# Призрак Рембрандта

Пол Кристофер

Молодая американка Финн Райан ужасно недовольна своей работой в Лондонском аукционном доме. Внезапно к ней приходит удача: она получает нежданное наследство от совершенно незнакомого ей человека. Вместе с другим наследником, красавцем аристократом Билли Пилгримом, она становится обладательницей дома в Амстердаме, грузового судна в Малайзии и картины Рембрандта, которая, впрочем, оказывается фальшивой. Но за холстом с подделкой скрывается настоящий Рембрандт, и эта картина содержит разгадку многовековой тайны. Однако Финн и Билли не единственные, кто знает, каковы ставки в этой игре. Их соперники жестоки и неразборчивы в средствах. Преследуемые безжалостными противниками, Финн и Билли пускаются на поиски сокровищ, затерянных где-то на краю света…

> Габриелю, американскому мальчугану, строгому вкусу которого я в первую очередь старался угодить «Призраком Рембрандта», в благодарность за многие счастливые часы, проведенные вместе, автор и любящий дед посвящает эту книгу

> Коль песни старых моряков,
> Старинных книжек аромат,
> Пираты, тайны островов,
> И бури, и зарытый клад,
> Морей соленая вода, —
> Коль умниц нынешнего дня
> Все это манит, как тогда —
> Давным-давно! – влекло меня,
> То книга, стало быть, нужна!
> А если им не надо тайн,
> Им ни к чему ни старина,
> Ни Купер, Кингстон, Баллантайн, —
> Что ж, попаду на то же дно
> (Со мною – Одноногий Джон),
> Где и рассказчиков полно,
> И персонажей всех времен.

> Роберт Льюис Стивенсон.

> Вступление к роману «Остров сокровищ».

> Перевод С. Шоргина

## 1

Фиона Кэтрин Райан, для друзей и близких просто Финн, ранее проживавшая в Нью-Йорке, а еще раньше – в Колумбусе, штат Огайо, стояла у окна своей крошечной, расположенной прямо над рестораном квартирки на Крауч-Энд-Бродвей, что в самой северной части Лондона. На другой стороне улицы знакомый продавец Эмир уже поднимал железные жалюзи своего табачного магазинчика, готовясь обслуживать самых ранних покупателей – тех, что в ожидании автобуса тоскливо ежились под дождем на краешке мокрого тротуара.

Нет, раз уж она поселилась в Англии, надо говорить не «тротуара», а «панели». И кстати, Бродвей – это совсем не та улица, на которой много театров и магазинов. Здесь места сосредоточения этих заведений обычно называются Хай-стрит. И с акцентом тут говорят вовсе не местные жители, а сама Финн. С грустным вздохом она проглотила остатки чая, заваренного при помощи маленького кипятильника прямо в кружке. Он почему-то отдавал жженым желудем. Был апрель, было семь утра, и на улице шел дождь. А чего еще ждать? Независимо от времени года в Лондоне обязательно что-нибудь шло – не снег, так дождь.

Финн снова вздохнула. Приходилось признать, что в Англии все сложилось совсем не так, как она надеялась. После захватывающих и опасных приключений сначала в Нью-Йорке, а потом в Ливийской пустыне и Карибском море ей хотелось заняться серьезной научной работой и спокойно пожить в атмосфере высокой и даже утонченной культуры. А разве могло быть иначе, если ее взяли на должность консультанта в престижнейший аукционный дом «Мейсон – Годвин» и она переехала в город, считающийся мировым центром культуры и искусств?

Но ни новая работа, ни сам Лондон не оправдали ее ожиданий. Довольно скоро выяснилось, что основная обязанность «консультанта по работе с клиентами», как полностью называлась должность Финн, заключалась в умении хорошо выглядеть в маленьком черном платье и на высоких каблуках в те вечера, когда проводились торги. Кроме этого, она должна была заблаговременно выяснять покупательную способность, алкогольные пристрастия и степень азартности потенциальных покупателей, а также в течение всего рабочего дня снабжать кофе, чаем и печеньем всяких шишек на ровном месте вроде Страшилы Рональда, директора-распорядителя аукционного дома «Мейсон – Годвин».

Что же до утонченной культуры, то Финн с разочарованием обнаружила, что сеть кофеен «Старбакс» в Лондоне не менее популярна, чем в каком-нибудь Сиэтле, забегаловок «Цыплята по-кентуккски» здесь даже больше, чем в самом Кентукки, а по телевизору каждую пятницу идет реалити-шоу, подозрительно смахивающее на «Американского идола». А кроме того, гамбургер с картошкой фри в расположенном прямо под ее квартирой ресторане «Пальчики оближешь», почему-то именовавшем себя «калифорнийским», стоил целых одиннадцать фунтов, что, вместе с чаевыми и налогом с продаж, составляло двадцать пять долларов. А за двухкомнатную конуру на рабочей окраине с электрической плиткой и общей ванной в коридоре она платила больше, чем за свою прелестную квартирку на Манхэттене. Одним словом, жизнь в Лондоне оказалась грабежом среди бела дня.

Испустив еще один тяжелый вздох, Финн натянула плащ, взяла с полки складной зонтик и присоединилась к сиротливой кучке людей, ожидающих под дождем сорок первый автобус. Каждое утро им, как и ей, приходилось преодолевать очень длинный путь до Темзы и Сити.


Примерно два тысячелетия тому назад там, где чуть к западу от портового города Лондиниум сливались в одну две проложенные римлянами дороги, образовалась небольшая деревня, получившая название Мейфэр в честь ежегодного майского праздника, который устраивали на этом месте язычники.

В период между 1720 и 1740 годами деревня была присвоена, поделена и впоследствии застроена семейством Гросвенор и графом Честерфилдом – тем самым, что изобрел пальто с бархатными воротниками и современные мягкие кушетки. А к 1800 году Мейфэр уже стал самым фешенебельным жилым районом Лондона – и вдоль его аккуратно замощенных улиц стена к стене выстроились элегантные особняки.

За двадцатый век этому участку земли пришлось пережить немало перемен, включая и прямые попадания бомб во время Второй мировой войны, и неизбежные крушения фондового рынка, после которых владельцы гордых особняков вынуждены были потесниться и начать сдавать отдельные этажи и даже квартиры, и периоды экономического подъема, приведшие к тому, что недвижимость в Мейфэре стала самой дорогой на планете, а за право платить ренту ее владельцам состязались все: от старинного и неприлично дорогого универмага «Фортнум и Мейсон» до бутиков «Прада» и «Дольче & Габбана».

В самом сердце района, между Клиффорд-стрит и Берлингтон-гарденс, пролегала Корк-стрит – всего один квартал, начинающийся от самой Пикадилли и заканчивающийся у входа в Берлингтонский пассаж, где Джеймс Бонд любил покупать авторучки фирмы «Монблан». Тут же за углом можно было найти и магазинчик, где он приобретал свои знаменитые, изготовленные вручную сигареты «Морланд».

На коротенькой Корк-стрит размещались двадцать три картинные галереи, торгующие всем – от старых голландцев до миниатюрных каракулей Жан-Мишеля Баскиа и изящных граффити Кита Харинга. На улице протяженностью не более двух сотен ярдов сосредоточились произведения всех более или менее значимых художников мира, как мертвых, так и живых; общая рыночная стоимость полотен, несомненно, превышала миллиард долларов (с допуском в несколько миллионов, зависящим от легковерности покупателей). Посредине всего этого, по адресу: Корк-стрит, 26–28, и располагался аукционный дом «Мейсон – Годвин», начавший торговать произведениями искусства еще в 1710 году, то есть за тридцать два года до того, как «Сотбис» продал самую первую небольшую коллекцию книг за жалкие триста фунтов, – факт о котором руководство «Мейсона – Годвина» никогда не забывало упомянуть в разговорах с перспективными клиентами.

Когда-то давно дом 26–28 принадлежал солидной фирме, производящей мебель и предметы интерьера главным образом для заказчиков с титулами, предшествующими имени. В конце концов фирма обанкротилась из-за прискорбной привычки этих титулованных особ оплачивать счета с большим опозданием, а то и не оплачивать вовсе. После чего просторные мастерские и складские помещения разбили на комнаты и квартиры для очень богатых арендаторов, а позже – на множество офисов для гораздо менее богатых. За десять лет до начала Второй мировой войны здание было выкуплено парой кондитеров-гомосексуалистов, которые устроили в нем шоколадную фабрику, производившую, в частности, очень популярные горько-сладкие «Мятные шоколадки Тернер и Таунсенд».

Сладкая парочка и их компания процветали до самого начала войны, быстро выбившей почву из-под ног шоколадного бизнеса. Сахар почти сразу же стал распределяться по карточкам, а у людей появились дела поважнее, чем производство и потребление мятных шоколадок и столь же популярных шоколадных наборов «Хинто-Минто». Дела у «Мейсона – Годвина» во время войны, напротив, заметно пошли в гору. Пользуясь услугами швейцарских посредников, владельцы с одинаковым рвением вели дела и с победителями, и с побежденными, покупали и продавали и в 1946 году, распухнув от денег и непроданных лотов, решили, что пришла пора расширяться, и купили здание на Корк-стрит, делавшей в то время только первые шаги по своему заляпанному краской пути к славе.

Всю эту информацию, за исключением сведений о сексуальных наклонностях Тернера и Таунсенда и о сделках, проведенных в сороковых годах через швейцарских посредников, Финн в первый же день работы почерпнула из специальной ознакомительной брошюры.

Аукционный дом «Мейсон – Годвин», в штате которого уже более сотни лет не имелось ни Мейсона, ни Годвина, был, конечно, не так велик, как «Сотбис» или – боже упаси! – этот выскочка «Кристис», но зато никто не смог бы обвинить его в неразборчивости. Здесь всегда торговали искусством, и только искусством, в отличие от «Сотбис», где не брезговали ничем – от недвижимости до старых наручных часов, или «Кристис», скатившегося до продажи списанного голливудского реквизита: недавно там была выставлена на торги форма капитана Жан-Люка Пикара из первой серии «Звездного пути», особую ценность которой придавали подлинные засохшие пятна пота актера Патрика Стюарта. По утверждению Страшилы Рональда, его компания руководствовалась принципом «Ars gratia artis» – «Искусство ради искусства» – за много десятилетий до того, как мир услышал о существовании местечка под названием Голливуд.

За благородным георгианским фасадом здания на Корк-стрит располагалась небольшая и элегантная приемная, украшенная антикварной мебелью и периодически сменяющимися полотнами живописцев-академиков девятнадцатого века, довольно заурядными и крайне респектабельными. Весь вид приемной наглядно демонстрировал потенциальным покупателям и продавцам, что аукционному дому «Мейсон – Годвин» глубоко чужды любые проявления легкомыслия и к делу торговли искусством он относится со всей возможной ответственностью. Сразу за приемной начиналась большая галерея с белыми стенами и тщательно продуманным освещением, где выставлялись предназначенные для аукциона лоты. Количество присутствующих в ней охранников не оставляло у клиентов ни малейших сомнений в том, что у «Мейсона – Годвина» и они, и их товар находятся в абсолютной безопасности. Галерея заканчивалась у входа в огромный зал, где когда-то размещались производственные помещения фабрики Тернера и Таунсенда. Иногда Финн казалось, что от его стен еще исходит слабый аромат шоколада и мяты. Именно здесь проходили торги, и некоторые остряки в офисе любовно называли зал «нашим монетным двором». Вдоль левой стены располагались телефонные кабинки для тех участников аукциона, которые предпочитали торговаться заочно; вдоль правой – грузовые лифты и служебные помещения, а напротив входа – возвышение для аукциониста и огромный экран у него за спиной. Вся середина зала была занята тремястами пятьюдесятью очень удобными креслами, предназначенными для тех, кто в дни торгов поднимал маленькие таблички с номерами и повышал цены, а заодно и комиссионные аукционного дома «Мейсон – Годвин».

Весь второй этаж здания был поделен между исследовательским отделом, тщательно проверяющим происхождение и авторство выставляемых на аукцион произведений, и десятком крошечных офисов, в которых такие же, как Финн, молодые женщины-консультанты постоянно висели на телефонах, проверяя, получили ли будущие участники торгов каталоги и хорошо ли устроились в отелях те, кто специально ради аукциона приехал в Лондон. Иногда консультантам доводилось мельком увидеть какое-нибудь произведение, принесенное владельцем для оценки, и либо с первого взгляда отклонить его, либо тут же отправить к экспертам на третий этаж. Там работали небожители, получившие образование в Тринити-колледже в Кембридже или Сент-Эдмунд-Холле в Оксфорде и носившие удивительные имена вроде Филоды, Феликса, Алистера и даже одной Джемаймы. На гораздо более скромных четвертом, пятом и шестом этажах занимались чисткой, реставрацией, окантовкой и хранением сокровищ, принадлежащих самому аукционному дому.

Очень скоро Финн поняла, что на работу ее приняли только ради того, чтобы доставить удовольствие американским клиентам, которые неуютно чувствовали себя в Лондоне и с облегчением вздыхали, услышав знакомый тягучий акцент уроженки Среднего Запада. Кроме того, у нее имелось и еще одно достоинство, высоко ценимое в отделе по работе с клиентами: Финн была замечательно красива. Ее зеленые ирландские глаза, точеная фигурка и длинные рыжие волосы, похоже, значили для руководства дома гораздо больше, чем диплом бакалавра антропологии, степень магистра истории искусств, полученная в Университете Нью-Йорка, и тот факт, что целый год она изучала живопись и скульптуру во Флоренции. В итоге Финн оказалась просто изящной деталью хорошо отлаженного механизма, состригающего двадцать процентов аукционной стоимости картины с продавца и еще двадцать процентов полученной суммы – с ее покупателя.

Так, например, небольшой Жан Дюбюффе – два на три фута, холст, эмаль, масло – ушел с молотка за сто одиннадцать тысяч долларов, но, после того как «Мейсон – Годвин» прибавил свои комиссионные, обошелся покупателю в сто сорок тысяч, а затем еще двадцать восемь тысяч были удержаны с продавца, поскольку его двадцать процентов рассчитывались уже от всей полученной за картину суммы. Таким образом «Мейсон – Годвин», фактически только за то, что свел продавца и покупателя, получил пятьдесят шесть тысяч долларов чистой прибыли, или, иначе говоря, почти половину продажной стоимости картины. И это не считая весьма существенного дохода, получаемого от продажи каталогов предстоящих аукционов. Кроме того, немалые суммы поступали в кассу аукционного дома от «особых» клиентов, получавших каталог вне очереди. «Особыми» автоматически становились все обращавшиеся с такой просьбой и готовые расстаться с кругленькой суммой, ради того чтобы получить каталог на две недели раньше прочих участников торгов.

Основа успеха любого аукционного дома заключается в умении незаметно и тонко убедить потенциального продавца в том, что некое произведение искусства ему больше не требуется, а покупателя – в том, что тот должен завладеть им любой ценой. Разумеется, чем выше окажется эта цена – тем лучше.

Если по завершении сделки у обеих сторон складывалось впечатление, что все их желания и требования были удовлетворены, то иногда через некоторое время их удавалось поменять местами: продавец становился покупателем, а покупатель – продавцом. Такие игры могли продолжаться сколь угодно долго, и одно и то же произведение всплывало на аукционах по нескольку раз, регулярно меняя хозяев и оставляя в копилке «Мейсон – Годвин» солидные комиссионные.

Страшила Рональд хвастался, что один тернеровский восход прошел через его руки одиннадцать раз и принес фирме больше миллиона фунтов комиссионных. Иными словами, все это очень походило на обычное мошенничество. За год работы Финн успела убедиться, что в этом мире художники и их творения всего лишь товар вроде апельсинового сока или сахарной свеклы, а торговля произведениями искусства – дело ничуть не более честное, достойное и полезное, чем спекуляция акциями или земельными участками.


На неуклюжем двухэтажном автобусе Финн добралась до метро, спустилась под землю, доехала до станции «Грин-парк» и опять вышла наверх под серый моросящий дождь. На Альбермарл-стрит она купила пончик с черникой и самый большой пластиковый стаканчик кофе и, бережно прижимая свой завтрак к груди, зигзагами добежала до скромно прикрытого маркизой входа в «Мейсон – Годвин». Перед сверкающей стеклом и медью дверью Финн тщательно стряхнула все до одной капельки дождя со своего зонта и только после этого решилась вступить на черный с красным узором восточный ковер, украшающий паркет приемной.

Уже пробило восемь, и Финн Райан, проведя битый час в различных видах лондонского транспорта, душного и набитого потеющими людьми, пребывала не в самом радужном расположении духа. Ее настроение ничуть не улучшилось, когда, войдя в приемную, она первым делом обнаружила Страшилу Рональда. Он стоял у резного секретера эпохи Людовика XV и болтал с Уродиной Дорис – цербером, бдительно охраняющим вход в священные пределы «Мейсона – Годвина».

На самом деле Страшила Рональд носил звучное имя Рональд Адриан Де Паней-Коттрелл, хотя гораздо чаще его называли Ронни, а иногда – разумеется, только за глаза – Леди Рон. По утверждению самого Ронни, он был связан туманными родственными узами с самой королевой. Говорил он с несколько преувеличенным оксфордским акцентом, имел какую-то научную степень, о которой, впрочем, предпочитал не распространяться, редеющие черные волосы, мокрые губы и темные умные глаза, ни на чем надолго не задерживающиеся. У него было худое, долговязое, какое-то расхлябанное тело, и больше всего он напоминал бы клоуна из цирка, если бы не дорогие туфли из телячьей кожи от «Крокетта и Джонса», еще более дорогой костюм в тончайшую полоску от «Андерсона и Шеппарда» и темно-синий шелковый галстук от «Деже и Скиннера» с рисунком из крошечных коронок, вероятно тоже намекающих на его высокое происхождение, в которое Финн нисколько не верила.

Дорис и Ронни обернулись и посмотрели на нее с выражением брезгливого неодобрения, словно она бестактно прервала интимную и крайне важную беседу. Финн немедленно смутилась, чего они, разумеется, и добивались, и тут же рассердилась и на них, и на саму себя. Весь этот британский аристократический снобизм уже начинал здорово действовать ей на нервы.

– А-а, мисс Райан, – слегка приподняв бровь, приветствовал ее Ронни. – Прибыли на службу, я вижу.

Он говорил таким тоном, словно Финн опоздала по крайней мере на полчаса, что совершенно не соответствовало истине.

– Да, мистер Де Паней-Коттрелл, – столь же ледяным голосом откликнулась она, особенно напирая на слово «мистер», так как отлично знала, что Ронни всей душой жаждет услышать обращение «ваша светлость», или «барон», или «милорд», или на худой конец «сэр». Перебьется, твердо решила она про себя.

– Служащие нашей компании обычно завтракают дома, мисс Райан. В нашей компании не приветствуются крошки на рабочих столах наших служащих.

Чтобы успокоиться, Финн мысленно подсчитала, сколько раз Ронни употребил слово «наш» в двух коротких предложениях.

– Но только не в том случае, если ваш служащий живет в часе езды от вашей компании, – холодно парировала она.

– В Тутинге, кажется? Или в Стипни? – иронично выгнул бровь Ронни.

– В Крауч-Энде.

– В Крауч-Энде. Ну разумеется.

Сам-то Ронни, естественно, обитал на фешенебельной Чейни-Уок, в том самом доме, где когда-то проживали американский живописец Джеймс Мак-Нейл Уистлер и его знаменитая мамаша.

– Разумеется, – подтвердила Финн и, одарив директора самой фальшивой из своих улыбок, поспешила к лестнице.

С нее было достаточно: она опасалась, что от этого обмена любезностями в ее остывающем кофе скисли сливки.

– И никаких крошек, мисс Райан! – крикнул Ронни ей вслед.

– Ни единой! – заверила его Финн, даже не обернувшись.

Она уже поднялась на площадку и, буркнув себе под нос: «Придурок!» – поспешно свернула в коридор.

## 2

Кабинет Финн, крошечная комнатушка без окон, больше похожая на кроличью клетку, затерялся в лабиринте коридоров и таких же клеток на втором этаже «Мейсона – Годвина». То есть, поскольку дело происходило в Англии, он назывался, разумеется, не вторым, а первым, а первый этаж именовался здесь цокольным, что, с одной стороны, было вполне логичным, но с другой – здорово раздражало. Иногда Финн вообще казалось, что она переехала не в Англию, а прямиком на страницы «Алисы в Стране чудес». Что тоже было в некотором роде логичным, поскольку на самом деле Льюиса Кэрролла звали вовсе не Льюис Кэрролл и был он совсем не писателем, а профессором математики и богословом.

Лондон представлялся Финн странным местом, населенным еще более странными людьми. Мать, умершая всего год назад, как-то объясняла ей, что на Англию, как и на прочие европейские страны, давит груз слишком долгой истории. «От этого их цивилизация слегка искривилась, детка. Все они стали немного эксцентричными и норовят все усложнять – от элементарных человеческих проявлений до порнографии», – предупреждала она дочь. Насчет порнографии Финн точно не знала – все ее знакомство с этой отраслью предпринимательства ограничивалось рекламными листовками, которые проститутки всех специализаций наклеивали в телефонных будках, – но в том, что люди здесь обитают довольно эксцентричные, она уже имела возможность убедиться на личном опыте. Покончив с пончиком и кофе, Финн постаралась забыть о Ронни и включила компьютер.

В тот день ее работа состояла в бесконечном изучении старых списков клиентов, для того чтобы в итоге выбрать из них тех, кого могли бы заинтересовать лоты, выставляемые на торги в конце апреля. Аукцион намечался нелегкий: на этот раз он не посвящался какой-нибудь конкретной теме вроде «Между двумя войнами. Произведения британских художников 1918–1939 годов», а представлял собой что-то вроде весенней генеральной уборки, во время которой аукционный дом избавлялся от всяких непроданных остатков: начиная с полудюжины полотен дельфтской школы, залежавшихся в фондах аж с пятидесятых годов, до небольшого Сезанна, которого Ронни придерживал, дожидаясь самого благоприятного момента.

Собственные фонды играют немаловажную роль в работе любого аукционного дома. Широкая публика даже не подозревает, что в основе этого бизнеса лежит самая заурядная спекуляция. Все крупные дома уже не первую сотню лет подрабатывают тем, что скупают произведения искусства не для клиентов, а для себя, а потом в подходящий момент сбывают их с молотка, кладя в карман не комиссионные, а полную стоимость товара.

Апрель в этом смысле не являлся исключением: более половины лотов, проданных за последние двенадцать месяцев, были спущены в зал торгов из собственных запасников «Мейсона – Годвина». Поговаривали, что в прошлом году Ронни сильно потратился на приобретение произведений сомнительной ценности, а в некоторых случаях и сомнительного происхождения. Финн, например, наверняка знала, что совсем недавно он купил бюст Пьеро де Медичи, якобы созданный современником Леонардо, скульптором Мино да Фьезоле, а в результате тот оказался умелой подделкой середины восемнадцатого века, автором которой был небезызвестный Джованни Бастианини. Разница между двумя скульпторами была примерно такой же, как между платиновым слитком и чугунной чушкой, ошибка оказалась весьма дорогой, и потерянные деньги требовалось как-то компенсировать. Финн не думала, что у Ронни хватит наглости продать фальшивку как настоящего Фьезоле, но выдать ее за «прекрасный образец скульптуры Возрождения» он, возможно, попытается.

К половине первого она закончила с клиентами на букву «Д» и вышла перекусить. Так как позволить себе ирландское рагу в историческом пабе «Муллиганз» Финн не могла, она ограничилась куском разогретой пиццы в кафетерии и уже скоро опять сидела за компьютером, копаясь в клиентах на букву «Е». К четырем часам она начала жалеть о том, что не курит и, стало быть, не имеет ни малейшего предлога хоть на минутку выйти на улицу и постоять под дождем. Наверное, она умерла бы со скуки, не дотянув до конца рабочего дня, но ее спас звонок из приемной.

– К нам тут забрел какой-то тип с пакетом под мышкой, – заныла Дорис, чей голос всегда действовал на Финн, как скрип железа по стеклу. – Я ему объясняла, что мы не делаем атрибуцию без экспертизы, но он уверяет, что у него Ян Стен. Я послала его к вам. Этого типа ни с кем не спутаешь, дорогуша: на нем дурацкая футболка с надписью «Гарвард». Фиолетовая. И грязные кроссовки.

Иными словами, совсем не тот человек, у которого под мышкой может оказаться голландский мастер семнадцатого века. Тон Дорис не оставлял сомнения в том, что она просто решила сплавить назойливого посетителя Финн.

– Американец?

– Англичанин, но очень настырный. Требовал самого мистера Де Паней-Коттрелла, но я ему объяснила, что придется ограничиться вами, мисс Райан. Разберитесь с ним, пожалуйста.

Дорис повесила трубку, не дожидаясь ответа. Скорее всего, судьбу посетителя решило название американского университета на его футболке. Финн быстренько набрала в строке поиска имя Яна Стена и убедилась, что «Мейсон – Годвин» уже имел дело с этим голландским живописцем. Небольшая жанровая сцена – селяне, танцующие вокруг майского шеста, – ушла почти за миллион фунтов стерлингов. Ян Стен всегда ценился высоко, даже при жизни.

Через пару минут в дверях ее кабинета показалась высокая фигура. Все было именно так, как описала Дорис: фиолетовая гарвардская футболка, грязноватые «найки», а под мышкой – пакет в коричневой оберточной бумаге, перевязанный простой бечевкой. Кроме кроссовок и футболки на посетителе были не слишком чистые джинсы, сильно потертые на коленях. Определенно не похож на счастливого владельца Яна Стена или иного шедевра.

Дорис не упомянула только о том, что посетитель был чрезвычайно хорош собой. Худое, загорелое лицо, копна светлых, выгоревших на солнце волос и фигура, как у олимпийского чемпиона по плаванию. Очень большие, ярко-синие глаза симпатично щурились за стеклами круглых, как у Гарри Поттера, очков. И посетитель, и пакет были слегка забрызганы дождем. Зонта у него в руках Финн не заметила. Он был, пожалуй, немного старше ее: лет тридцать с небольшим. Финн улыбнулась незнакомцу:

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

– У меня тут картина…

Он достал из-под мышки пакет и показал ей. Определенный оксфордский акцент, причем настоящий, а не напыщенная, гнусавая подделка, как у Леди Рон. Пакет при ближайшем рассмотрении оказался продолговатым, примерно двенадцать на шестнадцать дюймов – как раз подходящий размер для Яна Стена. Посетитель бережно положил его на стол.

– Садитесь, пожалуйста. – Финн кивнула на единственный свободный стул. – Кстати, меня зовут Финн Райан. – Она еще раз улыбнулась.

– Уильям Пилгрим, – откликнулся посетитель. – Билли. Вы американка.

– Колумбус, штат Огайо.

– «Гуд-бай, Колумбус».

– Филипп Рот.

– Его первая книга.

– Фильм с Али Макгроу и Ричардом Бенджамином. Мама как-то заставила меня посмотреть по телевизору.

– Ну, – улыбнулся Билли Пилгрим, – похоже, эту тему мы исчерпали.

– Картина, – напомнила Финн.

– Картина, – кивнул он.

Она развернула оберточную бумагу. Рама отсутствует, масло, холст, прикрепленный к подрамнику ржавыми полукруглыми скобами. Еще одна жанровая сценка: на этот раз пяток пьянчуг с пивными кружками сидят на лавке под раскидистым деревом. Сюжет, несомненно, характерный для Яна Стена. Вместо подписи инициалы «ЯХС» – Ян Хавикс Стен.

– Очень мило, – признала Финн.

Мило, но совсем не то, что он думает.

– Это не Стен? – догадался Пилгрим по ее тону.

– Боюсь, что не Стен, – подтвердила Финн.

– Но почему? Она у нас в семье уже давно. Вроде бы досталась от голландских предков. И мы всегда считали, что это Ян Стен.

– Для картины такого размера Ян Стен выбрал бы дубовую доску, – объяснила Финн. – А если бы все-таки писал на холсте, тот был бы приклеен к подрамнику или прибит гвоздиками, а не прикреплен скобами. И за триста лет картину наверняка бы перенесли на новый холст и сменили подрамник.

– Понятно.

– И подпись неправильная. Стен всегда подписывался «Я. Стен» и никогда не ставил инициалы. Он терпеть не мог свое второе имя – Хавикс. Но у меня есть и одна хорошая новость.

– Правда?

– Возможно, это Китинг.

– Китинг?

– Том Китинг. Известный английский фальсификатор. Начал работать после Второй мировой войны. Специализировался на голландских мастерах. Его подделки сейчас дорого стоят сами по себе.

– Но не столько, сколько стоил бы настоящий Стен?

– Нет. Разумеется, гораздо меньше.

– А вы, похоже, хорошо в этом разбираетесь.

В его голосе Финн послышалось любопытство. Она пожала плечами:

– У меня в университете было две специализации: золотой век голландской живописи и художники Возрождения. А мой профессор защитил докторскую диссертацию по творчеству Яна Стена.

– Стен стух, так сказать, – скаламбурил Пилгрим.

– Увы, – засмеялась Финн.

Если посетитель и был расстроен, то хорошо это скрывал. Она начала упаковывать картину.

– Я дам вам номер Института искусств Курто, если хотите. Можете позвонить им насчет Китинга. Они скажут точнее.

Пилгрим минуту подумал, а потом покачал головой:

– Не стоит, мисс Райан. Она мне вообще-то нравится, и, если я не получу за нее кучу денег, лучше оставлю себе. Пусть висит в салоне.

– В салоне? – переспросила Финн.

Странно, он вроде бы не похож на парикмахера. Или, может, это какой-нибудь другой салон? Не надо забывать, что в Англии говорят по-английски, а не по-американски.

– Я живу на яхте, – объяснил блондин. – Называется «Дутый флеш».[1]

– «Дутый флеш»? – удивилась Финн. – Странное название для судна.

– Вообще-то я не сам его придумал. Так называлась лодка Тревиса Макги у Джона Макдональда. Я писал диссертацию по его романам о Макги.

– Докторскую диссертацию? – уточнила Финн.

– Да. – Пилгрим очень мило покраснел. – Я вообще-то немного разбрасывался. Степень бакалавра получал за французскую литературу, в аспирантуре занимался испанской, а докторскую защитил по современной. – Он грустно фыркнул. – И главное, все без толку. Одно время подумывал стать учителем, но потом понял, что мне гораздо больше нравится возиться с лодками, и плюнул на все.

Тут Финн сообразила, что деловая часть разговора уже закончилась. Однако ей не хотелось так быстро отпускать этого блондина.

– А кто такой Тревис Макги? – полюбопытствовала она.

– Боже милостивый! И это спрашивает американка! Это то же самое, что признаться, будто никогда не слышали о Джоне Уэйне. Вы правда не знаете? – недоверчиво спросил он.

– Понятия не имею.

– А видели когда-нибудь фильм «Мыс страха»?

– Конечно. Роберт Де Ниро и Ник Нолти.

– Я бы сказал, Грегори Пек и Роберт Митчем, – нахмурился Билли, – но это уже другая история. А суть в том, что фильм поставлен по роману Джона Макдональда. А еще он написал двадцать один роман о Тревисе Макги, и у каждого романа в названии есть какой-нибудь цвет: «Оранжевый саван», «Расставание в голубом», «Шустрая рыжая лисица».

– И у этого Макги была яхта «Дутый флеш»?

– Да. Плавучий дом. Адрес: Флорида, Форт Лодер-дейл, Байя-Дель-Мар, причал «Эф-восемнадцать».

– И у вас тоже плавучий дом?

– Нет. У меня «Хаут-Бей» сороковая с парусом Маркони.[2] Старая южноафриканская модель.

Финн почти ничего не поняла, но слушать его все равно было интересно.

– Так этот Тревис Макги – вымышленный персонаж? – продолжала расспрашивать она.

– Да.

– Похоже, вы с ним хорошо знакомы.

– Сначала он играл в футбол, а потом повредил колено и нашел себе новое занятие: возвращал владельцам похищенные ценности и заодно спасал красавиц из рук злодеев. Этакий Робин Гуд и детектив Майк Хаммер в одном лице. Можно сказать, прототип всех неотразимых проходимцев в американской литературе. Мечта журнала «Плейбой». Человек, на которого всякий истинный американец в глубине души мечтает быть похожим.

– И которого терпеть не может всякая истинная американка, – подхватила Финн.

– Может, и так, – вздохнул Пилгрим. – Но он – герой своего времени и когда-то был, что называется, культовым персонажем. Представьте себе Дэниела Буна,[3] Дэви Крокетта,[4] Джона Уэйна, Гекльберри Финна и Тома Сойера в одном флаконе. Последний американский авантюрист и первый антигерой.

Пилгрим вдруг запнулся и опять покраснел.

– Я, кажется, прочитал вам целую лекцию, – виновато сказал он.

– Может, вам все-таки стоило пойти в учителя?

– Боже, какое ужасное предложение! Дети с вечно сопливыми носами и игровыми приставками в ранцах. Я бы свихнулся через неделю! – Он встал со стула. – Боюсь, что отнял у вас слишком много времени, мисс Райан. Извините.

– Нет, мистер Пилгрим, я с удовольствием с вами поболтала. Честно говоря, это было самое приятное занятие за день.

Она тоже встала, вручила ему упакованную картину и протянула руку. Его пожатие было теплым и сильным, но в то же время бережным. Финн почувствовала даже мозоли на его ладони. Этими руками он зарабатывает себе на жизнь. Ей это нравилось. И Билли Пилгрим ей нравился. Интересно, он очень испугается, если пригласить его куда-нибудь выпить кофе? Опыта в таких вещах у Финн было маловато.

– Спасибо за помощь, мисс Райан. Вы были очень добры.

Он переступил с ноги на ногу, как застенчивый подросток.

– Не за что. И зовите меня просто Финн. Когда меня называют мисс Райан, я чувствую себя воспитательницей в детском саду.

– Вы могли бы рассказывать малышам сказки о минхере Яне Стене.

– И вытирать их сопливые носы.

– Фу! – ужаснулся Билли Пилгрим и засмеялся.

– Так вы сейчас на «Дутый флеш»? – не без тайной надежды поинтересовалась Финн.

– Нет пока. У меня есть квартира в городе. Завтра надо кое с кем встретиться в Сити. Поверенные и все такое. Хочу продать небольшую недвижимость в Корнуолле.

Сначала картина, теперь недвижимость. Похоже, он собирается куда-то уехать.

– Коттедж?

– Да, типа того, – кивнул Билли.

– Собираетесь устроить себе каникулы?

– Угу, хочу поплавать по морям.

– Подальше от дождей?

– Надеюсь.

– А уже решили, куда поплывете?

– Об этом я еще особенно не задумывался.

– А что бы сделал в такой ситуации Тревис Макги?

– Смешал бы себе мартини с джином и посоветовался бы с Мейером.

– С Мейером?

– Это его друг, философ по призванию. Жил через пару причалов от Макги. Его лодка называлась «Джон Мейнард Кейнс».[5]

– Наверное, он был экономистом?

– Что-то вроде того. В тексте это не уточняется.

– Делец с Уолл-стрит?

– Да, но на пенсии.

Вот теперь они действительно совершенно исчерпали тему.

– Ну что ж… – сказал Билли.

– Ну что ж, – откликнулась Финн. – Было очень приятно познакомиться с вами. Может, еще когда-нибудь встретимся.

Последний шанс. Если уж он не среагирует на этот намек, значит, всему конец.

– Надеюсь, что так.

Немного застенчивая улыбка, вежливый кивок – и все. Ушел. Финн плюхнулась на стул. Английский Тревис Макги скрылся в лондонском тумане. В довершение несчастий через десять минут на пороге ее кабинета возник Ронни. Выглядел он примерно так же, как одноклассник Финн, «ботаник» Артур Биндокер во время очередного приступа астмы. Лицо над узлом дорогого галстука налилось малиновым цветом, глаза вылезали из орбит, а на висках надулись вены.

– Здесь был его светлость, а мне никто не потрудился сообщить! – полузадушенным голосом возвестил он.

– Кто? – вытаращилась на него Финн.

– Его светлость герцог, разумеется!

Финн никак не могла понять, чего он от нее хочет.

– Здесь не было никакого герцога.

– Дорис присылала к вам человека по имени Уильям Пилгрим, так?

– Билли. Любитель лодок.

Ронни передернуло.

– Этот Билли, как вы его называете, – лорд Уильям Уилмот Пилгрим, барон Нитский, граф Пенденнис, герцог Керноуский.

– Он сказал, что его зовут Билли. А всего остального даже не упомянул.

– Зачем он приходил?

– Приносил картину на оценку.

– И что вы ему сказали?

– Он считал, что это Ян Стен. На самом деле это была просто недурная подделка.

– У вас не та квалификация, чтобы отличить подлинного Яна Стена от подделки, мисс Райан. Для таких заключений мы держим целый штат экспертов.

– Холст был прикреплен к подрамнику проволочными скобами, Рон.

– Это еще ничего не значит! Подрамник могли поменять во время реставрации!

– Но его не меняли, – спокойно возразила Финн, в душе проклиная себя за болтливость. – И холст был оригинальным. Вы же сами понимаете, что настоящему холсту Стена исполнилось бы уже триста лет и он давно сгнил бы, если его не продублировать. Нет никаких сомнений – это подделка. И подпись неправильная. Возможно, это не слишком удачный Том Китинг, но и только.

– И вы все это сообщили ему?

– Конечно. С какой стати мне врать?

– Это вообще не ваше дело – разговаривать с ним. Надо было немедленно сообщить мне. Его светлость потенциально очень ценный клиент, и его не должна принимать всякая мелкая сошка.

– Мелкая сошка? – прищурилась Финн.

– Его светлость заслуживает самого почтительного отношения, которого вы, боюсь, просто не в состоянии ему обеспечить, – ледяным тоном отрезал Ронни.

Финн с трудом подавила желание треснуть этого напыщенного идиота чем-нибудь тяжелым. Вместо этого она вышла из-за стола и торопливо натянула плащ.

– Я иду домой, – заявила она, вынимая зонтик, – в свою мелкую квартирку в Крауч-Энде.

– Ничего подобного вы не сделаете! – захлебнулся возмущением Ронни.

Сделав шаг в сторону, он преградил ей дорогу и демонстративно посмотрел на свои золотые, тонкие, как монета, «Патек Филипп»:

– Еще нет пяти часов.

– Я иду домой, – повторила Финн, – а если вы немедленно не отойдете, я поступлю так, как меня учил инструктор по самообороне.

Ронни побагровел еще больше, но поспешно отошел.

– Я вас уволю! – прошипел он ей вслед.

– Увольняй на здоровье, – буркнула Финн себе под нос, быстро спускаясь по лестнице.

Она была сыта по горло Рональдом Де Паней-Коттреллом, Мейсоном, Годвином и всей этой чертовой Англией.

Ронни не обманул, и, когда Финн добралась домой, на автоответчике ее ждало сообщение о том, что она уволена из аукционного дома «Мейсон – Годвин». Чек ей вышлют по почте, а Министерство внутренних дел будет извещено о том, что отныне она безработная и посему не имеет права на рабочую визу. В голосе Дорис звучало ледяное удовлетворение. Кроме того, в почтовом ящике оказалось письмо от какого-то лондонского адвоката. Прекрасный конец прекрасного дня. Чтобы утешиться, Финн спустилась вниз в ресторан «Пальчики оближешь» и там заказала себе чизбургер, капустный салат, порцию картошки-фри с чили и к ней мисочку мексиканского соуса. К черту диету и к черту Англию!

## 3

> «Сэр Джеймс Р. Талкинхорн,

> королевский адвокат,

> кавалер ордена Британской Империи,

> адвокат и поверенный

> 47 Грейт-Рассел-стрит, № 12, Лондон,

> Западно-Центральный почтовый округ 1

> Телефон: 020 7347 1000


> Уважаемая мисс Райан!

> Настоящим прошу Вас посетить мою контору, находящуюся по указанному выше адресу, завтра в четырнадцать часов. Заверяю Вас, что присутствие на назначенной на это время встрече послужит Вашим собственным интересам. В случае если Вы решите присутствовать, прошу Вас захватить с собой какой-либо документ, удостоверяющий личность, – предпочтительно паспорт.

> Искренне Ваш

> Джеймс Талкинхорн, эск.».

Рядом с именем стоял неразборчивый росчерк и вчерашняя дата. По-видимому, письмо было доставлено посыльным, так как марки и почтовые штампы на конверте отсутствовали. Подпись выглядела так, будто ее ставили гусиным пером: вокруг на дорогой кремовой бумаге остались маленькие чернильные брызги. Все это – имя адвоката, письмо и сама контора – явилось в ее жизнь как будто прямо из романа Диккенса. Сейчас Финн сидела в трех домах от конторы, за столиком кофейни «Старбакс». Она уже обнаружила, что офис Талкинхорна располагается на втором этаже, над магазином старой книги, полутемным с маленькой пыльной витриной, тоже вполне диккенсовским. Табличка на стене дома сообщала, что во времена королевы Виктории в нем проживал известный иллюстратор детских книжек Рэндолф Кальдекот.

Финн засунула письмо обратно в конверт, конверт положила в сумку рядом с паспортом и уже не в первый раз задумалась о том, что могло понадобиться от нее королевскому адвокату Талкинхорну. Никогда раньше она не слышала этого имени и представления не имела о том, каким образом встреча с ним может послужить ее интересам. С другой стороны, после внезапного увольнения из «Мейсона – Годвина» дел у нее было не слишком много, а в ближайших планах значилась только покупка билета на родину.

Дождь, похоже, решил дать Лондону маленькую передышку. Было тепло и солнечно, а потому Финн сидела за уличным столиком. Она потягивала свой «американо», грызла печенье и глазела по сторонам. Чуть дальше по улице, в большом открытом дворе Британского музея, толпились туристы. Сам музей походил на греческий храм, каким-то непонятным образом перенесенный в самый центр Лондона.

С наружной стороны чугунной ограды останавливались черные и блестящие, как жуки, туристические автобусы с темными стеклами, и из них, будто бледные личинки, вылезали немецкие туристы. Возбужденно переговариваясь, они пересекали залитый солнцем двор и исчезали в густой тени за рядом гигантских колонн. На сегодня у них была намечена «культурная программа»: знакомство с прославленным Розеттским камнем, мумифицированными останками знаменитого «Болотного Пита» и с коллекцией античных статуй, вывезенных из Греции лордом Элджином. И кстати, ведь именно в этих декорациях снималась «Мумия» и ее продолжение! Если уж здесь побывал Брендан Фрейзер, то непременно должна побывать и Hausfrau[6] из Штутгарта с мужем. Финн отхлебнула кофе и сокрушенно вздохнула. Похоже, чересчур долгое общение с Леди Рон превратило ее в законченного циника.

– Привет.

Голос показался ей знакомым. Она подняла глаза, приставила ко лбу ладонь, чтобы заслониться от непривычно яркого солнца, и обнаружила, что перед ней стоит не кто иной, как Билли Пилгрим, вернее, его светлость герцог и так далее. На этот раз вместо гарвардской футболки на нем был отлично сшитый костюм, светло-голубая рубашка и дорогой галстук. Туфли сверкали, волосы были причесаны, а щеки гладко выбриты.

– Вы прямо преобразились, милорд.

– Так вы уже знаете?

– Да, мне очень доходчиво все объяснили. Более того, меня даже уволили за незнание вашей родословной, – довольно холодно сообщила ему Финн.

– О черт! – Блондин был явно расстроен. – Хотите, я поговорю с ними? Я все им объясню. Они поймут, не сомневайтесь.

Последние слова прозвучали весьма твердо. Родословная, о которой упомянула Финн, имела немалый вес, и он об этом хорошо знал.

– Не стоит, – легкомысленно отмахнулась она. – Рано или поздно что-нибудь подобное все равно бы случилось. Это заведение мне и так осточертело.

– Но все-таки я в самом деле могу…

– Не стоит.

Финн вдруг замолчала и озадаченно уставилась на него. На другой стороне улицы женский голос громко говорил что-то по-немецки. Казалось, это сержант командует на плацу, а не мать разговаривает с детьми.

– Это ведь не случайное совпадение – то, что мы сейчас встретились? – подозрительно спросила она.

Пилгрим моментально покраснел. Ему это очень шло. Финн вспомнилось название его лодки. С таким «говорящим» лицом ему точно не стоит играть в карты.

– Да, боюсь, не случайно, – признался Билли.

– Вы знали, что я буду здесь?

– Ну, не именно здесь, но я знал, что сегодня днем вы придете на Грейт-Рассел-стрит. Во всяком случае, надеялся.

– Откуда вы знали? – Финн по-прежнему ничего не понимала. – От Талкинхорна? – сделала она единственно возможное предположение.

Пилгрим кивнул:

– Сэр Джеймс – поверенный нашей семьи. Ну, то есть один из них.

– И в аукционный дом вы тоже пришли не случайно?

– Да. Дело в том, что вы объявлены наследницей по завещанию одного моего родственника. Обстоятельства этого дела довольно странные, и мне захотелось заранее взглянуть на вас.

– И вы знали, что картина – подделка?

– Нет, – качнул головой Билли. – Я всегда считал, что это Ян Стен. Хотя мог бы и догадаться. Половина драгоценностей моей матери оказались фальшивыми. – Он смущенно улыбнулся. – Знаете, наши титулы – это один пустой звук. Не то что в двенадцатом веке, когда мои предки разбойничали вместе с Ричардом Львиное Сердце, побивали полчища сарацинов и все такое.

Он засмеялся.

– Да, тогда жизнь была повеселее, – согласилась Финн. – Так вы правда хотели ее продать? В смысле, картину?

– Хотел. Яхту надо ремонтировать, и корпус не мешало бы почистить, а еще этот особняк в Корнуолле разваливается прямо на глазах. О нем даже Национальный совет по охране памятников не желает слышать, и к тому же он по уши в долгах. Meur ras a'gas godrik dhe'n wiasva ma!

Древний музыкальный ритм, прозвучавший в последней фразе, почему-то напомнил Финн о «Властелине колец».

– Что это за язык? – спросила она, не скрывая восхищения.

– Язык короля бриттов Пендрагона и рыцарей Круглого стола, короля Артура, Тристана и Изольды.

– Корнуоллский?

– Да, корнуоллский, как и я сам, – подтвердил герцог и протянул Финн руку. – Будем считать, что мой маленький обман прощен?

– Да, ваша светлость, – откликнулась Финн, отвечая на рукопожатие.

– Просто Билли, пожалуйста. Вашей светлостью меня величает только Талкинхорн и моя двоюродная бабка Елизавета.

– Двоюродная бабка Елизавета? – недоверчиво переспросила Финн.

– Королева, – пояснил Билли.

– Шутите?

– Нет, к сожалению. Я – один из отпрысков многочисленного выводка Виктории и Альберта. И постоянный источник разочарования для родни. Они все считают, что мне следовало добиться большего. А я даже в поло не играю.

– Какой ужас!

Герцог помахал левой рукой:

– Я, видите ли, левша. А левшам не разрешают играть в поло, за исключением, конечно, кузена Чарльза.

– Принца?

– Его самого, – хихикнул Билли. – Кстати, управлять пассажирскими самолетами нам тоже нельзя.

– Надо же. Никогда об этом не задумывалась.

– Мы самое большое меньшинство в мире. И самое угнетаемое, если не считать Билла Гейтса. Он тоже левша.

– И Билл Клинтон.

– Точно. И Джордж Буш-старший.

– И Микеланджело, – подсказала Финн.

– И Леонардо да Винчи.

– И Курт Кобейн.

– Кто?

– Музыкант, – объяснила Финн. – Он уже умер.

– И бабушка Елизавета.

– Правда? А я и не знала.

– И королева Виктория тоже. И кузен Уильям. Это передается с генами.

– Ну хватит, – засмеялась Финн. – А то мы никогда не остановимся.

– Хватит, – согласился Билли и взглянул на часы, стальные и массивные, как у водолазов, совсем не похожие на золотую финтифлюшку Ронни. – Уже два часа. Сэр Джеймс, наверное, ждет нас. Вы допили кофе?

Финн кивнула и встала. Они прошли по улице десяток метров и остановились перед узкой дверью дома номер сорок семь.

– А что за странные обстоятельства вы упомянули? – поинтересовалась Финн, поднимаясь по узкой лестнице.

– Я и сам толком не знаю. Талкинхорн говорил со мной довольно уклончиво.

Они добрались до второго этажа и свернули в коридор. В офис Талкинхорна вела первая дверь справа. Билли распахнул ее и пропустил Финн вперед. Если письмо адвоката напомнило Финн о временах Диккенса, то его контора оказалась идеально сохранившимся образцом интерьера Эдвардианской эпохи.[7]

Она состояла из трех комнат: слева – библиотека с книжными полками вдоль стен, справа – комната для заседаний, а посредине – кабинет. Приемной с секретаршей здесь не имелось. Между двумя выходящими на Грейт-Рассел-стрит окнами стоял большой дубовый стол с верхом, затянутым бордовой кожей. На стенах висели раскрашенные от руки гравюры со сценами лисьей охоты.

Широкие доски пола прикрывал старый, тонкий ковер. В кирпичном камине дрожало холодное электрическое пламя. Стены были наполовину скрыты темными панелями из какого-то экзотического дерева: то ли черного ореха, то ли бразильской вишни. У стола стоял старомодный стул, обитый той же темно-красной кожей, что и столешница. На самом столе располагались антикварный письменный прибор на массивной плите из оникса, старая лампа с зеленым абажуром, подставка для трубок и голубая фаянсовая банка для табака с медной крышкой, на которой были изображены индеец в головном уборе из перьев и какой-то герб с переплетенными буквами.

Сидящий за столом человек в темном костюме и рубашке с высоким воротничком походил на персонажа из фильма о старинной жизни. Его лицо идеально соответствовало обстановке и тоже было эдвардианским: глубокие морщины и мешки под темно-серыми глазами, гладко выбритые, слегка обвислые щеки, тонкие бескровные губы и седеющие редкие волосы, откинутые с высокого, прорезанного морщинами лба, на котором привычно устроились очки в тяжелой роговой оправе.

– Сэр Джеймс, – поздоровался Билли.

Хозяин кабинета медленно поднялся со стула и слегка поклонился:

– Ваша светлость.

Он протянул худую, как у скелета, искривленную артритом руку, которую Билли очень бережно пожал. На вид сэру Джеймсу было никак не меньше семидесяти лет.

– Это мисс Фиона Райан, – представил герцог свою спутницу.

– Просто Финн.

Она улыбнулась и осторожно пожала протянутую руку. Старик тяжело опустился на стул и жестом предложил им занять два кожаных кресла для посетителей. Сэр Джеймс, судя по всему, не любил тратить время на светские беседы. Он мельком взглянул на пачку документов на столе, опустил на глаза очки и поджал тонкие, скорбные губы. Финн подумала, что этот человек наверняка очень редко улыбается и никогда не смеется.

– Дело, ради которого я пригласил вас, касается вашего кузена с материнской стороны, ваша светлость, – некоего мистера Питера Богарта, проживающего, помимо прочих мест, – он опустил глаза и перелистал пару бумажек, – по адресу: Мейфэр, Саус-стрит, дом пятьдесят один, квартира девять.

– Он вроде бы исчез, если я не ошибаюсь? – вставил Билли.

– Совершенно верно, – кивнул Талкинхорн. – Ровно двенадцать месяцев назад. По-видимому, в Юго-Восточной Азии: Саравак,[8] Бруней – где-то в тех местах.

Адвокат выдвинул ящик стола и достал оттуда цветную карточку девять на двенадцать, похожую на увеличенную фотографию из паспорта. На ней был изображен похожий на викинга мужчина средних лет с худым, узким лицом, редеющими рыжими волосами и густой бородой.

– По-моему, он был порядочным авантюристом, – припомнил Билли.

– Наверное, можно выразиться и так, – буркнул сэр Джеймс, явно намекая, что сам бы он выразился иначе. – Но в любом случае мистер Богарт оставил мне инструкции, которые я обязан выполнить, в случае если он не вернется в Лондон в течение года, или не свяжется со мной каким-либо иным способом, или погибнет насильственным способом. Год истек в эту среду.

– А сколько ему было… Сколько лет этому Богарту? – осведомилась Финн.

– Третьего числа сего месяца мистеру Богарту исполнилось пятьдесят восемь лет.

– А какое отношение все это имеет ко мне?

Старик тщательно подровнял лежащую перед ним стопку бумаг. Казалось, его морщины стали еще глубже, а губы – еще тоньше. Он потянулся к подставке, выбрал изогнутую трубку из корня эрики и аккуратно набил ее табаком из голубой банки. Потом все так же неспешно вытащил из кармана пиджака простую кухонную спичку, чиркнул ею по желтому ногтю на большом пальце и закурил. По комнате поплыл ароматный дым.

Только после этого адвокат вынул изо рта трубку, откашлялся и ответил:

– Насколько я понимаю, в течение нескольких лет мистер Богарт состоял в близких отношениях с вашей матерью. Точнее сказать, был ее любовником. – Он еще раз неловко откашлялся. – Более того, у мистера Богарта имелись основания полагать, что он приходится вам отцом.

Договорив, Талкинхорн откинулся на спинку стула.

– Что?! – не поверила своим ушам Финн.

– Ну и ну! – ахнул Билли.

– У-гум, – буркнул адвокат.

– Я ничего не понимаю, – опять заговорила немного пришедшая в себя Финн. – То есть, я хочу сказать, это какой-то бред. Моего отца звали Лайман Эндрю Райан, он был профессором археологии и преподавал в Университете Огайо.

Талкинхорн пролистал несколько бумажек из лежащей перед ним пачки, пробормотал что-то себе под нос, покивал и опять поднял глаза на Финн:

– Да, так и есть. Но, по имеющейся у меня информации, ваш отец некоторое время работал приглашенным преподавателем в Модлин-колледже в Кембридже, то есть в своей альма-матер.

– Верно, он учился там во время Второй мировой войны. А потом его пригласили преподавать где-то в шестидесятых годах.

– В тысяча девятьсот шестьдесят девятом, если быть точным, – подтвердил Талкинхорн. – И он преподавал там десять лет в перерывах между раскопками. Летом семьдесят девятого года он вернулся в Огайо и возглавил кафедру археологии в университете.

Финн кивнула:

– Да, моя мать хотела, чтобы я родилась в Соединенных Штатах.

– А Питер Богарт, – продолжал адвокат, – изучал археологию в Модлин-колледже с тысяча девятьсот семидесятого по семьдесят третий год. Лайман Райан был его куратором и научным руководителем. С семьдесят третьего по семьдесят девятый год Богарт работал ассистентом вашего отца и принимал участие в его экспедициях в Центральную Америку.

– И что с того? Он знал моего отца, но это еще не значит, что он был любовником моей матери.

– Не значит, – согласился Талкинхорн.

Он отложил трубку, открыл средний ящик стола и извлек оттуда небольшую пачку старых писем, перевязанную резинкой. Конверты были бледно-зелеными – любимый цвет матери Финн.

– Зато вот это неопровержимо доказывает, что Питер Богарт был любовником вашей матери.

Костлявым пальцем он подтолкнул стопку писем к Финн.

– Что это?

– Любовные письма. Billet doux, как выражаются французы. От вашей матери к Питеру Богарту. На всех имеются даты, а содержание, боюсь, не оставляет никаких сомнений относительно характера взаимоотношений корреспондентов.

– Значит, вы их читали?

– На этом настоял мистер Богарт, после того как я выразил озабоченность по поводу его завещания.

– А почему вы выразили озабоченность? – осведомилась Финн, не в силах отвести глаз от лежащей перед ней стопки писем.

– Мисс Райан, Питер Богарт является главным наследником одной из крупнейших судоходных компаний мира. Собственно говоря, «Нидерланд-Богарт-лайнс» и есть самая крупная корпорация контейнерных перевозчиков. Речь идет об огромном состоянии, а установление отцовства – это серьезная и очень запутанная юридическая процедура. Посему ваше появление в качестве наследницы может превратиться в серьезную обструкцию нормальному течению бизнеса, если можно так выразиться.

– Во что? – удивилась Финн.

– В геморрой, – перевел ей на ухо Билли.

– А, в проблему, – поняла она.

– Вот именно, – подтвердил адвокат, бросив на Пилгрима взгляд поверх очков.

– А почему Богарт решил, что я его дочь?

– Потому что совпали сроки, – объяснил старик. – По утверждению мистера Богарта, его связь с вашей матерью закончилась в августе семьдесят девятого, незадолго до ее отъезда в Америку. Вы родились в мае восьмидесятого, то есть через девять месяцев. По всей видимости, вы были, гм, зачаты в Англии, предположительно в Кембридже.

– Но это еще не значит, что он мой отец.

– В письмах имеются свидетельства того, что Лайман Райан не мог зачать ребенка по причинам физиологического характера.

– Вы хотите сказать, что мой отец был бесплоден?

– Нет, – покачал головой Талкинхорн, не решаясь взглянуть Финн в глаза. – Судя по письмам, он не мог… – Юрист помолчал и зачем-то поправил узел галстука. – Он был не способен к соитию.

Слово было до того архаичным, что Финн, наверное, рассмеялась бы, если бы все это не было так нелепо и так ужасно.

– Как явствует из писем, – продолжал старик, – ваш отец знал о романе жены с мистером Богартом и, похоже, смирился с ним. Насколько я понимаю, он был намного старше вашей матери?

– На двадцать лет, – глухо подтвердила Финн.

Когда ее родители познакомились, отцу было уже за сорок, а матери едва исполнился двадцать один год. Учитель и ученица, май и декабрь, так сказать. А десять лет спустя, похоже, пришла очередь матери. Ей был тридцать один год, когда она встретила юного двадцатилетнего студента Богарта.

Финн недоверчиво разглядывала лежащую перед ней фотографию. У отца никогда не было ни веснушек, ни рыжины в волосах, но у матери волосы были каштановыми с красноватым отливом, а летом на переносице проступала бледная россыпь веснушек. Возможно, вполне возможно. Во всем этом была какая-то жестокая ирония. За несколько минут Финн узнала об отце и матери гораздо больше, чем хотела знать. Больше, чем следует знать о своих родителях ребенку.

– Зачем вы мне все это рассказали? – сердито спросила она.

– Мне очень жаль, что пришлось это сделать, – сокрушенно покачал головой Талкинхорн. – Я не хотел ни оскорбить, ни огорчить вас. Та часть завещания, которая касается вас, никоим образом не связана с предполагаемым отцовством мистера Богарта. Но если вы станете претендовать на остальную часть состояния семьи Богартов, большая часть которого находится в трастовом управлении, это приведет к массе осложнений. От вас потребуются неопровержимые доказательства родства – в частности, анализ ДНК. Потому я и счел своим долгом предостеречь вас. Сведения об этом неизбежно попадут в прессу, и последствия могут оказаться довольно неприятными.

– Да ни на что я не претендую! – возмутилась Финн.

Сэр Джеймс удовлетворенно кивнул.

– Как бы то ни было, – продолжал он, – мистер Богарт оставил для вас двоих совершенно четкие инструкции.

– Для нас двоих? – изумился Билли.

– Да, наследство оставлено вам в совместное пользование. Оно состоит из трех частей.

– Каких? – нетерпеливо спросила Финн.

– Из картины, которая находится в соседней комнате, из дома, который находится в Амстердаме, и из судна «Королева Батавии», которое, согласно имеющимся у меня сведениям, находится где-то у западного побережья Саравака.

## 4

Капитан сухогруза «Королева Батавии» Конрад Брини Хансон глубоко затянулся местной сигаретой «кретек» и с отвращением выдохнул пахнущий гвоздикой дым в раскаленный воздух. Он стоял на крыле мостика, таком же проржавевшем, как и вся остальная посудина, и, облокотившись на изъеденные солью поручни, смотрел вдаль.

Нос стоящего на якоре судна мерно покачивался на встречных волнах: начинался отлив. В трех четвертях мили впереди виднелся берег Танджунг-апи с густой зеленой каймой джунглей. Ленивые волны, ударяясь об изогнутый песчаный пляж, вскипали белой пеной. Пейзаж казался на удивление мирным, но Хансон знал, что это только иллюзия. Скоро это место станет очень негостеприимным и даже опасным: во время отлива над длинной каменистой отмелью останется не больше шести футов глубины.

Если чертов механик не запустит двигатель в ближайшее время, они застрянут здесь на несколько часов, а то и вправду сядут на мель. Он слышал, как внизу, под палубой, Максевени колотит по железу чем-то тяжелым, изрыгая при этом чудовищную смесь английских, малайских и самых последних шотландских ругательств, способную поставить в тупик даже самого искушенного лингвиста.

Темноволосый, дочерна загорелый капитан еще раз затянулся своей пряной сигаретой и сердито засунул окурок в наполненную песком консервную банку, специально для этой цели прикрученную к поручням. Внизу на раскаленном полубаке работали двое матросов: мощный, голый по пояс гигант по имени Али красил палубу, а его костлявый приятель Арманд обивал ржавчину. Они были странной парой: Али, родом из Мозамбика, черный, как кусок угля, весь в татуировках и шрамах, о происхождении которых он не распространялся, и Арманд откуда-то с Балкан, бледный, как вампир, никогда не снимающий со своей бритой головы смешную нейлоновую шапку с ушами.

Брини Хансон отвернулся от черно-белой парочки и опять уставился на зеленую кайму джунглей. Он-то кто такой, чтобы называть их странными? Как его самого занесло в этот проклятый край охотников за головами и пиратов? Как вышло, что благовоспитанный датский мальчик из Торсминда тратит жизнь на то, чтобы доставлять партии велосипедов и флуоресцентных лампочек из Бангкока в Шанхай или дамские сумочки, какао-порошок и запчасти с Тайваня в Манилу? Почему целыми днями он маневрирует между бесчисленными островами, рифами и банками, а ночами с завидной регулярностью отбивает атаки террористов из «Абу-Сайяф» или фанатиков из Исламского фронта, которые, до зубов вооружившись гранатометами РПГ и китайскими АК-47С, подваливают к борту на украденных у рыбаков суденышках? И какого черта он борется с тайфунами, муссонами и цунами на этом дряхлом корыте, перестроенном из патрульного корабля времен Второй мировой войны?

На все эти вопросы имелся один простой ответ. Все дело в том, что Брини Хансон не любил селедку. Терпеть не мог ее вида, вкуса и запаха, особенно в соленом виде, а потому не желал всю жизнь ловить ее, как делали это его отец и дед. Брини всегда придерживался простой и разумной философии: живи и давай жить другим. Он не станет трогать селедку, и тогда селедка оставит в покое его.

Стоило принять такое решение – и дальше жизнь покатилась как по рельсам. После школы – пять лет в военно-морском училище, три – на ледоколах, два – на судах снабжения, потом – торговый флот: сначала матросом на сухогрузах и скотовозах, медленное повышение от должности к должности и наконец капитанская лицензия, вскоре потерянная в пьяной драке в Коулуне. А потом – пробуждение в ночлежке в Маниле, десятилетний пацан, обчистивший его карманы, портовый кабак и бессвязный разговор со старым капитаном Ником Лумберой, после которого он и оказался на «Королеве Батавии» в должности сначала второго, а затем старшего помощника. Потом – девятибалльный шторм в Малаккском проливе, и в самый разгар его – инфаркт и смерть доброго старика Никомедоса. «Королева» тогда везла в Бомбей груз ментоловых пилюль от кашля, и все судно пропахло ими, как палата чахоточного.

Тело Лумберы убрали в холодильник, а Хансон вывел «Королеву» из шторма и доставил пилюли в Бомбей строго по расписанию. Судовладельцы – судоходная компания «Шанхай – Суматра», крошечный филиал морской империи Богартов, – остались им довольны и предложили занять место капитана, не задавая при этом лишних вопросов. В конце концов, не так-то просто найти квалифицированного и опытного моряка, готового без конца водить судно наподобие трамвая между двумя дюжинами примитивных, мелководных портов. Хансон почти без колебаний принял предложение, поскольку знал, что лучшее он вряд ли когда-нибудь получит.

С тех пор прошло уже десять лет. Еще два-три года, и он будет считаться человеком средних лет. Денег не скопил, пенсии не заработал, семьи не завел. «Королеве» почти семьдесят, срок ее службы давно закончился, ремонтировать ее нет смысла, и значит, уже скоро он получит приказ отвести старушку в Аланг – печально знаменитое кладбище кораблей на побережье Индии, которое еще называют «Берегом мертвецов». А вместе с этим истечет срок и его службы, хотя свой конец он найдет не на кладбище кораблей, а, скорее всего, на дне бутылки, выпитой в душной комнате над каким-нибудь баром в Рангуне. Хансон сунул в песок еще один окурок. Просто удивительно, как мало времени ему потребовалось на то, чтобы вспомнить всю свою жизнь.

– Jakolin mo ako!

Люк у левого борта, прямо под крылом мостика, с грохотом распахнулся, и из него вылез Максевени: на лице, сплошь усыпанном веснушками, – черные ручейки машинного масла, волосы забраны под сетку, сделанную из женских колготок.

– Шлюха inang trabaho ito! Ya wee houghmagandie сукин сын! Треклятый ming mowdiewark дерьмоед! – Он отхаркнулся и выплюнул за борт что-то похожее на сгусток дизельного топлива. – Cack-arse hamshanker! У меня уже нутро винтом заворачивается от этой гребаной tam-tiz fanny-bawz хрени! – Он с силой пнул торчащий из палубы грибок вентилятора. – Yah Hoor! Yah pok-pok Ang okie овца mo amoy ang задницу!

Он помолчал немного, а потом на чистом мандаринском наречии помянул родню своего врага вплоть до восемнадцатого колена:

– Cao ni zu zong shi ba dai!

Хансон знал, что старший механик может продолжать в том же духе битый час, ни разу не повторившись.

– Проблемы, Скотти? – окликнул он его.

Максевени задрал голову и посмотрел на него, прищурив и без того маленькие, черные, как бусины, глазки. Он был похож на разъяренного суслика, на которого напялили промасленный комбинезон.

– Я не терплю, когда меня так называют, и ты это отлично знаешь! – рявкнул он с острым, как уксус, и густым, будто патока, эдинбургским акцентом. – Мой папаша был такой же шотландец, как это гребаное корыто – авианосец! А ты лучше заткни пасть!

Он еще раз сплюнул за борт и воинственно уставился на Хансона.

Своим появлением на свет Уильям Тунг Максевени был, по его собственным словам, обязан давней встрече рыжеволосого шотландца-бухгалтера, ведущего строгий учет прибылей от опиумной торговли, и проститутки из Макао по имени Тунг Ло Мей. За прошедшее после их знакомства столетие предки Максевени продолжали с энтузиазмом смешивать расы и национальности, и в результате в китайской прачечной, расположенной на окраине Эдинбурга, родился Уилли. Почти с самого рождения он начал мечтать о том, чтобы оказаться как можно дальше от дождей, туманов и Шотландии, а потому при первой же возможности поступил в матросскую школу в Брантсфилде – ту самую, которую за несколько лет до него закончил Шон Коннери, а уже в четырнадцать лет завербовался мотористом на пароход «Ланаркшир», следовавший в Африку, а оттуда – в Южную Азию. С тех пор Максевени ни разу не был в Шотландии и успел сменить не меньше полусотни судов, пока не застрял на «Королеве Батавии», ставшей ему и домом, и родиной.

«Королева» была гораздо старше всех членов своего экипажа. Еще перед Второй мировой войной ее построили на верфи в Ванкувере, и тогда она называлась патрульным кораблем К-149 класса «Флауер». Во время войны в составе Военно-морских сил Австралии она, то и дело уворачиваясь от японских торпед, возила живую силу и оружие из австралийского Дарвина в Рабаул, Папуа – Новая Гвинея. Конец войны она встретила в Манильском заливе и там же была продана некоему Бернсу Филипсу, давшему ей то имя, что она носила до сих пор. Новый владелец, разрезав ей брюхо, оборудовал в нем грузовой трюм, и после этого двадцать лет «Королева Батавии» возила всякую всячину с одного филиппинского острова на другой.

В начале шестидесятых она пережила еще одну переделку и превратилась в спасательный буксир. Он продолжал работать в тех же краях, отыскивая останки затонувших в войну кораблей, которые еще годились на металлолом. Но вскоре спрос на металлолом упал, и «Королева» опять начала возить грузы с острова на остров и переходить из рук в руки, точно стареющая шлюха. Наконец каким-то чудом, скорее всего просто по недосмотру, она оказалась в собственности компании Богартов.

Это было небольшое суденышко двести футов длиной и тридцать три шириной, с осадкой одиннадцать футов в балласте. Когда-то оно было оснащено и глубинными бомбами, и четырехдюймовым носовым орудием, и многоствольным зенитным пулеметом, и парой двадцатимиллиметровых пушек. Сейчас от всего этого богатства на «Королеве» осталось только старое ружье двенадцатого калибра в каюте у капитана да еще несколько средств самообороны, на всякий случай припрятанных в разных местах на палубе. Вместо первоначального экипажа из семидесяти человек теперь на ней работали всего одиннадцать, включая Хансона на мостике и Максевени с его нескладным, молчаливым помощником Куан Конгом из Самоа в машинном отделении. Единственная спасательная шлюпка висела на самодельной шлюпбалке на корме – там, где раньше были проложены рельсы для глубинных бомб. В хорошие дни «Королеве» удавалось разогнаться до двенадцати узлов, но чаще она ползла на семи.

Со стапеля она сошла серо-голубой, но с тех пор бесчисленное количество раз перекрашивалась: из серого в черный, потом в зеленый, потом в тускло-красный и так далее. Сейчас ее корпус опять был черным, надстройка – белой, а труба – алой с большой черной буквой «Б», и все это густо покрывали зловещие пятна ржавчины. Палуба, склепанная из стальных листов, только на баке, корме и мостике была прикрыта до невозможности изношенными досками. Приходилось отдать должное ее строителям: после семидесяти лет штормов, войн и качки старушка все еще держалась на плаву, хотя возраст, разумеется, напоминал о себе, и иногда довольно громко.

Невеселые мысли капитана были прерваны жутким скрежетом, донесшимся из машинного отделения, после чего древний паровой двигатель вдруг заработал, сотрясая весь ржавый корпус. Через минуту из переговорной трубки донесся голос стармеха:

– Капитан! Слышишь эти чудные звуки?

Хансон шагнул в крошечную рубку.

– Спасибо, Уилли! – крикнул он в воронку, отстучал команду машинным телеграфом, а потом повторил голосом: – Малый вперед! Давай-ка убираться подальше от этого рифа.

Через несколько секунд винт вспенил воду за кормой и старушка «Королева Батавии» неохотно двинулась в сторону открытого моря.

## 5

В ста тридцати милях севернее, там, где река Реджанг впадает в Южно-Китайское море, в местной хижине – румах, стоящей на сваях над одним из ее рукавов, отдыхал в гамаке прославленный в этих краях пират, известный как Хан, или Тим-Тиман, или, иногда, Правоверный. Его пальцы, тяжелые от золотых колец, машинально перебирали четки. Вместо бусин на них были нанизаны человеческие зубы – некоторые потемневшие от старости, другие – белые и молодые; на нескольких из них сохранились высохшие кусочки нерва и десны. Четки подарил ему дед с материнской стороны, Темонгонг Кох – местный вождь, заслуживший громкую, хоть и дурную славу.

С висящего на широкой террасе гамака Хан хорошо видел всю остальную деревню: десяток румах, таких же как его временное жилище, несколько длинных бараков без передней стены, построенных японцами в годы войны, и два старых, почти развалившихся общинных дома, когда-то полных дыма и смеха, а теперь населенных лишь призраками мужчин, женщин и детей, чьи высохшие, почерневшие головы – трофеи из страшного прошлого – рядами висели на гнилых стропилах.

В жилах Хана, как и многих других членов его племени, текла смешанная – малайская, китайская и местная даякская – кровь, но в отличие от остальных он мог похвастаться тем, что происходит от самого Белого Раджи – Чарльза Брука, английского авантюриста, появившегося здесь в середине девятнадцатого века, чья семья железной рукой правила Сараваком целых сто лет. У Хана имелось и неопровержимое доказательство этого родства: на его грубом лице азиатского полукровки светились удивительно светлые, ярко-голубые глаза. Они умели наводить порчу, видеть будущее и угадывать ложь – по крайней мере, в это верили суеверные подданные его пиратского королевства, и Хан охотно поддерживал такие слухи, а временами начинал верить в них сам.

Со стороны океана неожиданно налетел короткий шквал, и по железной крыше, точно горсть брошенных чьей-то рукой камешков, ударили струи дождя. Поднявшись с гамака, Хан по плетеным циновкам босиком подошел к краю крытой террасы и посмотрел на изрытую дождем реку. На нем был простой саронг в черно-белую клетку. Под коричневой, блестящей от пота кожей бугрились стальные мышцы. Он был высоким и плотным, с иссиня-черными волосами, грубо подстриженными «под горшок» по обычаю предков – ибанов, или морских даяков.[9] Все ибаны были прирожденными воинами и недаром признали его вождем своего клана.

Хан взял стоящую на перилах чашку, отхлебнул из нее туака – огненного рисового вина, прополоскал им рот и сплюнул в бегущую под террасой реку. Дождь уже стихал, и теперь по крыше, казалось, стучали не камни, а чьи-то сердитые пальцы.

Было время, когда казалось, что судьба Хана сложится совсем по-другому. Тогда его звали Джеймс Хо Линг Синбад Аладдин Сулейман Хан, он был младшим сыном министра здравоохранения Саравака – беззаботным юношей, который закончил престижную частную школу, с легкостью поступил в Академию Филипса в Андовере, а потом и в Гарвард, где получил два диплома: по бизнес-управлению и по международному праву.

Он провел за границей более десяти лет, и все это время в письмах из дома ему рассказывали о происходящих на родине печальных переменах. Всю страну, как проказа, разъедала безудержная коррупция. Отца сместили с поста, его земли и деньги конфисковали, а когда он попытался протестовать, нож наемного убийцы заставил его замолчать навсегда.

Хан вернулся на родину и увидел, что мать умирает от горя, старший брат, высокопоставленный судейский чиновник, погряз во взятках, а страна, управляемая продажной кликой Хаджи Абдула Таиба Махмуда, совершает медленное самоубийство: ее леса распродаются направо и налево, реки пересыхают, а народ безжалостно истребляется. Скоро мать умерла – и он остался один.

Собрав все немногое оставшееся имущество, Джеймс Хо Линг Хан отправился вверх по реке Реджанг – туда, где когда-то жили его предки, возобновил забытые родственные связи, завел новых друзей и довольно скоро возглавил целую пиратскую империю, у которой не было союзников, зато было много врагов. Целая флотилия отлично вооруженных, быстрых катеров нападала на любое судно, у которого достало храбрости или глупости заплыть в их район. Они контролировали огромную территорию от Суматры до порта Замбоанга в море Сулу, а после вылазок проворно, точно морские змеи, скрывались в одной из своих баз на реке, подобных той, где сейчас отдыхал Хан.

Кроме пиратства у империи имелись и другие источники дохода: подданные Хана вывозили метамфетамин и фальшивые американские доллары из Северной Кореи, опиум-сырец из Вьетнама, редкие орхидеи из Сабаха, иногда – особый живой груз, который ночью тайком высаживали на пустых пляжах Северной Австралии. Но чаще всего они транспортировали оружие для террористов из Организации моджахедов Малайзии, или для группировки «Дарул-Ислам», или для боевиков «Абу-Сайяфа», или Национально-освободительного фронта Моро и любого другого заказчика, готового выложить Хану немалую сумму за фрахт.

Сквозь затихающий шорох дождя до Хана донесся другой, более низкий звук – знакомый рокот моторов его личного катера «Черный дракон». Он был одним из шести противолодочных катеров «Каро-Тей» времен Второй мировой войны, которые Хан со своими людьми обнаружил в заброшенном ангаре на необитаемом острове в море Сулу. Их построили перед самой войной по образцу «сикс-биттеров» – судов Береговой охраны США. Восемнадцатифутовые катера с небольшой осадкой были снабжены двумя авиационными двигателями мощностью по восемьсот лошадиных сил и могли развивать скорость до тридцати шести узлов.

Их вооружение составляли две двадцатимиллиметровые пушки и крупнокалиберный пулемет на корме. Полностью деревянные, они были невидимы для радаров и вмещали экипаж из пятнадцати человек – более чем достаточно для того, чтобы справиться с любым гражданским судном при любой погоде. Со временем Хан оснастил их реактивными гранатометами РПГ и новейшими навигационными приборами – гораздо более совершенными, чем те, что стояли на судах, высылаемых для борьбы с ним. После капитального ремонта двигателей его флот стал быстрым как ветер и столь же невидимым и неуловимым.

Через несколько минут из тумана показался узкий серый корпус катера, осторожно маневрирующего между отмелями лимана. Хан наблюдал за его приближением с холодной улыбкой. Со дня возвращения в Южно-Китайское море «Черный дракон» был его единственным домом.

Двигатели на катере замолчали, и последние несколько ярдов он проделал беззвучно. На палубе появился матрос, размотал швартовый конец и, когда «Черный дракон» с мягким стуком ударился о плавучий причал прямо под террасой, спрыгнул с борта и намотал канат на деревянный кнехт. Из рубки вышел невысокий, коренастый человек, быстро пересек палубу, спрыгнул на причал и по тяжелой бамбуковой лестнице поднялся на террасу к Хану. Это был дочерна загорелый китаец, одетый в высокие солдатские ботинки и камуфляжную форму с тремя звездами на погонах. Его звали Фу Шэн, и он был заместителем Хана. Они знали друг друга почти двадцать лет.

– Ара Kabar, Дапу Шэн? – спросил Хан на танджонском, почти забытом местном диалекте, на котором говорили не больше сотни людей во всем мире. – Какие новости?

Дапу было прозвищем Фу Шэна, оно означало «Большое Ружье».

– Kaba baik, tuan, – ответил Фу Шэн, слегка поклонившись. – Хорошие новости, хозяин. Я переговорил с нашими людьми в судоходной компании. Они все подтвердили. Судно находится недалеко, на юге от нас.

– А как идут дела в Лондоне?

– Идут, – пожал плечами Фу Шэн.

Для него Лондон был всего лишь местом, о котором он слышал, но никогда не видел, и все, что происходило там, мало его интересовало.

– Следуйте за судном, но пока ничего не предпринимайте. И сообщайте мне обо всех изменениях в Лондоне.

– Слушаюсь, туан. Вы пока останетесь здесь?

– Дня на три, а потом возвращайтесь за мной. Эти клоуны из Агентства морской безопасности затеяли очередной рейд. Пусть они ничего не найдут.

– Не понимаю: зачем нам от них прятаться, туан? У этой осы тупое жало, – презрительно скривился Фу Шэн. – У нас больше катеров и ружей, чем у них.

– Мне не нужна война, Дапу Шэн. Мне нужны деньги. А для того чтобы их жало оставалось тупым, мы платим немалые взятки.

– Это не делает нам чести, туан, – не уступал Фу Шэн. В его голосе гнев мешался со старой обидой.

– Может, и не делает, старина, но зато нам это выгодно. В нашем мире честь ценится не слишком высоко. Она вышла из употребления, как и язык, на котором мы говорим. – Он положил ладонь на широкое плечо Фу Шэна. – Подожди, пока не время.

– А это время когда-нибудь придет?

– Может, даже скорее, чем ты думаешь, Фу Шэн. Наши предки взывают к нам, и в один прекрасный день мы откликнемся на их зов.

– Вы говорите загадками, туан.

– Возможно, – улыбнулся Хан. – Но ведь загадки для того и существуют, чтобы их разгадывать.

## 6

– Все это крайне непонятно, – задумчиво проговорил Билли Пилгрим.

Вместе с Финн и Джеймсом Талкинхорном они стояли в библиотеке адвоката перед столом, на котором лежала картина. Стол был дубовым, темным, очень старым и, похоже, монастырским. Финн без труда представила себе, как безмолвные монахи в надвинутых на глаза капюшонах вкушают за ним свою скудную трапезу.

Завещанная им картина оказалась небольшой – примерно квадратный фут. На ней было изображено до смешного маленькое суденышко, под всеми парусами плывущее по бурному морю. На заднем плане различались черный риф и разбивающийся об него прибой, а за рифом – полоска берега, заросшего джунглями. На небе полыхал алый закат. В нижнем правом углу, жирная и четкая, стояла прославленная подпись: «Рембрандт».

– По сведениям, которые я обнаружил в архиве Богартов, – заговорил Талкинхорн, – на полотне изображен «Флигенде драак», или «Летучий дракон», – корабль, на котором Вильгельм ван Богарт совершил плавание в Ост-Индию. Именно тогда была заложена основа благосостояния семьи. Картину Рембрандт написал по его заказу в тысяча шестьсот семьдесят первом году. После Второй мировой войны она числилась пропавшей и лишь недавно была обнаружена в кладовой швейцарского банка.

– Это типичный йот, – вставил Билли. – Как раз из таких судов и состоял вначале флот Голландской Ост-Индской компании. От их названия позже образовалось слово «яхта».

– Совершенно верно, – кивнул сэр Джеймс.

– Может, это и яхта, – заговорила Финн, – но только не Рембрандт.

– Простите? – несколько обиженно переспросил Талкинхорн. – Но тут же его подпись.

– Это ничего не значит. У Рембрандта была мастерская, в которой работали десятки учеников, и все они имели право ставить на картинах его подпись. Что-то вроде резинового факсимиле. А кроме того, известно, что Рембрандт нередко подписывал картины, к которым даже не притронулся кистью.

– Но ведь вы не можете точно сказать, что это не Рембрандт?

– Могу, – улыбнулась Финн, – если картина действительно была написана в тысяча шестьсот семьдесят первом году.

– А почему дата имеет такое значение? – заинтересовался Билли.

– Потому что Рембрандт умер в тысяча шестьсот шестьдесят девятом. Уж эту-то дату я помню.

Она задумчиво провела пальцем по резной золоченой раме и пробормотала:

– А вот это уже интересно.

– Что именно? – тут же спросил Билли.

– Рама. Я почти уверена, что это Фоггини.

– Кто? – переспросил Талкинхорн.

– Флорентинец, жил в семнадцатом веке, – объяснила Финн. – Я год училась во Флоренции и тогда заинтересовалась им. Он был скульптором, но больше всего прославился своими замечательными рамами. Вот как раз такими – золото, резьба, масса завитушек.

– Простите, я не совсем вас понимаю. Какое значение имеет рама?

– Ну, если картина – подделка или копия, зачем вставлять ее в такую ценную раму?

– Возможно, чтобы заставить всех поверить в ее подлинность? – предположил Билли.

– Но уж если кто-то взял на себя труд так замаскировать подделку, – возразил Талкинхорн, – зачем датировать картину годом, в который она просто не могла быть написана? И доказать это, насколько я понимаю, будет совсем нетрудно.

«Это и правда странно, – подумала Финн. – А старик рассуждает, как настоящий Шерлок Холмс. И кстати, он совершенно прав».

– Можно взглянуть поближе? – спросила она вслух.

– Разумеется, – кивнул сэр Джеймс. – Ведь полотно теперь принадлежит вам и его светлости.

Финн подняла картину со стола. Даже учитывая вес массивной рамы, она оказалась довольно тяжелой для своего размера, а это означало, что написана она на дереве, скорее всего на дубовой доске. В Институте искусств Курто Финн посещала специальный курс, где учили определять возраст использованных живописцами досок при помощи дендрохронологического анализа, то есть подсчета годичных колец дерева. Она пристальнее вгляделась в картину и вдруг заметила, что в нескольких местах у самой рамы из-под краски проступают переплетенные нити ткани. Холст поверх деревянной доски? О таком она никогда не слышала, и, уж разумеется, такой странный метод не применяли в семнадцатом веке. Нахмурившись, Финн повернула картину другой стороной. Сзади она была затянута очень старой и ломкой оберточной бумагой.

– У вас найдется нож?

Сэр Джеймс достал из жилетного кармана старинный перочинный ножик с перламутровой ручкой, открыл его и протянул Финн. Маленьким лезвием она осторожно разрезала бумагу, чуть отступив от внутреннего края рамы, а потом одним движением сорвала ее. Их взглядам открылась задняя сторона доски: темное дерево, несколько неразборчиво нацарапанных букв, полустертые цифры – кажется, 237 с поперечной черточкой у семерки, как это принято в Европе, и две бумажные бирки – одна со штампом явно нацистских времен и другая с надписью по-голландски «Галерея Гудстиккера».

– В Амстердаме и правда была такая художественная галерея, – вспомнила Финн. – Довольно известная. Но ее ограбили нацисты в тысяча девятьсот сороковом. Голландия только недавно смогла вернуть себе часть произведений. В мире искусства это была целая сенсация.

– А Гудстиккер – это фамилия? – поинтересовался Билли.

– Да, – кивнула Финн. – Жак Гудстиккер. Кажется, галерея досталась ему от отца.

– И что с ним стало?

– Он сумел вырваться из Голландии и добрался на пароходе до Англии, но туда его не пустили, потому что он был евреем. Пароход шел в Южную Америку, и он остался на нем. Кажется, по дороге произошел какой-то несчастный случай, и Гудстиккер погиб. – Финн замолчала, пристально всматриваясь в верхний край доски. – Но проблема тут не в Гудстиккере.

– А в чем? – быстро спросил Билли.

Кончиком ножика Финн указала на едва видимую кромку приклеенного к доске холста:

– Картины такого возраста обычно дублируются на новый холст каждые пятьдесят лет. Это означает, что под старый, изношенный холст при помощи воска или резины подклеивается новый. Но здесь все не так. Похоже, в данном случае полотно, на котором нарисован парусник, всего лишь маска, закрывающая картину на деревянной доске.

– Вы полагаете, под холстом что-то есть? – заинтересовался сэр Джеймс.

– Немецкая бирка, вероятно, была наклеена в сороковом году. Бирка Гудстиккера гораздо старше. Я думаю, кто-то взял старый холст рембрандтовской школы и наклеил его на доску, чтобы скрыть настоящую картину от людей Геринга.

– Вы уверены?

– Нет, но я знаю человека в Институте Курто, который может нам помочь.

– Сегодня? – осведомился Талкинхорн.

– А зачем такая срочность?

– Все дело в амстердамском доме, – объяснил адвокат.

– А что с домом? – не понял Билли.

– Мистер Богарт оставил для вас очень четкую инструкцию. Вы должны вступить во владение всеми завещанными объектами только вдвоем, только лично и не позднее чем через пятнадцать дней, иначе завещание будет аннулировано.

– Это касается и катера? – поразилась Финн. – Выходит, нам придется ехать не только в Амстердам, но и в Малайзию? И все это за две недели?

– Совершенно верно, мисс Райан. – Старик откашлялся. – А кроме того, «Королева Батавии» не катер, а пароход.

– Какая разница? – раздраженно спросила Финн. Ее начинала злить старомодная дотошность адвоката.

– Разница в том, – вмешался Билли, – что пароход – это такая большая штука, которая может везти на себе катер. Но по-моему, все это какой-то бред! За каким чертом Богарт это затеял?

– Мне кажется, он пытается что-то сказать вам обоим, – предположил Талкинхорн.

– Он хочет, чтобы мы прошли по его следам, – догадалась Финн.

– Но зачем? – недоумевал Билли.

Финн задумчиво смотрела на темную доску, хранившую память о мрачном прошлом и имя давно умершего человека.

– В любом случае начинать следует с картины, – вздохнула она. – Значит, надо ехать в Курто.

## 7

Сомерсет-хаус – это гигантское здание в стиле классицизма, более чем на четверть мили вытянувшееся вдоль набережной Темзы. По-видимому, его строители ставили себе задачу возвести самое большое и внушительное общественное здание в мире. В середине восемнадцатого века в Сомерсет-хаусе размещались все мыслимые правительственные и общественные учреждения: от Адмиралтейства и Налогового министерства до ведомства Хранителя королевской баржи, Управления народных лотерей и Союза лоточников и разносчиков. Время шло, одни конторы сменялись другими, бюрократы приходили и уходили, а величественное здание оставалось неизменным и по-прежнему занимало целый квартал между Стрэндом и Темзой, чуть восточнее моста Ватерлоо.

Когда в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году в его северное крыло переехал с Портман-сквер Институт искусств Курто со всеми своими галереями, научными лабораториями, библиотеками и лекториями, Сомерсет-хаус едва заметил это прибавление. Подавляющее большинство публики, не обитающей в разреженной атмосфере высокого искусства, вообще вряд ли знало бы о существовании института, если бы не громкий скандал, приключившийся в семьдесят девятом году с его директором и хранителем королевской коллекции живописи, сэром Энтони Блантом, который оказался советским шпионом. Институт, однако, сумел пережить все неприятные разоблачения и со временем сделался одним из крупнейших в мире центром подготовки и усовершенствования специалистов во всех областях изобразительного искусства.

Доктору Альфеусу Дафф Шнеегартену, почетному профессору и старейшему сотруднику отдела консервации, уже стукнуло восемьдесят. Это был невысокий, круглый человечек, который мог бы послужить отличной моделью для хоббита. Десять процентов его большой головы составляли белые как снег волосы, сорок – крупный патрицианский нос, а остальные пятьдесят – выдающийся подбородок и старинная изогнутая трубка, постоянно зажатая между желтыми от никотина зубами. Его губы всегда улыбались, а маленькие голубые глазки блестели так, словно он намеревался порадовать вас крайне неприличным анекдотом. Вне зависимости от погоды доктор Шнеегартен был одет в неизменную твидовую тройку, вышедшую из моды лет пятьдесят назад, и обут в безразмерные и тоже древние сандалии. В Англию он прибыл то ли из Германии, то ли из Аргентины – точно никто не знал – и уверял, что до сих пор проживает в Лондоне по студенческой визе.

«Я совершенно уникален, – как-то раз похвастался он Финн. – Попробуйте поискать Шнеегартена в вашем Гигле, или Гугле, или как там его – и никого, кроме меня, не найдете. Я единственный Шнеегартен в мире!» Старик начал работать в институте еще до войны и был советчиком и другом всех трех его основателей: промышленника Сэмюэля Курто, дипломата и коллекционера лорда Артура Ли и искусствоведа сэра Роберта Уитта.

Шнеегартен стал пионером в области использования рентгеновских и инфракрасных лучей для искусствоведческой экспертизы. С их помощью он создал целую базу отпечатков пальцев многих великих живописцев, дав, таким образом, в руки музейщикам вполне надежный способ отличить подлинник от ловкой подделки.

Старик уже давно отказался от публичных лекций и теперь все время проводил в своей просторной лаборатории, расположенной под самой крышей института. Чтобы добраться до него, Финн и Билли Пилгриму пришлось подняться по нескольким пролетам пыльной каменной лестницы, а потом – по витой чугунной, которая угрожающе дрожала и громыхала у них под ногами. Профессора они обнаружили в одной из комнат лаборатории: вставив в глаз ювелирную лупу, он протирал ватным тампоном фрагмент огромного полотна, изображающего какую-то турецкую или марокканскую уличную сцену. В воздухе витал слабый запах детского мыла.

Дело шло к вечеру, на улице опять шел дождь, и большие закопченные световые люки в крыше покрывала мелкая россыпь капель. Просторная комната была залита зыбким серебряным светом. Завидев Финн и Билли, профессор выронил лупу из глаза и быстро поднялся.

– А, моя американская подружка! – просиял он и подмигнул Билли. – Поверьте, сэр, будь я лет на семьдесят моложе, давно бы уже вскружил ей голову! Даже не сомневайтесь!

– А я бы, возможно, и не возражала, – улыбнулась Финн и игриво ткнула Шнеегартена в круглый живот.

Тот радостно расхохотался и ответил ей тем же. Финн представила ему Билли.

– Тот самый обедневший лорд, о котором вы говорили? Рад знакомству, ваша светлость.

– Просто Уильям или Билли, если угодно. Когда меня называют «ваша светлость», я чувствую себя архиепископом Кентерберийским.

Шнеегартен одобрительно улыбнулся.

– Над чем это вы работаете? – полюбопытствовала Финн.

– Над чрезвычайно грязным Делакруа, – вздохнул старик. – Одна из этих ужасных вещей из танжерской серии: все куда-то бегут и падают, грудастых женщин насилуют в причудливых позах, а раненые лошади умирают в страшных мучениях. Море насилия и бессмысленной активности. Квентин Тарантино своего времени!

Он взглянул на сверток под мышкой у Билли. Уходя от Талкинхорна, они завернули картину в розовую «Файнэншнл таймс» и сверху перевязали бечевкой.

– Это для меня? – догадался профессор.

– Да, – подтвердила Финн, а Билли передал пакет старику.

Тот скальпелем разрезал бечевку, бережно развернул газету, отложил ее в сторону и с интересом уставился на полотно.

– Да, ты права, – чуть погодя кивнул старик, – рама почти наверняка Фоггини. – Он опять вставил в глаз лупу и наклонился ближе к картине. – Мазки вполне соответствуют школе Рембрандта, а вот сюжет характерен скорее для Яна ван Лейдена или Виллема ван де Вельде. Посмотрите-ка на это небо. Ох уж эти голландцы! Вечно у них такое небо, точно настает конец света.

Профессор проворно повернул картину другой стороной и при помощи небольшого, сверкающего инструмента, похожего на шпатель, легко извлек ее из рамы. Его белые брови поползли вверх.

– Гм, очень странно. Холст поверх доски? Возраст холста вроде бы соответствует – примерно середина семнадцатого века, – а вот гвоздики гораздо моложе. Гвоздики уже из нашего времени.

– Того же периода, что и голландская бирка? – спросила Финн.

– Несомненно. Того же, что голландская, и того же, что немецкая. Это, кстати, штамп ОШРР – Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга.

– И что все это значит? – вмешался Билли.

– Вот, смотрите, – профессор указал на край доски костлявым пальцем, – холст прибит медными гвоздиками, но между ними видны отверстия и пятна от более ранних гвоздей. А вот здесь остались следы от старого подрамника. А это означает, что картина с изображением парусника была, скорее всего, написана где-то в середине семнадцатого столетия, во времена Рембрандта, а уже в двадцатом веке ее сняли с оригинального подрамника и перенесли на деревянную доску, на которой имеется штамп ОШРР и бирка галереи Гудстиккера. Как видите, картина была больше доски, и ее пришлось обрезать сверху, чтобы подпись Рембрандта оказалась на нужном месте.

– И зачем все это понадобилось?

– Возможно, как предположила Финн, затем, чтобы спрятать изображение на деревянной доске.

– А вы сможете снять холст? – взволнованно спросила Финн.

– Разумеется, – успокоил ее профессор. – Он ведь не приклеен, а просто прибит гвоздиками. Подождите минутку.

Он выбрал другой инструмент, напоминающий миниатюрные плоскогубцы, один за другим ловко вытащил все гвоздики и осторожно приподнял холст.

Как и надеялась Финн, под ним оказалась другая картина. На ней был изображен мужчина средних лет в красной бархатной блузе и шляпе с пером – типичной одежде зажиточного голландского бюргера. Он стоял на фоне эффектно задрапированной стены, рядом с маленьким столиком, на котором были разложены экзотические морские раковины и столь же экзотические медные инструменты, судя по всему навигационные, – один из них отдаленно напоминал секстант. В одной затянутой в перчатку руке мужчина держал книгу в светлом сафьяновом переплете, в другой – шпагу с богатым резным эфесом. Источником света служило узкое окно с цветными стеклами в левом углу картины. Витраж изображал какой-то герб: геральдический щит, увенчанный шлемом с пером, разделенный на два поля с контрастными желтыми и черными полосами; в одном поле – изображение полумесяца, в другом – французские лилии.

– Это же герб Богартов! – воскликнул Билли.

В правом нижнем углу стояла подпись художника – легкая и стремительная, совсем не похожая на ту, что они видели на холсте.

– Вот, полюбуйтесь, подлинный автограф Рембрандта ван Рейна, – торжественно объявил профессор.

– Значит, картина подлинная? – спросила Финн.

– Сейчас поглядим.

Шаркая сандалиями, профессор подошел к стоящему в дальнем углу компьютеру.

– В шестьдесят восьмом году я участвовал в специальной комиссии по наследию Рембрандта, – объяснял он, набирая что-то на клавиатуре. – Ее создало правительство Нидерландов, чтобы установить точное число его работ, сохранившихся до наших дней. В ней работали эксперты со всего мира. Мы не только устанавливали подлинность имевшихся полотен, но и по описаниям составили базу данных всех его известных работ. А кроме того, у нас в институте имеется специальный отдел, который устанавливает происхождение картин, перемещенных в результате холокоста, и, если свести те и другие данные, можно обнаружить много… Есть! – вдруг воскликнул он, явно довольный собой.

– Что есть? – нетерпеливо спросила Финн.

– Ваша картина. Похоже, у нее довольно таинственная судьба, – пробормотал старик, не сводя глаз с экрана. – Это портрет Вильгельма ван Богарта, написанный Рембрандтом в тысяча шестьсот пятьдесят девятом году. И в личных записях художника, и в архиве Богартов имеются записи о выплаченной и полученной за картину сумме. Вильгельму ван Богарту на момент написания портрета исполнилось тридцать семь лет. Картина никогда не переходила из рук в руки и хранилась в семье Богарт в Амстердаме вплоть до тридцать восьмого года, когда была украдена вместе с полудюжиной других полотен из семейной коллекции. Впоследствии ни одно из них не было найдено и нигде не всплывало. Нам этот портрет известен только по фотографии, которую по просьбе Богартов в тридцать седьмом году сделал Жак Гудстиккер.

– И где эта фотография сейчас?

– Она существует в двух экземплярах: один хранится в Вашингтоне, в Архиве холокоста, а другой – в Государственном художественном музее Амстердама.

– В тридцать седьмом картину фотографируют, в тридцать восьмом – крадут, а в сороковом она, спрятанная под другим холстом, оказывается в реестре галереи Гудстиккера? – с сомнением покачал головой Билли. – Это явно не простое совпадение, но никакого смысла я тут не вижу.

– Смысл есть, если они все были в сговоре – Гудстиккер, воры и семья Богарт, – возразила Финн.

– Вполне приемлемая теория, – кивнул Шнеегартен. – Они оба были евреями. Оба знали, что скоро в Голландии будет хозяйничать Гитлер. И потому сговорились спрятать от него картину.

– Я все равно не понимаю, – нахмурился Билли. – Почему именно эту картину? И если ее собирались спрятать, откуда на ней появился нацистский штамп?

– С этим еще надо разобраться, – поглаживая подбородок, заявил профессор. – Вы можете оставить ее здесь на несколько дней?

Финн оглянулась на своего нового друга:

– Как вы думаете, Билли?

– Думаю, можем.

– Отлично! – обрадовался Шнеегартен, сунул в рот трубку и похлопал Билли по плечу. – Я найду ответ на ваши вопросы, милорд. Можете не сомневаться. Я, как ваш английский Скотленд-Ярд, всегда нахожу то, что ищу.

## 8

Оставив профессора колдовать над картиной, Финн и Билли спустились вниз и не без труда отыскали выход на Стрэнд. На улице совсем стемнело, а дождь шел уже в полную силу. Они в нерешительности остановились на крыльце под большим каменным козырьком. Начинался час пик, и Стрэнд, как и все большие улицы столицы, был забит машинами. Сквозь пелену дождя, дрожа, словно светлячки, пробивались огоньки на крышах черных неуклюжих кебов. Однако раздраженных гудков не было слышно. Все-таки Англия есть Англия. На стоянке такси выстроилась длинная очередь из унылых людей под зонтиками.

– Мы проторчим тут не меньше часа, – простонал Билли.

– А может, поедем на метро? – предложила Финн.

– Ближайшая станция – это «Темпл» на набережной. Мы промокнем насквозь, пока туда доберемся. И наверняка вся подземка пропахла мокрыми носками.

– Но выбор-то у нас все равно небольшой, – заметила Финн.

– У вас вовсе нет выбора, мисс Райан, – вдруг произнес незнакомый голос за спиной, и что-то твердое уперлось ей в позвоночник.

Финн испуганно оглянулась. Вплотную за ее спиной стоял хорошо одетый мужчина азиатской, но, кажется, не китайской наружности. В одной руке он держал зонт, а другая была до локтя прикрыта газетой. Финн не видела, что в ней, но почему-то была уверена, что это не шариковая ручка. Еще она успела заметить, что мужчин двое: второй стоял за спиной у Билли. Руки, держащие зонты, были затянуты в резиновые хирургические перчатки. Профессионалы.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Неудачная комбинация карт в покере.

2

Треугольный парус.

3

Бун Дэниел – легендарный американский первопроходец XVIII века, один из первых героев Дикого Запада.

4

Крокетт Дэви – американский народный герой, путешественник, офицер и политик.

5

Кейнс Джон Мейнард – известный английский экономист.

6

Домохозяйка (нем.).

7

Время правления короля Эдуарда VII – первое десятилетие XX века.

8

Саравак – штат Малайзии, расположенный на северо-западе о. Калимантан (Борнео). Граничит с Индонезией и Брунеем.

9

Народ группы даяков в Малайзии; по вероисповеданию христиане.