пару голых, покрытых нарывами ступней, которые торчали из-под нагроможденных одна на другую бочек – в два человеческих роста каждая. И лужу. Нет, это было не пиво, а кровь, вытекшая из раздавленного тела».

ГЛАВА 9

«Вместе с остальными я извлекал расплющенное тело мистера Холби из-под бочек. Тут зазвенел колокол, вызывая нас всех на палубу. Мистер Солтер наблюдал, как мы один за другим выбираемся из люка. Нас ждали паруса. Солтер принялся во всю глотку выкрикивать команды. Умел ли этот человек разговаривать как все люди? Вряд ли. Ветер дул сильнее, но я больше не чувствовал mal de mer [9], как называют ее французы, хотя мучился еще только вчера. Я гадал, не битье ли избавило меня от этой напасти.

Я едва переступал ногами, не говоря уже о том, чтобы куда-нибудь лезть. Мистер Солтер, видя мою задумчивость, подошел поближе.

– Тебе помочь влезть на ванты, Огилви?

Я догадывался, что это будет за помощь.

– Нет, сэр.

Голос у меня дрожал, и в этом не было никакой наигранности. Я заставил свои руки поднять непослушное тело на веревки. По крайней мере, там меня не достанет его дубинка.

Не прошло и десяти минут, как мистер Солтер позвал меня вниз. Его голос резал слух. Я представил, как по моим кровоподтекам опять разгуливает дубинка, и меня захлестнул такой страх, что тут же захотелось спрыгнуть с фок-мачты и разбиться насмерть – лишь бы избежать очередной трепки. Но когда я встал перед Солтером, готовый упасть в обморок, он просто сказал:

– Тебя хочет немедленно видеть капитан.

Я стоял у стола сэра Ричарда Гренвилла в его огромной каюте. Мое тогдашнее волнение описанию не поддается. Лицо капитана казалось высеченным из гранита. Мистер Хэрриот стоял рядом. Я в точности повторил свой рассказ. О трепке, которую задал мне мистер Солтер, о боли, бессоннице и странном шуме, когда что-то словно тащили по палубе наверху. Когда я закончил, капитан холодно на меня уставился, а потом эти двое заговорили так, словно меня там не было.

– Что мы знаем об этом мальчике?

– Вы видите то же, что и я, Ричард. Похоже, он нахватался кое-каких знаний, у него живой ум и способности к математике – возможно, серьезные. Я позже проверю, на что он способен.

– Еще один чародей на нашу голову! – прорычал сэр Ричард. – Но меня интересует другое. Верить ли его показаниям? На него можно положиться?

– Будь я проклят, Ричард! Холби исчез. Если его нет на борту – значит, он на дне океана. Он не выпрыгнул. И его не столкнули, иначе бы он закричал. Рассказ Огилви оставляет единственное возможное объяснение: Холби зарезали или оглушили, а потом выкинули за борт.

– Сначала Холби, теперь плотник…

Плотник! Так значит, тот человек под бочками – вовсе не Холби, а вторая жертва!

– Похоже, среди нас есть убийца, Ричард.

– Точно. Что им движет, Хэрриот?

Они сурово смотрели друг на друга. И тогда я почувствовал – нет, я знал! – что у этого плавания была какая-то тайная цель. И в чем бы она ни заключалась, кто-то из находящихся на борту хотел помешать нам.

Сэр Ричард вдруг вспомнил о моем присутствии.

– Оставь нас, – резко приказал он.

Я уже был у двери, когда мистер Хэрриот промолвил:

– Огилви… Мне нужен помощник. Думаю, на этой службе от тебя будет больше толку, чем на мачтах. Не возражаете, Ричард?

Сэр Ричард как ни в чем не бывало махнул рукой. Апостол Петр, пропускающий грешную душу на небеса… Сравнима ли радость такого грешника с моей?

– Можешь найти Полярную звезду?

– Да, сэр. С помощью Медведиц. Вон она, на окончании Малой Медведицы. На Большой Медведице тоже есть указатели. Медведицы ходят по небу, но никогда не опускаются за горизонт. Все остальные звезды словно вращаются вокруг Полярной звезды. Однако так только кажется – на самом деле вращается Земля. Звезды неподвижны, они закреплены в хрустале небес.

– А если встать на Северном полюсе – где тогда будет Полярная звезда?

– Прямо над головой. Все звезды будут двигаться вдоль горизонтальных окружностей.

Мы стояли в средней части корабля, подальше от кормового фонаря – так, чтобы свет не мешал наблюдению. У мистера Хэрриота имелась глиняная чашечка, наполненная какой-то горящей травой. Он втягивал этот дым через полую трубку и затем вдыхал его.

– А теперь надень волшебные сапоги. Ты гигантскими прыжками скачешь к экватору. Что ты увидишь на небесах, пока будешь двигаться к югу?

Я заговорил не сразу, так как не был вполне уверен, какого именно ответа ждал от меня мистер Хэрриот.

– Полярная звезда не будет больше висеть прямо надо мной. Пока я буду нестись к экватору в своих волшебных сапогах, она будет опускаться все ниже и ниже.

– А на экваторе?

– Тогда Полярная звезда ляжет на горизонт. Все звезды будут двигаться вдоль больших вертикальных окружностей – вокруг оси, соединяющей Северный и Южный полюса. А если я перемещусь еще дальше к югу, то вообще перестану видеть Полярную звезду. Если только над Южным полюсом не окажется другой такой звезды.

– А ее там нет. Португальские торговцы и проповедники путешествовали и посуху, и по морю (держась берегов, они огибали Африку с юга) и описали южные небеса. Португальские мореплаватели заплывали еще дальше проповедников. Они повстречали немало чудес.

Например, видели огромную звезду – больше, чем ты можешь себе вообразить! И четыре звезды, расположенные в виде креста… Они видели Южный полюс мира на высоте копья над горизонтом. Но вот о южной Полярной звезде ничего не сказано. Зато мы здесь, на севере, можем безошибочно определить широту, на которой находимся.

Он замолчал, а я продолжил:

– Надо найти высоту Полярной звезды над горизонтом. Если она прямо над нами, значит, мы на Северном полюсе. Если она лежит на горизонте – корабль на экваторе. А если она в шестидесяти градусах от зенита, то мы находимся в шестидесяти градусах от Северного полюса и в тридцати градусах от экватора. То есть наша широта – тридцать градусов.

– У меня как раз есть прибор для измерения высоты небесных светил. Он называется градшток. Скоро я научу тебя им пользоваться. Что ж, Огилви, ты можешь определить, как далеко к югу или северу мы находимся. А как насчет запада и востока? Вот мы плывем в океане, вокруг – лишь волны да морские чудовища. В скольких мы лигах от Англии? В сотне?

В тысяче? Сколько еще до Карибского моря, до обеих Америк?

Я чувствовал, что это проверка. Меня разбирало щенячье нетерпение, я страшно хотел порадовать своего нового господина и изо всех сил напрягал мозги в поисках ответа, но в конце концов со страшной неохотой признался:

– Не знаю, сэр.

Мистер Хэрриот, продолжая сжимать трубку зубами, рассмеялся.

– И никто не знает, мой юный Огилви, так что не грусти! Представь, что от Северного полюса через Лондон к Южному полюсу проведена линия. Это долгота.

Если для тех, кто находится вдоль этой линии, Солнце в зените, то с противоположной стороны, в ста восьмидесяти градусах от этой долготы, солнце находится в своей низшей точке.

Занимался рассвет.

– Но если нам известно, когда полдень в Англии, а полдень на корабле шестью часами позже, значит, мы прошли четверть земного шара, так как Солнцу на путь вокруг Земли требуется двадцать четыре часа. Значит, наша долгота относительно Англии – девяносто градусов!

Меня распирала гордость. Мистер Хэрриот улыбнулся:

– А откуда ты узнаешь, когда полдень в Англии?

– Надо, покидая Англию, установить часы на полдень. Когда бы эти часы ни показывали полдень, в какое бы время дня и ночи…

– Какие именно часы? Песочные? Египетские часы с водой? Часы с заводом? Они едва способны показывать время на суше. А при качке и вовсе бесполезны.

– Тогда я сдаюсь, мистер Хэрриот.

Я видел, что никуда не гожусь – не только как боец или матрос, но даже как ученик мистера Хэрриота. Ужасная мысль посетила меня: неужели все, на что я способен, это пасти овец?

Хэрриот опять рассмеялся.

– Да не убивайся ты так! С этой задачей не справились лучшие умы – что в Англии, что за ее пределами. Однако половину земного шара еще только предстоит открыть, торговые маршруты в Китай не проложены, в Америках нас ждут несметные сокровища. Человек, который найдет способ точно определять местоположение корабля в океане, сказочно разбогатеет!»

ГЛАВА 10

Тайная цель!

Было уже около трех утра, и глаза у меня слипались. Я не мог бодрствовать ни минутой дольше. Доковыляв до кровати, я скользнул под прохладные простыни. Меня тут же утянуло в сказочные дали, в которых мешались парусники, ножи «Береги яйца», головы на шестах и деревянная дубинка. Она поднималась и опускалась, опять поднималась и опять опускалась… Солтер бьет пятнадцатилетнего мальчика. С его головы стекает блевотина, лицо перекошено от гнева, он кричит: «Тайная цель, тайная цель, что еще за тайная цель?!»

Наступило серое утро. Я, не завтракая, заплатил хозяйке гостиницы за постой, бросил портплед на заднее сиденье «тойоты» и отправился на север, сверяясь время от времени с дорожными знаками. Выбравшись на автостраду, я разогнался до девяноста миль в час и большую часть пути держался быстрой полосы.

Мое самолюбие было уязвлено. А поведение Теббита меня просто взбесило! Не люблю, когда со мной обращаются словно с одним из слуг, которого можно прогнать щелчком пальцев, – а ведь речь идет об историческом открытии исключительной важности. Терпеть такое от мелкопоместного дворянчика, возомнившего себя владыкой мироздания, я не собирался. Экспедиция на Роанок была первой попыткой колонизации Северной Америки. Теббиту передали путевой дневник, в котором имелись некоторые сведения по этому поводу, и я хотел знать, какие именно. В любом случае я сомневался, что тот располагал законным правом лишить меня причитающейся доли истории. А еще мою решимость укрепляли ощущения в почках – они все болели.

И пока я ехал по автостраде, из моей головы никак не выходили слова «тайная цель».

«Будь я проклят, если это ускользнет у меня между пальцев, если я просто переведу рукопись и отойду в сторону…»

До своей квартиры я добрался к полудню. У Теббита было занято наглухо, так что в конце концов я поехал в Пикарди-Хаус сам. Рядом с домом выстроилось внушительное количество «бентли» и «ягуаров». Я подумал было, что случайно попал на вечеринку, но потом заметил полицейского в униформе и людей в белом, суетящихся позади полицейского микроавтобуса.

Полицейский в желтом жилете регулировщика покрутил пальцем, чтобы я опустил окно.

– Что вам здесь нужно?

Он старался говорить внушительно, но до Солтера ему было далеко.

– Хочу поговорить с сэром Тоби.

– Значит, вы не родственник?

– Нет. Я едва знаю этого человека.

– Он уже два дня как мертв, сэр. Вы что, газет не читаете?

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы переварить услышанное. Если не считать кирпичного цвета щек, во всем остальном Теббит выглядел совершенно здоровым. Или это был сердечный приступ?

– Наверное, мне лучше убраться…

В это мгновение в дверях появилась Дебби, говорившая с кем-то вроде юриста. На ней была серая кофта и длинная черная юбка. Ничто не выдавало пережитого – она выглядела даже более спокойной, чем обычно.

Заметив меня, девушка махнула рукой. Я помахал в ответ.

Полицейский наклонился вперед и заговорщицки сообщил:

– Вы знакомы с его дочерью? Оторва еще та! Мать умерла много лет назад, и она – единственное чадо. Ей достанется все, вы только представьте!

– Если это похороны…

– Нет, сэр. Он в городе, лежит там в холодильнике. А сюда съехались горюющие родственники и друзья. Денежки у сэра Тоби, что уж там говорить, водились.

Полицейский наклонился еще ближе. От него несло чесноком.

– Им принадлежит чуть не половина Линкольншира.

Юрист направился к своему «БМВ» (самой дорогой модели), а Дебби изящно спустилась с крыльца и направилась ко мне.

– Мистер Блейк? Гарри?

Я толком не знал, что сказать.

– Дебби, я узнал…

– Конечно, ты ведь был в отъезде… Папу убили, вот…

– Что?!

– Грабители.

Она говорила словно между прочим.

– Давай, заходи.

Я взял рукопись и, чувствуя себя слегка не в своей тарелке, последовал за Дебби в дом. Дверь кабинета пересекала бело-голубая лента с надписью: «НЕ ВХОДИТЬ. ПОЛИЦИЯ».

– Судмедэксперты сказали, что скоро закончат. Вплоть до этого утра они занимали дом целиком.

Она привела меня в длинную унылую комнату, посреди которой стоял тяжелый стол, а вокруг – штук двадцать стульев. На столе – напитки и бутерброды.

Вокруг собралось человек двадцать – двадцать пять.

Люди говорили вполголоса. В мою сторону начали поглядывать с любопытством.

– Кажется, я вторгаюсь… – начал я.

– Ничего подобного. Ты закончил перевод? – спросила девушка, кивнув на рукопись.

Она машинально жевала губу. Глаза у Дебби были какие-то остекленевшие, и я подумал, что ее могли накачать успокоительным.

Ответить мне не удалось. Маленький крепенький седой человек лет сорока незаметно отделился от остальных и подошел к нам. Его сходство с покойным сэром Тоби поражало: те же пронзительные глазки и опущенные уголки губ. Он поглядел сначала на Дебби, потом на меня. Как и сэр Тоби, он не пытался быть любезным.

– Что вам здесь нужно?

– Моя фамилия Блейк. Я занимаюсь антикварными книгами. Сэр Тоби попросил меня перевести некую рукопись и установить ее цену. Я узнал…

– Неважно. Просто оставьте ее вот здесь.

Он кивнул в сторону стола.

– Перевод еще не закончен. Я хотел обсудить рукопись с сэром Тоби.

– Что ж, теперь это невозможно. Просто оставьте рукопись на столе.

– Извините, но я до сих пор не знаю, с кем говорю.

– Я его брат.

Это было произнесено октавой выше, чтобы указать мне на мою дерзость.

– Если вы беспокоитесь по поводу гонорара, напишите вот по этому адресу.

– Отлично.

«И в следующий раз я воспользуюсь служебным входом, ты, жаба!»

– Что тебе удалось выяснить, Гарри?

Голос Дебби звучал совершенно спокойно, в нем слышалась забота. И откуда в этой надменной семье столь очаровательное дитя? Я открыл было рот, но брат Теббита влез первым:

– Я уверен, что это сейчас совершенно неважно, Дебби. Полагаю, у мистера Блейка много других дел.

– Дядя Роберт, дневник принадлежал папе, а он хотел узнать, что в нем.

– Возможно, мне лучше уйти, Дебби, – предложил я.

– Возможно! – резко сказал дядя Роберт.

Я продолжил, обращаясь к Дебби:

– Дневник вел некий юнга, участвовавший в плавании времен Елизаветы. Он пользовался тайнописью, которую мне удалось расшифровать. Ты должна знать, Дебби, что мне предлагали за него большую сумму – по правде говоря, совершенно несуразную сумму, куда выше его рыночной стоимости.

Дебби широко раскрыла глаза.

– Да ты что? Ни фига себе! Я знаю, что папа страшно разволновался, когда всплыл этот дневник. Он считал, что там есть что-то о нашей семье. Как думаешь, в чем там дело?

– До свидания, мистер Блейк, – многозначительно произнес дядя Роберт.

– Я хочу, чтобы ты копнул поглубже, Гарри. С какой стати люди предлагают за этот дневник большие деньги? Там наверняка есть что-то интересное. Или даже пенное.

– Я же сказал вам, мистер Блейк! До свидания!

Лицо брата сэра Тоби побагровело.

Дебби заговорила тоном, властность которого удивляла – особенно из уст такой молоденькой девушки:

– Гарри, я хочу, чтобы ты оставил дневник у себя! Выясни, что именно так заинтересовало папу и почему эти люди предлагали за рукопись несуразные деньги.

Лицо дяди Роберта исказил гнев.

– Дебби, ты даешь незаполненный чек незнакомому человеку! Разве ты не видишь, что он хочет тебя надуть? Я не собираюсь спокойно за этим наблюдать.

А теперь, – он гневно указал на меня, – убирайтесь!

Вокруг нас постепенно расширялось кольцо тишины – по мере того как окружающие улавливали флюиды.

Дебби вспыхнула:

– Дядя Роберт, вас это не касается! Дневник принадлежит мне – если только папа не сказал что-либо противоположное! И гонорар выплачиваете не вы, а я!

Гарри, ты согласен продолжать? Я сделаю все от меня зависящее, чтобы защитить тебя от…

Я прервал ее:

– С удовольствием, Дебби. Буду держать тебя в курсе.

Инспектор была отменно вежлива. Внимательная, с длинным лицом, она сидела и слушала мой рассказ. Рядом делал пометки сержант. Он смахивал на вождя краснокожих: крепко сбитый, седой, покрытый морщинами и совершенно бесстрастный.

– Какова ценность этой рукописи?

– Дневник представляет огромный интерес для историков, занимающихся той эпохой.

Она терпеливо кивнула. Я не так ее понял.

– Я имела в виду его коммерческую ценность. То есть… Ведь шестнадцатый век – это достаточно давно, не так ли?

– Да. Но эту рукопись нельзя сравнивать, например, с первым изданием Буэнтинга или Теодора де Бри. Или с чем-либо написанным самим Уолтером Рэли. Слыхали вы когда-нибудь о Джеймсе Огилви? Возможно, у вас получится продать его галерее на Нью-Бонд-стрит тысячи за полторы. Частный коллекционер, возможно, заплатит больше.

– А-а…

Сколько разочарования! Сколько неоправдавшихся ожиданий!

– Так какого, говорите, она года?

– Тысяча пятьсот восемьдесят пятого. За три года до «Непобедимой армады».

– И там рассказывается о плавании к берегам Северной Америки?

– Точно так.

– Есть в этой рукописи что-либо, представляющее коммерческий интерес? Может быть, что-то, указывающее на спрятанный клад…

Она вежливо улыбнулась, словно стараясь смягчить неприличность вопроса и всячески потакая своему душевнобольному собеседнику.

– Ничего такого я там не заметил. Это простой отчет о событиях, записанный юнгой, который участвовал в первой экспедиции Уолтера Рэли.

– Убивать, значит, не из-за чего?

Еще одна вежливая улыбка.

– Насколько я могу видеть, ни в малейшей степени. Просто несколько весьма забавных личностей захотели наложить лапы на этот дневник. Больше мне сказать нечего.

Кивок.

– Значит, дневник прислали с Ямайки?

– Да. У сэра Тоби обнаружился некий родственник, о котором он ничего не знал. Его звали Уинстон Синклер. Тот человек умер, а дневник переслал его юрист.

– Что ж, благодарим вас, мистер Блейк. Увидеть полную картину никогда не помешает.

Инспектор встала и протянула мне руку, а «вождь краснокожих» со вздохом захлопнул блокнот.

Я повернулся к двери.

– Как был убит сэр Тоби?

– Вам разве не рассказывали? Похоже, он сильно кому-то досадил. Все происходило у него в кабинете. Его привязали к стулу, вставили в рот кляп и сделали очень-очень больно. Я не могу раскрывать подробности. Скажу лишь, что крови там было много. Умер он от сердечного приступа. Его дочь вернулась из ночного клуба уже после случившегося. Увиденное не могло ее не расстроить.

– Обычный грабитель просто взял бы и дал ему чем-нибудь по голове – разве я не прав? Так себя ведут, если что-то ищут…

– Мы рассматриваем все возможные версии, – последовал стандартный ответ. – В какое время вы встречались с той женщиной в соборе?

– Около десяти вечера.

– В среду?

– Да.

– А когда позвонили сэру Тоби?

– Следующим утром, в семь часов. В четверг. Когда именно его убили?

– Между десятью и полуночью, вечером того же дня. Он сел на поезд до Линкольна сразу же после вашего звонка. Где вы были тем вечером?

– Лежал под одеялом в одной гостинице в Бистере.

Я продиктовал адрес.

– Та женщина попыталась завладеть дневником, и через двадцать четыре часа сэр Тоби умирает во время пытки. И вы говорите, что тут нет никакой связи.

У инспектора получилось улыбнуться.

– Это вы так говорите, мистер Блейк. Никакого интереса этот дневник не представляет, верно? Убивать там не из-за чего?

– Доктор Кан?

– Зоула Кан у телефона.

– Меня зовут Блейк. Гарри Блейк. Вы меня не знаете, я торгую старинными картами.

Она ответила не сразу. Затем в ее голосе послышался холодок.

– Вы из Линкольна?

– Да, верно! – удивился я.

– На самом деле мы пересекались, мистер Блейк. Пару лет назад, в Росс-он-Уай, на мероприятии для библиофилов. «Терра Нуэва».

«Вот черт…»

Теперь я вспомнил эту женщину. Просто имя Зоулы Кан, историка-мариниста, не увязывалось у меня в голове с тем существом. Мы тогда с нею сцепились.

– Теперь я вспомнил. Гастальди тысяча пятьсот сорок восьмого года, которого вы приняли за Джиро-ламо Русцелли.

Из телефонной трубки на меня так и дохнуло морозом.

– Ошиблись вы, а не я, уверяю вас!

Мы не сошлись во мнениях относительно авторства «Терры Нуэвы», карты шестнадцатого века. На кону не стояло и шестисот долларов – просто была задета профессиональная гордость. На подобных веселых мероприятиях никогда не обходится без изрядного количества выпивки. Дела приняли совсем опасный поворот, и в конце концов она обозвала меня недоучкой – прямо перед коллегами, смотревшими на нас выпучив глаза.

Я в долгу не остался и сообщил ей, что она ведьма, каких поискать.

Откашлявшись, я задумался, не ошибкой ли был этот звонок.

– Доктор Кан, мне попал в руки один путевой дневник. Его вел некий человек, участвовавший в экспедиции Рэли тысяча пятьсот восемьдесят пятого года.

– Что?! Экспедиция к Роаноку?

– Да.

– Вы обнаружили путевой дневник, который вел кто-то из находившихся на борту?

– Да, юнга по имени Джеймс Огилви.

– С ума сойти! Да где ж вы его откопали?

– С ума и вправду можно сойти, однако это еще не все. Мне, если честно, нужна ваша помощь. Я полагаю, что в дневнике содержится больше, чем видно невооруженным глазом. Что касается права собственности, то тут, скажем так, не все ясно. Мы могли бы встретиться?

– Да, разумеется! И, само собой, не забудьте дневник. Где вы находитесь?

– В Линкольне. Но я могу подъехать к вам прямо сейчас. Чем скорей мы встретимся, тем лучше.

– Вряд ли вы успеете добраться до Национального морского музея к сегодняшнему вечеру…

Ей, как и мне, не терпелось.

– Конечно, успею. Я буду там около пяти.

– Я приготовлю обалденную паэлью…

«Смотри, не отрави меня!» – подумал я.

– … и обещаю не класть в нее яд, – добавила она.

– Тяните за голову. Не так, сильнее – в этом весь смысл. А теперь отрежьте щупальца прямо над глазами.

– И что мне с этим делать? – спросил я, поднимая мокрую блестящую тушку.

– Под раковиной есть мусорное ведро.

– Вообще-то я плохо в этом разбираюсь… – сказал я, пытаясь справиться с кусочками головоногого моллюска.

– Непонятно другое, мистер Блейк.

– Зовите меня Гарри.

Тут моллюск выскользнул у меня из рук. Я, словно охотничья собака, отыскал его и понес к мусорному ведру, стараясь преодолеть легкую тошноту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гора Арарат находится на территории Западной Армении, которая в течение длительного времени пребывала под турецким владычеством. – Здесь и далее примечания переводчика.

Вернуться

2

Quercns robur, quercus rubra – дуб черешчатый, дуб красный (лат.).

Вернуться

3

Толстый ковер фабричного производства, напоминающий ручную вязку. Изначально делался в городе Аксминстер (графство Девоншир).

Вернуться

4

Трансепт – поперечный неф, пересекающий под прямым углом основной (продольный) неф в крестообразных по плану зданиях. Неф – часть интерьера, ограниченная с одной или обеих сторон рядами колонн.

Вернуться

5

Горгулья – рыльце водосточной трубы, сделанное в виде фантастической фигуры (готика).

Вернуться

6

«Чабб» – тип замка, назван в честь его изобретателя англичанина Чарльза Чабба (1818)

Вернуться

7

Здесь: орнаменты, в которых причудливо сочетаются изобразительные и декоративные мотивы (растительные и звериные формы, фигурки людей, маски, канделябры и т. д.).

Вернуться

8

Притворство.

Вернуться

9

Морская болезнь (фр.).

Вернуться