Майкл Доббс
Прикосновение невинных

Памяти моей матери. Ей пришлось бороться упорнее, чем большинству других.

Глава 1

Она была сбита с толку, ошеломлена. Только что загородное шоссе, залитое вечерним дождем, казалось пустынным и спокойным, а в следующее мгновение уже заполыхало непонятно откуда взявшимися огнями, которые, казалось, кричали ей об опасности.

Мозг отреагировал мгновенно, но неадекватно. Она не могла ничего знать о дураке-трактористе, который, внезапно поняв, что блокирует дорогу, запаниковал и включил все фары; у нее просто возникло состояние тревоги, внеся смятение в чувства, сковав сознание и отдавая все под контроль инстинктов, а не разума.

Изидора Дин никогда не вспомнит, что произошло потом: замешательство, чувство страха, четкое осознание близкой катастрофы, отчаянная попытка совладать с покрышками и тормозами, которые, казалось, действовали по собственному разумению, танцуя и исполняя пируэты посреди усыпанной листвой грязи английской осени, фатальное соскальзывание в сторону от огней, в темноту и неизвестность, ощущение невесомости, стремительный полет в мир иной, в Вечность.

Вечность. Смерть. Ее смерть. Проклятье, какое расточительство.

Казалось, она уже шагнула в преисподнюю. Машина съехала с дороги, осветив лесные заросли, сжимавшие ее со всех сторон. Похожие на руки скелета голые сучья как будто пытались выхватить ее из темноты и утащить в небытие, а мозг не справлялся со стремительно мелькающим калейдоскопом образов.

Страх пронзил ее, когда она подумала о детях. Бенджамен. Маленькая Бэлла. Она перевела дыхание, выдохнув наконец воздух из легких, и сдавленно крикнула:

– Держитесь крепче!

Какая нелепость! Малыш спокойно спал, а шестимесячный младенец если бы и смог за что-то схватиться, то только за грудь матери.

Она вряд ли поняла, что это было: ствол сучковатого дуба, шершавая стена, грубая дверь, дно бездонного колодца. Знала одно – это Неподвижный объект. Катастрофа. Конец. Иза ничего не почувствовала – ни как ее тело поднялось с сиденья, натянув ремень безопасности, ни как ремень дернуло назад, грозя разрезать ее пополам, ни даже как ее голова ударилась о крышу взятого напрокат «рено», начавшего кувыркаться, ни как лобовое стекло разлетелось на тысячи острых как бритва осколков…

Она ничего не вспомнит. Потому что, когда ее голова чуть повыше того места, где начинают расти волосы, пришла в соприкосновение со штампованной сталью машины, ударная волна, подобная землетрясению, прошла через мозг, заставляя клетки вибрировать и микроскопически смещаться. Поначалу повреждение было едва заметным, однако, по мере того как клетки смещались, разъединяясь друг с другом, химический баланс мозга нарушался, превращая проводные пути нервной системы из беговых дорожек в трясину, полную омутов, запутывающую и задерживающую сигналы, ответственные за работу мозга.

Она потеряла сознание, а когда через некоторое время пришла в себя, все еще не могла мыслить связно, была не в силах помочь перепугавшемуся до полусмерти фермеру, подбежавшему, чтобы вытащить ее и детей из-под обломков. Она не знала, как обеспокоены ее состоянием медики, и не увидела, как прибывшие слишком поздно пожарные бессильно разводили руками – спасать было уже нечего.

Но была опасность и пострашнее. Тело оживало, а травмированный мозг начал отекать. И отек увеличивался.

Небольшой сосуд во внутренней части мозга лопнул, кровь заливает, давит на клетки и нервные окончания. Она снова начала терять силы, погружаясь все глубже в бездонную черную яму.

Глаза открылись, но не видели, она слышала, но не воспринимала услышанное, воспоминания уплывали на лунном луче, пока память не исчезла окончательно.

Об ударе.

О пожаре, ужаснувшем жителей спокойного Дорсетшира, о сиренах и мигалках, нарушивших тишину ночи.

О том, как ее привезли в Уэчестерскую клиническую больницу, где ночь в отделении «скорой помощи» и так выдалась кошмарная: какой-то пьяный нажал на кнопку сигнала пожарной тревоги.

Потом ее в срочном порядке перевели в отделение интенсивной терапии – врачи поняли, что с пациенткой что-то не так, – ей давно пора было прийти в сознание.

Рассвет в Сан-Франциско. Дразнящий пурпурно-розовый оттенок неба над горизонтом, туман застилает выжженные солнцем холмы, тянущиеся к небу, там, где земля встречается с небом, приветливо мерцают огни Окленда.

Первые «Боинги» напоминали рассерженных светлячков на фоне темных облаков, две бесконечные ленты машин тянулись по мосту через залив, похожие на упорных муравьев. Еще полчаса – и проехать будет почти невозможно.

Он стоял у открытого окна, соленый ветерок подхватывал и уносил прочь дым от его сигареты. Ночь таяла, уступая дорогу шумному дню, призывно звенели первые трамваи в ожидании пассажиров.

«Город у самых Врат рая, не похожий ни на один другой в мире, – думал он. – Такой свободный, раскованный, это тебе не округ Колумбия, где женщины холодны даже летом».

На той стороне залива самолеты готовились к ранним утренним рейсам, он полетит одним из них через несколько часов. Сколько же времени пройдет, прежде чем его собственное детище окажется среди них? МЦЧБ. Созданное на компьютере чудо техники, которое вот-вот представят Конгрессу. Легкий многоцелевой истребитель-бомбардировщик, с меняющейся геометрией крыла, последнее слово техники, управляется по радио, не засекается радарами, сокращенно именуется Маш-3 и нуждается в пилоте только для того, чтобы знать, когда отправляться домой. Плод сотрудничества мозговых центров трансатлантических авиационных фирм, этот самолет призван был решить большинство проблем НАТО и все его проблемы. Проект, неосторожно названный кем-то «Дерзкая модель», был немедленно переименован в «Дерьмо».

Президент, рассерженный насмешками скептически настроенных журналистов, жаждущий, как всегда, доказать свою правоту, прямо на пресс-конференции переименовал его в «Победоносный проект» – «Даст»[1], – который разобьет врагов в пух и прах. «И враги твои будут повержены в прах»[2], – выкрикнул он, не вполне точно цитируя Псалтырь. Но кто из подхалимов в Белом доме осмелится указать ему на ошибку?

Итак, «Дастер» был весьма дорогостоящим изделием. Но чего еще можно было ждать от этого чуда военной техники? Он уже превратился в необходимый элемент устрашения в холодной войне, все еще идущий между сверхдержавами в мире, где очередь за пособием по безработице только удлиняется. После стольких лет компромиссов, отступлений и нерешительности появилась последняя возможность – самая последняя – свести вместе команды разработчиков и промышленников. Такой метод уже сотни раз спасал Запад, когда либералы в очередной раз объявляли о наступлении «мира для нашего поколения».

«Дастер» будет построен – должен быть построен. Для Джо Мишлини альтернативы не было. Без «Дастера» у него нет ни перспективы, ни будущего, никто, ни одна крупная финансовая компания, не возьмет на работу сорокатрехлетнего заведующего отделом планирования, посвятившего жизнь служению промышленности, которая вот-вот перестанет существовать.

Итак, он будет построен. Даже если ради этого придется целовать задницу каждому чиновнику в Пентагоне и лизать ботинки всякому, кто имеет хоть какое-то отношение к сенатской комиссии по обороне, и даже всем его родственникам.

Размышления об округе Колумбия заставили Джо вспомнить об Изе, о доме. Если только это можно назвать домом: жена чаще всего отсутствует, находясь в другом городе, другой стране или даже на другом континенте. Она даже не взяла его фамилию.

Мишлини взглянул на часы. Было воскресенье, в Европе уже вторая половина дня, она наверняка дома. Он поднял телефонную трубку, набрал номер, но ему никто не ответил, еще один его призыв затерялся где-то над Атлантикой. Не другой континент – другая планета. Боже, и это называется супружеской жизнью! На этот раз Иза исчезла вместе с детьми. Ни одной весточки за неделю.

– Сука! – прошипел он, щелчком выбросив окурок. В приоткрытую дверь спальни он увидел красивую загорелую ногу, лениво свесившуюся с кровати. Джо пожал плечами. Здесь, в Калифорнии, просто не бывает некрасивых ног.

Мишлини положил трубку на рычаг и пригладил растрепанные редеющие волосы; несколько лет назад ему потребовалась бы щетка, чтобы привести прическу в порядок. Многое изменилось за последние несколько лет.

Джо набрал полные легкие свежего воздуха и втянул в себя живот. Потом медленно вернулся в спальню.

Ее положили на кровать в дальний, самый спокойный угол палаты – умирать.

Датчики многочисленных приборов свидетельствовали, что организм функционирует нормально, но сканирование выявило проблему. Травмированный участок мозга отек, и теперь даже функции низшего порядка начали ослабевать.

Старшая сестра направила луч фонарика в опаловый глаз пациентки; зрачок среагировал, но вяло, явно слабее, чем накануне. Она отстегнула оксиметр и ущипнула мягкую ткань возле ногтя пациентки – палец не согнулся.

Ничего.

Мозг не реагировал ни на удар, ни на запахи, ни на шум, даже на боль. Сестра Мэйбл Макбин, женщина средних лет и внушительных габаритов в скрипучих туфлях, полжизни наблюдавшая, как умирают другие, но сохранившая способность к состраданию, посмотрела на сестру-практикантку и покачала головой.

– Интересно, кто она такая, – задумчиво в пятый раз за последнюю неделю, пробормотала сестра-практикантка, австралийка из Уогг-Уогга по имени Примроз[3], с застенчивой стойкостью носившая полученное при рождении имя.

– Удивительно. Впервые в моей практике о пациенте совсем ничего не известно, – отозвалась старшая сестра. – И ведь не бродяжка какая-нибудь. – Она еще раз подняла руку пациентки. – Маникюр дорогой.

Она поправила прибор, следящий за давлением крови, еще раз заботливо взглянула в лицо пациентки, женщины лет тридцати с небольшим, с правильными чертами лица и рыжими волосами.

– И косметика дорогая.

Сморщенные веки были розовато-пурпурными, как будто над ними потрудился начинающий визажист, делающий первые робкие шаги в исследовании цветовой гаммы, а под левым глазом виднелся маленький порез. Он выглядел воспаленным, но зашивать его не требовалось. Скорее всего, останется едва заметный шрам. Если только у пациентки будет время. Лицо спокойное, как будто она отдыхает, а не борется со смертью.

У нее было удивительное лицо, красивое, может быть, даже слишком выразительное, с точки зрения традиционного вкуса. Широко расставленные глаза, высокие, почти восточные скулы, узкий подбородок, тонкий нос и полные, выразительные губы. Нежный рот. Скорее, современная манекенщица с Обложки журнала, чем классическая красавица. Кожа свежая, как будто слегка обветренная, а зубы вообще фантастические.

«Впрочем, эта женщина страдала, – думала старшая сестра, – переживания прорезали складки в уголках рта, как будто она сама добровольно отказалась от спокойной жизни и выбрала ежедневную борьбу с окружающим миром». Кожа под припухшими глазами была розовато-лиловой от усталости, граничащей с истощением и подтачивающей ее изнутри. Это не просто утомленная молодая мать. Что же здесь еще? Упрямство? Боль? Неудовлетворенность? Мэйбл вздохнула: кажется, они никогда этого не узнают.

Примроз прервала размышления старшей сестры.

– А полиция не может выяснить, откуда машина?

Сестра-практикантка сидела в изголовье постели, расчесывая волосы пациентки, как она делала это каждый вечер, стараясь счистить кровавую корку с блестящих темно-рыжих волос. Они могли, конечно, состричь колтун, но не хотели испортить модельную прическу: волосы вряд ли успеют отрасти, а в смерти должно быть достоинство.

Сестра Макбин покачала головой:

– «Рено» с левосторонним управлением. Его могли взять напрокат где угодно в Европе. Огонь все уничтожил, даже ее документы. Бедная девочка! По одежде ничего нельзя определить. Американская джинсовая ткань, итальянский шелк, туфли на каучуковой подошве – такие можно купить где угодно. Оксфам[4], высший класс.

– А малыш? – настаивала Примроз.

– «Ош-Кош»[5]. На малыше тоже не было ничего примечательного. Бедный малютка слишком мал, чтобы нормально разговаривать, полагают, ему нет и трех лет, из него ничего нельзя вытянуть. Может, он в шоке, хотя по-английски, кажется, понимает. И немножко по-французски.

– А грудняшка?

– Может, мне попробовать поговорить с малышом на гэльском? Это как-то никому не пришло в голову…

– А девочка? – повторила свой вопрос Примроз, но Макбин лишь печально покачала головой в ответ.

– Мог бы забеспокоиться отец или кто-нибудь еще из родственников, – пробормотала практикантка. – Ведь кто-то же должен их хватиться.

– Если бы я была похожа на нее, то рассчитывала бы, что половина знакомых мужиков станут меня искать.

– Так где же они?..

– Что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря: «она пропала»? – выдохнул Грабб в телефонную трубку. Редактор международного отдела «Уорлд Кейбл ньюз» нервно оглядел галдящих сотрудников редакции, опасаясь, что кто-то может услышать, и не зная, какой еще ушат дерьма выльется сейчас на его голову.

– Она не оставила даже номера телефона? И вы не знаете, где ее найти? – Грабб не верил своим ушам. Никогда раньше ни один из его иностранных корреспондентов не исчезал вот так, с концами, оставив на произвол судьбы один из самых важных корпунктов в Европе. Иза была одной из лучших, но сейчас эта глупая сучка здорово подвела его. Сейчас, когда агентство работает на пределе финансовых возможностей и ожидается дальнейшее сокращение финансирования. Грабб застонал, выслушав объяснения из Парижа.

– Что, опять ее проклятые детишки? Господи Боже мой, мы же дали ей шестинедельный отпуск для «нереста», она всего несколько месяцев назад вышла на работу. Сколько еще крови она хочет у нас выпить?

Молодой продюсер попытался успокоить Грабба: у Изидоры был трудный период, на нее давит муж, ей надо было уехать, подумать и разобраться в личных проблемах. Всего на пару дней. Да, он знает, что прошло уже больше недели, но редакция справится, все под контролем. Нет оснований для паники.

Грабб, невысокий полноватый мужчина с порезами от бритья на щеках и подбородке, не согласился с мнением своего сотрудника: именно сейчас у них самый опасный момент. Когда завтра материал из Лондона будет комментировать заведующий корпунктом, а не ведущий иностранный корреспондент агентства, все выплывет наружу и на их головы обрушится карающая длань.

И он решил опередить события. Посмотрев на приоткрытую дверь в кабинет управляющего, Грабб заорал в трубку:

– Я не собираюсь терпеть это дерьмо! Черт побери, я плачу вам за работу, а не за эти гребаные отговорки, ты не должен был разрешать ей исчезать! Мы даже не знаем, где ее найти. Господи Боже мой, в Англии предстоит серьезная перетасовка кабинета министров, а ты говоришь мне, что Изы нет, она, видите ли, опять меняет пеленки. Что у вас там, отдел новостей или ясли? Если не сможешь найти ее в течение двух часов, сделаешь материал сам – и лучше тебе постараться парень, слышишь меня?! Мне нужен безупречный материал, мы должны обойти этих ублюдков из других агентств, опередить их, пока они прочухиваются! Мои ток-шоу – лучшие в нашем бизнесе, и так будет и впредь!

Грабб незаметно оглянулся. Его громкий голос привлек всеобщее внимание, управляющий стоял в дверях своего кабинета, хмуря брови и изрыгая ругательства. Подходящий момент для эффектного завершающего удара. Грабб встал, вытянулся во весь рост и добил собеседника.

– Найди ее, быстро найди! Вытащи ее на свет Божий и передай от меня, что на сей раз ей не отвертеться.

Он шваркнул телефонную трубку на рычаг, прежде чем оглянуться на жадно прислушивающихся сотрудников. Он владеет ситуацией. А если что-нибудь все-таки сорвется, все, а главное управляющий, будут знать, что это не его вина.

По ту сторону Атлантики продюсер европейского отделения «Уорлд Кейбл ньюз» довольно улыбнулся. Ему было двадцать восемь лет, и он впервые получил возможность выйти на авансцену. Если он справится, если все получится, они не станут тратить лишние деньги и присылать нового корреспондента, признают наконец его талант. Это серьезный шанс, и он не собирается упускать его. Возможно, следует связаться с кем-нибудь, сообщить об исчезновении Изидоры, запросить полицию, но ведь он должен выполнить работу, заказать билет на самолет, а времени так мало. Иза могла отправиться в любую страну… А ему еще надо постричься.

Мысленно продюсер уже проговаривал то вступление, которое произнесет перед камерой, стоя у большой черной двери на Даунинг-стрит, 10.

Он бы не возражал, если бы Изидора Дин исчезла навсегда.

Никто не заметил повреждения селезенки. Удар ремня безопасности пришелся как раз пониже ребер и привел к небольшому разрыву мягкой ткани, из которого медленно сочилась кровь. Не так сильно, чтобы вызвать серьезные проблемы, но вполне достаточно, чтобы приборы зарегистрировали постепенное понижение уровня кислорода в крови. Нарушились рефлексы, но врачи считали, что причиной тому отек мозга. Кровотечение размягчало ткани вокруг разрыва, и селезенка в конце концов не выдержала. Селезенка – сепаратор крови, она производит белые кровяные тельца и уничтожает отработанные красные. Если кровь попадает в брюшную полость, пациенту остается жить не больше двух часов.

Примроз была расстроена. Прошло минут сорок с тех пор, как по коридору к отделению интенсивной терапии прошествовали хирурги, анестезиологи и физиотерапевты, как это всегда делалось трижды в день. Обычно они отпускали глупые шутки в адрес младшего медперсонала, особенно сестер-практиканток. Зачем же сейчас анестезиолог, блондин с искусственным загаром, вызывает ее к телефону? Примроз и не подозревала, что ему известно ее имя. В чем дело? Она что-нибудь не так сделала?

Другие сестры обменялись понимающими улыбками: этот врач был самым большим сердцеедом в их больнице.

Сообразив, зачем она нужна анестезиологу, Примроз терпеливо объяснила, что на этой неделе дежурит в ночную смену, так что ничего не выйдет. Впрочем, ей не хотелось отпугнуть его, и она пыталась придумать какой-нибудь выход из положения. Внезапно тишину отделения интенсивной терапии Уэчестерской клинической пронзил резкий настойчивый звук тревоги. Сигнал раздается, если пациент повернулся и сдвинул датчик, или сестра случайно задела какой-нибудь прибор. Но пациенты, находящиеся в коме, не ворочаются.

Примроз бросилась к кровати пациентки, но Макбин опередила ее и уже проверяла датчики. Давление катастрофически падало. Дыхание, еще час назад такое спокойное, внезапно стало очень поверхностным и затрудненным. Подал сигнал тревоги и электрокардиограф – резко участилось сердцебиение. Типичное состояние шока, смерть вот-вот вступит в свои права.

– Не торопись туда, дорогая, – выдохнула Макбин. Все случилось слишком внезапно и неожиданно, но она явно не собиралась отказываться от борьбы. – Продержись еще чуть-чуть. Одни мы не справимся.

Вызвав докторов, старшая сестра продолжала обследовать пациентку, ощупывать ее своими чуткими пальцами, пытаясь понять, о чем вопят датчики, выяснить причину кризиса.

Она быстро обнаружила ее. Вздутый как барабан живот.

– Готовьте все для операции, – резко скомандовала она. – И немедленно!

Вернувшись к пациентке, Макбин начала поглаживать ее руку.

– Может, мы тебя все-таки вытащим и тогда узнаем, кто же ты такая.

Тротуар напротив знаменитой двери по Даунинг-стрит был заполнен репортерами, в основном мужчинами среднего возраста один потрепаннее другого, выкрикивавшими свои заковыристые вопросы проходящим мимо политическим деятелям. Они были похожи на рыбаков, выстроившихся вдоль берега реки.

– Это традиционная британская игра, которую здесь называют перетасовкой в правительстве. – Так многозначительно начал свой первый репортаж молодой продюсер АКН. В этот час большинство журналистов анализируют меню близящегося ленча, но приступы голода молодого американца заглушало осознание того факта, что в Штатах раннее утро, новости смотрит максимальное число зрителей, а он работает в прямом эфире.

– В дверь дома номер 10 по Даунинг-стрит за последние несколько часов вошли самые способные и самые честолюбивые британские политики. Для некоторых из них это путь наверх, к еще большей власти; для других – разверстая пасть печи крематория. Попробуем угадать, кто «получил прибавку», а кто стал «политическим трупом». Один из министров, покидая Даунинг-стрит несколько минут назад, едва ли не плакал. Люди реагируют по-разному. Когда часто подвергавшийся критике, но такой разговорчивый в прошлом министр обороны появился на пороге после беседы с премьер-министром, он смог выдавить из себя лишь: «без комментариев», а министр транспорта вообще испарился. Он вошел через парадную дверь, а удалился через черный ход.

Корреспондент обернулся, а оператор взял в кадр узкую улицу, залитую солнечным светом поздней осени. Кто-то тронул тяжелую тюлевую занавеску в окне первого этажа – какой-то любопытный чиновник наслаждался зрелищем. А может, министр транспорта интересовался, не убрались ли журналисты. Внимание оператора привлекла высокая фигура человека, направлявшегося к репортерам от тяжелых кованых ворот, ограждавших вход в резиденцию.

Даже издалека его манера держаться обращала на себя внимание. Многие сегодняшние посетители Даунинг-стрит просто излучали энергию, другие были напряжены, шли сжавшись, настороженно оглядываясь по сторонам. Этот же был раскован и естественен, как на загородной прогулке. На нем был безупречно сшитый костюм-тройка, золотой брелок от часов – явно фамильная драгоценность – выдавал состоятельных предков, в начищенных ботинках тускло отражался солнечный свет.

Как только политик подошел достаточно близко, камеры крупно показали зрителям его обветренное лицо с тем сдержанным выражением, которое безошибочно выдает человека скрытного и осмотрительного. Густые, с сильной проседью, зачесанные назад от висков волосы позволяли предположить, что он перешагнул порог пятидесятилетия. Тип мужчин, которые с возрастом становятся только привлекательнее. Влажные бледно-голубые глаза наверняка разили наповал женщин-избирательниц.

– Вот человек, который, кажется, получает удовольствие от сегодняшней игры, – бодро комментировал американец, не поняв, по неопытности, что его зрители наверняка не расслышали имени политика из-за шквала вопросов, обрушившихся на вновь прибывшего. – Он не прячется от камер явно не собирается прятаться и на обратном пути. Слишком смел или слишком оптимистично настроен? Впрочем, ходят упорные слухи, что этого человека повысят в должности.

Герой этого комментария повернулся лицом к камерам, стоявшим в дальнем конце улицы, помахал рукой, но не улыбнулся.

Новоиспеченный корреспондент АКН пытался разобрать, что кричит ему в наушник голос Грабба. Что-то об имени этого ублюдка.

– На своей прежней должности министра по вопросам занятости он считался твердым орешком, ему удалось сорвать одну из самых упорных за последние годы забастовок железнодорожников. В министерстве здравоохранения он выступал как радикальный реформатор…

В наушнике вновь раздалось сердитое бормотанье.

– …и, какой бы пост ни занял он завтра, многие полагают, что в один прекрасный день здание на Даунинг-стрит станет его личной резиденцией.

Дежурный полицейский отдал министру честь, дверь распахнулась, и политический деятель исчез за ней. В это мгновение голос Грабба наконец прорвался в наушнике комментатора, причем текст был весьма далек от протокольного.

Бывший продюсер набрал в грудь побольше воздуха и произнес, артикулируя намеренно четко:

– Вероятно, мы еще не раз услышим о Поле Деверье.

Все ее чувства были притуплены. Поток яркого света проникал в глаза, зрачки сужались, пытаясь справиться с нестерпимым блеском. Свет раздражал мозг, обонятельный нерв протестовал против тошнотворно-резкого запаха, ноздри раздувались от отвращения. Резкая боль, начавшаяся в мизинце левой руки, прошла через спинной мозг, ударила по нервам и, подобно ветру, сдувающему паутину с деревьев, распахнула какое-то окно в сознании. Единственным ответом на все эти раздражители стал слегка согнутый палец.

Реакция на боль вызвала улыбки на лицах стоявших вокруг кровати медиков.

– Вы были правы, сестра, – вздохнул Арнольд Уэзерап, консультант-невропатолог. – И на этот раз, – добавил он с притворной неохотой. – Я думал, что эта незнакомка покинет нас, а все дело, оказывается, с самого начала было в поврежденной селезенке. У вас шестое чувство на такие вещи, не так давно женщину вроде вас сжигали бы на костре.

– Не так давно, мистер Уэзерап, доктора вроде вас разрывали могилы, чтобы получить анатомический материал, – отпарировала старшая сестра.

Консультант засмеялся. В этом отделении вообще часто смеялись, это помогало перенести боль от неудач.

– Медицинская профессия всегда требовала жертв, – включился анестезиолог, поглядывая на Примроз.

– Не думаю, что нам стоит тут задерживаться, сестра Макбин, – заключил Уэзерап, осмотрев свежий шов в верхней левой части брюшины, через который удалили поврежденную селезенку. – Я оставлю вас с вашими колдовскими заклинаниями и надеюсь, что процесс выздоровления продолжится. – Он улыбнулся. – Между прочим, Бэрк и Хаэр, грабившие могилы, были шотландцами, ведь так?

– Нет, доктор. Шотландскими были трупы, которые они продавали. Для медицины – все только самое лучшее.

Поврежденный мозг не зафиксировал ни одного слова из этой добродушной пикировки. Черная яма все еще не пропускала сигналы нервных окончаний. Краткосрочная память вряд ли восстановится, некоторые клетки погибнут окончательно, но мозг борется, пытаясь вырваться из плена амнезии.

О том, что происходило за несколько часов до несчастного случая, в течение многих дней после него, у нее не сохранится последовательных воспоминаний, – белое пятно. Только в снах, подчиняющихся законам подсознания, она сможет вновь пережить каждый эпизод того ужаса, который ей пришлось испытать. Особенно часто будет являться ей в кошмарах бессмысленное, ни с чем не связанное и непонятное воспоминание.

Лицо.

Бледное. Осунувшееся. Молодая женщина с пустыми глазами и измученной душой. Пергаментная кожа, желтая, как стеарин. Как будто разрезанное посередине потрескавшимися, пересохшими губами. Загнанное существо, страдающее, потерявшее надежду.

Лицо, излучающее отчаяние. Изидора Дин будет видеть его в своих кошмарах, даже когда выйдет из комы.

Каждый раз незнакомая девушка убегала с ее ребенком на руках.

Мишлини не смог бы сказать, в какой именно момент принял решение. Возможно, потому, что принял его вовсе не он: за него это сделали другие.

Может быть, сыграл свою роль тот уик-энд в Сан-Франциско, который он провел, обрабатывая главного политического советника калифорнийского конгрессмена, занимавшего пост председателя Комиссии по науке, космосу и технологии. Не успела она проводить его в аэропорт, пообещав обеспечить внимание конгрессмена – кажется, она контролировала не только его слух, но и другие чувства, – как Мишлини перехватил взгляд стюардессы, нагнувшейся, чтобы поднять льняную салфетку, которую он уронил с подноса. Это был один из тех понятных без всяких слов взглядов, которыми обмениваются утомленные жизнью взрослые люди. Когда девушка принесла свежую салфетку, на ней был записан номер ее телефона.

Мишлини знал, что у него в запасе всего несколько лет, прежде чем он перейдет в средний возраст и стюардессы решат, что его интересы лежат в гастрономической сфере, станут замечать мешки под глазами, а не сексуальный призыв, и начнут предлагать витамины, а не номер домашнего телефона. Мишлини не мог отрицать – да и не хотел, – что ему трудно обойтись без секса, без новых побед. Так он жил с юности, еще с тех времен, когда женщины делали вид, что не замечают его, продолжая заниматься своими делами. Так было принято во всех семьях американцев итальянского происхождения в первом поколении.

Времена переменились, другими стали и женщины. Мишлини тоже изменился, он теперь не тянул на звание «альковного льва», как когда-то, в молодые годы, однако умело восполнял недостаток энергии техникой. Он любил женщин. Не одну женщину, но многих. И вот сейчас ему повезло, возможно, в последний раз в жизни. Женитьба, по крайней мере, на такой женщине, как его жена, оказалась пустым номером.

Поначалу казалось, что они подходят друг другу. Ей было около тридцати, и она прекрасно знала, зачем Мишлини пригласил ее в свою квартиру в Уотергейте. Он многому научился у нее, как, впрочем, и она. Позже она как-то сказала, что к нему ее привело вовсе не желание полюбоваться видом из окна – к нему она давно привыкла.

Казалось, у них много общего: он – специалист по контрактам в оборонной промышленности, она – телевизионная журналистка, оба обосновались в столице, привыкли к частым деловым поездкам и разлукам и получали физическое удовольствие от встреч. Их брак стал серьезной ошибкой. Она, кажется, была не в состоянии выполнять свои обязательства, хотя обещала мужу угомониться, прекратить бесконечные поездки за границу, забыть о приключениях, неизбежных при таком образе жизни.

– Еще год, всего один год, – нередко повторяла она. – Слишком хорошо все идет, чтобы бросить сейчас. Скоро я займусь редакторской работой в Штатах. А может быть, начну делать собственную программу с надежными ребятами.

Прошел год, потом еще шесть месяцев, обещания растаяли как прошлогодний снег, и ее отправили в европейское бюро в Париже – в качестве главного иностранного корреспондента. Она забрала с собой детей и прилетала домой каждые три недели, поклявшись, что это в последний раз.

Мишлини понял, что сыт по горло. Дело было не только в ее отлучках, хотя и с этим нелегко было смириться.

– Как поживает ваша жена? – часто спрашивали его.

– Откуда, черт возьми, я могу знать?! – Теперь он так отвечал на этот вопрос. Мишлини ничего не слышал о своей супруге больше двух недель.

Было кое-что и посерьезнее. Да, им бывало трудно при встречах, она приезжала домой измученная, душевно вымотанная, слишком усталая, чтобы приготовить настоящую еду, не говоря уж о том, чтобы проявить страсть в постели. Однажды вечером, на коктейле в Джорджтауне, Мишлини все понял. Чем успешнее развивалась ее карьера, тем сильнее он ощущал свою ненужность в ее жизни.

– О, вы женаты на Изидоре Дин. Как замечательно! – воскликнула еще одна светская дама. Она не сказала: «Господин Джо Мишлини, как я рада познакомиться с вами, расскажите о себе», он опять был мистером Изидорой Дин и двадцать минут вынужден был говорить о работе жены, прежде чем ему удалось выпить еще одну порцию виски.

Иза даже не взяла его фамилию – «по профессиональным соображениям». В нормальной семье существует четкое разграничение обязанностей: мужчина зарабатывает на жизнь, а женщина выпекает хлеб. Муж и жена не спорят, где и когда они встретятся, кто что должен сделать и кому кого трахать.

Все это подрывало самоуважение Джо. А теперь могло поломать и карьеру.

– Джо, у нас проблема, – произнес Эрскин Вандел, президент «Фокс Авионикс», тоном, не оставляющим и тени сомнения в том, что проблема не у них, а у Джо Мишлини. Они находились в кабинете президента с видом на неспокойный Потомак, и признаки приближающейся ранней зимы еще больше усугубляли мрачную атмосферу, царившую в комнате. Вандел выглядел очень величественно в своем помпезном кабинете, за высоким письменным столом, в то время как шеф отдела планирования беспомощно утопал в низком кресле. Мишлини чувствовал себя униженным.

– Ты знаешь, что МЦИБ – все для нашей компании, – продолжал президент. – Для тебя, Джо. Для каждого, кто здесь работает. Без него от нас польза нулевая, не больше, чем от свища в заднице.

Вандел в своих сравнениях был приверженцем проктологической терминологии.

– У меня задница только в штанах, – любил он говорить, знакомясь с дамами. – Я дерьмо не произвожу. Ничего, кроме настоящей продукции.

Однако ум у Вандела был острый, он хорошо разбирался в технике и технологии, что и помогло ему создать одну из наиболее удачливых компаний по производству компонентов для военных самолетов. Не его вина, что авиационная промышленность более чем вдвое сократила производство продукции по сравнению с периодом холодной войны, а военные самолеты могли в ближайшем будущем навсегда остаться на земле. «Знаете, как успешно управлять небольшим делом? – спрашивал Вандел любого конгрессмена, который соглашался его слушать. – Создайте успешный крупный бизнес, такой, как «Авионикс». А правительство пусть покрутится!»

– Так что у нас проблема, Джо, надеюсь, ты понимаешь.

Но Джо не понимал, во всяком случае, пока.

– Уилбур Бернс, этот недоносок, хозяин «Уорлд Кейбл ньюз», вбил себе в голову, что хочет баллотироваться в президенты. Он не нашего профсоюза, Джо. Уилбур относится к тому типу ублюдков-чистюль, который выйдет из душа, если ему приспичит поссать. Он собирается использовать свое агентство, чтобы выставить на продажу свою гребаную порядочность, а в жертву хочет принести нас, МЦИБ. Тебя, меня. Все наше дело. Под предлогом, что средств, необходимых нам для развития производства, якобы хватит, чтобы воплотить в жизнь мечту каждой идиотки-мамаши в этой стране! Дерьмо! – рявкнул президент.

Он начал любовно поглаживать позолоченную модель «Дастера», занимавшую почетное место на его письменном столе, рядом с фотографиями трех его дочерей в серебряных рамках.

– Джо, как давно ты в нашей компании?

Тон Вандела смягчился, и Мишлини почувствовал, как на лбу у него выступил пот. Он оказался на минном поле и не знал, в какую сторону шагнуть.

– Около двенадцати лет, – пробормотал он.

– В пятницу будет одиннадцать лет и восемь месяцев, – поправил его президент «Авионикс». – И за все это время ни у кого не было причин ставить под сомнение твою лояльность. Ты проделал чертовски хорошую работу для «Фокс Авионикс». Именно поэтому я доверил тебе руководить планированием. Плачу хорошую зарплату – твои расходы вдвое превышают мои. Удивительно, что ты не растолстел еще больше.

– Горю на работе. В твоем деле, – ответил Мишлини, обороняясь.

– Никто и не сомневается. Ты так часто лижешь задницы на Холме, как будто это новый способ лечения геморроя, и высовываешься так часто, что я начинаю думать, будто ты метишь в президенты. А, Джо? – Вандел захохотал, и эхо прокатилось по просторному кабинету, но Мишлини с трудом выдавил слабую улыбку.

– Я всегда доверял тебе, Джо. – Вандел наклонился вперед, внезапно став серьезным. – До настоящего момента. Беда в том, что твоя лояльность будет подвергнута испытанию. Ты здесь, в «Фоксе», а твоя жена – звезда «Уорлд Кейбл ньюз». Возможно, у нее скоро даже будет своя программа.

– Чепуха! – отрезал Мишлини. – Эрскин, я никак…

Но президент жестом остановил его.

– Именно это сказал и я, когда один из парней поднял вопрос. Ч-Е-П-У-Х-А с большой буквы. Только не старина Джо. Но… – Вандел развел руками, изображая беспомощность. – Слишком велики ставки. Они сказали, что «Уорлд Кейбл ньюз» выступает против нас и мы не можем позволить себе, чтобы кто-то из высшего руководства компании якшался с ними. Спал с нашим врагом. Это не та работа, о которой забываешь, выходя из конторы вечером, ты связан с ней двадцать пять часов в сутки.

Мишлини кусал губы от гнева.

– Если ты осведомлен о том, что происходит в агентстве, то знаешь, что в данный момент моя жена находится на другом краю света. Это смешно.

– И каждые три недели она прилетает, чтобы… ну, я полагаю… чтобы выполнить свои супружеские обязанности? – Вандел сдержался, попытавшись обойтись без грубостей, но быстро вернулся к обычному лексикону. – Дерьмо, Джо, ведь она не одна из твоих многочисленных подружек, которую ты можешь трахнуть и забыть. Черт, она твоя жена!

Мишлини фыркнул, выражая презрение. Ночные разговоры! Их беспокоили его ночные разговоры с Изой! Черт, что же он должен им сказать? Что они с женой не занимались любовью с того самого момента, как она узнала, что беременна вторым ребенком? Что ребенок был последней и отчаянной ее попыткой склеить их супружество, которое разваливалось на части? Что ребенок оказался очаровательной, но печальной ошибкой? Брак не мог быть спасен, ребенок лишь осложнил все.

– Вам не следует беспокоиться из-за моей жены, – сказал он.

– Но я беспокоюсь, Джо, беспокоюсь.

– Я даже не знаю, где, черт бы ее побрал, она находится. Тебе не следует беспокоиться. Вероятность того, что у нас состоится хоть какой-то разговор – даже о детях – равна нулю. Поверь мне.

В это мгновение пришло окончательное решение.

– Тебе следует кое-что узнать, Эрскин: завтра я подаю на развод. – Так. Он сказал это. И сейчас же почувствовал себя лучше, увереннее. – Отныне любой разговор между мной и Изой будет происходить через адвокатов.

В Лондоне начался сезон дождей. Порывы холодного ноябрьского ветра, надвигавшиеся со стороны Северного моря, раздражали чаек в устье Темзы, они кувыркались и жалобно кричали, опускаясь на бурную поверхность Темзы только для того, чтобы вновь вспорхнуть, уступая дорогу речным такси. Дождь рассердил реку, она огрызалась на великий город, расположившийся на ее берегах. В такие дни отменяют встречи, решают кроссворды и сушат носки. Тут и Детройт покажется привлекательным.

Пол Деверье сидел в своем новом-кабинете с видом на Темзу и выглядел вполне довольным. Пока прохожие на лондонских улицах уклонялись от холодного ветра, он наслаждался жизнью. Пол обладал даром, о котором мечтает каждый политик, но достается он немногим, – он был удачлив. У кого-то были такие же природные способности, некоторые могли трудиться столь же усердно, но никто за последние несколько лет не пользовался такой благосклонностью прессы и премьер-министра, как он. Из полной безвестности до поста государственного секретаря по делам обороны за срок меньший, чем потребовался его отцу, чтобы уйти.

Он покрутил разукрашенный старинный глобус, стоявший рядом. Еще одно напоминание о прошедшей славной эпохе, когда еще жива была империя, а он был школьником и собирал марки. По слухам, это был тот самый глобус, который секретарь его предшественника использовал, объясняя, где искать маленький аванпост Британской империи Белиз с его небольшим, но дорогостоящим военным гарнизоном и вонючим тропическим климатом, который выводил из строя турбины «харриеров» с вертикальным взлетом почти так же быстро, как разлагался боевой дух солдат. Перед лицом очередного необходимого снижения расходов министр пожертвовал им, дав независимость крошечному латиноамериканскому государству и отдав его на хищническое растерзание соседям. Говорили также, что, не найдя Белиз на карте, он не смог найти его и в списке избирательных округов, где правительство имело большинство…

Со вздохом Деверье вернулся к обтянутой кожей папке без надписи, которая лежала открытой у него на коленях. В ней были в сжатой форме изложены сведения обо всех существенных и срочных вопросах, с которыми чиновники считали нужным ознакомить нового министра.

«…государственный секретарь может ожидать возобновления давления со стороны Казначейства Ее Величества при очередном обсуждении бюджета, несмотря на недавние заверения… Этим требованиям Казначейства следует противостоять любой ценой… непредвиденный объем наших обязательств в отношении операций ООН по поддержанию мира в Южной Африке… опасность рассредоточения советских ядерщиков и военных технологий… подъем националистического экстремизма в Германии… негласный визит на Даунинг-стрит начальников Объединенных штабов в прошлом месяце для обсуждения растущего беспокойства… можно ожидать каверзных вопросов даже со стороны правительственных «заднескамеечников»…»

Деверье улыбнулся. Этот перечень ужасов был достойным плодом фантазии чиновников, готовящихся к бюджетным сражениям с их лишенными воображения коллегами из Казначейства, способными за полдня утопить авианосцев больше, чем целая свора нацистских асов.

Один пункт выделялся более сухим стилем изложения.

«23. Правительство Ее Величества намерено, в частности, определить свою позицию по МЦИБ, военному самолету, к совместному производству которого предполагается приступить к концу этого года. Проект, в котором весьма заинтересована американская администрация, встречает сопротивление в конгрессе. Вряд ли одобрение конгресса будет получено без поддержки европейских союзников. Большинство наших европейских партнеров колеблются, признавая ценность МЦИБ с военной точки зрения и с учетом все более неустойчивой обстановки, но их пугают расходы. Германия и Испания дали понять, что будут участвовать в проекте, только если присоединится и Англия. От этого решения будет зависеть и одобрение проекта в Соединенных Штатах.

24. Поэтому роль правительства Ее Величества и министра обороны персонально будет, видимо, решающей.

25. Финансовые расходы, требующиеся на разработку МЦИБ, весьма значительны, но растянутся на десять лет. Более того, у нас сильная позиция, и мы можем получить право на выполнение существенной части работ по проектированию и производству, что принесет значительную выгоду в плане занятости и позволит министру обороны занять твердую позицию на двусторонних переговорах с Казначейством о финансировании бюджета министерства обороны…

27. Какое бы решение ни принял министр обороны, к нему будет привлечено внимание общественности в стране и за рубежом».

Деверье фыркнул.

«Будет привлечено внимание общественности…»

Поощрение? Или угроза? Хотя пресс-релиз не содержал никаких рекомендаций, тон не оставлял сомнений в том, чего именно хотят бюрократы из министерства обороны. «Дастер» был символом их силы, проект должен восстановить репутацию вояк в глазах коллег из Уайт-холла, после того как в течение ряда лет сменявшие друг друга лейбористы и консерваторы выжимали из них соки в поисках дополнительных миллиардов для партийной казны.

Деверье прокрутил в уме три варианта. Он может отказаться поддержать проект, заслужив тем самым благодарность испытывающих трудности коллег по кабинету. Однако тогда он столкнется с оппозицией тех могущественных и привилегированных представителей оборонной промышленности, которые съели не одного его предшественника. А политическая благодарность улетучивается быстрее, чем пузырьки в стакане содовой.

С другой стороны, можно вступить в открытую битву в защиту проекта, и она наверняка окажется кровавой. Но чья кровь прольется? Победи Деверье, он окажется самым удачливым министром в правительстве, фигурой международного масштаба, умелым дипломатом, политиком с перспективой, самой яркой звездой на политическом небосклоне. Он сам бы мог написать панегирик в свою честь.

А если ввяжется и проиграет, это будет его личной катастрофой. Сменил одного министра и уступил место другому. Глава оборонного ведомства, не оправдавший надежд. Пришел, увидел и сдался.

Что бы сделал его отец? Напился бы. Потом избил бы свою несчастную жену и исчез в той части особняка, где жила экономка. Молодая экономка. В доме беспрерывно менялись экономки, все они были молодыми, и каждую выбирал отец.

Деверье прикусил губу. Его отец вступил бы в бой и наверняка проиграл бы. Но он не похож на отца. И не потерпит поражения.

Ему, во всяком случае, не нужны молодые экономки.

В темноте сознания пробуждалась жизнь.

Она не различала ни форму, ни цвет. Как будто плавала в пустоте космического пространства, и необходим был всего один, небольшой толчок, чтобы она опять стала единым целым.

Разочарование. Гнев. Я чувствую, значит, я существую.

Неясные мысли терялись в темноте, или сгорали, как космическое тело, ворвавшееся в земную атмосферу.

Потом наступил момент, когда свет разделился на цвета и темный покров начал приподниматься.

– Мама-а-а!

Это был первый звук, который она восприняла, впервые после катастрофы Бенджи заговорил. Глаза Изы открылись, свет ослепил ее, она заморгала, сопротивляясь, сумела сфокусировать зрение и наконец увидела, что ее окружает: тщедушный консультант-невропатолог Уэзерап смущенно улыбался – это был его профессиональный триумф; Примроз, сестра-практикантка, нежно улыбалась ей; Макбин излучала спокойное удовлетворение при виде очередного чуда. Она прижимала к груди маленького живого черноволосого мальчика.

– Б…Бен…Бенджамен? – Из произнесла первое слово так же неуверенно, как теленок делает свой первый шаг. С нее быстро сняли все манжеты и присоски, чтобы мать и сын могли обнять друг друга. Бенджамен сморщился, став похожим на игрушечного тролля, и слезами выразил радость и облегчение. В уголках глаз матери тоже появились слезинки, но у нее было маловато сил, и она не до конца разобралась в ситуации.

– Где я? Что случилось? – наконец прошептала она, инстинктивно протянув руку, чтобы поправить волосы мальчика, но и это оказалось ей не по силам.

– О, значит, вы из-за океана, американка, ведь так? – Макбин быстро уловила акцент. – Скажите мне, как вас зовут?

– Из… Изидора Дин. Иза. – Ответ прозвучал робко почти вопросительно. – Мой о… – Она собралась было рассказать им, что ее назвали в честь Айседоры Дункан, танцовщицы, которой поклонялся в юности отец, дантист из штата Висконсин, скрывавший под маской строгости страсть к театру, но попытка оказалась слишком утомительной. Она замолчала и сосредоточила все усилия на попытке стереть слезы со щеки мальчика.

– С вами произошел несчастный случай, лапочка. Вы были в коме. Но вы сильная, вы справитесь. Не так ли, мистер Уэзерап?

Консультант, который в этот момент осторожно щупал ее пульс, кивнул.

– Ваша селезенка заставила нас поволноваться, миссис Дин, нам пришлось удалить ее. Но это не страшно. Вы даже не заметите ее отсутствия, останется только небольшой шов слева на животе. Вы довольно долго проспали, но, полагаю, с вами все будет просто отлично, если только юный Бенджамен даст вам возможность отдохнуть. Спокойно, юноша, – со смехом сказал он, повернувшись к Бенджи, который крепко обхватил мать за шею, чтобы никто не попытался оттащить его от нее.

– Он… Все в порядке, доктор. Он нуждается в нежности и ласке, – возразила Иза.

– Вы нас здорово помучили, Иза, – сказала Макбин. – Мы ведь не имели ни малейшего представления о том, кто вы такая. Вы действительно американка?

Иза кивнула.

– Ваш сын тоже пережил серьезный шок, он практически ничего не говорил все это время, – продолжал Уэзерап. – Мы рисковали, принеся мальчика к вам, но надеялись, что именно это и приведет вас обоих в норму. Я не был уверен в реакции мальчика, он мог еще глубже уйти в себя. Но я в восторге от результата.

– А моя девочка? Где Бэлла? – Голос Изы, такой слабый и неуверенный, вдруг приобрел силу.

– Миссис Дин, вы не должны волноваться… Но она повторила свой вопрос – медленно, почти по слогам, тоном, не допускающим отговорок.

– Доктор, где моя дочь?

Невропатолог почувствовал себя очень неуютно, он отвел глаза, сунул руки в карманы халата и взглядом попросил о помощи сестру Макбин. Она сидела на краешке кровати, поглаживая то мать, то сына. Медленно, спокойно, стараясь смягчить удар, она сказала:

– Мне очень жаль, Иза, милая моя. – Сестра замолчала, пытаясь справиться с собственными чувствами. Но выхода у нее не было. – Мужайтесь, вашей крошки больше нет. Она не пережила аварии.

Нож гильотины упал. Что-то лопнуло внутри. Навсегда, безвозвратно.

Иза не шевельнулась, ничем не выдала своей боли, только задрожало веко, да лицо застыло, как посмертная маска. Губы пытались прошептать что-то в ответ.

– Она не заслужила этого. Моя бедная девочка. – Больше Иза ничего не добавила. Она посмотрела на Макбин, надеясь, что это ошибка, но та лишь сочувственно покачала головой. Из глубин души Изидоры поднимался стон, превратившийся в животный вопль. В этом вопле слились воедино горе, ужас, плач по погибшей любви, чувство вины. Ее вины.

Она рыдала о погибшей дочери.

Глава 2

Грабб постучал в дверь, поколебавшись, прежде чем войти. Это человек, обращавший мало внимания на чувства и желания других людей, мог не задумываясь ворваться в больничную палату, на похороны, в чужую спальню и даже в дамский туалет, но главный редактор лишь недавно вступил в должность и представлял собой неизвестную величину.

Хьюго Хаги, американец японского происхождения с Западного побережья, окончивший Вартоновскую школу бизнеса, не очень разбирался в том, как делаются телевизионные новости, но был достаточно умен, чтобы не изображать обратного. Вместо того чтобы следить за телевизионными экранами, висевшими на одной стене его кабинета, он, как правило, не отрывался от экрана компьютера, стоявшего на письменном столе. Он, как жаловался Грабб после двух кружек пива, был «вылеплен не из того теста». Телевидение захватывают счетоводы, им плевать на профессию, они не понимают, какую гордость испытываешь, сообщая сенсационную новость международного масштаба, как радуешься, переплюнув конкурирующие агентства, они балдеют лишь от итоговых цифр годового баланса. Может быть, они даже не размножаются – просто не умеют, – а делятся на части, как амебы!

У этого человека была раздражающая привычка выключать экран компьютера всякий раз, когда кто-то входил в его кабинет, как будто он старался сохранить важную тайну, которую никому нельзя доверить. Черт, какие могут быть секреты в редакции новостей, где люди разговаривают только на повышенных тонах! За глаза Хаш называли ЭП – электропередача – из-за неестественного зеленого свечения компьютерного экрана, который обычно освещал бледное лицо директора.

– Хьюго, у тебя есть для меня минутка? – спросил Грабб, нарочно употребляя уменьшительное имя, которое тот ненавидел.

Кнопка щелкнула, зеленое свечение погасло. Хаги обернулся к Граббу с тонкой улыбкой на ухоженном лице. Он был молод, легко выдержал бы трехчасовой марафон и ничем не напоминал вечно неопрятных и потрепанных редакторов международных отделов. На стенах его кабинета не было семейных фотографий, висел только диплом выпускника Школы бизнеса в рамке и подписанная фотография Уилбурга Бэрнса. У Грабба он вызывал раздражение и нервозность.

– Чем могу помочь, Элдред? – Хаги как будто наносил ответный удар, называя Грабба полным именем вместо привычного Эд. Как можно руководить редакцией новостей, если подчиненные станут называть вас «Элдред»?

– Думаю, ты должен знать… Хьюго, – начал Грабб, улыбкой признавая свое поражение. – Проблема решена. Мы только что получили известие об Изе Дин, кажется, она попала в автокатастрофу и оказалась в какой-то больнице на западе Англии. Была в коме. Но будет в порядке. Плохие новости о ребенке: девочка погибла.

Хьюго не спеша переваривал информацию, по кислому выражению его лица можно было бы решить, что в отставку отправили его.

– Ты сказал, проблема решена?

Теперь нахмурился заведующий редакцией новостей.

– Конечно. Я имел в виду, что мы знаем, где Иза. Она не исчезла.

– Но вернулась ли она к работе? Украшает собой экраны, привлекает новых зрителей?

– Черт, Хьюго. Она только что потеряла ребенка! Сама чуть не погибла. О чем ты?..

– Проблема, Элдред, заключается в том, что Иза Дин не выполняет работу, за которую мы ей платим.

Экран ожил – Хьюго решил проверить данные. Он все время проверял их.

– В мае и июне она не появлялась в эфире шесть недель.

– У нее был отпуск по беременности. Изидора имела на это право, Хьюго, она работала до самого последнего момента. Даже ускорила роды, чтобы вовремя вернуться в корпункт в Париже. Чего еще ты хочешь?

– Два года тому назад она тоже брала шесть недель отпуска. Это заставляет меня задуматься о том, что для нее важнее – агентство или собственные дети, – продолжал Хаги.

– Она же женщина… – запротестовал Грабб, но осекся, внезапно поняв, куда клонит директор. – Она одна из лучших.

– Только когда она на экране.

За дверью шел какой-то разговор на повышенных тонах; молодая ассистентка «обменивалась мнениями» с сотрудником, до сих пор не доставившим портативную систему спутниковой связи для корреспондента, отправляющегося в Южную Африку, туда, где шла война. В редакциях новостей потеря сотрудника рассматривается, как гибель солдата на гражданской войне, только там раненых не добивают штыком в грудь.

– Иза – хороший корреспондент, – продолжал Грабб. – Возможно, ей пора иметь собственную программу. Собственно… – Он чуть было не ляпнул, что именно это собирался сделать Айра Вейс, предшественник ЭП, но Айра был человеком вчерашнего дня, и имя его смешали с грязью.

ЭП, следя за цифрами на экране, поднял брови.

– Ей скоро сорок.

На самом деле Изидоре Дин было тридцать семь, но Грабб не собирался спорить с Хаги.

– Хочу быть откровенным с тобой, Элдред. Полагаю, нам следует ориентироваться на более молодые лица, а не беспокоиться, как бы у нашего собкора не случился климактерический прилив. Ты не согласен?

Грабб понял, что пора включаться в игру. Он восхищался Изой, ею трудно было не восхищаться, но любить ее не любил. Грабб считал Изидору Дин слишком снобкой, она не ложилась под кого попало. По крайней мере, не под него. Если новое руководство хочет поставить под сомнение чью-то работу, то пусть выбор падет не на него. Он задумчиво потер порезанные щеки.

– Конечно, Хьюго, материнские обязанности мешают ей. Нет, она никогда не жаловалась. За исключением того отпуска, ни разу не пропустила работу, сославшись на свинку, корь или еще что-нибудь.

Грабб хотел быть справедливым. Так его предательство будет выглядеть чуточку менее мерзко.

– Она настоящий профессионал. – Шеф отдела помолчал. – Но она женщина. Знаешь, Хьюго, это нелегко. Для нас, я имею в виду, для агентства. Нам ведь приходится посылать людей в самые горячие точки, в гущу военных действий, туда, где происходят революции, катастрофы, ну и тому подобное. Иза никогда не уклонялась, во всяком случае, на моей памяти. Мы даже поручали ей самые трудные задания – в секторе Газа, в Боснии, в Колумбии – там даже обстреляли ее машину, ранили, – чтобы посмотреть, проверить, достанет ли ей твердости, мужества для такой работы.

Грабб смотрел прямо в глаза ЭП, пытаясь вычислить настроение директора.

– Но это было до того, как она возвела себя в ранг избранных. Представь себе, как мы будем выглядеть, если пошлем ее в зону военных действий, она схватит шальную пулю, и нам придется нести ответственность за то, что дети остались без матери. – Он спохватился: – Сын остался без матери… Это так все осложняет… – Он взмахнул руками.

– Одну беременность можно счесть случайностью, недоразумением. Вторая означает, что Изидора Дин поступила так сознательно. Конечно, я за равные возможности, – Хаги всегда употреблял точно выверенные юридические термины, как будто боялся, что в его кабинете может быть установлено подслушивающее устройство, – но лезть в пекло, когда на шее у тебя грудной младенец, вряд ли на это способна даже самая эмансипированная женщина.

Последовало короткое молчание.

– Так чего же ты от меня хочешь? – спросил наконец Грабб.

– Ну, Элдред… Я хочу, чтобы ты послал ей пожелания скорейшего выздоровления и выразил надежду, что один из наших лучших зарубежных корреспондентов в скором времени приступит к работе.

– А если нет?..

ЭП нажал несколько кнопок, и экран компьютера замерцал.

– В текущем квартале ваш отдел уже вышел из бюджета. Денег, чтобы послать кого-то вместо Дин, нет, да и на нянек тоже. – Директор оторвался от экрана. – Так что, если нет, Элдред, тебе придется принять печальное и очень болезненное решение.

Иза добралась до своего любимого места в книге, где воздушный шар вот-вот врежется в вершину африканской горы и великое приключение обернется катастрофой и смертью.

Ока полюбила Жюля Верна с самого первого раза, прочла его девочкой, лежа в постели с ветрянкой, и обнаружила, что нестись вокруг света за восемьдесят дней вместе с отважным исследователем викторианской эпохи и его странными компаньонами гораздо занимательнее, чем ходить в школу. Где-то дома у нее сохранился зачитанный томик в переплете из ткани с ее именем, написанным на титуле аккуратным школьным почерком: «Изидора Дин. 10 3/4 года».

Врачи просили ее пойти еще дальше, вернуться к тому, что казалось важным, чтобы с прочного фундамента начать расставлять по местам разрозненные фрагменты раненого сознания.

О катастрофе и о том, что происходило сразу после нее, в памяти не осталось ничего, кроме черной тьмы, куда проникали отдельные вспышки света, но они гасли прежде, чем она успевала распознать ускользающие образы. Почему она приехала сюда, в Дорсет? Может быть, потому, что ее дедушка родился в этой части Англии, где-то в Эссексе, во времена Томаса Харди, но она не была в этом уверена. Даже воспоминания о днях после выхода из комы, были отрывочны и смутны.

Больше всего Изу пугало, что она не может вспомнить важные моменты своей жизни: имя крестника, последний визит домой… Что она подарила Бенджамену на его день рождения? Совсем ничего о Бэлле…

Процесс восстановления был мучительным; она находила какой-то кусочек мозаики, а он ускользал от нее и она хватала руками пустоту. Происходили и курьезные вещи. Например, вчера она позвонила своему продюсеру в Париж и узнала от его жены, что он давно не ее продюсер. Разве она забыла, что он оставил обе ноги на горной дороге к Сараево, когда наступил на сербскую мину, спросил, обвиняя, дрожащий женский голос.

И воспоминания нахлынули на нее: чувство вины, раздробленные кости, крики, его мужество, шутка о том, что он мог попасть под машину и на Елисейских Полях… Изе хотелось бы, чтобы некоторые воспоминания не возвращались совсем.

Одна картинка преследовала ее, оставаясь в тени, отказываясь выйти на свет. Она пыталась догнать чей-то образ, но он прятался все дальше в тень. Когда Иза в изнеможении отступала, призрак вновь подкрадывался к границе своего круга, дразня, издеваясь. Привидение. Пустые глаза. Пересохшие губы.

Девушка. С Бэллой на руках. Всегда вместе. Образ смерти.

Изе принесли видеоплейер, и каждое утро одна из сестер приносила ей кассету с новостями «Уорлд Кейбл ньюз» за вчерашний день. Это помогало быстро складывать многие кусочки мозаики, но очень утомляло, и Изидора просила выключить телевизор. Новости напоминали, что где-то существует мир, люди работают, ведут войны, любят, ненавидят. Без нее. Заверения ее нового продюсера, что все под контролем и ей не следует волноваться, имело прямо противоположный эффект: ей стало труднее бороться с депрессией, которая наваливалась на нее, словно колдовской туман.

Ей говорили: все идет нормально, этого следовало ожидать, идет процесс восстановления сил после серьезного повреждения мозга, побочный эффект действия лекарств, – но ее это не убеждало. Главным было чувство вины.

– Вам нужно позвонить домой, – сказал ей Уэзерап. Он сидел в ногах ее кровати, уже не в отделении интенсивной терапии, а в обычной палате. – Нельзя замыкаться в себе, попробуйте разделить вашу боль с близким человеком.

Иза хотела сообщить все мужу сама, но не была готова сделать это сейчас.

– Я… – начала она и спрятала лицо в подушки. Что-то удерживало ее. Беспокоило, мучило…

– Послушайте, Иза. Я знаю, это будет трудно, но подумайте о том, что у вас осталось. Бенджамен. Ваша семья. Любимая работа. Так много хорошего впереди.

Но слова врача не доходили до ее сознания.

– Смогу… смогу ли я продолжать?

– Работать или жить, быть матерью? – спросил он.

– И то, и другое.

Невропатолог улыбнулся и дотронулся до ее руки.

– Вы прекрасно справляетесь. Всего три дня как вышли из комы и уже читаете, смотрите телевизор, интересуетесь жизнью, восстанавливаете силы. Вам не о чем беспокоиться.

– Доктор, – Иза потянула его к себе, прося нагнуться поближе, так, чтобы она могла прошептать ему на ухо: – Черт бы все это побрал!

Он посмотрел на нее долгим оценивающим взглядом.

– О'кей, Иза. Я думаю, вы достаточно сильны, чтобы выслушать правду. Истина заключается в том, что никто ни в чем не может быть уверен. Ваш мозг сильно пострадал, иногда последствия сказываются очень долго. Какие-то воспоминания могут вообще не вернуться. Вы будете эмоционально возбудимой, раздражительной. Возможно – маловероятно, но возможно, – что у вас могут начаться эпилептические припадки, но это лечится. Какие-то участки мозга могли погибнуть, но человеческий мозг – самая потрясающая самонастраивающаяся система на свете и сумеет компенсировать все функции. Вы в прекрасной физической форме, выздоравливаете удивительно быстро. Я ничего не могу гарантировать, но, если бы вы были лошадью, я поставил бы на вас в «Гранд Нэшнл».

– Если бы я была лошадью, вы бы меня давно пристрелили.

– С вами все будет хорошо, – настаивал Уэзерап, смеясь ее шутке. – Отправляйтесь на Эверест. Рожайте еще десятерых детей. Только не делайте все это одновременно!

– У матерей иногда нет выбора, – ответила Иза, но депрессия отступила.

– Скажите мне, Иза… У меня к вам вопрос личного характера, если не возражаете? – сказал он с некоторым колебанием в голосе. – Я задавался им с того самого момента, как вас привезли. У вас заметный шрам… – Он внезапно смутился.

– Как раз здесь, на груди. – Изидора провела пальцами над левым соском.

– Мы должны были вас тщательно обследовать, вы же понимаете, – поспешил объяснить Уэзерап, считавший свою пациентку необыкновенно красивой женщиной. – Странное повреждение. Мы не могли понять, что это такое.

– Огнестрельная рана. Возможно, от девятимиллиметрового узи. Плохо зашитая. Мою машину обстреляли колумбийские наркодельцы, я вела там расследование. Глава картеля обещал мне право на эксклюзивное интервью, предполагая, что я буду спать с ним за это. Когда я отказалась, он почему-то не захотел, чтобы я добралась живой до аэропорта, ведь кассета с записью осталась у меня. Разбили машину, продырявили меня. Хорошо бы, чтобы и другие свои операции они проваливали подобным образом.

Иза рассказывала так же просто и буднично, как повествуют о рядовых житейских проблемах.

– Боже мой, – пробормотал Уэзерап в изумлении. – Мы в нашей больнице не очень-то опытны по части таких ран. Пулеметных…

– От пистолета-пулемета, – поправила она.

– И к этому вы хотите вернуться? Дорогая моя девочка, вы, должно быть, просто помешанная. Но очень смелая.

– Да вовсе нет. Нужно было переспать с ним, но кое-что во мне не принадлежит АКН. К тому же я была на пятом месяце беременности.

– Вы еще безумнее, чем я предполагал!

– Вы ошибаетесь. Я использовала свой живот – вывезла кассету с интервью под бандажом. Пограничники – добрые католики – отвернулись, вполне целомудренно. – Иза улыбнулась, хотя его слова были ей, скорее, неприятны. Будь она мужчиной, доктор восхитился бы, а не изумился, захотел бы услышать подробности. А он отнесся к ней покровительственно (невольно, конечно, что не так омерзительно, как покровительственный тон коллег-мужчин из агентства), и это стало раздражающим напоминанием о возвращении в мир, где женщине все время приходится отстаивать свои права.

Пропущенные дни рождения детей, невыполненные обещания… Щемящая боль при мысли о том, что няню Бенджи воспринимает в большей степени как мать, чем ее. Игры и песенки, которым она так хотела научить сына, но это сделал кто-то другой.

Безумие – возвращаться с гражданской войны, чтобы успеть помыть посуду после воскресного ленча…

Как она испугалась, когда из ее дорожного несессера пропала дюжина одноразовых шприцев, которые она всегда возила с собой, чтобы избежать заражения в горячих точках, какую слепую ярость испытала против двухлетнего Бенджи, когда обнаружила, что он решил поиграть крошечным компасом, без которого она не могла связаться со спутником. От таких мелочей могли зависеть ее жизнь и судьба репортажа. Кстати, она никогда не знала, что ее редактор ценит выше. Азартная игра со смертью, когда от ее сообразительности зависит, удастся ли им уйти от снайперов в Бейруте и Боснии, – и все это для зрителей, утомленных ежедневными ужасами и предпочитающих, наверное, наблюдать, как крутится их стиральная машина.

Ожидание на песчаном берегу на окраине Могадишо, где должны были расстрелять из пулемета двух дезертиров, стоявших с завязанными глазами у пустых бочек из-под бензина. Казнь приостановили не по милости Божьей и не благодаря какому-нибудь доброму дяде, а потому, что кинооператору Би-би-си потребовалось поменять севшую батарейку.

Возвращения в редакцию, где ее встречали не похвалой или хотя бы пониманием, но безжалостными требованиями новых, новых и новых репортажей. На нее наваливали все больше и больше и с любопытством поджидали, когда же эта хрупкая женщина откажется, сославшись на недомогание, или просто упадет в грязь, размазав свой макияж. Свиньи.

Балансирование между страстным желанием сделать репортаж и чувством самосохранения… Победив страх, движимая навязчивой идеей, она ползет по минному полю, чтобы получить эксклюзивный материал, и только потом вспоминает, что она мать и на ней лежит ответственность за детей и дом.

Дом. Пора было звонить мужу. Беспокойство, причину которого она не могла себе объяснить – или вспомнить, – вновь нахлынуло на нее.

Гудок. Щелчок. Ответили.

– Джо?

Молчание. Долгое молчание.

– Джо, это я. Как ты, дорогой? Я тебя от чего-нибудь оторвала?

Нет ответа.

– Где ты?

– В Англии, Джо.

– Я думал, ты улетела на Марс.

– Джо, прошу тебя… Я в больнице. Произошла автомобильная катастрофа. Ты слышишь меня?

Казалось, ее муж говорит не с ней.

– Ты долго там пробудешь?

– Я не знаю. Может быть, еще недели две…

– Ты что-нибудь сломала?

– Нет, но…

– Дай мне адрес.

– Ты приедешь?

Пауза.

– Нет, я не могу. Я по горло занят на работе. Просто скажи адрес, ладно?

– Джо, я должна тебе кое-что сказать.

– Я тоже. Не хотел бы делать это по телефону, но…

Опять молчание, он пытается вспомнить заранее заготовленные фразы, но не может.

– Черт! С меня довольно! Довольно твоих исчезновений, того, что ты бросаешь меня, а в списке твоих дел я по важности занимаю самое последнее место, даже после похода в сортир. Я выхожу из игры, Иза. Совсем. Я хочу развода. Надеюсь, мы сможем организовать это быстро и без осложнений. Будь умницей, хорошо? Ради детей. – Он сделал вид, что не замечает ее молчания. – Ну, Иза. Это не может быть для тебя такой уж неожиданностью. Боже, между нами ведь ничего не осталось. Давай просто оформим все юридически, чтобы каждый из нас смог жить собственной жизнью. Я подготовил все бумаги, тебе осталось их только просмотреть. Дай мне адрес больницы.

– Ты собираешься прислать мне бумаги сюда, пока я лежу в больнице? – выдохнула она. Внезапно на нее обрушились воспоминания: ссоры, его растущее раздражение, оборачивающееся горечью, грубость, боль. Разрушившийся брак.

– А чего ты ждала? – заорал он. – Ты не оставила мне выбора, я даже не знал, где ты находишься, прошло больше месяца. Не думаешь же ты, что я буду дожидаться, пока ты прекратишь изображать Марко Поло.

– Джо! – взмолилась Иза, забыв все тщательно обдуманные слова. – Ради Бога, выслушай меня. Пожалуйста. Бэлла. Наша девочка. Она умерла.

На другом конце линии наступила мертвая тишина. Обожженное болью человеческое сердце бьется очень тихо.

– Джо, она была на заднем сиденье машины, когда мы свалились в кювет. Бенджи в порядке, а Бэлла погибла. Джо, мне так плохо.

Когда Мишлини заговорил, голос его звенел от напряжения.

– Ты убила Бэллу?

– Не надо, Джо, пожалуйста!

– Как это случилось?

– Я не могу вспомнить, не знаю. Джо, приезжай сюда, умоляю! Садись в первый же самолет. Давай не будем говорить обо всем по телефону.

– Где ты?

Иза назвала ему адрес.

– Значит, ты приедешь?

Голос Джо напоминал шипение змеи.

– Единственное, что ты от меня получишь, это документы на развод. Ты убила Бэллу. Ты безответственная… эгоистичная… сука!

Иза не знала, как долго она лежала, откинувшись на подушки, закрыв глаза, из которых струились слезы. Она оплакивала не погибшее супружество. Она не могла убедить себя, что потеряла что-то. Она плакала от одиночества и чувства беззащитности, которое окутало ее, как болотный осенний туман, от боли и гнева. Воспоминания роились в ее мозгу, лишая самообладания. Но горше всего она плакала от чувства вины. Наверное, она действительно виновата в той аварии. Это ее вина, что Бэлла погибла.

Иза открыла глаза. Она не могла больше оглядываться назад, пытаться вспомнить – это причиняло ей слишком сильную боль. Есть только один путь – вперед, не важно куда, только бы построить новый светлый дом для себя и Бенджамена, если, конечно, хватит сил.

Она взяла том Жюля Верна. Ее любимые герои еще не спаслись, они все еще на краю гибели, держатся за корзину под воздушным шаром.

Иза бросила книгу в корзину для мусора.

Деверье сидел в углу бара, наблюдая за окружающими опытным взглядом. Бар был расположен в нижней части Вест-сайда, в одном из тех районов, где на улицах говорят по-испански, а солнце как будто никогда не садится. Ему нравились такие места, где он мог отключиться от всего: чиновников и бумаг, бесконечных формальностей и срочных дел, царивших в его мире. Здесь все было по-иному: никаких классовых барьеров, все так открыто, так не по-английски. Вызов. А ему нравилось бросать вызов.

Он полетел в Вашингтон, чтобы заняться «Дастером». Американская администрация хотела осуществить этот проект, очень хотела. Тревожное беспокойство, высказываемое по этому поводу в конгрессе, ощущалось и в Пентагоне, сторонники проекта готовы были раскрыть объятия любому стороннику проекта, а Деверье был одним из них. Сделка еще не заключена, из нее еще можно выжать немало полезного, и Деверье набирал очки в столице самой могущественной мировой державы.

Но сейчас он вырвался из коридоров власти, сказав, что хочет кое-что купить в Нью-Йорке, и отправился в этот бар, где не было ни моралистов, ни администрации, ни тяжеловесов-охранников, ни писак с Флит-стрит.

Пол увидел, как в бар вошла пожилая очень толстая женщина, таща за собой пластиковый пакет и позвякивая большой связкой ключей, висевших у нее на поясе. Она пришла, чтобы перезарядить продающие всякую всячину автоматы, и, сопя, пересекала комнату, остановившись только затем, чтобы поглубже затянуться своей тонкой черной сигарой. Когда она затягивалась, то становилась похожа на рыбу с разинутым ртом.

Сопение, вздох, затяжка, позвякивание, опять сопение; эти звуки отмечали каждый ее медленный шаг. Ворчливым тоном толстуха во всеуслышание объявила, что ей снова предстоит операция на спине. Казалось, она приглашает к разговору всех присутствующих, но отозвался только бармен, да и то не сразу.

– Опять проблемы?

В ответ – тишина. Похоже на общение Центра управления полетами с космонавтами.

– Но только после Нового года. – Она взялась за автомат с сигаретами. Сопение, вздох, позвякивание. – Не хочу ложиться до Рождества.

Бармен не отозвался, и она продолжала говорить сама с собой.

– Думаю, у меня три выхода в этой жизни. Рак легких, цирроз печени или разбитое сердце. – Она замолчала, переводя дыхание. – Видно, пора покончить с мужчинами. Слишком опасно. Черт возьми, а мне ведь всего шестьдесят четыре. Во мне еще немало сил. – Она то подтягивала съезжающие колготки, то копалась в складках своего жакета. Бармен протирал стаканы.

– Одно радует – выпишусь, опять смогу закурить. И выпить. И перед операцией.

Бармен поднял бровь: женщина одной рукой подняла свой мешок, другой подтянула колготки. Она остановилась, чтобы закурить еще одну сигарету, на этот раз ментоловую – попытка снизить риск от курения, уйти от опасности, – и потащила свой мешок к автомату, продающему презервативы в мужском туалете, причем ввалилась туда без стука.

Когда исчезло ее тучное тело, Деверье беззвучно рассмеялся. Не над ней, а вместе с ней. Она знала, что выглядит нелепо, понимала, что обманывает сама себя этими ментоловыми сигаретами, но это была игра по ее собственным правилам. Не то что большинство политиков. Особенно его отец.

– Знай себя и свои слабости, чтобы лучше понимать, а если необходимо, то и использовать слабости других, – пробормотал он. Эта женщина – старая карга, но не сломанный тростник. Его отец позавидовал бы ей на смертном одре.

Деверье взболтнул виски в стакане. Жизнь – это вызов и риск; только исключительный человек способен встретить их лицом к лицу и победить, стать великим. Он был исключительным и станет великим. Не останется просто сыном неудачника-отца.

Нужно только быть последовательным. Деверье допил виски, заказал еще и стал с интересом наблюдать, как две женщины устраиваются за соседним столиком.

Иза была вне себя от ярости, так зла, что встала утром с постели вопреки больничным порядкам.

Она обнаружила, что с каждым днем со все большим нетерпением ждет видеокассету с новостями «Уорлд Кейбл ньюз». Получив ее этим утром, она включила видеомагнитофон и уселась в кресле перед телевизором.

И закипела от раздражения. На кассете был сюжет о новых судебных процессах в Палермо. Мафия подкупила кардинала, актрису и двух бывших премьер-министров. Ее территория. А теперь на ней хозяйничал этот жалкий продюсер, вообразивший о себе Бог весть что.

Ее охватила ревность. Парень безумно раздражал ее, но еще больше она злилась на себя; неужели даже на больничной койке работа так много значит для нее?

Дверь в ее прежний мир начинала понемногу приоткрываться. А потом явилась К.С. и распахнула ее настежь.

К.С., красивая негритянка с глазами газели, была ассистенткой Грабба – лучшей из всех. В первую неделю работы К.С. в АКН в редакции не прекращались пересуды о том, почему это шеф взял на работу привлекательную помощницу с таким цветом кожи, выше себя ростом и с гораздо лучшим образованием (К.С. окончила престижный университет). Кто-то спросил, как ее полное имя.

– Катерина? Конни? – гадала одна из коллег.

– Да Бог с тобой, детка. Нет, конечно, – ответила К.С., растягивая слова и имитируя южный акцент. Она получала удовольствие от этого спектакля, вся редакция слушала. – Меня назвали К.С. потому, что, как уверяла моя мамочка, я была зачата во время незапланированного тайм-аута решающего баскетбольного матча в Канзас-Сити. Лучшее время моей жизни – так она говорила. Она, может, и забыла, кто мой папаша, зато точно помнила где!

Позднее Иза узнает, что отец К.С. был весьма уважаемым врачом в Миннеаполисе, мать работала в библиотеке и никогда в жизни не бывала в Канзас-Сити. К.С. заставила Изу поклясться, что она никому не расскажет. Она была хорошим другом и первым ожившим воспоминанием из этой, другой, жизни, которое принесло радость.

– Замечательно, что ты смогла приехать, – в который уже раз повторила Иза, когда они прогуливались по саду.

Она впервые вышла из здания, и воздух показался ей неожиданно сырым и холодным, трудно было осознать, что смена погоды естественна, что из ее жизни просто выпали несколько недель. Последние несколько дней были бодряще морозными, ясными, листья старого дуба, сторожившего вход в больницу, шуршали в тихом воздухе. Поднимался ветер, небо было тревожным, как будто Тёрнер выплеснул на него всю палитру своих красок.

К.С. плотнее запахнула плащ. Она пыталась осторожно объяснить подруге, что Грабб отправил ее сюда всего на несколько часов, а Изе почему-то казалось, что К.С. ради нее совершила кругосветный переход в одиночку.

– Ты – первая из той моей жизни, до аварии, кто не причинил мне боли. Развод. Бэлла. Фидо изображает, что может делать мою работу. – Сказав это, Изидора поняла, что в ее жизни все еще противостоят друг другу работа и семья. Это, по крайней мере, не изменилось.

– А что ты чувствуешь к Джо?

Иза покачала головой.

– Что я должна чувствовать? Не гнев – пустоту. Я всегда знала, что он мне изменяет, врет, но, как ни странно, не испытывала горечи. Замужество было ошибкой, теперь я это ясно вижу.

– В каком смысле ошибкой?

– Выбор не был свободным. Мне было уже здорово за тридцать. Я чувствовала усталость. Мое время уходило, а я не знала, как с этим справиться. Понимаешь, я всегда все планировала: колледж, университет, стажировка, ступенька за ступенькой, пресс-агент, продюсер, корреспондент…

Но чувства нельзя запрограммировать. Древний, атавистический зов: внеси свой вклад в воспроизводство, продолжи род. Работа была для меня всем, но внезапно… этого стало недостаточно. Я хотела иметь работу и детей. После Газы это стало у меня чем-то вроде навязчивой идеи.

– А что случилось в Газе? – удивилась К.С, поежившись. День угасал, ветер завывал все сильнее. Приближалась буря.

– Это было во время интифады, незадолго до твоего появления у нас. Опять начались выступления палестинцев, и я была там с Дэном Моррисоном из НБС, мы освещали позицию арабской стороны. Интервью с политическими лидерами, религиозными деятелями, подростками – зачинщиками беспорядков, и тому подобное. Мы много снимали: вот арабы бросают камни, бомбы с горючей смесью. Ничего такого, чего бы мы не делали уже тысячи раз прежде.

– Дэн Моррисон? – К.С. наморщила брови. – Он был одним из нас?

– Та еще эпитафия, – горько усмехнулась Иза, – но ты права. Что каждый из нас оставляет после себя? В этом все дело. Дэн был для меня, как старший брат. Мы так много репортажей сделали вместе. Он ни разу ничего себе не позволил, ближе всего к его постели я оказывалась, когда укладывала его туда мертвецки пьяного. А это бывало довольно часто.

Изидора попыталась было улыбнуться, но не сумела.

– Дэн и я снимали, стоя рядом, позиция была очень хорошая. Арабские мальчишки кидали камни и поджигали укрепления израильтян. Но кто-то должен был идти первым, мы бросили монетку, и он сжульничал. Этот сукин сын всегда меня обманывал, но только по мелочам. Говорил, что ему нравится меня дразнить, нет развлечения интереснее в этом окопе.

Она глубоко вздохнула, охваченная грустными воспоминаниями.

– Он сделал несколько шагов вперед, чтобы оператору было легче взять в кадр всю панораму, и начал разглагольствовать. Говорил о вере, о том, как обе стороны взывают к Божественной справедливости и на коленях провозглашают глубокую приверженность миру. Конечно, если это будет мир на их условиях… И тут они его пристрелили. В затылок. Одна пуля – он падал и все еще говорил. Я помогала оттащить Джо, и он умер у меня на коленях.

– Кто эти «они»? Кто убил его?

– Да кто знает? Ружье израильское было, но военные сказали, это сделано специально, чтобы возбудить антиизраильские настроения в Америке. Правда, Дэну на это было уже наплевать.

Иза вздохнула. Слез не было, для этого она была слишком хорошим профессионалом. Хотя иногда слезы помогали.

– О'кей, это риск, и все мы его принимаем, на месте Дэна мог быть кто угодно. Например, я, если бы Дэн не смухлевал. Но его смерть заставила меня задуматься о том, что мы оставляем после себя. Что осталось после Дэна, после стольких лет мотания по свету? Многочисленные дубли, снятые во всех аэропортах мира, чтобы какой-то сидящий в студии засранец мог заполнить эфирное время между рекламными роликами спонсоров? Что? Лучший мир? Все, что оставил Дэн, это убитую горем мать, разбитый «шевроле» и пустую квартиру в Гринвич-Вилледж, за которую ему предстояло платить еще пятнадцать лет. А у меня не было даже матери, которая оплакивала бы меня, К.С., и я поняла: надо завести детей, или я кончу, как Дэн. Ты понимаешь?

– Как дважды два, глупышка.

Иза печально покачала головой.

– И я запаниковала. Вышла замуж за Джо. Мы были знакомы больше двух лет, я только потом осознала, что за все это время мы были вместе меньше трех месяцев. Я понимаю, почему он хочет уйти. И для меня и для него. И мужчины меняются с появлением детей. Первый для них – всегда тайна, вызывающая восхищение и ужас; к появлению второго они относятся как к чему-то закономерному. Ваша машина искорежена, у вас отказывают тормоза, в довершение по всему страстный когда-то любовник ведет себя с тобой как с прокаженной.

– Джо мерзко вел себя во время моей беременности. Обижался, даже ревновал. Ребенок захватил мое тело, занял его место – так он считал, – и чем больше я толстела, чем сильнее брыкался ребенок, тем дальше уходил он от меня. От будущего ребенка. Так было с Бенджи, а с Бэллой еще хуже.

Повисло молчание. Впервые Изидора проанализировала отношение к себе мужа и поняла, что все кончено. Прочитана книга, которую она больше никогда не откроет.

– Но я как-то не могу злиться на него. Черт, я испытываю почти облегчение. Я так долго пыталась балансировать между Джо, детьми и работой, что чувствовала себя мостом, перекинутым с одного берега на другой и разваливающимся под ударами стихии; теперь будет легче, одной ношей меньше.

Высушенные морозом листья зашуршали на деревьях, падая у ног женщин, подобно слезам, которые Изидора так и не смогла пролить.

– Сколько ты собираешься пробыть здесь? – спросила К.С.

– Кажется, все в восторге от того, как я поправляюсь. Может быть, еще недели две. Потом, возможно, возьму месяц отпуска, чтобы привести Бенджи в порядок, разберусь с Джо. Сейчас его переполняет горечь, но он неплохой человек и скоро придет в себя. Мне тоже нужно время. Я была не в состоянии даже как следует проститься с Бэллой. – Голос ее был тихим, но очень твердым. – Ни слез, ни траура. Ее кремировали, знаешь? Чей-то ребенок, никто не предъявил прав на тело, и ее сожгли. Я даже не могу прийти на могилу моей девочки.

– Это… варварство. – К.С. покачала головой.

– Нет. Просто бюрократическая процедура. Бездумная чертова бюрократия, как везде в мире. – Ей удалось улыбнуться. – Не беспокойся, Иза Дин вернется. Я будут настаивать на этом. Мне просто нужно время, чтобы залечить раны. До Нового года.

Глаза К.С. расширились и наполнились слезами.

– О, черт! – прошептала она и запнулась. Листья шуршали у их ног.

– Я получила удар по черепу, К.С., но не потеряла контроля над чувствами. Великий Грабб не раздает билетов на трансатлантические перелеты просто так. Ты здесь по службе, по его поручению, я это поняла как только ты приехала, и я уверена, что ты привезла кое-что еще, кроме приветов от нашего любимого шефа. Но ты мой друг, и я это помню. Так в чем же дело?

К.С. глядела виновато.

– Ты знаешь, как на него давят. Вмешались люди с большими деньгами, уволили еще пятьдесят штатных сотрудников, редакция новостей напоминает Аламо[6].

– До прибытия «Св. Анны» или после?

– Иза, ты лучшая, даже Грабб вынужден был это признать, но это значит, что у тебя лучшее место и пятьдесят человек ходят вокруг и принюхиваются, нельзя ли его «откусить»!

– Это комплимент.

– Даже этот твой подлюга продюсер подал официальное прошение включить его в штат репортеров – он, видите ли, уже замещал тебя.

– Сколько же прошло времени? – Иза наморщила брови и постучала себя по лбу. – Боже, никак не соединяется!

– Уже начало декабря, Иза. Почти шесть недель прошло с тех пор, как ты последний раз появлялась на экране. И на Украине может вспыхнуть гражданская война. Грабб хочет, чтобы ты отправилась в Киев не…

– Неужели он хочет отправить меня туда, где никто никогда не бывал, именно сейчас, когда я лежу пластом?

– Вот именно. – К.С. заколебалась. – Есть еще письмо, Иза. – Она порылась в сумке и вытащила оттуда конверт. – Тут сказано – три недели. Ты должна вернуться через три недели, к Рождеству, или они разорвут контракт. Твой отъезд, когда ты никому не сообщила, куда направляешься, они восприняли как оскорбление. Подсчитали, что за последние три года у тебя больше всего больничных.

– Беременность – не болезнь, – запальчиво бросила Иза.

– Мне очень жаль, дорогая.

– Я знаю.

– Ты вернешься. Пожалуйста, скажи, что вернешься. Не позволяй этим жалким типам с липкими руками выжить тебя.

Ночь была тихая. Ветер стих, начал накрапывать дождик, облака были прямо над ними. Они вернулись под большой дуб, но листья уже не падали. Дерево стояло голое, черное. Пришла зима.

– Моя девочка. Мой муж. А теперь еще и работа? – наконец спросила Изидора. Она покачала головой. Слова ее получившего награду репортажа (потом она превратит его в сценарий), камера, еще не высохшая кровь друга на ее руках – все это почему-то вдруг всплыло в ее памяти.

На этой земле нет победителей, только жертвы. Нет детей, которые не стали бы солдатами, любое столкновение мнений делает из людей врагов, свобода оборачивается преследованием чужого мнения. Справедливости тоже нет. На этой земле величайшее варварство совершается именем Бога. Сегодня все территории Земли могут записать на свой счет еще одну невинную жертву. Его звали Дэн Моррисон. Он был моим другом.

Вал несправедливостей, обрушившийся на нее в этой старой зеленой стране, грозил захлестнуть ее, как еще одну беспомощную жертву. Дождь пошел сильнее, по лицу Изы текли холодные струйки.

– Я позволю Бенджи решать. Он остался со мной. Пусть решает он.

Но все случилось иначе.

Мишлини всем телом ударился о стену, задохнулся и почувствовал вкус желчи во рту. Сердце дико колотилось о ребра, острая боль ползла от левой лодыжки вверх, под коленку. Он подумал, что сейчас его вырвет, готов был упасть на колени, но понимал, что, сделай он это, и не только проиграет игру и потеряет десять долларов, но и утратит мужское достоинство. Нет, он умрет стоя. Конечно, умирать удобнее лежа на спине, но только не во время игры в сквош. Поэтому, вместо того чтобы испустить последний вздох, он стал медленно и методично поправлять шнурки. Ему частенько приходилось так поступать в последнее время.

– Ты что, не можешь себе позволить купить новые шнурки, Джо? – спросил его противник с понимающей ухмылкой.

– А сколько с нас дерете вы, адвокаты? Дай передохнуть.

– О'кей. Последняя игра. Если выиграешь, я плачу за ленч и покупаю тебе новые шнурки.

– Ну да! А потом припишешь все эти расходы к чеку за свои услуги. Начали!

– Ты сегодня ползаешь по корту, что, прибавил в весе или еще что-нибудь произошло?

– Я тебя сегодня сделаю.

– К твоим услугам. Но ты же знаешь, я беру почасовую плату. Смотри не разорись.

Мишлини ничего не ответил и отправился подавать из дальнего угла площадки. Да он сегодня двигается медленнее обычного, но вернется в привычную форму, если бросит курить. К тому же эта история с Бэллой. Почти все вечера он проводил один, предаваясь горестным размышлениям и пытаясь преодолеть растущий гнев на Изидору.

Джо чувствовал себя обманутым. Он видел Баллу всего несколько недель за ее короткую жизнь, да и то только по вечерам, когда он не был в отъезде или не работал допоздна. Ему всегда казалось, что впереди еще много времени, он наверстает упущенное. И привык к тому, что едва знал собственную дочь, даже не мог вспомнить, как она выглядела. Испытывая некоторый стыд из-за того, что не слишком сильно переживает потерю, Мишлини постарался переплавить стыд в гнев против жены.

А вчера вечером раздался стук в дверь его квартиры. Это была соседка, женщина, недавно поселившаяся в Уотергейтском комплексе, с которой он обменялся несколькими любезностями в лифте, а в прошлый уик-энд помог донести тяжелые сумки с покупками до квартиры. Она позвонила около половины восьмого, поблагодарила за помощь и спросила, обедал ли он и не хочет ли съесть гамбургер и выпить вина? Джо хотел было отказаться, объяснить, что он на диете, но вдруг заметил, что она пришла с гамбургерами и бутылкой Монтраше. Значит, приглашала всерьез.

Джо прикончил два огромных гамбургера и выпил большую часть бутылки, в то время как между гамбургерами она тоже приложилась к ней. Они сидели на ковре гостиной, и, когда стало очевидно, что она готова к продолжению, ему пришлось уступить и он не очень соответствовал.

Наутро он чувствовал себя как один из ломтиков вчерашней жареной картошки; не удивительно, что и двигался так медленно. Он даже не знает, как ее зовут. Надо будет спросить консьержку.

Впервые это случилось прямо у него в доме. Вообще-то, Джо старался соблюдать правило, гласившее, что нельзя обманывать жену в ее собственной постели или на ковре в ее гостиной, этим следует заниматься в другом месте. Но Джо чувствовал, что она – уже «она», а не «Иза» – обманула его гораздо основательнее. Мишлини был американцем в третьем поколении, и гены не позволяли ему осознать, что в некоторых ситуациях винить бывает некого. Кто-то должен быть виноват. Значит – она.

Обычно Джо делился со своим адвокатом Антонини самыми пикантными деталями побед над женщинами перед решающими моментами игры, чтобы подразнить противника именно в тот момент, когда он нуждается в наибольшей собранности. Но на этот раз решил не делать этого, собираясь после игры, за ленчем, обсудить с Антонини матримониальные проблемы. Воспоминание о прошлой ночи воодушевляло его, он старался убедить себя, что и выглядит моложе и чувствует себя лучше, чем это было в действительности.

Они вытирались после душа, когда Антонини заговорил о деле.

– Ты уверен, Джо? Относительно развода.

– Я решил окончательно. Наш брак кончен. Изидоры никогда нет дома, она все время отсутствует, занимается один Бог знает чем и с кем.

– Двойная игра, Джо? Ты тоже не святой.

– Важно то, что все кончено. Большой жирный нуль.

– Жаль. Я думал, что у вас все хорошо. Я беспокоился, что ты… ну, знаешь, просто переживаешь один из таких моментов… Многие мужчины через это проходят, а потом чертовски сожалеют.

Глаза Мишлини засверкали.

– Что? Ты думаешь, у меня климакс? – Он говорил агрессивным тоном: некоторые мужчины в голом виде испытывают чувство неполноценности и прикрываются враждебностью. – Благодарю, Тони, но с гормонами у меня все в порядке, во всяком случае, я готов разделать тебя на корте в любое время. Просто из моего брака ничего не вышло, и я хочу, чтобы ты помог мне привести все в порядок.

Антонини сделал успокаивающий жест рукой.

– Прекрасно, Джо. Успокойся.

Но Мишлини уже завелся и теперь хотел выговориться.

– У нас никогда не было настоящего брака. Она хотела иметь детей, и выбрала меня в качестве производителя. Взяла напрокат. «Как, дорогая, у тебя сегодня подходящий день цикла, или я могу повернуться на другой бок и перечитать вчерашнюю газету?» Она воспитывала детей и каждый день пыталась доказать всему этому чертову миру, что ни в чем не уступит любому мужчине. Я хотел иметь жену, которая была бы настоящей женщиной, Тони, а не амазонкой в бронежилете, которая ездит по миру с камерой вместо автомата.

Он раздраженно отбросил мокрое полотенце, и оно шмякнулось в большую плетеную корзину.

– Она даже не желает называть себя миссис Джо Мишлини. Что плохого в этом имени, скажи мне?

Адвокат ответил, как истинный профессионал, и опять прокололся.

– А ты подумал о детях?

– О ребенке, Тони. У нас остался один ребенок. Ты, случайно, не забыл, что она убила Бэллу?

Мишлини повернулся к адвокату – голый, руки сжаты в кулаки. Он чувствовал свою вину и должен был на ком-то отыграться. На них уже обращали внимание.

– Спокойно, Джо. Я лишь делаю свою работу. Я должен задать тебе эти вопросы. Ты меня еще за них поблагодаришь.

– Детей нельзя доверять матери, которая таскает их по всему миру, но может исчезнуть на неделю или на месяц. Детям нужна мать, а не няньки, присланные каким-то агентством, которые и по-английски толком не говорят. – Грудь Мишлини судорожно вздымалась, он пытался овладеть собой. – А еще им нужен отец, но Изидора сделала так, что я их едва знал. Я никогда не искуплю вину перед Бэллой. – Он рывком надел на палец кольцо, тон его стал более спокойным и сдержанным, даже холодным.

– Она совершенно безответственная женщина, Тони, и я не прощу ее и через миллион лет.

– Зачем столько эмоций, Джо? Это только осложняет. Процесс влетит тебе в копеечку.

– Ну, это меня как раз не беспокоит. Компания поддерживает меня. Они согласились оплатить все юридические счета. Так что свои деньги тратить не придется. Только не увлекайся, ублюдок. И добейся, чтобы я выиграл дело.

– Аккуратно и чисто не получится. Иза будет бороться, защищать свою профессиональную репутацию и не допустит, чтобы ее обвинили в пренебрежении родительскими обязанностями.

– Но она и есть негодная мать. В этом все дело. И бороться ей будет труднее, чем она полагает.

– Что ты имеешь в виду?

Мишлини повернулся к зеркалу, поправляя свой шелковый галстук. Он полностью овладел собой.

– А то, что она так часто отсутствовала, что предоставила мне разбираться со счетами и бюджетом, вот так. Предоставила мне право выступать от ее имени, если что-нибудь с ней случится. – Он с удовольствием оглядел себя в зеркале и повернулся к адвокату. – Я контролирую ее банковский счет. – Он помолчал. – Печально, но в последнее время у нас были большие расходы. Когда она вернется и обратится в свой банк, то на счете ничего не окажется.

– Ты что, обчистил ее? Да она может с тебя шкуру спустить за это.

– Если захочет вытащить на публику грязное белье – конечно. И если она найдет адвоката, который будет работать на нее из любви к искусству, задарма. Я буду лоялен, и мы придем к компромиссу: Иза получит чистый и тихий развод, ее репутация не пострадает. Я даже возмещу ей средства. Только при одном условии.

– А именно?

– Она убила мою малышку. Я не дам ей сделать то же с моим единственным сыном, Тони, ни за что, даже если придется сражаться в каждом суде этой страны. – Мишлини надел пиджак и расправил плечи, готовый бороться со всем миром. – Я хочу получить право опеки над Бенджи.

Она смотрела на лицо человека, сидящего у нее в ногах, и ничего не понимала. Слишком много обрушилось на ее сознание в этот день, она чувствовала себя опустошенной, сбитой с толку. Вскоре после завтрака она узнала, что Джо хочет не просто развода, но и права на опеку над сыном. Это означало войну, а у нее как раз не хватало боеприпасов.

Иза испытывала физическую боль, чувствуя себя деревом, которое пытаются вырвать из земли. Жизнь представлялась ей нереальной, пустые вежливые разговоры вокруг ее постели, словно смех случайных посетителей в коктейль-баре. Стены палаты сдвигались, мир сужался, ей не хватало воздуха. Пока она здесь бездействует, они плетут заговор, чтобы отобрать у нее Бенджи. Ей надо выбраться отсюда.

Когда Иза объявила о своем намерении выписаться, никто особенно не возражал. Состояние ее явно улучшалось, и, если она не будет переутомляться, смена обстановки пойдет на пользу и ей, и ребенку. Врачи предложили – по сути, настояли: она проведет десять дней в неврологическом отделении, и, если все будет хорошо, ее выпишут. Через три месяца потребуется повторное обследование, еще одно – через полгода, и только тогда можно будет с уверенностью сказать, здорова ли она. Небольшое медицинское чудо, которым врачи могут гордиться.

Только теперь, всерьез задумавшись о дальнейшей жизни, Изидора начала понимать, какие сложности ее ждут. Женщина, в чужой стране, без денег, без друзей, с маленьким ребенком на руках, даже без документов. Все это казалось несущественным – до сегодняшнего дня. С чего начать, как все восстановить?

Она продиралась сквозь чащу своих проблем, и тут как с неба на нее свалился он, готовый поддержать, не дать упасть.

– Привет. Как вы себя чувствуете?

Иза смотрела на незнакомца в некотором замешательстве.

– Я вас знаю, но… Протянутая рука.

– Пол Деверье. Помните? Несколько месяцев назад вы брали у меня интервью.

– Конечно… – Эти водянистые голубые глаза, отрывистые фразы. – Извините. Вы как будто явились из моей прошлой жизни. – Руки Изы пришли в движение, воспоминания возвращались. – Вы дали мне эксклюзивное интервью.

– Вы тогда помучили меня. – Выражение лица Деверье говорило о том, что он ничего не имел против этого.

– Если я не ошибаюсь, – начала Иза неуверенно, но мягко, – вы изображали умудренного жизнью политика и ждали, что я сыграю роль маленькой девочки. Считали меня легкой добычей.

Деверье принял ее вызов.

– Да, я не мог не заметить, что вы не только иностранная журналистка, но и привлекательная женщина, если, конечно, позволительно делать Подобные открытия в наше политизированное время. – Он пожал плечами. – Когда мы закончили, я испытывал настоятельную необходимость обратиться в «скорую помощь».

– Понимаю, – кивнула Иза с легкой улыбкой.

– Не о чем беспокоиться. Раны почти затянулись.

– Я и не беспокоилась, мистер Деверье, – заверила она его.

– Вижу, силы к вам возвращаются. Я бы сказал, вы в боевой форме. – Деверье получал удовольствие от этой пустой болтовни. – Я очень рад.

– Почему?

– Простите?

– Я хотела спросить, почему вы здесь? Ведь не каждый день государственный министр заглядывает в больницу, чтобы справиться о состоянии пациентки.

Он хохотнул.

– Для министра здравоохранения больницы – его мир, особенно эта больница. Уэчестер – мой избирательный округ, и я взял за правило заскакивать сюда раз в месяц.

– Увы, я не вхожу в число ваших избирателей.

– Избиратели склонны менять свои пристрастия каждые четыре-пять лет, мисс Дин. Наша власть – ничто в сравнении с той силой, которой являетесь вы, слуги четвертой власти. Мой визит носит чисто светский характер. Услышал, что вы выкарабкались, и решил узнать, как идут у вас дела.

Иза сказала Деверье, что собирается покинуть больницу. Он посочувствовал ее проблемам. Она заметила, что, кажется, все сложнее, чем она предполагала. Может быть, надо было попросить К.С. помочь, но она не подумала…

– Как член парламента от этого округа я, возможно, смогу вам помочь. – Его улыбка была профессионально-теплой. Улыбка политика. Она ничего не стоит. Однако Изе показалось, что в этих странных голубых глазах она разглядела нечто большее, чем профессиональный интерес. Деверье мало напоминал доброго дядюшку.

– У меня нет совершенно никакой одежды, кроме этой больничной ночной рубашки.

Внезапно поняв, что сидит почти голая, Изидора пошла за халатом.

Она чувствовала себя неловко: так и не похудела после вторых родов, грудь отяжелела, мышцы ослабли, ведь она так долго оставалась неподвижной. Изе не нравилось, что Деверье видит ее в таком состоянии. Темно-рыжие волосы отросли, Иза чувствовала себя неопрятной, непривлекательной. Уж очень сказывались недавние роды. И вновь она вынуждена была задаться вопросом, возможна ли полноценная жизнь после рождения ребенка?

Деверье же видел перед собой красивую женщину, чуть выше среднего роста, которая, несмотря на слабость, двигалась по комнате с невероятным изяществом и даже в больничном халате была так женственна. Чистая, свежая кожа, блестящие волосы, яркие зеленые глаза, умные, внимательные. Сколько раз он видел ее репортажи из горячих точек! Зеленые глаза, его любимый цвет. Именно на глаза он обратил внимание тогда, поэтому и решил дать эксклюзивное интервью именно ей.

Впервые с тех пор, как она попала в больницу, мужчина смотрел на нее так и даже не делал попытки скрыть это. Внезапно Иза вспомнила о выступивших у нее на ногах во время беременности венах, это было так некрасиво, и она еще решила, что обязательно сделает косметическую операцию, как только образуется свободное время.

Собственные мысли показались ей странными. Она не изменяла мужу, а тут вдруг разволновалась из-за совершенно чужого мужчины. Странно, но, по крайней мере, хоть какие-то чувства в ней пробудились…

– Мне трудно доказать, что я существую. Все мои документы сгорели во время аварии.

– Это не проблема. Если вы позволите мне, я сам обращусь в американское посольство. У меня есть кое-какие связи.

– Вы очень добры. Мне бы самой надо было это сделать, но я об этом как-то не подумала. Все кажется несущественным, когда лежишь в больнице и память рассыпается на кусочки. Полагаю, мне надо добраться до моего банка – нужны деньги на жизнь. Социальная служба ищет для меня пансион, где бы мы с Бенджи могли пожить, пока я не утрясу все проблемы.

Иза просто рассуждала вслух, не прося о помощи, но Деверье откликнулся мгновенно.

– Послушайте, вам нужно поправляться, а не вешать на себя все эти проблемы. Разрешите мне сделать это за вас. Пожалуйста. Не так уж часто политический деятель может помочь конкретному человеку, мы все чаще делаем вид, что спасаем мир.

Изу развлекла эта сентенция.

– У меня дом в Бауминстере, примерно в пятнадцати милях отсюда. Полно комнат, пустующих всю неделю, пока я в Лондоне. Вам с сыном там будет очень удобно, все вам будут рады. Черепичная крыша, полно земли, садовник, который будет выполнять все ваши поручения. У вас будет время решить все проблемы.

– Это так великодушно…

– Не обольщайтесь на мой счет, мисс Дин.

«Боже, какой он невероятно скромный, типичный англичанин», – думала Иза. На короткое мгновение она заглянула в его влажные глаза – в них была странная смесь властности и деградации – и подумала: «Интересно, а правда, что он педик?» И тут же устыдилась своего цинизма. Впрочем, если все так, как говорят, ей не о чем беспокоиться и она может остановиться в его доме…

– У меня нет семьи, так что…

О'кей, господин «голубой» министр! «Господи, Иза, парень просто пытается помочь тебе!»

– …грустно, что дом почти все время стоит пустой. Я буду действительно рад. Пусть вас не беспокоят телефонные счета. А что касается платьев и прочего, не беспокойтесь. – Он опустил руку в карман за бумажником. – Вам я охотно дам в долг. Здесь две сотни фунтов – для начала. Вернете, когда встанете на ноги.

– Но я не могу принять деньги от… – Она хотела было сказать – от незнакомого человека, но это прозвучало бы слишком грубо, – …от политического деятеля. От министра здравоохранения чужой страны.

– О! Но я больше не министр здравоохранения! – Деверье хлопнул в ладоши, словно радуясь хорошей шутке. – Вы пропустили перестановку в кабинете. Я теперь Государственный секретарь по вопросам обороны Ее Величества королевы Англии. А вы, мисс Дин, иностранный корреспондент. Если вас беспокоит моя попытка помочь вам, считайте ее взяткой.

Они рассмеялись. Иза чувствовала себя такой слабой и одинокой, пора было прекратить борьбу. Она поблагодарила Деверье и согласилась.

И только много позже Изидора сообразила, что Пол Деверье – именно тот человек, в чьих руках находится будущее «Дастера», а значит, и благополучие ее мстительного супруга.

Иза почувствовала, что успокаивается, только когда пришла за Бенджи и начала собирать его одежду и старенькие мягкие игрушки, принесенные в больницу дамами-благотворительницами. У нее был ее сын, и, что бы там ни замышлял его отец, она приведет в порядок свою жизнь. Она больше не одна. Уж хуже-то вряд ли будет.

Скоро должен был приехать шофер Деверье, пора было прощаться с персоналом. Иза обошла отделение интенсивной терапии, неврологическое и детское отделения, все те места, что составляли ее мир все эти последние недели, пожимала руки, принимала пожелания успеха, поздравления и бесплатные советы.

Именно в детском отделении, среди ярких игрушек, у постельки Бенджи она увидела заинтриговавшую ее сцену.

– Нам пора, малышка, – говорила молодая чернокожая женщина маленькой девочке. Ребенку не было и года, она горько плакала. Судя по акценту, женщина была из Западной Африки.

Изу инстинктивно потянуло к девочке – она была такой же ярко-рыжей, как Бэлла, такой же белокожей и лишь ненамного старше.

– Я не ее мать, – улыбнулась негритянка, заметив интерес Изы. Та ответила в шутливом тоне:

– Да, я почему-то тоже так подумала…

– Я ее забираю, чтобы отвезти к новым родителям, – объяснила женщина и, поняв, что этого объяснения недостаточно, добавила: – Я из социальной службы. Меня зовут Кэтти. Эту малышку удочеряют.

– Бедняжка! – воскликнула Иза, но Кэтти запротестовала:

– Нет, нет, дорогая. Ей повезло. Прелестный новый дом. Две машины. Любящие родители. – Она понизила голос, чтобы поделиться конфиденциальной информацией. – Видите ли, ее настоящая мать не замужем, ей всего пятнадцать, она откуда-то из-под Бирмингема. Приехала сюда, чтобы родить ребенка. Многие девушки приезжают сюда, здесь тихо, море близко, далеко от знакомых, да и от родителей. Очень уединенно. Сначала она говорила, что согласна отдать ребенка на усыновление, потом вдруг передумала, дурочка. Но родители не примут ее, понимаете?

– Понимаю. Но мне трудно это принять.

– Конечно. Девчушка испугалась, что ребенка у нее заберут. Убежала и месяц жила где придется, пряталась, пыталась сама заботиться о ребенке. – Глаза Кэтти, огромные, окруженные темными кругами, выражали боль и сострадание. – Она начала воровать и делать бог знает что еще, чтобы добыть еду и одежду для ребенка. К тому времени, как мы нашли ее, ребенок был худее листка бумаги и спал в картонной коробке.

– И вы забрали ее у матери?

– Боже упаси, конечно, нет. Мы поговорили с девочкой, потом еще и еще раз. Никакой спешки. Мы в Дорсете ничего не делаем в спешке. – Она засмеялась сама над собой. – В конце концов она согласилась, что и для нее, и для ребенка будет лучше, если девочку возьмут к себе состоятельные люди. Одна она никогда бы не справилась. Мы ее не виним, бедняжку, она так старалась.

В этот момент девочка, недовольная, что ей перестали уделять внимание, разбросала по полу одежду, которую с нее только что сняли. Иза улыбнулась, а чернокожая женщина изобразила, что она сердится. В этот момент Бенджи показал на девочку и радостно захохотал.

– Бэби, б'осила это, б'осила это, – весело кудахтал он. Его глаза светились озорным восторгом. Он смеялся впервые после катастрофы.

Хотя Бенджи оставался всего месяц до третьего дня рождения, говорил он еще плохо, а полученная травма тоже сыграла свою роль. Однако, придя в себя, Иза каждый день проводила много времени с сыном, стараясь залечить тот вред, который нанесла авария. Для Бенджи и, в еще большей степени, для Изы, каждая его картавая фраза становилась победой. А теперь он к тому же еще и смеялся. Капризничал. Опять начал расти. Глаза Изы светились гордостью.

– Бэби уезжает из больницы, Бенджи, – сказала сыну Иза, поправляя ему воротник. – Мы тоже скоро уедем.

– Возьми бэби с нами.

– Нет, Бенджи. Эта маленькая бэби отправляется к новым мамочке и папочке, – начала она объяснять, но Бенджи внезапно снова закапризничал, стал раздражительным. Катастрофа и потом разлука с матерью, когда малышу казалось, что она покинула его навсегда, сделали Бенджи нервным, чуть что, и он цеплялся за нее.

– Не эту бэби. Возьми нашу бэби с нами. Бэллу.

Иза обняла его, начала целовать, прижимая к себе сильно, как будто кто-то мог отнять его у нее.

– Бэлла не может поехать с нами, дорогой, – с горечью выдохнула она. – Она умерла и ушла на небо.

– Нет!

– О, Бенджи!

– Нет, нет, мамочка, Бэлла не умерла, – запротестовал малыш.

– Что ты, Бенджи?

– Пришла тетя и забрала Бэллу.

Глава 3

Очень нежно Иза усадила Бенджи, пригладила ему волосы, снова обняла, давая себе время успокоиться. Терпеливо и осторожно она принялась объяснять сыну, что он ошибается. Что, должно быть, ему что-то показалось.

Но мальчик ничего не хотел слышать, упорно твердя свое. У него были некоторые представления о смерти, это был один из первых уроков, усваиваемых детьми, когда они видели сцены страданий, о которых рассказывала Иза в своих репортажах. Смерть означала, что ребенок заснул. Чтобы никогда не просыпаться.

– Тетя унес'а Бэллу. И Бэлла п'ака'а.

– Какая тетя? Такая, как эта, Бенджи? – спросила Иза, показывая на Кэтти, которая с интересом прислушивалась к разговору между матерью и ребенком.

– Нет, нет, другая.

– Та тетя была похожа на меня?

Бенджи нахмурился, внимательно посмотрев на мать, будто видел ее в первый раз.

– Нет.

В мгновение ока перед глазами Изы возникло лицо, от которого ее охватил ужас. Горячая волна страха прошла вдоль позвоночника, прожигая затылок и проникая под череп, пока не запылал мозг. В пляшущих языках пламени она увидела ту самую смертельно бледную маску из своего кошмара.

Девушка. С глазами полными ужаса. Уплывающая. И забирающая с собой Бэллу. Иза схватила карандаш и клочок бумаги, на котором Бенджи что-то царапал до этого. И нарисовала лицо: тонкое, длинные пряди волос.

– Похожая на эту, Бенджи? Такие волосы? – запинаясь, спросила она сына.

Он кивнул.

– Старая тетя, Бенджамен? Она была старая?

– Нет, мам, – нетерпеливо ответил он, отрицательно помотав головой.

– А глазки?

Изидора нарисовала два круга, но Бенджи ничего не сказал. Тогда она начала заштриховывать круги, грубо, неровно, пока глаза не сделались маленькими, а окружающие их тени огромными и темными.

– Да. Она такая!

И тогда Иза замолчала, охваченная ужасом, застывшая в мучительном сомнении. Это не может быть правдой. Возможно ли такое?

– Не могу ли я чем-нибудь помочь? – Это была Кэтти. Иза медленно повернулась, как бы пробуждаясь ото сна, часть которого была кошмаром, а часть – игрой воображения. Но теперь она была уверена, что это сон.

– Мой ребенок умер. Здесь, в больнице. Несколько недель назад. – Глаза Кэтти расширились, выражая сочувствие. – Я почти ничего не знаю… не хотела знать об этом. До сих пор. Очень мало деталей, никакого свидетельства о смерти. Но теперь пора все выяснить. Как мне это сделать, Кэтти? Вы не знаете?

– Ваш ребенок умер здесь, в больнице? Печально. Все очень просто. Я могу все для вас выяснить. Вот моя карточка. – Она сунула маленькую визитку со своими данными в руку Изе. – Не беспокойтесь, я все выясню, а вы позвоните мне через пару дней. О'кей?

Со слабой улыбкой Иза поблагодарила ее, и мучительный страх отступил. Но, как бы она ни старалась, он не исчезнет совсем, ведь в горячем пепле сгоревших воспоминаний вспыхнула надежда. Крошечная, ничтожная, отчаянная надежда.

У нее появилась идея. Она знала, что это глупо, но вреда это не принесет, а иллюзии может рассеять, да и агония прекратится. Она обретет уверенность. Иза оставила Бенджамена в палате, объяснив, что должна еще кое-кому сказать спасибо.

Несмотря на отсутствие указателей, это место нетрудно было найти. Те, кому надо, знали, где искать. Когда Иза уже начала бродить по территории больницы, она несколько раз видела, как крытые фургоны без надписей и окон исчезали на дальней автостоянке.

Это был небольшой сборный домик. Над большими двойными дверями висела маленькая табличка с надписью: «МОРГ».

Иза вошла внутрь. И оказалась в длинном коридоре. На полу лежала решетка, прикрывавшая желоб для стока воды. В одном углу стояло ведро с метлой, в другом – тележка на колесиках, на стене – какая-то большая схема с именами и размерами. Другая стена состояла из серых металлических дверок, расположенных в два этажа, с номерами, некоторые находились на высоте до трех футов. На некоторых дверях была прикреплена написанная от руки бумажка: «Длительное хранение. Не оставлять незапертой».

В помещении было холодно. Где-то в глубине послышался грохот, как будто уронили металлический поднос, и Иза пошла на этот звук. Она прошла мимо открытой двери, за которой виднелась небольшая обшитая деревом часовня, ряд дешевых складных стульев, на одном из которых кто-то оставил пару только что вымытых резиновых сапог. Когда она свернула за угол, цвет пола изменился, стал зеленым. Ничего не понимая, Иза прошла мимо еще одной двери.

Это помещение было значительно больше предыдущего и походило на кухню отеля с его раковинами и прилавками, пластиковыми корзинами для отходов, весами, щетками и безупречно чистыми приспособлениями непонятного предназначения. На крюке, на дальней стене, висела циркулярная пила.

В центре комнаты стояли два стола из нержавеющей стали, покрытые блестящей металлической решеткой. На одном лежали скальпели, молотки, пилы, стамески, ножницы, которые вызвали бы зависть у ее покойного отца, страстно увлекавшегося резьбой по дереву. На другом, освещенном так, что влажная поверхность сверкала, лежало нечто, над чем колдовал невысокий человек в зеленом халате, фартуке, резиновых перчатках и сапогах. Пол вокруг него был мокрым. Транзистор, стоявший на столике рядом, изливал мелодию моцартовской симфонии, и человек, стоявший над столом спиной к Изе, покачивался в такт музыке.

Пом. Пом-пом. Пом-Пом-пом-пом-пом-пом.

Нижняя часть его тела ритмично опускалась и поднималась, а верхняя оставалась совершенно неподвижной, сосредоточенной на работе. Он не сразу заметил, что кто-то вошел.

– Здравствуйте, доктор, – произнес он из-под маски. – Через минуту я освобожусь.

Иза взглянула на правую стену и увидела такие же металлические дверцы с номерами – это была другая стена холодильника. Перед ней стояла еще одна тележка, под простыней отчетливо проступали контуры человеческого тела. Теперь она знала, над чем работал служитель.

Изидора привыкла к смерти, но не в таком чистеньком, аккуратно пронумерованном варианте. Здесь ничем не пахло, не было признаков разложения человеческой плоти, только что-то странное в воздухе, но что? Формалин, догадалась она.

Санитар закончил сортировать материал и разложил его по небольшим пластиковым сосудам. Когда он повернулся, Иза увидела на столе яркий розовый срез печени.

– Извините, что не пожимаю вам руку, доктор, – хихикнул мужчина, подходя к ней и высоко поднимая руки в испачканных кровью перчатках. Он напомнил ей ее гинеколога. – Чем я могу вам помочь?

– Я не доктор. – Иза почувствовала сухость во рту. – Я мать ребенка, девочки, которая… была здесь несколько недель назад.

Санитар ужасно разволновался. Его пушистые усы зашевелились, он вдруг стал переступать с ноги на ногу. Краска поднималась от подбородка вверх и скоро залила все лицо, даже лысину.

– О, Боже! Мне очень жаль! Но вам нельзя здесь находиться. Пожалуйста, прошу вас! Подождите там.

Не опуская руки, он своим телом вытеснил ее из помещения и кивнул на один из складных стульев. Потом исчез, плотно закрыв за собой двойные двери. Иза слышала, как он срывает с себя перчатки, как постукивают металлические подносы, льется вода. Последним был звук захлопнувшейся металлической дверцы.

Когда служитель вернулся, его лицо все еще горело от смущения.

– Извините меня. Я думал, вы стажер или доктор из другой больницы. – Он сел на стул рядом с ней. – Вам действительно не следовало сюда приходить, знаете, это запрещено.

– Но я уже здесь.

– Да, конечно… – Он неуверенно протянул руку. – Рассел, моя фамилия Рассел. Скажите, чем я могу помочь вам, миссис?..

– …Дин. Меня зовут Иза Дин. Моей дочери было шесть месяцев. Автомобильная катастрофа. Ее звали Изабелла, но вы-то не знали ее имени.

– Да, я, кажется, помню ее. Вам бы хотелось знать детали? – неуверенно спросил он. Его усы опять зашевелились.

– Да.

– Послушайте, подождите в часовне, я сейчас принесу регистрационную книгу.

Часовня была очень примитивной, стены обшиты фанерой, искусственные цветы, яркие электрические свечи. Дизайн, в который архитектор забыл вложить душу. Не то место, где можно найти утешение.

Служащий вернулся, неся под мышкой большую переплетенную кожей книгу.

– Вот она. – Его пальцы двигались вдоль страницы. – Да, я ее помню. Я сам делал вскрытие – мы обязаны, если смерть была внезапной. – Его тон был полон сочувствия. Он разрезал и разбирал по частям сотни тел: на столе они были для него только материалом, нескончаемыми свидетельствами людского безумия, грубости и просто невезения, но он понимал, что за каждым зарегистрированным, разрезанным и зашитым трупом стоит чье-то горе. Или почти за каждым. Случались и невостребованные, как вот эта малышка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Dust (англ.) – помимо разговорного «побеждать» означает пыль, прах.

Вернуться

2

Цитата из протестантского молитвенника: «Враги Его будут повержены в прах».

Вернуться

3

Примроз – примула, первоцвет.

Вернуться

4

Благотворительная организация, помогающая голодающим в слаборазвитых странах. Средства получает, торгуя хорошей одеждой, бывшей в употреблении.

Вернуться

5

Известная фирма, производящая одежду для детей.

Вернуться

6

Католическая миссия в Техасе, разгромленная во время войны с Мексикой в 1836 г., когда весь гарнизон был убит.

Вернуться