Фэй Уэлдон
Ожерелье от Булгари

Глава 1

Дорис Дюбуа на двадцать три года моложе меня, изящнее и умнее. У нее степень по экономике, и она – ведущая программы по искусству на телевидении. Она живет в большом доме с бассейном, расположенным в углу лужайки. Когда-то этот дом был моим. У нее есть прислуга и металлические ворота, раздвигающиеся при приближении ее маленького «мерседеса». Как-то раз я попыталась убить ее, но безуспешно.

Когда Дорис Дюбуа входит в комнату, головы всех присутствующих поворачиваются к ней: у нее броская внешность и великолепные зубы. Она часто улыбается, и очень многие невольно отвечают ей тем же. Если бы я не относилась к ней с ненавистью, она бы мне очень нравилась. В конце концов, она ведь любимица нации. Мой муж любит ее и не находит в ней ни одного изъяна. Он покупает ей драгоценности.

Бассейн крытый, с подогревом, окружен мраморными бортиками, в нем можно плавать и зимой, и летом. По всей площадке вокруг бассейна посажены деревья и кусты в бочках. На фотографиях – а представители прессы частенько приезжают посмотреть, как живет Дорис Дюбуа, – кажется, что бассейн находится в гроте. Воду приходится очищать от упавших листьев значительно чаще, чем в любом из моих предыдущих бассейнов. Но кого волнуют расходы?

Каждое утро Дорис Дюбуа плавает в своем бассейне, и дважды в неделю мой бывший муж Барли ныряет в него, чтобы поплавать с ней вместе. Я наняла детективов, чтобы следить за ними. Когда они наплаваются, появляются слуги с теплыми полотенцами, в которые купальщики заворачиваются, радостно попискивая. Я слышала эти звуки в записи наряду с более важными, более громкими и куда менее сдержанными воплями – теми самыми, что издают мужчины и женщины, когда забывают о приличиях и отдаются зову природы. Французы называют такие вопли криками экстаза. «Запрещается издавать крики экстаза», – прочла я как-то раз на табличке в спальне одного французского отеля, когда мы с Барли еще были счастливы и вместе отправились отдыхать. В те дни, когда мы думали, что наша любовь будет длиться вечно, когда мы были бедными, и в нашей жизни еще было место радости.

«Запрещается издавать крики экстаза», Это же надо!

Возраст сказался на Барли меньше, чем на мне, Все наши счастливые годы я курила, пила и валялась на солнце на одной или другой Ривьере. И это чудовищно иссушило мою кожу, но доктор не позволяет мне принимать то, что он называет искусственными гормонами. Я купила их через Интернет-магазин, но не сказала об этом ни своему врачу, ни психоаналитику. Первый начнет отговаривать меня от их приема, а второй – говорить, что сначала я должна обрести свое внутреннее «я», а уж потом уделять внимание внешности. Иногда я беспокоюсь о дозах, но не очень часто. У меня есть другие поводы для беспокойства.

Глава 2

– Жаль, что эта убийца все еще носит твое имя, – сказала Дорис Барли, когда они лежали бок о бок среди скомканных белых шелковых простыней на широченной кровати, элегантные изголовье и изножье которой хоть и не были сделаны собственноручно великим Джакометти, но изготовлены по его эскизам.

– Ну, убийца – это сильно сказано, – добродушно проговорил Барли. – Кровожадная – так назвал ее судья.

– Невелика разница, – ответила Дорис. – И жива я сейчас лишь благодаря себе, а отнюдь не ей. А ноги у меня до сих пор болят. По-моему, тебе стоит натравить на нее своих адвокатов. Это же совершеннейший абсурд, что женщинам после развода позволяют оставлять фамилию бывших мужей. Им следовало бы брать девичью фамилию, то есть обрубать концы и начинать все заново. А иначе ошибки молодости вроде неудачного брака могут преследовать их всю жизнь. Я это предлагаю в ее же интересах, да и в наших с тобой тоже.

Пока она носит фамилию Солт, она все время будет привлекать внимание прессы.

– Будет сложновато отнять у Грейси мою фамилию, – заметил Барли. – Это ведь единственное, что выделяет ее среди толпы. Она была школьницей, когда я с ней познакомился. И до сих пор она остается в душе школьницей. А мне нужна более утонченная партнерша.

– Терпеть не могу, когда ты зовешь ее Грейси, – фыркнула Дорис. – Я хочу, чтобы ты называл ее не иначе, как бывшая жена.

Грейс Солт при рождении получила имя Дороти Грейс Макнаб, но Барли имя Грейс нравилось больше, чем Дороти, поскольку имя Дороти напоминало ему о героине Джуди Гарленд в мюзикле «Волшебник из страны Оз», и Дороти превратилась в Грейс.

Дорис тоже не сразу стала Дорис Дюбуа, а была сначала Дорис Зоак[1], то есть находилась в самом конце телефонного справочника, куда никто не заглядывает, кроме налогового инспектора. Но потом сменила имя на другое, более соответствующее ее амбициям. Она никогда не рассказывала об этом Барли, и чем дольше оттягивала момент истины, тем труднее было признаться.

– Непросто будет отнять фамилию у моей бывшей жены, – снова заметил Барли. Он, человек, обладавший властью над столь многими, явно испытывал удовольствие, подчиняясь капризам Дорис. Они оба немного посмеялись – просто потому, что были счастливы и подобные проблемы казались им сущей ерундой. Дорис Дюбуа даже в постели не расставалась с драгоценностями, чтобы доставить удовольствие Барли. Ему это нравилось. Моему бывшему мужу нравилось не только смотреть на то, как великолепной работы золотое колье с бриллиантами и браслет обвивают прохладную влажную кожу шеи и запястья Дорис, но и касаться их. Прошлой ночью, когда его рука скользнула по ее груди с моментально отреагировавшими на ласку сосками и поднялась выше, к мягким нежным губам, а пальцы нащупали гладкий твердый металл, все его тело тотчас напряглось. Иногда Барли слегка тревожили высказывания приятелей, откровенно заявлявших ему: «Э, да что значит возраст, когда есть «Виагра» – на случай если пропадает ощущение новизны». Но даже после восемнадцати месяцев брака ощущение новизны не исчезало. Дорис делала Барли молодым. И его подарки ей были знаком благодарности – не подкупом или платой, а лишь выражением обожания. Барли было пятьдесят восемь лет, а Дорис – тридцать два.

Глава 3

Я должна признать правду о Дорис Дюбуа. Эта женщина соответствует славе и положению моего мужа, а он – ее, и он не может перед этим устоять. Разве у меня есть шанс? Она – любимица прессы. Теперь, когда они вместе, Барли нравится видеть свой портрет в «Хелло!» и «Харперз энд Куин», и они с Дорис являют собой чудесную пару. Она – с бюстом, выглядывающим из туалета от Версаче, с белой изящной шеей в сверкающих драгоценностях, он – с густой седой шевелюрой, широкоплечий, с решительной, упрямой челюстью. Когда Барли жил со мной, он ни разу не поднялся выше «Девелоперз энд билдер бюллетин», хотя как-то раз его фото было на обложке. Но ему с его амбициями этого было мало. Он не может стоять на месте. Это должен быть «Хелло!» или что-то в этом роде.

Барли относится к тому типу хорошо сложенных мужчин с резкими чертами лица, которые поднимаются до больших высот власти; с годами его челюсть стала еще более квадратной. Даже его волосы, хоть и поседели, остались густыми. Он – властелин, и это сразу видно. Если человечество когда-нибудь начнет в массовом порядке клонировать людей, то именно эту пару следует выбрать, чтобы сделать мир прекраснее. Так я заявила своему психоаналитику, доктору Джейми Думу, и он похвалил меня за эти слова.

Через двенадцать месяцев после нашего разрыва и шесть месяцев после развода я перестала пытаться убедить себя и других в том, что, лишившись Барли, я не потеряла ничего ценного. Я больше не расписываю его другим в вульгарной манере, свойственной почти всем брошенным женам, как глупого, мелочного эгоиста, безнадежного неврастеника, почти психа. Он вовсе не такой. Барли, как и Дорис, добрый, хороший и чуткий, умный и красивый и способен на глубокую любовь. Просто все дело в том, что дарит он эту любовь ей, а не мне.

Глава 4

– Видишь ли, твоя бывшая жена не стоит твоей фамилии, – заявила Дорис после завтрака. Стоило ей вбить себе что-то в голову, как эта мысль навечно там оседала. – Она злобная и агрессивная. Да она просто лопается от ненависти и желчи.

Они завтракали на террасе под ранним солнцем. Дорис нужно было быть в десять на студии, а Барли в это же время – на встрече в Конфедерации британской индустрии. Мария, горничная-филиппинка Дорис, подала кофе без кофеина и фрукты: диетолог Дорис тщательно высчитывал необходимые ей калории. Росс, шофер Барли, получит, когда заедет за Барли, термос с настоящим кофе и сандвич с беконом, которые будут дожидаться на заднем сиденье автомобиля. – Я тебя слышу, – ответил Барли, которому его адвокат сказал, что на бракоразводном процессе он будет выглядеть гораздо солиднее, если сможет заявить, будто беседовал с консультантом по вопросам семьи и брака.

В наши дни закон более благосклонен к тем, кто создает видимость попытки сохранить семью, и на суде Барли было куда полезнее выдвинуть причиной развода фундаментальные разногласия с Грейс, а не желание уйти к Дорис Дюбуа, женщине помоложе. Так что Барли, как всегда, обратил время, которое в ином случае было бы потрачено напрасно, себе на пользу и теперь довольно ловко изъяснялся на языке сострадания и понимания.

– Но лучше оставить все как есть. Я отлично представляю, что ты чувствуешь, но ты выкарабкалась из этого инцидента более или менее благополучно.

И действительно, Дорис Дюбуа была одним из самых совершенных существ, которые ему доводилось видеть, не говоря уж о том, чтобы уложить в свою постель: длинные, изящные загорелые ноги, полные нежные груди, которыми большинство тощих женщин может обзавестись только с помощью имплантатов, а Дорис имела от природы, – груди, сохранившие нежную гладкость и тепло человеческой плоти. У нее были чувственный рот и огромные синие глаза, в которые Барли смотрел без всякого смущения. Дорис обрела на своем телевизионном поприще поразительную способность смотреть на собеседника улыбаясь и кивая, но при этом думая совершенно о другом. Он мог смотреть ей в глаза, не встречаясь с ее взглядом, и находил это весьма удобным. Сильная любовь так часто вызывает смущение. Дорис была широко эрудирована, и ему это нравилось. Слишком большой кусок своей жизни он провел с Грейси, никогда не прочитавшей ни одного романа. Ее представление об интересной беседе сводилось к «да, милый», «что ты сказал, милый?» и «где ты был прошлой ночью?», а во время секса она покорно и пассивно лежала на спине. Он уже и забыл, что значит интеллектуальная жизнь. Барли заметил, что большинство женщин, чья внешность с детства гарантирует им одобрение и внимание, не развивают свои мозги и чувственность. Такова была Грейс. Но не Дорис. Дорис могла отлично держаться на любом званом ужине. Возможно, ей чуточку не хватало чувства юмора, но, как у породистой персидской кошки, у нее должен иметься небольшой изъян, иначе Господь оскорбится.

– Помимо всего прочего, – заметила Дорис, – не то чтобы я жаждала выйти за тебя замуж, брак – это давно изживший себя: институт, и я – предпочитаю, чтобы меня знали, как Дорис Дюбуа, а не Дорис Солт, не желаю находиться в конце списка, но, когда я стану твоей законной женой, а не просто партнершей, мне бы не хотелось, чтобы поблизости болталась еще одна миссис Солт.

Барли Солт почувствовал, как его сердце переполняется радостью. Он достиг отличного результата с теми картами, что были сданы ему при рождении, но ведь оставались еще званые ужины, где он чувствовал себя не в своей тарелке, где над ним потешались – над грубым, неотесанным парнем, каким он был от рождения.

Если разговор заходил об опере, литературе или искусстве, он терялся. Так что женитьба на Дорис Дюбуа, отлично разбирающейся в этих сферах жизни, будет самым настоящим триумфом. И это она, несмотря на все ее оговорки, подняла вопрос о браке, а не он!

Глава 5

Что это? Письмо, присланное по почте адвокатами Барли? Он хочет отнять у меня мое имя? Украсть у меня саму мою сущность? Я больше не должна быть Грейс Солт? Предлагаются дополнительные алименты – 500 фунтов в месяц, – если я снова возьму девичью фамилию? (Что ж, он хотя бы подкупает, а не угрожает.) Я должна вернуться к своей жизни до замужества, снова стать семнадцатилетней, давным-давно исчезнувшей Грейс Макнаб? Да я уж и не помню, кто она такая! Разве такое возможно? Что я сделала? Неужели я столь ничтожна, что он не желает оставить мне хотя бы эту последнюю связывающую меня с ним ниточку? Я вообще должна перестать существовать? Что ж, я вполне могу это понять. Вы только посмотрите на меня! Кровожадная, как назвал меня судья, носящая клеймо несостоявшейся убийцы. Барли, должно быть, считает, что его прямая обязанность защитить себя и ее. Конечно, он желает уничтожить меня. Что я такое, кроме как истеричка, однажды совершившая безрассудный и бессмысленный акт жестокости – это я цитирую судью – и не заслуживающая ничего лучшего? Мужчина может, открыто проявлять свои чувства, как описал наш тогдашний консультант по вопросам семьи и брака любовь моего мужа к Дорис Дюбуа, но женщине это не положено.

«Судья насыпал соли на раны Грейс», – кричали заголовки. «Любовная драма жены толстосума» и тому подобное. «Королева телевизионных культурных программ украла моего мужа», – плачется жена Солта». Когда меня волокли, униженную и сломленную, за решетку, вокруг роились сотни физиономий с напоминающими фаллосы объективами. Мерцали вспышки. К тому времени, как я оттуда вышла, через год с четвертью, поседевшая и еще больше растолстевшая, пресса утратила ко мне интерес. У ворот тюрьмы меня поджидали только парочка киношных команд, несколько репортеров местных газет и группа борцов за права женщин, желающих получить пожертвования. Власти любезно позволили мне уйти через черный ход, так что даже мой адвокат упустил меня, и мне пришлось самостоятельно добираться домой, или туда, что я отныне должна была называть своим домом, – в Тавингтон-Корте, огромный многоквартирный дом из викторианского красного кирпича, расположенный за Британским музеем. Здесь обретались печальные разведенки и крошечные пожилые леди, благодарные за защиту проживающему в доме портье, а также вдовы, доживавшие свой век в благопристойном одиночестве, Домище занимал: целую улицу, и тем, у кого имелись внуки, которые могли их навещать, еще повезло. Я к их числу не отношусь. Вряд ли мой сын Кармайкл снизойдет до визита.

Все это время я разговаривала лишь с адвокатами и бухгалтерами, и все они, казалось, желали, чтобы отныне я думала только о перспективе надвигающейся старости, немощи и смерти.

Я победила, но исключительно для того, чтобы прожить остаток жизни в одиночестве. И я вовсе не предполагала, что Кармайкл жаждет видеть меня в Сиднее, где бы я действовала ему на нервы.

Теперь средства массовой информации уже полностью утратили ко мне интерес. Они не нарадуются счастью Барли с Дорис, поженившихся на прошлой неделе. Свадьба проходила в «Хелло!», и эта новость мусолится без конца. Мой процесс превратился в обертку для вчерашней рыбы с чипсами. Очень мне подходит, как сказала бы Дорис. Теперь никто не ест рыбу с чипсами, завернутую в свежую газету, – запрещено правилами ЕС. А если кто ее и продает, то только в перерабатываемой полиэтиленовой упаковке. Я терпеть не могу есть в одиночестве в ресторанах, сидя за столиком с книжкой и ощущая жалость окружающих. Просто поразительно, как мало у меня знакомых! Моя замужняя жизнь крутилась вокруг Барли: все наши знакомые знали нас как супружескую пару. Я была лишь пристяжной.

Они жалеют меня, но эти милые люди, какими я их считаю, если и приглашают прийти, то только на ленч, а не на ужин, и мы, как правило, едим на кухне. Все лучше, чем ничего.

Я разучилась вести светскую беседу. Когда-то я очень хорошо с этим справлялась, но после многих лет совместной жизни с Барли, который всегда так громко возмущался, если я произносила что-то, кроме «да, милый», «нет, милый», я привыкла помалкивать, и, в конце концов, он стал считать меня полной дурой. И уж, конечно, никаких остроумных бесед в тюрьме и даже по выходе оттуда, поскольку я все еще пребывала в некотором отупении, и мне приходилось подбирать слова, чтобы как-то выразить мысли.

Дорис Дюбуа кто угодно, только не тупица. Я не смотрю ее программу – это слишком тяжело для меня. Но иногда, переключая каналы, я натыкаюсь на нее – ведущую весьма успешного шоу «Мир искусства». Передача идет два раза в неделю: в девять часов – самое пиковое время – по средам и повторяется поздно ночью по понедельникам. Идеальная фигура, пышные, коротко стриженые волосы, очаровательная улыбка, легкость в разговоре, очевидный ум, широчайшая эрудиция, сдержанная ирония. Самое худшее, что можно о ней сказать, – Дорис похожа на несущегося, на полной скорости капитана хоккейной команды. Да и с чего бы если у вас нет на то особой причины, говорить о ней плохо? Даже мне трудно это делать.

Отныне Дорис Дюбуа будет носить фамилию Барли – хотя, как я заметила, даже не упоминает ее, – как не говорит и о его любви, внимании и деньгах. Иногда за ними следит нанятый мною детектив, некто Гарри Баунтифул. Какая чудесная фамилия! Из-за фамилии я его и выбрала, листая «Желтые страницы». Дорис с Барли встретятся в «Аспрейз» на Бонд-стрит, затем пройдут до «Гуччи», где Барли, возможно, купит пару мокасин, чтобы удобнее было гулять по Сент-Джеймскому парку и кормить уток. Затем, может быть, они пойдут в Эпсли-Хаус, построенный специально для герцога Веллингтона, того самого, что когда-то разбил Наполеона. Там они полюбуются великолепным полотном кисти Гойи, где герцог изображен верхом на жеребце. Если присмотрятся повнимательнее, то заметят слабую тень проступающей под краской трехцветной шляпы. Изначально это был портрет «короля» Испании Жозефа Бонапарта, брата Наполеона. Но герцог со своим войском стоял у ворот Мадрида, узурпатор бежал, и Гойя предусмотрительно пририсовал к телу новую голову и продал картину герцогу. Художникам тоже надо зарабатывать на жизнь. Так зачем пропадать великолепно изображенному коню?

А может, Барли с Дорис рука об руку пойдут в «Булгари» на Слоан-стрит, чтобы полюбоваться каким-нибудь рубиновым браслетом для ее запястья, размышляя, покупать или нет, но, скорее всего, купят. Потому что она его заслуживает. Потому что она – это она.

Потом пройдутся до Музея Виктории и Альберта, чтобы полюбоваться, скажем, севрским обеденным сервизом (1848 год), принадлежавшим когда-то самой королеве Виктории. Дорис распишет Барли все изящество этого сервиза, и служащий даже позволит им подержать в руках некоторые предметы. Они важные посетители, а у Дорис есть друзья во всех крупнейших культурных заведениях.

Благодаря своей новой жене Барли теперь научился оценивать качество стоящих перед ним тарелок, может отличить ценный китайский фарфор от обычного и понимает, что они несравнимы. Теперь ОН знает, где заканчивается невежество и начинается экстравагантность. Дорис для Барли – живая энциклопедия искусства. Они влюблены друг в друга. Возможно, они уделяют друг другу даже больше времени, чем могут себе позволить. Ее рейтинг чуть-чуть падает. Его дивиденды тоже. Потому что, как говорит Гарри Баунтифул, жизнь идет своим чередом. Но эта пара, только недавно открывшая друг друга, благословенна. Удача сопровождает их повсюду. На прошлой неделе Дорис угадала пять номеров в лотерее и выиграла тысячу двести фунтов. А последний офисный комплекс Барли завоевал приз в области архитектуры. Вероятно, Дорис на короткой ноге с одним из судей.

Я пыталась втолковать суду, что вовсе не испытываю ненависти к Дорис, а просто хотела, чтобы Барли осознал всю глубину моей обиды и отчаяния.

– Вы действительно полагали, – вопросил судья, – что если задавите любовницу вашего мужа на стоянке, то он вас пожалеет? Ну, значит, вы за всю вашу жизнь так ничего и не поняли, в мужчинах. Господи Боже мой, женщина, да теперь у него есть все основания бросить вас! Вы сыграли ему на руку.

Тобиас Лонг – один из тех юристов, что пишут триллеры. Он лишь недавно назначен судьей. Этот человек отлично видит, когда события способны перерасти в драму. Он был одновременно и на моей стороне, и против меня. Свидетелей происшествия нет. Так что на суде были только слова Дорис против моих. В конце концов, я сказала суду:

– Дорис лишь подвернула ногу, когда отпрыгивала от моего «ягуара», но вы только посмотрите, как она сейчас хромает в зале суда, бледная, серьезная и прямо-таки излучающая всепрощение!

– Она не в своем уме, – заявила Дорис судье Тобиасу Лонгу. – Я успела мельком заметить выражение ее лица через лобовое стекло, когда колесо наехало мне на ногу: зубы оскалены, глаза бешеные. Я ощутила дикую боль и потеряла сознание. И больше всего боялась, когда падала, что она даст задний ход и задавит меня насмерть. Она нуждается в лечении, а не наказании. Она неуравновешенна, на грани паранойи и одержима маниакальной идеей. Она страдает патологической ревностью, я впервые увидела ее мужа, когда он появился в моей студии. Кроме того, мы оба являемся членами правления компании кабельного телевидения. Но это все. Бог ты мой, Барли Солт на четверть века старше меня, он мне в отцы годится!

Она говорила спокойно и убедительно, как будто вела свою передачу. Я же едва могла два слова связать. Конечно, поверили ей.

Позже она заявила прессе: «Бедная миссис Солт. Боюсь, она несколько старомодна и относится к тем занудным женщинам, которые считают, что если мужчина находится в комнате наедине с девушкой, то в этом непременно имеется какая-то сексуальная подоплека». Пресса совершенно забыла, расписывая бракосочетание, что во время процесса Барли с Дорис горячо отрицали существование любовных отношений между ними. Конечно, они были, с самой первой встречи в Зеленом зале, когда все остальные разошлись по домам, после того как Барли выступил в ее шоу, рассуждая о необходимости спонсирования искусства крупным капиталом. Я смотрела это интервью, как и положено гордой своим мужем жене, и видела, какими глазами она на него смотрит, как он наклоняется к ней. Он заявился домой лишь ранним утром, и когда лег в постель, от него пахло телестудией, статическим электричеством, сексом и еще чем-то мерзким и скверным, чего я не смогла определить.

Прокурор просил пять лет, я получила три и отбыла за решеткой только пятнадцать месяцев. Во время процесса наименее кровожадным из всех оказался судья.

Он, по крайней мере, признал, что меня спровоцировали. Он сказал в своей заключительной речи, что эта попытка покушения с помощью машины возле супермаркета была глупой и что Дорис довольно резво отпрыгнула в сторону. И это правда, у нее отличные здоровые колени, ведь ей всего тридцать два. У меня же в пятьдесят пять уже артрит, хотя он и не помешал мне вовремя надавить на газ. Душевная боль всегда сильнее телесной.

Мне потребовался год общения с доктором Джейми Думом, психотерапевтом с телевидения, – он крайне редко берет частных пациентов, – чтобы решиться все-таки посмотреть правде в глаза. Дорис Дюбуа по сравнению со мной – высшее человеческое существо буквально во всем, и ни один мужчина, находясь в здравом уме, не предпочтет меня ей, в постели или вне постели, в качестве жены, партнерши или любовницы. Я смотрю на себя в зеркало, встречаю взгляд тусклых глаз и знаю, что они видели слишком много, и в них совсем не осталось блеска. Что в действительности старит нас, так это опыт. Ничто не проходит даром.

– Но разве вы не злитесь? – спрашивает доктор Джейми Дум. – Вы должны, просто обязаны найти в себе злость.

Но я не могу.

Возможно, Господь вознаградит меня за то, что я, как изволит выражаться доктор Дум, смирилась, наконец, с обрушившейся на меня бедой. Больше мне рассчитывать не на кого. Сегодня вечером я иду на прием, который дает милая пара, леди Джулиет Рэндом и ее муж, сэр Рональд. Это благотворительный аукцион в помощь страдающим где-то там детям. Мне прислали приглашение не просто из вежливости, а потому, что я вполне могу пожертвовать сотню или около того фунтов на дело леди Джулиет. Ничего даже близкого к тем тысячам, что жертвуют другие, – я теперь, поскольку живу на алименты, отношусь к пятому или шестому разряду уровня благосостояния, но, без сомнения, еще стою бокала шампанского и канапе, которые получу на приеме. По крайней мере, мне не нужно беспокоиться о том, что я встречу Барли с Дорис: они теперь вращаются в более высоких артистических и политических сферах. Приемы, на которые они ходят, посещает министр культуры, гуру индустрии развлечений, великие моголы музеев, компьютерные магнаты, монархи от телевидения и т. д. и т. п. Хочу сказать, что я всегда умела рассмешить Барли. Полагаю, Дорис может сделать для Барли все, кроме этого. Она слишком сосредоточена на самолюбовании и любовании им, чтобы иметь время на веселье. Но должна признаться, с годами даже мой смех, который Барли когда-то так любил, превратился в карканье старой ведьмы.

Глава 6

– Что это за женщина сидит вон там, в углу? – поинтересовался молодой Уолтер Уэллс у леди Джулиет.

Он пристально изучал ее. Женщина сидела так, словно позировала. Кем бы она ни была, она поражала прелестью. Конечно, она уже не молода, но возраст лишь прибавлял ей шарма и утонченности и окружал неким флером задумчивой меланхолии. Так в детстве его очаровывали изображения распустившейся розы с бархатистыми алыми лепестками, трепещущими на ветру. Уолтер Уэллс думал, что он, возможно, рожден не только художником, но и поэтом. Хотя сейчас, в двадцать девять лет, он зарабатывал на жизнь, рисуя портреты, но по-прежнему иногда чувствовал, что его душа больше расположена к литературе, чем к живописи. Но человек, даже одаренный множеством талантов, не может заниматься всем, а теперь куда лучше платят за живопись, чем за слова. Чтобы просто быть вежливым, необходимо изучить такое количество языков, от урду до сербского, что все предпочли перейти на символы. Изображение раскрытой ладони для обозначения перехода через улицу куда лучше, чем слово «стой», а зеленый бегущий человечек, указывающий путь, куда предпочтительнее слова «выход». Так что Уолтер решил быть практичным и пошел в художественный колледж – и лишь для того, чтобы обнаружить, что художник, в точности, как и поэт, тоже обречен, жить в мансарде, если только ему крупно не повезет. Только благодаря череде счастливых обстоятельств он находился на этом аукционе, где никого не знал и где чувствовал себя слишком юным. Это он нарисовал портрет леди Джулиет Рэндом, который в любой момент могли выставить на аукцион в пользу несчастных детишек. Любимый благотворительный конек леди Джулиет. Леди Джулиет ему нравилась, и он хотел оказать ей любезность. Она прекрасно выглядела, умела позировать, и ее легко было писать. И она никогда не говорила ни о ком, ни одного худого слова. Она имела довольно пышную фигуру, и Уолтеру Уэллсу хотелось, чтобы побольше его клиентов походило на нее. Изгибы тела хорошо отражать на полотне, но Уолтер по своему опыту знал, что если ты изображаешь на холсте округлости заказчицы, то добьешься лишь обвинения в том, что с твоей подачи она выглядит толстой.

– Кого вы имеете в виду? – спросила леди Джулиет. – Женщину в платье из жатого бархата? Боже, такая ткань вышла из моды лет тридцать назад! Но я рада, что она хотя бы сделала попытку принарядиться. Это бедняжка Грейс Солт, та самая, что пыталась сбить Дорис Дюбуа своим «ягуаром» на автостоянке у супермаркета. Вы наверняка о ней слышали. Неужели нет?

– Нет.

– Ох уж эти художники! Прячетесь в ваших мансардах, вдали от мира!

Сделанный Уолтером портрет леди Джулиет должен был стать основным лотом аукциона. Вообще-то он сделал два портрета, один останется у леди Джулиет; второй был написан специально для аукциона, бесплатно. Своего рода дар маленьким несчастным детям. Леди Джулиет выкрутила ему руки и растопила сердце, как она отлично умела делать: мягкий умоляющий рот, ищущий взгляд. Так что Уолтер сделал еще один портрет и не жаловался, хотя она даже не предложила заплатить за краски или хотя бы за холст. Люди просто не понимают, что эти вещи тоже стоят денег. Картина Рэндомам понравилась, и они намеревались повесить ее на самом лучшем месте в библиотеке их особняка на Итон-сквер – одного из крепких, отлично построенных домов с кремовой облицовкой, мощными колоннами и ступеньками, навевающих невероятную скуку. Но Уолтер хотя бы будет знать, где находится портрет. Копия же отправится по неизвестному адресу. И это ему не нравилось.

– Скандал с Солтами был на первых полосах газет, – принялась рассказывать леди Джулиет, взяв Уолтера под руку, что проделывала при каждом удобном случае. Она была и величественна, и очаровательна, а это большое искусство – оставаться одновременно величественной и великолепной и при этом вызывать у окружающих скорее восхищение, нежели зависть. У нее было гладкое невинное детское личико с мелкими чертами, на красиво очерченных губах играла улыбка, и если она не могла сказать что-то милое и доброе, то предпочитала молчать. Черта, вообще-то мало свойственная людям ее круга. Сегодня вечером она облачилась в простой белый наряд, в котором позировала для портрета, а роскошные светлые волосы собрала на затылке. Шею облегало ожерелье от Булгари, отлично смотревшееся на ее гладкой белой коже, – изумрудные, рубиновые, сапфировые и бриллиантовые кабошоны в оправе из золота и стали. Ожерелье было изготовлено в шестидесятых годах и застраховано на двести семьдесят пять тысяч фунтов стерлингов, Уолтер узнал об этом, когда работал над портретом.

Сэр Рональд не раз врывался в мастерскую с неизменной сигарой в руке и, пуская клубы дыма и портя отличное северное освещение, громко выражал сомнения в разумности извлечения драгоценностей из банковского сейфа и спрашивал Уолтера, почему тот не может работать по фотографии. Но леди Джулиет категорически заявила, что подлинность изображения очень важна, что шила в мешке не утаишь, а драгоценности не могут быть навечно упрятаны в сейф, иначе они потеряют свои магические свойства. Да и зачем тогда вообще иметь все эти вещи, если их нельзя показать миру? Чего сэр Рональд так боится? Что Уолтер с ними сбежит? Тихонько сунет специально подобранные к ожерелью серьга в карман? У Уолтера слишком поэтическая натура, чтобы скрыться с чем бы то ни было. Он художник, а всем известно, что художники выше материального благополучия.

В это Рзндомы по своей наивности свято верили и потому заплатили Уолтеру только тысячу восемьсот фунтов стерлингов за портрет – ну, в сущности, за два, – полагая, что это более чем щедрое вознаграждение. И вообще, наняв его, практически никому, не известного художника, они оказывают ему услугу, вводя его, таким образом, в те слои общества, где художники получают восемнадцать тысяч фунтов за один удачный портрет, а не тысячу восемьсот за пару, то есть триста фунтов в неделю за шесть недель работы. Если уж на то пошло, Уолтер предпочел бы рисовать пейзажи. Конечно, погода и освещение могут меняться, но, по крайней мере, сам пейзаж неподвижен.

– Значит, вы хотите, чтобы я представила вас сидящей в углу женщине в платье из жатого бархата, – проговорила леди Джулиет, всегда готовая оказать такого рода услугу.

Камни в ожерелье переливались всякий раз, когда на них падал свет, вещица казалась волшебной и замечательно живой. Уолтер надеялся, что ему удалось передать эту игру на холсте, – краски и кисть, увы, не способны на большее. Но в целом он был доволен. Уолтер подумал, что копия даже чуть лучше, чем оригинал, – он уже набил руку на первом портрете, – но только он и мог заметить разницу. Вообще-то лишь один человек из сотни хоть что-то замечает.

– У вас только десять минут до начала аукциона, – сказала леди Джулиет. – Мне бы хотелось, чтобы вы вышли на помост, немного поговорили об искусстве и были бы при этом обаятельным и красивым, каким вы умеете быть. Все увидят, что вы фотогеничны, решат, что у вас есть будущее, и цена утроится. Но, безусловно, сначала поговорите с Грейс. Я хочу, чтобы она была в хорошем настроении. Барли отлично ее обеспечил: как минимум три миллиона, а возможно, и больше. Никто из нас не любит упоминать о больших суммах в прессе, иначе нас сочтут толстосумами, а я так не люблю, когда меня называют толстой, хотя сама знаю, какая я. Маленькие дети повсюду нуждаются в таких женщинах, как Грейс. Обездоленным вполне хватит части чьих-нибудь алиментов. Будущий мир будет миром многократных разводов и повторных браков. А условием любого брачного соглашения являются выплаты не только в случае смерти, но и при разводе. Мы слишком хорошо живем, поглощая шампанское и канапе, вам не кажется? Но что поделаешь? Мир таков, каков он есть. Все, что в наших силах, – это попытаться изменить какой-нибудь его крошечный кусочек.

Таким образом, Уолтер познакомился с Грейс на благотворительном приеме Рэндомов. Разница в возрасте между ними была в точности такой же, как у Барли с Дорис. Двадцать шесть лет между Грейс и Уолтером и двадцать шесть лет между Барли и Дорис.

Перед Уолтером была женщина с печальными темными глазами и ласковым, немного удивленным выражением лица – словно она впервые увидела мир. Такое выражение бывает у годовалого младенца, когда он обнаруживает, что для того, чтобы ходить и бегать, нужно выработать некоторый иммунитет к острым углам. Он подумал, что ей около сорока. В любом случае старше его, но кому до этого дело? Ее платье из насыщенно пурпурного жатого бархата было того самого качества и цвета, который ему страстно хотелось передать на холсте. Платье, застегнутое до самой шеи, с длинными рукавами и плотными манжетами, будто женщина нуждалась в защите – хотя бы такой, какую могла дать ей ткань. Никаких драгоценностей, кроме жемчужных клипс.

Конечно, он подумал о розах: его мать, жена приходского священника, выращивала в церковном садике, где Уолтер провел большую часть своего детства, великолепные розы именно такого цвета. Мать сказала ему, что роза называется «цветок Иерусалима»: обычного розового цвета бутон, распускаясь, с каждой неделей наливался пурпуром, пока лепестки не становились почти черными и опадали, осыпаясь с драгоценной тычинки, которую некогда так бережно охраняли.

Грейс Солт сидела в одиночестве, слушая игру струнного квартета, расположившегося в своего рода портике из розового гипса на голубом прозрачном помосте. Снизу музыканты освещались каким-то призрачным светом. Все это устроила фирма под названием «Фонд райзерс фан», и крошечные золоченые стульчики, шампанское и канапе смотрелись несколько странно на фоне солидной мебели и унылого антиквариата.

Уолтер присел рядом с ней на обитую зеленым шелком софу. Грейс забыла имя молодого человека буквально через мгновение после того, как леди Джулиет, представив его, удалилась, по вежливо попросила его рассказать о себе. Уолтер ответил, что он – художник, написавший портрет, который станет главным лотом аукциона. Она сказала, что портрет ей очень нравится: ему удалось передать на холсте доброту леди Джулиет.

– Леди Джулиет не хочет казаться просто доброй, – возразил Уолтер. – Она предпочитает выглядеть значительной. Я попытался изобразить ее суровой, но, увы, искусство художника в том и заключается, чтобы показать па холсте душу позирующего, а она такая, какая есть.

Он придумал это объяснение буквально час назад специально для нескольких ведущих колонок светских сплетен, удостоивших прием своим присутствием. Уолтеру казалось, что это откровение здорово смахивает на клише, но журналисты с удовольствием его проглотили.

– Я знаю, что леди Джулиет очень добра, – произнесла Грейс, – поскольку она довольно часто приглашает меня на ленч. Конечно, не настолько добра, чтобы пригласить на ужин. Но одинокие женщины, если у них нет выдающихся талантов или собственного стиля, совершенно никчемны, и к ним нужно применять закон о регулировании расходов населения.

Отец Уолтера, священник, частенько рассуждал о законах, регулирующих расходы населения, когда Уолтер просил велосипед или новые тренажеры, о которых другие дети в деревне не могли и мечтать. Излишние расходы всегда считались оскорбительными для Господа и человека, и в средние века эти законы стали более жесткими. Если ты тратишь слишком много и слишком небрежно, то будешь наказан. Уолтер не слышал, чтобы кто-то упоминал об этих законах с тех пор, как умер отец, и если в те времена ссылка на них буквально выводила его из себя, то сейчас лишь вызвала грустные воспоминания об отце. Он почувствовал, что эта женщина сможет понять его душу.

Уолтер заявил, что абсолютно уверен: если бы она захотела, то легко нашла бы партнера. Она такая красивая женщина.

– Вы очень галантны, – возразила она, – но говорите глупости. Вы напоминаете мне моего сына Кармайкла.

Но ее лицо немного просветлело, и она улыбнулась ему, словно только что по-настоящему рассмотрела его, застенчивой полуулыбкой, которую он нашел совершенно очаровательной. Ему нравился ее голос, хрипловатый и низкий, будто пропитой и прокуренный, хотя она отказалась от предложенного официантом шампанского и взяла минеральную воду.

Уолтер подумал, что ему хотелось бы видеть ее лицо рядом на подушке, когда он просыпается. Те женщины, которых он так часто видел, были слишком грубы в своей самоуверенности и самолюбовании, их гладкую кожу не тронули следы сомнений и усталости. Они ему надоели. Он ощущал себя ее сверстником или даже старше, и его собственное тело, демонстрирующее весь блеск молодости, совершенно не подходило его душе, которая уже чувствовала себя утомленной, а мир находила скучным. И она не стала бы задавать ему вопросов, как все те, что селились в его холодной мастерской в мансарде, привлеченные его внешностью и мольбертами, романтикой пятен масляной краски на деревянных столах и неприбранной металлической кроватью. Но буквально через считанные недели они начинали ревновать его к холстам и краскам, жалуясь, что он уделяет больше внимания своим картинам, чем им, и заявляли, что живопись – неподходящее занятие. И уходили в свои издательства, пиаровские конторы, рекламные агентства или еще куда-нибудь, где занимались гораздо более важными делами, сути которых ему никогда не постичь. Затем однажды вечером они попросту не возвращались, а через пару дней брат, или отец, или какой-нибудь приятель-гей заходили, чтобы забрать их вещи.

То, что в мастерской отличное северное освещение, а собачий холод по какой-то причине усиливает насыщенность красок, судя по всему, нисколько их не впечатляло; его любовные ласки не компенсировали нежелания включать отопление. Это случалось достаточно часто – ну, дважды в месяц в течение последнего года, – чтобы Уолтер пришел к выводу, что такова его судьба и с этим ничего не поделаешь. Но он терпеть не мог жить один. Искусство – паршивый компаньон в постели. Женщина постарше наверняка окажется более чуткой к его образу жизни, тому, чем он живет. Действительно, кожа на скулах у нее несколько увяла, у крыльев носа и в уголках рта пролегли морщины, и губы несколько смазаны, но она очень женственна. Ему хотелось ее нарисовать. Хотелось быть с ней, видеть ее в своей постели. «Бог ты мой, – подумал он, – это же любовь с первого взгляда!» Ему захотелось курить. Нервничая, он спросил у нее разрешения. Она ответила, что когда-то была заядлой курильщицей, но в тюрьме бросила. Там было так ужасно, что казалось несущественным, если станет еще хуже. Так что он может курить. Она не возражает.

– В тюрьме! За что?.. – опешил Уолтер.

– Покушение на убийство, – ответила она. Появилась леди Джулиет и уволокла Уолтера прочь, как кошка уносит котенка за шкирку в безопасное место. Аукцион должен был вот-вот начаться.

– Что именно мне нужно сказать? – спросил он.

– Пару фраз о том, как искусство способствует процветанию человечества и все такое прочее. Не волнуйтесь. То, как вы выглядите, важнее того, что вы говорите. Никто и слушать не будет, станут только смотреть. Иногда никто вообще ничего не предлагает, и тогда аукционисту приходится снимать лот с торгов. А это так неловко. Но тут мыс вами получим хорошую цену.

Уолтеру Уэллсу, совершенно непривычному к публичным выступлениям, требовалось хоть немного поразмыслить о том, как же искусство служит человечеству. И еще эта просьба леди Джулиет упомянуть о моральных ценностях эстетики, о том, как искусство побуждает тех, кто обладает предметами роскоши – в том числе искусства, – помогать тем, у кого их нет. И может, нужно упомянуть о том, как она, леди Джулиет, великодушно пожертвовала своим временем, позируя ему для портрета.

– Пожелайте мне удачи, – попросил он Грейс, уходя. Но она ничего не ответила, она просто смотрела, как и все остальные, на только что вошедшую пару.

Даже струнный квартет сбился на середине музыкальной фразы. Взгляды всех присутствующих были прикованы к вошедшим – моложавому мужчине средних лет, облаченному в очень дорогой костюм (Уолтеру не раз приходилось писать этакого типичного председателя правления, сидящего за столом или прислонившегося к колонне офиса компании, – какая тоска!), и молодой женщине в платье огненного цвета. У нее были ровный прямой носик, жесткая линия рта и толстый золотой обруч на шее. Этакий сгусток энергии, ураган. Это ощущение кипучей энергии трудно изобразить на холсте, хотя бы потому, что такие люди редко находятся в состоянии покоя. Они по определению не могут сидеть на месте.

Глава 7

После ленча в «Плюще», где они съели салат «Цезарь», запив его минеральной водой, Дорис Дюбуа с Барли обнаружили, что им решительно нечем заняться. Барли привык заказывать жареную рыбу с картофелем и зеленым горошком, но Дорис Дюбуа, ласково погладив его по небольшому брюшку, сказала, что стройность – это молодость и мужчина с такой молодой душой, как у него, должен и фигуру иметь соответствующую. Просто поразительно, как быстро тяжелая жирная пища начала казаться грубой и снова появилась талия. Однако он стал беспокойным, словно источник спокойствия находился в жировых тканях, и только сексуальное удовлетворение, которое давала ему Дорис, несколько притупляло ощущение, будто что-то где-то не совсем в порядке. Не то чтобы он скучал по Грейс – ее язвительный ум, в конечном счете, стал казаться ему подменой настоящих чувств. Честность Дорис и ее понимание высоких материй импонировали ему куда больше. Если он и скучал по Грейс, то лишь как юнец, уехавший в колледж, скучает по матери: он понимает, что должен оторваться от материнской юбки, но все же мечтает снова оказаться в уютном родительском доме. Но дом, тот самый особняк, в котором они с Грейс кое-как жили и где их отношения, в конце концов, свелись к редкому сексу, теперь, с появлением в нем Дорис, превратился в гнездо строителей, дизайнеров и экспертов по безопасности. Так что с этой толпой в доме, ни о каком сексе днем не приходилось и мечтать, и возвращаться туда раньше семи вечера, когда вся эта толпа рассасывалась, просто не имело смысла. Дорис нужно быть в городе к восьми часам, потому что в десять у нее эфир, и они решили как-то убить время. Дорис полистала свой ежедневник и обнаружила в нем приглашение на сегодняшний вечер. Леди Джулиет устраивала благотворительный аукцион.

– Леди Джулиет! – воскликнул Барли. – Такая милая женщина! Мы с бывшей женой были в очень хороших отношениях с четой Рэндомов. После развода я с ними практически не виделся. Рэндом занимается редкоземельными металлами: покупает списанное ядерное оружие и извлекает из него титан.

– Сохраняя, таким образом, природные ископаемые планеты, – заметила Дорис. – Хорошее дело!

– Не уверен, что это его основной мотив, – резко возразил Барли. – Просто, таким образом, огромное количество русских получает приличную дозу облучения.

– Дорогой, – промурлыкала Дорис, – не будь таким циником! Это нехорошо. Пошли дальше? Сегодня еще прием в Британской библиотеке, в зале манускриптов, но они там так беспокоятся, чтобы никто не пролил шампанское на какой-нибудь папирус, что не получаешь никакого удовольствия. А благотворительный аукцион в частном доме может оказаться очень даже забавным, к тому же всегда интересно посмотреть, как живут другие.

Дорис хотелось быть в хороших отношениях с Рэндомами. Если уж Грейс может, то она и подавно.

– Вообще-то они довольно скучные, – осторожно проговорил Барли. – Книг у них в доме немного, но она очень славная женщина.

Дорис было нечего надеть, поэтому они доехали на такси – у Росса, шофера Барли, заболела мать – до конца Южной Молтон-стрит и зашли в «Брауне». Там Барли молча наблюдал, как Дорис покупала миленькое шелковое платье работы японского дизайнера, в желтых, оранжевых и золотых тонах. Ее обслуживали стройные вежливые продавщицы, а он стоял и смотрел, засунув руки в карманы. Грейс ни за какие коврижки не стала бы вот так тратить время и деньги. Платье ему очень понравилось, о чем он с удовольствием и сказал Дорис.

– Но, дорогой, ты должен помнить, что у меня идеальный десятый размер, а у твоей бывшей – далеко не идеальный четырнадцатый, а может, и шестнадцатый, а такие женщины не очень-то любят ходить по магазинам.

Дорис охотно похудела бы и до восьмого размера, но на Би-би-си не хотели, чтобы она была слишком уж тощей: ведь телеведущие служат примером для нации. А иначе она ела бы на ленч диетический салат, а не «Цезарь» с сухариками и густым салатным соусом. Платье стоило шестьсот фунтов, и Барли заплатил. Но Дорис собиралась продать свою квартиру в Шеферд-Буш и настояла на том, что со временем вернет ему деньги. Приятно, конечно, когда тебя балуют, но она дорожит своей независимостью.

Потом они прошлись пешком по Гросвенор-сквер, смотрели, как какие-то японские дети гоняют голубей, пока матери не позвали ребятишек домой. Затем двинулись на Бонд-стрит и зашли в «Булгари», где еще более обаятельные девушки, да и мужчины тоже, показали им переливающиеся на свету украшения. Дорис с Барли решили остановиться на изящной современной вещице – ожерелье из белого и желтого золота с оправленными в него тремя древними монетками. Потемневшая бронза отлично смотрелась в таком обрамлении, и ожерелье почему-то отлично подходило к японскому платью, хотя и было образчиком совершенно иной культуры. Барли заплатил восемнадцать тысяч фунтов, и они забрали ожерелье. На этот раз Дорис ни слова не сказала о том, что вернет ему деньги. Ну, для чего еще нужны деньги, как не для того, чтобы их тратить? Барли очень неплохо заработал на строительстве судостроительного комплекса на Канарах. Пошел на риск, от которого его все (включая Грейс) отговаривали, и затраты вернулись сторицей, а в наши дни деньги просто делают деньги. Капитал растет и растет Дорис похожа на него, тоже любит рисковать. Небольшая прогулка до книжного магазина на Хейвуд-Хилл, где Дорис была на ты с очень образованным и галантным владельцем и где они выслушали рекомендации насчет ее клина «Из прошлого», – и подошло время приема у леди Рэндом. Они с толком потратили каждую имевшуюся минуту, и этим они оба отличались от Грейс, которая предпочитала проводить время в праздных мечтах. Барли даже ощутил некоторую усталость, когда они, наконец, добрались до солидного дома с колоннами. Салат «Цезарь»» не очень-то способствует поддержанию сил у мужчины, привыкшего есть жареную рыбу с картофелем и зеленым горошком, но Барли подумал, что канапе у Рэндомов будет предостаточно и они вполне питательны – не все же на свете обезжиренное.

– Господи, – проговорила Дорис, выходя в новом платье, – по-моему, вон там – твоя бывшая. Как ей удалось попасть на такое мероприятие?

Леди Джулиет любезно позволила Дорис переодеться в своей личной гардеробной, где Дорис долго восхищалась обилием различных флакончиков с духами, но промолчала насчет декора, в котором явно отдавалось предпочтение фовизму и который, на ее взгляд, сильно напоминал фон ее литературной программы. Литература была достойным сюжетом, но дизайн студии был рассчитан на то, чтобы сделать антураж более веселым. Прежде чем леди Джулиет тактично удалилась, оставив Дорис переодеваться, между ними состоялась короткая беседа, в ходе которой леди Джулиет предложила Дорис с Барли как-нибудь прийти к ним на ужин. Дорис, в свою очередь, пригласила леди с лордом приехать в Уайлд-Оутс (новое название, которое она дала загородному дому Барли, некогда принадлежавшему и Грейс) на уик-энд в августе, если они не будут на Багамах. Но в поведении леди Джулиет было нечто такое, что сильно задело Дорис. Дорис точно назвала дату приглашения, а леди Рэндом – нет. Дорис поняла, что к ней отнеслись пренебрежительно, а она к такому не привыкла.

– Барли, – сказала она, – убери свою бывшую из этого зала, или я не смогу здесь оставаться. Позови полицию или еще что. Она убийца.

– Солнышко, – ответил Барли, помахав через зал Грейс рукой, – она кровожадна и способна на убийство, в этом судья Тобиас Лонг с тобой согласился, но она отбыла свой срок, и я сомневаюсь, что она нападет на тебя прямо здесь.

– Не буди лихо, – пробормотала Дорис, но развивать тему не стала, потому что на подиум поднялся потрясающе красивый молодой человек и встал перед портретом, автором которого, судя по всему, и являлся.

Изображенная на портрете леди Джулиет выглядела доброй, прекрасной, умной и безмятежной, хотя и немного в рубенсовском духе. Именно так хотела бы выглядеть сама Дорис: иногда йоги бывают слишком длинными, лицо слишком узким, а волосы слишком напоминают прическу принцессы Ди, чтобы чувствовать себя комфортно. Слишком многое делается в расчете на публику. Возможно, с недавних пор мир и считает Дорис самой горячей штучкой после разогретого в микроволновке джема, с ее новым британским мужем-миллионером, но у самой Дорис имелись на этот счет кое-какие сомнения. При помощи стиля и шика можно кое-чего добиться, особенно если двигаться достаточно быстро, чтобы никто просто не успел заметить изъяны, но леди Джулиет выглядела отлично даже в спокойном и расслабленном состоянии, И никогда не выйдет из моды, как это может произойти с Дорис, и Дорис это знала. Однажды, увидев Дорис на экране, мир вздохнет и скажет: «Опять она…» И Дорис к этому дню нужно иметь изрядную долю самоуверенности и солидный банковский счет.

Безупречно гладкую шею нарисованной леди Джулиет украшало эксклюзивное ожерелье от Булгари. Красное золото и сталь, яркий изумруд и насыщенный рубин, – Дорис мгновенно поняла, что просто обязана его заполучить. Они с Барли сегодня видели в бутике «Булгари» нечто похожее, но не совсем. И решили не покупать, а выбрали вместо него то, что сейчас украшало ее шею. Вещь не такую яркую, возможно, более приглушенную, более сегодняшнюю, поскольку Барли с Дорис и пребывали в настоящем. И цена была совсем другая: восемнадцать, а не двести семьдесят пять тысяч, и Дорис горячо надеялась, что не эта разница повлияла на выбор Барли. Раньше она, конечно, говорила, что вернет ему деньги, но ведь он наверняка понял: на самом деле этот вопрос не стоит на повестке дня. Она – работающая девушка, а он – богатый мужчина, он любит ее и должен это доказать. Больше всего на свете Дорис ненавидела мелочных мужчин. Ей нравилось надетое на ней ожерелье с древнеримскими монетами и флером современного Рима, конечно, нравилось, просто теперь ей хотелось иметь еще и ожерелье леди Джулиет.

Вообще-то Дорис не помнила, чтобы ей так же сильно чего-то хотелось с того самого дня, двадцать лет назад, когда ее отец Эндрю, строитель из Югославии, подарил на юбилей свадьбы ее матери Марджори, официантке, бриллиантовое кольцо, купленное в «Ратнерс». Это случилось на тринадцатый день рождения Дорис Зоак. Отец женился на матери как раз вовремя: не успела Марджори произнести «я согласна», как ее увезли рожать. Во всяком случае, так гласило семейное предание. Поэтому Дорис считала себя очень даже причастной к свадьбе и полагала, что тоже некоторым образом заслуживает кольца с бриллиантом, но получила лишь туалетный столик из жуткого оранжевого пластика, закатила скандал и была отправлена к себе в комнату. У всех свои проблемы.

Аукцион начался. Дорис дернула Барли за руку:

– Барли, я хочу это ожерелье. То, что на картине.

Несмотря на всю свою любовь к ней, Барли ощутил укол раздражения. Хочу, хочу, хочу! Он вспомнил, что обычно говорила его мать, когда он был ребенком и просил то новые ботинки, то кусок хлеба перед тем, как уйти в школу. И будешь ты во власти желаний.

Грейс по крайней мере понимала, что такое бедность. Сама она, конечно, никогда не испытывала нужды. Она была старшей из трех дочерей преуспевающего врача с Харли-стрит, который также происходил из хорошей семьи. Она никогда не знала голода, лишений и холода, ей не приходилось раз за разом обувать сырые туфли из-за того, что других попросту не было. Ее родители были добрыми и милыми людьми, пусть и лишенными воображения. Когда Грейс привела Барли к себе домой, они приняли его довольно доброжелательно, он дал им возможность гордиться отсутствием снобизма. Они восхищались его внешностью, энергией и целеустремленностью, но он был не совсем таким, каким бы они хотели видеть мужа своей дочери. Они не могли точно сформулировать, что им нужно – «Мы только хотим, чтобы ты была счастлива», – но ожидали, что источником ее счастья станет молодой человек с титулом или хотя бы с хорошим произношением. Они растили дочерей, прививая им, чувство гражданской ответственности, и теперь, возможно, пожинали плоды собственного труда. Детям свойственно выслушивать родителей, схватывая лишь внешнюю сторону и не замечая подтекста. Провозгласи они принцип равенства – и юнцы примут его всем сердцем. Во время каникул, вернувшись из закрытой школы, Грейс и ее сестры спорили, кто из них сможет работать с обездоленными – подвергшимися насилию женами, детьми-инвалидами, нищими. Все три нашли себе любовников, так сказать, на задворках, но только Грейс оказалась последовательной до конца.

– Этим семьям на самом деле нужна вовсе не девушка из буржуазной среды, рассказывающая им, как жить, – говорил Барли в период ухаживания, когда они с Грейс устраивались на заднем сиденье автомобиля или прятались в каком-нибудь закоулке, – а чек, причем сразу на десять тысяч фунтов стерлингов.

Но как бы то ни было, он видел, что Грейс в конечном итоге знала о превратностях жизни куда больше, чем Дорис. Дорис считала, что все – такие же, как она, только имеют меньше способностей и денег. Она не чувствовала жалости ни к кому, разве что к девушкам, которые носили двенадцатый размер и не могли похудеть до десятого. У нее были амбиции, она испытывала похоть, ощущала себя счастливой, возможно, любила, но милосердия была лишена начисто. И все же Барли любил ее и восхищался ею такой, какой она была: ему льстило ее внимание, сияние ее славы, осыпающей все вокруг золотой пыльцой. К свободе от ответственности привыкаешь. Он все это заслужил, и единственным минусом было то, что пришлось причинить боль Грейс, если Грейс было до него хоть какое-то дело. Вообще-то по большому счету он даже оказал Грейс услугу. Через год с ней все будет в порядке, ему все об этом твердят. Она пойдет дальше, найдет себя и начнет новую жизнь. Она расцветет, как, по утверждению многих, начинают цвести женщины, потерявшие мужей после долгих лет брака. Брак ведь заключается не навечно. Грейс всем своим поведением показала, что намерена встретить старость как можно раньше, а он – нет, вот и все. И теперь она сидит одна в другом конце зала с такой знакомой полуулыбкой на лице и вроде бы его не замечает, И даже не ответила, когда он помахал ей.

За все эти годы Барли бывал с ней в этом самом зале раз двадцать. Он был верен ей, в соответствии со свадебными обетами, но кто нынче принимает всерьез всю эту чушь? И вот теперь она – чужой человек, которому он машет рукой через набитый людьми зал, и именно этого он, в конце концов, и добивался. Грейс редко о чем-то просила. Когда он давал ей денег, она просто отсылала их Кармайклу в Австралию, которому было куда полезнее самому пробиваться в жизни, если у него есть бойцовские качества, в чем Барли глубоко сомневался. Но Кармайклу нужно дать шанс.

А потом Грейс пошла в разнос и испортила то, что он запланировал как цивилизованный развод, и попыталась на автостоянке задавить Дорис Дюбуа, великую Дорис Дюбуа. Барли даже съездил к ней в тюрьму, поссорившись из-за этого с Дорис, и что? Грейс наотрез отказалась его видеть.

Что же касается Дорис, то сегодня он потратил на нее примерно двадцать тысяч, и вот теперь она увеличивает свои запросы. Как-то раз Барли поселил в симпатичной маленькой квартирке любовницу, и с ней было то же самое. Она ныла и ныла, что центральное отопление не работает, что холодильник нужен получше, и так далее и тому подобное. Ему тогда все быстро надоело. Но сегодня! Это не счет на сто двадцать девять фунтов за газ, надо добавить еще три ноля и удвоить!

– И чего ты от меня хочешь? – спросил Барли. – Чтобы я пошел к леди Джулиет и предложил продать? Выписал ей чек здесь и сейчас, снял ожерелье с ее шеи и повесил на твою?

– Если бы ты меня действительно любил, то именно так бы и сделал, – ответила Дорис, но ей хватило ума хихикнуть. – На худой конец ты мог бы надавить на этого мерзкого маленького толстяка, ее мужа, чтобы заставить ее продать. У вас ведь какие-то деловые отношения, верно? Он не захочет ссориться с тобой, великим Барли Солтом.

– Вот что я тебе скажу. – Барли хотел принять участие в аукционе. Стартовая цена была восемь тысяч и теперь росла по двести фунтов зараз. Молодой художник явно был удивлен и польщен. Он радостно улыбался, причем почему-то Грейс. – Лучше вместо этого я куплю тебе картину.

И присоединился к торгам. Дорис раздраженно заерзала.

– Не хочу я картину! Я хочу настоящее ожерелье от Булгари из драгоценных камней. Зачем мне в доме изображение чужой бабы? У нее как минимум четырнадцатый размер, это принесет несчастье. К тому же после всех денег и усилий, что я потратила ради тебя на Уайлд-Оутс, это просто неподходящее место для картин. Заливное из баранины на столе еще, куда ни шло, но только не в рамке на стене. Неудивительно, что никто не принимает всерьез этого бедного славного молодого художника.

«Черт бы все это побрал, – подумал Барли. – Она потратила деньги? Это я потратил, и если захочу картину, то кровь из носу, а заимею ее, и повешу на стенку». И продолжил торг.

– Двенадцать тысяч пятьсот, – предложил Барли.

– Вот мужчина с отличным вкусом, – прокомментировал аукционист. Это был известный актер, согласившийся выступить в роли ведущего, и его голос звучал весело и доброжелательно.

– Тринадцать тысяч, – произнес мужчина, в котором Барли узнал коллегу сэра Рональда. Биллибой Джастис из Южной Африки. Зачем ему картина? Из соображений благотворительности? Может, и так. Но, скорее всего из желания подлизаться к сэру Рональду, получить возможность добиться желаемого с помощью его жены. Вероятно, это связано с заключением какого-нибудь правительственного контракта. У сэра Рональда хорошие связи на Даунинг-стрит. Джастиса интересует люизит, быстродействующая версия иприта, – теперь, когда повсеместно идет конверсия, во всяком случае, теоретически. Если, конечно, не считать Багдад. Благодаря новым технологиям уничтожения химического оружия сейчас из переработанных отравляющих веществ можно получить высококачественный чистый мышьяк и продать его с хорошей прибылью производителям газа в любой стране мира. Отличный новый бизнес – если хватит смелости им заниматься, а сэр Рональд быстро продвигался от переработки ядерного оружия в сторону химического, поскольку великие державы договорились избавиться хотя бы от части своего арсенала. Наверняка для того, чтобы освободить место новому.

– Тринадцать тысяч пятьсот, – предложил Барли.

«Ну и ладно, – подумала Дорис, – раз уж ему так хочется быть идиотом, ради Бога». Она всегда сможет повесить леди Джулиет в своей квартире на Шеферд-Буш, которую она, в конечном счете, решила все же не продавать. Судя по сегодняшнему дню, ей часто нужно будет хорошее пристанище, когда ехать домой слишком далеко. И не такой уж маленькой кажется квартира, когда в ней находишься. К тому же в особняке все-таки ощущается присутствие бывшей жены Барли, словно ее дух каким-то образом впитался в деревянные полы Уайлд-Оутс. Надо было их тоже поменять, а она передумала в последний момент, испугавшись еще большей пыли, и беспорядка. И почему так заметно призрачное присутствие Грейс, она ведь жива? Это место ее по праву первенства. Как маори требуют Новую Зеландию, австралийские аборигены – Австралию, а палестинцы – Израиль. Они были здесь первыми.

Конечно, это полная чушь, но странно убедительная. У Дорис было мировоззрение мамаши Кураж. Земля принадлежит тем, кто ее возделывает. Дети принадлежат тем, кто о них заботится. Дом принадлежит тем, кто его любит. Но что же сделала Грейс для Уайлд-Оутс, кроме как развела там мышей и ржавчину, а труб никто не касался с тех самых пор, как Грейс вселилась в особняк в восемьдесят каком-то году.

Может, Барли закажет ее портрет? Если молодой художник, Уолтер Уэллс, придет к ней на квартиру, то она сможет выкроить время, найти одно или два окна в перегруженном расписании. В конце концов, квартира буквально в пяти шагах от работы. Она будет просто сидеть, а он – ею восхищаться. Чем больше она думала об этом, тем сильнее склонялась к тому, чтобы оставить квартиру за собой. Леди Джулиет можно будет переселить в ванную, а ее собственный портрет займет коронное место в гостиной, которая почему-то казалась вполне симпатичной, пока на горизонте не замаячил Барли и не сунул ей под нос Уайлд-Оутс. Кроме того, время от времени ей нужно проводить ночь одной. Секс с Барли довольно утомителен. Не то чтобы он был для нее ценой, которую она вынуждена была платить за нового мужчину, потому что, если честно, она тоже получала наслаждение, но все же это было утомительно, особенно если ты при этом еще и ведущая программы по искусству на телевидении.

– Четырнадцать тысяч, – заявил Биллибой Джастис, коллега сэра Рональда.

– Мой Бог, – раздался мелодичный голосок леди Джулиет, – как приятно, когда тебя так высоко ценят! Вы все такие льстецы!

– Не знаю, зачем это нужно Барли Солту, – тихонько проговорил жене на ухо сэр Рональд, – но если этот мужлан Джастис полагает, что я окажу ему услугу из-за того, что он покупает твой портрет для своей ванной комнаты, то он совершает крупную ошибку.

Сэр Рональд любил леди Джулиет, Леди Джулиет, казалось, любили все, в том-то и была проблема. Она настолько привыкла к обожанию, что не могла отличить зерен от плевел. Сэр Рональд назвал ее именем противопехотную мину в те скверные времена, когда куда больше денег делалось на производстве оружия, чем на его уничтожении.

– Пятнадцать тысяч, – заявил Барли.

– Ты так добр ко мне, Барли, – промурлыкала Дорис, думая совсем о другом.

– Шестнадцать, – тут же ответил Биллибой. Он начал свою карьеру как химик. Ему обожгло лицо при взрыве, когда он проводил экскурсию для сотрудников министерства обороны на своем заводе в штате Юта. Экологи чуть из штанов не выпрыгнули из-за выбросов зарина. Сам по себе процесс утилизации прост: снаряды разрезают, затем вываривают в воде, и большая часть химических элементов разлагается, или разлагалась бы, не будь летучих фракций и взрывчатых компонентов. Эти фракции в горячей воде могут легко вновь соединиться и попросту, старым добрым способом, рвануть. К счастью, никто из представителей министерства не пострадал, и контракт был заключен. Но для его возобновления требовалось лоббирование в парламенте, которое и мог обеспечить сэр Рональд.

– Семнадцать тысяч, – произнес коренастый мужчина, стоящий рядом с Биллибоем. Акцент у него был русский.

Барли повернулся к леди Джулиет:

– Это что за комиссар?

– Его привел Биллибой. Макаров, если не ошибаюсь. Он выглядит несколько жестким, как все эти люди из Москвы, но на самом деле просто душка. Впрочем, мне нравятся все, кто поднимает ставки.

– Восемнадцать, – громко произнес Барли.

– Вот как надо! – воскликнул аукционист. – Кто больше?

– Двадцать, – раздался голос сзади, и все обернулись к Грейс, тут же покрасневшей.

Глава 8

Когда Уолтер Уэллс поднялся на подиум, чтобы произнести свою краткую речь о влиянии искусства на сокращение нищеты в мире, он казался до неприличия юным и красивым. Такого трудно принимать всерьез. Он не был ни достаточно развращенным для молодого художника, ни достаточно пресыщенным для старого. Ему просто необходимы морщины, подумала Грейс, но время и так благословит или проклянет его ими. Если бы молодость знала, если бы старость могла…

Грейс предположила, что Уолтер – гей. Он напоминал ей сына, Кармайкла, который сейчас жил в Сиднее, куда удрал от Барли. Роскошные черные кудри, узкое лицо греческого бога, изящное телосложение, мягкий голос, непозволительно красив, одет во все черное: шелковый свитер с воротником поло, куртка из плотного хлопка, джинсы. Кармайкл как-то сказал Грейс, что у черного много всяких оттенков, что истинно черного не существует. И с тех пор она стала это замечать. В случае с Уолтером Уэллсом в отличие от Кармайкла, как она со временем обнаружила, этот эффект достигался не при помощи каких-либо усилий, а простым и действенным способом: вся одежда вперемешку засовывается в машинку и стирается при какой придется температуре. Но ведь Уолтер – художник, а Кармайкл – дизайнер одежды.

Доктор Джейми Дум, психотерапевт Грейс, сказал ей, что она должна «отпустить Кармайкла». Что у него своя жизнь и что он мудро поступил, уехав в Австралию, подальше от отца, который его подавляет. Его вовсе не убедили слова Грейс, что Кармайкл – нареченный при крещении Джоном Кармайклом Солтом (сын предпочитал второе имя) – сначала старательно выработал в себе заикание, а потом и гомосексуализм лишь для того, чтобы позлить Барли. Доктор заявил, что Грейс не желает видеть реальность из-за того, что разочарована: Кармайкл не примчался, чтобы вмешаться и встать на ее сторону, когда Дорис впервые появилась на их семейном горизонте. Она глупо надеялась, что он придет на суд, чтобы оказать ей моральную поддержку. «Даже не пришел, чтобы посмотреть, как меня отправляют в каталажку!» Нет никаких сомнений, заявил доктор Джейми Дум, что у Кармайкла хватает своих эмоциональных проблем в Сиднее. Возможно, когда речь идет о родителях, он желает им обоим провалиться. С этим трудно было спорить.

Иногда она начинала подозревать, что доктор Дум находится у Барли на содержании.

Что же до особняка Мэнор-Хаус, где они провели с Барли так много счастливых лет, то Джейми Дум никак не мог понять, почему мысль о том, что Дорис Дюбуа поменяла название на Уайлд-Оутс и разобрала дом на части, так огорчает Грейс.

– Вы же утверждали, что он вам не нравился, – говорил он. – Слишком большой, слишком мрачный и слишком претенциозный.

Дом с участком в сотню акров и павлинами, не дающими спать по ночам, был построен в тысяча восемьсот шестидесятом и переделан по проекту Барли, который, сделав капитал на железной дороге, вдруг возомнил себя архитектором. Получились сплошные темные панели и гудящие грубы. Они перебрались туда, когда Кармайклу было шесть, а Барли заработал свой первый миллион. Грейс хотела остаться там, где была, где Кармайкл ходил в местную школу, а она дружила с другими родителями, где имелся маленький садик, в котором можно было следить за сменой времен года. Знакомый и безопасный дом, низкого качества, согласно оценке ее родителей, но вполне устраивающий Грейс. И как же Барли надеялся утереть им нос! Но если он думал, что ему это удастся, перевезя семью в Мэнор-Хаус, то он ошибался.

– Несколько претенциозно, дорогая, – сказали они. – Но если тебе нравится…

Ну а потом появились два «роллс-ройса». Грейс умоляла Барли этого не делать, но его ничто не могло остановить. В тот год, когда родился Кармайкл, обе ее сестры вышли замуж. Эмили – за управляющего имением в Йоркшире, Сара – за биржевого маклера в Сассексе. У обеих были грандиозные свадьбы. Барли настоял на том, чтобы они с Грейс приехали на взятом напрокат «роллс-ройсе». Это стоило таких денег, которых они в те времена не могли себе позволить. Грейс убеждала мужа, что есть другие способы доказать свою состоятельность, – наверняка то, что она так очевидно счастлива, заставит родителей держаться в рамках. Почти. Но ему хотелось произвести впечатление, развеять их последние сомнения, как и сомнения Грейс.

Когда она впервые привела его к себе домой, семейство Макнаб приняло его за необразованного парня, какого-то строителя. Через три месяца после женитьбы на их дочери он стал прорабом, через год поступил в школу бизнеса. Деньги, которые получал Барли, они откладывали, и Грейс устроилась в магазин готового платья, чтобы оплачивать счета, – работа, с которой она справлялась на удивление плохо, – а потом он обзавелся недвижимостью и смог купить два «роллс-ройса». Но ее родителям всегда было мало денег, и Барли всегда было недостаточно средств. Только Дорис Дюбуа смогла положить этому конец.

Первый крах постиг Барли, когда Кармайклу исполнилось девять. Рынок недвижимости внезапно обрушился. Его миллионы пропали. Барли предусмотрительно записал Мэнор-Хаус на имя Грейс, и оба «роллс-ройса» тоже. Мужья Эмили и Сары вложили в бизнес Барли крупные суммы. Они тоже потеряли все, что имели, включая и свои дома. Грейс хотела продать Мэнор-Хаус и разделить с семьями сестер вырученные от продажи деньги, но Барли воспротивился.

– Конечно, он и должен был воспротивиться, – сказал доктор Дум, выслушав ее рассказ. – Вам же нужно было где-то жить. А другие должны сами нести ответственность за свою жизнь.

Если бы суд не определил посещение психотерапевта обязательным условием ее освобождения, Грейс немедленно встала бы и ушла.

– Но машины, – проговорила она.

– А что с машинами?

– Никому не нужно два «роллс-ройса» в гараже, – сказала она. – К тому же я не могла их водить. Я хотела продать их, чтобы помочь Эмили с Сарой, но он и слышать об этом не хотел.

– И правильно, – ответил доктор Дум. – Цена при вторичной продаже этих машин просто смехотворна.

Именно это и сказал тогда Барли. После суда Грейс стало казаться, что все мужчины одинаковы. Во всяком случае, такой точки зрения на мужчин придерживалось большинство ее товарок в заключении. Почти у всех были мужья и любовники, которые напивались и поколачивали их, но которых они не могли бросить, потому что любили. Однако кое-кто из них все же неплохо отзывался о мужчинах в целом.

Иногда после освобождения Грейс испытывала ностальгию по тюрьме. По крайней мере, это место было густо населено, хотя и такого рода публикой, к которой она была непривычна. Она там даже обзавелась подругой – Этель, букмекером, сбежавшей с деньгами своего работодателя и заработавшей за это три года. Этель выйдет через пару месяцев, и тогда Грейс выяснит, насколько та хорошая подруга. Этель вполне может предпочесть забыть о прошлом, и если она так поступит, Грейс ее поймет.

Ее собственная семья решила оставить прошлое, включая и саму Грейс, позади, и это она тоже вполне могла понять. К тому времени, когда Барли был объявлен банкротом, сестры Грейс уже не разговаривали с ней, да и родители практически тоже. Они оказались правы в своих изначальных подозрениях насчет мужа старшей дочери и в том, что он и ее переделает по своему образу и подобию. Даже то, что он снова начал процветать, не произвело на них впечатления. Никто из них ни разу не навестил ее в тюрьме. Они считали, что уже получили достаточную встряску, когда, раскрыв однажды утром «Телеграф», обнаружили там фотографию, с которой на них смотрела Грейс – оскорбленная и жаждущая крови брошенная жена. Ей некого винить, кроме себя самой.

Глава 9

Грейс, выбитая из колеи разводом, судебным процессом и тюремным заключением, надолго выпала из общества. Затем испытала шок от новой, мрачной и одинокой, квартиры, поэтому неадекватно воспринимала все, что происходит вокруг. Даже если отбросить мысли о Кармайкле, неудивительно, что она посчитала Уолтера Уэллса геем. Стало совершенно обычным явлением, когда абсолютно гетеросексуальные молодые люди придерживались обманчивой линии поведения из чувства самосохранения: мягкий голос, плавные движения, ироничные жесты. Они делали это, чтобы избежать предсказуемой реакции многих молодых женщин. «Не хватай меня своими грязными лапами, ты, грубая гетеросексуальная скотина, мерзкий мачо! Всякий секс – это изнасилование! Прекрати так на меня пялиться, ты пристаешь ко мне, домогаешься меня, пошел прочь!» Так что небольшой оттенок гомосексуальности нужен был, чтобы успеть обаять и приручить. Именно так и вел себя сейчас Уолтер Уэллс, по разумению Грейс Солт. Она не отвернулась.

Она распознала в молодом человеке, который мог бы быть Кармайклом, такую же жертву, пребывающую не в ладу с окружающим миром, поэтому и снизошла до улыбки и беседы, согласилась разделить с ним его чувства, не отвернулась от него.

Они оба знали, что значит страдать.

Конечно, она пыталась понять, чего от нее хочет Уолтер Уэллс. Наивной она не была. Она отлично сознавала, что красивые и светские молодые люди не разговаривают с немодно одетыми женщинами и не делают им комплиментов, если за этим не кроется какая-то скрытая цель. Они не сидят, улыбаясь, и не ведут милую беседу лишь по доброте душевной. Уж никак не с несчастной женщиной средних лет, одетой в старое платье, которое она откопала со дна чемодана, второпях прихваченного из покидаемого ею дома. Это платье она носила в медовый месяц. (Грейс встряхнула его, и взметнувшееся облако пыли навело ее на мысль, что этот наряд ничем не хуже любого другого.) Но что же может быть у этого человека на уме? Она не выглядит богатой и важной персоной. И не увешана драгоценностями. Она, сидя в одиночестве в углу, всеми забытая, старающаяся остаться незамеченной, вовсе не похожа на человека, который выставит на торги свой собственный портрет. К тому же все мужчины одинаковы: мужья, отцы, любовники – все те разновидности мужчин, без которых Грейс теперь волей-неволей вынуждена обходиться. Может, она напоминает ему мать?

Грейс решила, что так оно и есть. Он – молодой, обаятельный, талантливый мужчина, достаточно удачливый, чтобы заполучить покровительство и внимание леди Джулиет, но при этом чуткий и нервный, малообеспеченный, как и положено в его возрасте. И все же он, художник, выделил ее, унылую и безвкусно одетую женщину.

Когда Барли, довольный и цветущий, вошел вместе с Дорис в зал, все смолкли – это было признанием их появления и звездного статуса. Грейс ощутила, как описала позднее, что у нее «кровь закипела в жилах». Дорис увидела ее, но посмотрела как на пустое место, чего и следовало ожидать. Но Барли, заметив Грейс, помахал ей рукой, и по этому жесту Грейс поняла, что всякой близости между ними пришел конец. Он полностью утратил к ней интерес – даже чтобы ненавидеть. У нее оборвалось сердце. Ей показалось, что она вдруг вместо теплого зала очутилась на пронизывающем ледяном ветру. Это был холод разочарования, осознание того, что Барли потерян для нее навсегда. Если одной болезненной истине не удалось заставить ее это понять, то другой удалось вполне.

Как трудно было избавиться от чувства, что Барли каким-то образом все еще на ее стороне! Что когда аукцион закончится, он покинет этот зал вместе с ней, а не с Дорис, и идиотской шутке придет конец. И тогда наступит ее очередь, и тогда она, возможно, гордо вскинет голову и скажет: «Нет! С кем? С тобой? А кто ты такой?» – и пойдет домой с кем-нибудь другим. А может, и нет. Барли приходил к ней в тюрьму, но она отказалась его видеть. Кое-какие возможности у заключенных есть, и это была одна из них – просто проигнорировать. Только вот пока тянулись долгие часы, когда она сидела, запертая в камере (поскольку большая часть надзирателей была занята попытками предотвратить передачу наркотиков во время поцелуев и объятий, прекратить истерику или утащить обратно в камеры вопящих арестанток, тех, к кому не пришли посетители, просто запирали), этот приступ гордыни казался ей самой настоящей глупостью. А сейчас? Ей некуда было спрятаться, и она улыбалась – когда те немногие, которые вообще помнили о ее присутствии, повернулись к ней, чтобы увидеть, как Грейс, бывшая Солт, а ныне Макнаб, отреагирует на появление знаменитых влюбленных.

«Они стремятся унизить меня своим счастьем» – вот что она подумала. Барли, такой подтянутый и элегантный, с заново сделанными зубами. Дорис в великолепном огненном платье и в ожерелье от Булгари с покрытыми патиной монетами в золотом обрамлении.

Всего лишь два года назад Барли предложил Грейси, тогда еще своей жене, купить это ожерелье ей в подарок на день рождения, но она отказалась, позвонив в магазин и выяснив, сколько оно стоит. Он почувствовал себя уязвленным. Он видел, как она противится переменам в их жизни, упрямо цепляясь за прошлое и предпочитая это прошлое комфортному, но неустойчивому настоящему. В чем-то она по-прежнему оставалась Грейс Макнаб, а не Грейси Солт, оставалась дочерью своих родителей. Доктор Макнаб, хирург с Харли-стрит, был достаточно зажиточным, но считал, что то, что оставалось от ленча, должно быть съедено за ужином. «Расточительство недопустимо» – этот лозунг витал в воздухе, и вчерашняя холодная брюссельская капуста разогревалась на завтрак. Едва заметный запах антисептика, доносившийся из расположенного внизу хирургического кабинета, невзрачность холодных приемных покоев с высокими потолками, с полированной мебелью, жесткими красными персидскими коврами и копиями деревенских пейзажей. Стоицизм унылых пациентов, их пренебрежение к боли и собственному телу, которым они даже гордятся. Все эти вещи она считала обыденными. Основой, на которой зиждется все остальное.

Она всегда пыталась воссоздать атмосферу дома своего детства, а Барли всегда ей мешал. Барли бежал от нищеты, в которой родился, а она мечтала вернуться к спокойной респектабельности своей юности. Уж это-то доктор Джейми Дум сумел ей растолковать. Это была ее роль – губить мечты Барли. Она пыталась этого не делать, но это было выше ее сил. Чем большей роскоши и экстравагантности добивался Барли, тем неуютнее ей становилось. Более того, ради спасения его души она настаивала на том, чтобы самой готовить ужин для его гостей, а не тратиться на угощение из дорогих ресторанов. Именно для этого она и завела печь – чтобы делать выпечку для приемов, бормоча, что гости ведь наверняка оценят домашнюю еду. Он раздраженно краснел в костюме, купленном на Джермайн-стрит, тогда как на ней было платье из «Маркс энд Спенсер». Конечно, он был сыт ею по горло.

Ей во многом следовало вести себя иначе, но как? Она такая, какая есть. Другие женщины смогли превратить себя в нечто совершенно отличное от того, чем они были от рождения: Дорис Дюбуа начала свою жизнь как Дорис Зоак и переделала себя в другую личность. Но Грейс это было не под силу. Она уже как-то раз превратилась из Грейс Макнаб в Грейси Солт, и вот теперь была вынуждена испытать обратное превращение, а это было довольно скверно.

Деньги, которые должны были бы пойти Кармайклу, теперь уходили на то, что висело у Дорис на шее, и на картину, довольно неплохую. Но если художнику платили за нее всего по триста фунтов в неделю, как он ее заверил, почему тогда за нее так много дают? Ерунда какая-то.

– Цена растет! – с энтузиазмом воскликнул аукционист, чье лицо знали все, а имени не помнил никто. – Кто больше восемнадцати тысяч?

– Двадцать, – произнесла Грейс, прежде чем успела прикусить язык, но тут же почувствовала себя неловко и покраснела, потому что лица всех присутствующих повернулись к ней.

Глава 10

Уолтер Уэллс был счастлив. Грейс Солт хотела приобрести написанный им портрет леди Джулиет, да еще такие деньги! До него дошло, что у нее водятся лишние деньжата, и это совсем неплохо, поскольку у него-то их как раз и нет.

Леди Джулиет подпрыгнула от удовольствия, когда вступил в игру Барли Солт.

– Ну, теперь мы наверняка увидим настоящий аукцион. Но если они собирались прийти, то почему не сказали? Я бы тогда не приглашала Грейс. Как Неловко!

Судя по всему, теледива Дорис Дюбуа – Уолтер узнал ее: ее программа, начавшаяся как книжное обозрение, постепенно охватывала и другие виды искусства – была новой женой Солта, заняла место Грейс. Привлекательность Дорис не вызывала у него сомнений. Он подумал, что охотно написал бы ее. Очертания ее фигуры были очаровательно законченными, четкими и ясными. Большинство людей несколько расплывчаты, так что трудно определить их контуры. Его взгляд переместился на Барли Солта, который подключился к торгам и вступил в схватку с одноглазым южноафриканцем Биллибоем Джастисом.

– Двадцать тысяч, – сказала Грейс.

Уолтер повернулся к ней. Он заметил, что она покраснела. От волнения?

– Какая гадость! – произнесла Дорис Дюбуа, довольно громко и четко. – Должно быть, у нее прилив. Она что, не может принимать гормоны?

Торг был окончен. Молоток опустился.

– Продано миссис Солт, – провозгласил актер-аукционист, который как-то пару раз ужинал в Мэнор-Хаус и узнал его тогдашнюю хозяйку. У него сохранились о ней самые добрые воспоминания. Она подавала гостям крабовую закуску и пирог с печенкой и мясом, а не очередную порцию засохших томатов, несвежего салата и заветренного тунца.

– Я – миссис Солт, – заявила Дорис Дюбуа.

– Меня зовут Грейс Макнаб, – решительно произнесла Грейс.

– Прошу прощения, – смутился актер. Но ведь всякий может ошибиться, к тому же за нынешнее выступление ему не платят. – Продано леди в красном бархатном платье.

Уолтер Уэллс услышал, как Барли сказал Грейс:

– Ты не можешь себе этого позволить, Грейси. Тебе придется брать деньги из основного капитала. Отдай портрет мне.

Но Грейс не уступала:

– Нет. Раз уж я вынуждена жить своей жизнью, а не нашей, то буду поступать так, как считаю нужным. Убирайся.

Уолтер понял, что ему придется изрядно потрудиться, чтобы переключить ее чувства с Барли на самого себя. Но он уже знал, что твердо намерен этого добиться.

– Пожалуйста, Барли, можем мы теперь уйти? – спросила Дорис Дюбуа. – У меня действительно больше нет времени.

– Ой, Дорис, – сладко проговорила Грейс (Макнаб или Солт), – у тебя на платье все еще висит ценник.

Уолтер заметил, что так и есть. У самого ворота красотки висел ярлычок со штрих-кодом, приколотый к оранжевому шелку. В отличие от Грейс, которая была распустившейся розой, Дорис могла считаться ярким бутоном, какие мать Уолтера иногда покупала в «Вул-вортсе». «Чтобы добавить цвета, – говорила она. – Дешевые, но веселенькие. Им приходится так бороться за выживание, что иногда они вырастают очень даже миленькими».

Дорис Дюбуа, повернувшись к Грейс, довольно громко прошипела: – Стерва!

– Ладно тебе, – шикнул Барли. – Давайте не будем устраивать сцен. Неужели мы все не можем, наконец, успокоиться и остаться друзьями?

– Ты шутишь? – спросила Дорис Дюбуа.

– Ты спятил? – спросила Грейс Макнаб.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Последняя буква английского алфавита. – Примеч. ред.

Вернуться