# Стервы большого города

Кэндес Бушнелл

Стать КОРОЛЕВОЙ большого города – МАЛО. Главное – УДЕРЖАТЬСЯ НА ТРОНЕ!

Это хорошо понимает дизайнер одежды Виктория… В этом уверена редактор глянцевого журнала Нико… Это – жизненный принцип продюсера Венди…

Они безжалостно уничтожают конкурентов и расчетливо манипулируют мужчинами. Они знают – в борьбе за славу и деньги НЕТ запрещенных приемов.

Они ПРИВЫКЛИ ПОБЕЖДАТЬ в бизнесе… но почему же в личной жизни их методы срабатывают далеко не всегда?

И легко ли мужчинам, пытающимся любить хищниц большого города?..

> Посвящается моему дорогому мужу Чарлзу

## 1

Сентябрь на Манхэттене чудесен, и этот год не стал исключением. Температура воздуха держалась на идеальных двадцати четырех градусах, влажность была низкой, а небо – безоблачным и голубым. По возвращении в город после беспокойного лета погода всегда напоминает о том, что за ближайшим поворотом поджидают захватывающие события. Воздух пропитан возбуждением, и в один день город выходит из спячки и погружается в лихорадочную деятельность. Транспорт привычно еле ползет по Шестой и Парк-авеню, со всех сторон слышны приглушенные разговоры по сотовым телефонам, в ресторанах нет свободных мест. Для всей остальной страны окончание лета и начало нового учебного года знаменуются Днем труда[1]. Но в Нью-Йорке сезон по-настоящему начинается несколько дней спустя вместе с освященной временем традицией – Неделей моды.

На Шестой авеню, позади Публичной библиотеки, Брайант-парк превратился в сказочную страну благодаря огромным белым палаткам, где пройдут десятки модных показов. Покрытые черным ковром лестницы вели к застекленным, во всю высоту стен дверям, и целую неделю вдоль этих лестниц стояли студенты и поклонники, надеясь хоть мельком увидеть любимых дизайнеров или звезд, японские фотографы (которые, по общему мнению, вежливее других), папарацци, телохранители в наушниках и с рациями, молоденькие девушки из служб по связям с общественностью (всегда в черном, с озабоченными лицами) и самые разные богатые зрители, кричащие в свои сотовые, чтобы им подали машины. Вдоль тротуара в три ряда выстраивались черные лимузины, как на самых важных государственных похоронах. Но в павильонах протекала жизнь необычайно чарующая и захватывающая.

Пять или шесть больших показов всегда требуют вашего обязательного присутствия: только так вы сохраните за собой место в социальной иерархии (или просто напомните всем о своем существовании). Главный из них, показ Виктории Форд, был назначен на семь вечера в первый четверг Недели моды. К шести сорока пяти внутри павильона царил контролируемый хаос – здесь находились шесть съемочных групп, около сотни фотографов и рой специалистов из индустрии моды, светской хроники, покупатели и звезды не очень высокого ранга. Всех охватило нетерпение и предвкушение, как толпу, собравшуюся на премьеру. Молодой особе, державшей на руках маленькую таксу, угодили по затылку видеокамерой; другой женщине девица-пиарщица наступила на туфли от Джимми Чу и едва не сбила ее с ног, стремясь добраться до более важной персоны. Однако все надежды хоть одним глазком взглянуть на известную кинозвезду оказались напрасными, потому что кинозвезды (и важные политические фигуры, например мэр) никогда не пользовались главным входом. Охрана сопровождала их к незаметной боковой двери, ведущей за кулисы. И в этом мире, где жизнь представляет собой ряд все более сужающихся кругов привилегированности (или, в зависимости от точки зрения, Дантовых кругов ада), кулисы до начала показа были единственным достойным местом пребывания.

В дальнем же углу этой зоны, спрятавшись за кронштейнами с одеждой, стояла и курила украдкой сама Виктория Форд. Курить она бросила несколько лет назад, но порой позволяла себе сигарету-другую, чтобы несколько минут побыть одной, сосредоточиться и подготовиться к следующим шестидесяти минутам, когда придется разрешать вопросы, возникающие в самый последний момент, болтать ни о чем со знаменитыми клиентами и давать интервью газетам и телевидению. Виктория, нахмурившись, затянулась сигаретой, желая насладиться мгновением покоя. На протяжении четырех недель, предшествовавших показу, она работала по восемнадцать часов в сутки, и ближайший, решающий час, ради которого Виктория вкалывала столько месяцев, пролетит в один миг. Она бросила окурок в недопитый бокал с шампанским.

Посмотрела на часы – элегантное изделие от Баума и Мерсье, в корпусе из нержавеющей стали и с крохотными бриллиантами вокруг циферблата – и сделала глубокий вдох. Шесть пятьдесят. К восьми вечера, когда последняя модель завершит проход по подиуму и Виктория выйдет на поклон, определится ее судьба на ближайший год. Она окажется или на вершине, или в середине, обреченная на борьбу за выживание, или… на дне. Последнее заставит ее приложить усилия, чтобы вернуться на исходные позиции. Виктория знала, что рискует с этим показом, в котором не было особой необходимости. Любой другой дизайнер мог продолжать разрабатывать линии, сделавшие его популярным в последние три года, но только не Виктория. Это было слишком просто. Единоличная владелица маленького дома моды, она не имела необходимости отчитываться перед инвесторами. Этим вечером Виктория надеялась продемонстрировать коллегам новую грань своего таланта, новый взгляд на то, как может одеваться женщина. Она или героиня, или дура, насмешливо подумала о себе Виктория.

Едва она вышла из-за кронштейна, как ее окружили три помощницы, смышленые молодые женщины, еще не достигшие тридцати лет и, как Виктория, работавшие без устали. В моделях из новой коллекции, с папками, в наушниках с микрофонами. Лица у них были встревоженные.

Виктория спокойно улыбнулась.

– Лайла, – обратилась она к одной из девушек, – барабанщики на месте?

– Да, но Синди Бичек, ведущая колонки светских сплетен, капризничает… говорит, что у нее болят уши и мы должны пересадить ее.

Виктория кивнула. Синди Бичек, наверное, миллион лет, и похожа она на злую ведьму из сказки братьев Гримм… никто ее не любит, но если не пригласить, то нападки прессы на весь год тебе обеспечены.

– Поменяйте ее местами с Морган Бинчли. Морган более всего озабочена тем, чтобы ее увидели, поэтому ей все равно, где сидеть. Но только быстро, пока никто не заметил.

Лайла кивнула и убежала. Две другие помощницы старались привлечь внимание Виктории.

– «Экстра» просит об интервью…

– Приедет Кит Ричардс, а у нас нет мест…

– И четыре пары туфель пропали…

Виктория быстро утрясла эти проблемы.

– «Экстре» на интервью две минуты, Кита проводите за кулисы и держите там до последнего момента. Туфли в коробке под гримерным столом.

С нейтральным выражением лица она пошла к съемочной группе «Экстры». Журналисты стояли в толпе людей, желавших поприветствовать Викторию. Она пробралась сквозь толпу с привычной сноровкой, испытывая ощущение, словно парит над всеми. Останавливаясь, она то целовала кого-то в щечку, то перекидывалась с кем-то парой слов, то пожимала руку чьей-то серьезной и преисполненной благоговейного страха десятилетней дочке, мать которой утверждала, что та преданная поклонница Виктории.

«Надеюсь, что она останется ею и после показа», – иронически подумала Виктория, на мгновение поддавшись неуверенности.

В следующий миг она оказалась во власти съемочной группы «Экстры», и молодая женщина с курчавыми рыжими волосами уже поднесла к ее лицу микрофон. Взглянув на журналистку, Виктория собралась с духом. Шесть лет она давала интервью и научилась сразу определять, друг ей собеседник или враг. Большинство представителей средств массовой информации держались обаятельно и вежливо, как самые закаленные знаменитости, но периодически попадались и негодяи. По натянутой, презрительной улыбке девицы Виктория поняла, что та держит камень за пазухой. Иногда за этим крылось нечто личное, например ее только что бросил парень, но часто корни уходили гораздо глубже – в общее чувство недовольства миром: ведь пробиться в Нью-Йорке не так-то просто, как порой кому-то кажется.

– Виктория, – напористо начала журналистка и добавила: – Не возражаете, что я обращаюсь к вам по имени? – Подчеркнуто правильная речь подсказала Виктории, что девушка, вероятно, считает себя выше мира моды. – Вам сорок два года…

– Сорок три, – уточнила Виктория. – Я пока еще отмечаю дни рождения. – Она оказалась права – если интервью начинается с вопроса о возрасте, это проявление открытой враждебности.

– И вы не замужем, у вас нет детей. Неужели ради карьеры стоило отказываться от брака и детей?

Виктория рассмеялась. Ну почему женщина, несмотря на достигнутые ею успехи, считается неудачницей, если не вышла замуж и не обзавелась детьми? В данных обстоятельствах вопрос этой девчонки был абсолютно неуместен и в высшей степени невежлив, ибо что знает эта журналистка о прихотях судьбы и о том, как она, Виктория, боролась и чем жертвовала, желая достичь этой вершины – стать признанным во всем мире дизайнером одежды и иметь собственную компанию. Это, вероятно, значительно превосходило все, чего могла когда-либо достичь неприятная молодая журналистка. Но Виктория не вышла из себя, понимая, что все зафиксируют в теленовостях и, возможно, в нескольких колонках светской хроники.

– Каждое утро, просыпаясь, – начала Виктория, решив повторить историю, которую много раз рассказывала журналистам (но ни один из них так, похоже, в нее и не поверил), – я оглядываюсь и прислушиваюсь. Я одна и слышу… тишину. – Девушка бросила на нее сочувственный взгляд. – Нет, постойте. – Виктория подняла палец. – Я слышу… тишину. И медленно, но верно меня охватывает ощущение счастья. Радости. И я благодарю Бога, что каким-то образом мне удалось остаться свободной. Свободной для того, чтобы наслаждаться жизнью и своей работой.

Девушка нервно засмеялась и потянула себя за прядь волос.

– Быть женщиной – значит в какой-то мере лгать, не так ли? – спросила Виктория. – Говорить себе, что ты хочешь того, чего, по мнению общества, должна хотеть. Женщины полагают, что умение выжить зависит от способности придерживаться принятых правил. Но для иных женщин следование устоявшимся традициям равносильно смерти. Смерти души. Душа – это драгоценность. Живя во лжи, вы разрушаете душу.

Девушка с удивлением посмотрела на Викторию, а затем, понимающе нахмурившись, энергично закивала. В этот момент их внезапно перебила одна из помощниц Виктории:

– Здесь Дженни Кейдайн. Расчетное время прибытия – три минуты…


Венди Хили поправила очки и вышла из «кадиллака-эскалейда», посматривая на ораву папарацци, окружавших «мерседес». Сколько бы Венди ни сталкивалась с подобной ситуацией, ее постоянно изумляло, как этим людям удается найти кинозвезду. Видимо, у них нюх на звезд как у ищеек. Несмотря на все годы, проведенные в кинобизнесе, она не понимала, каким образом звезды справляются с подобным вниманием, и знала, что сама никогда не сможет (и, главное, не захочет) принимать его. Разумеется, сейчас Венди и не приходится этого делать – она президент «Парадор пикчерс», одна из самых могущественных женщин в мире кинобизнеса, но для фотографов с таким же успехом могла сойти, например, за помощника режиссера.

Венди повернулась к «мерседесу» спиной, машинально одергивая свой черный пиджак от Армани. Она неизменно носила черную одежду от Армани и внезапно осознала, что уже года два не обновляла гардероб. Пожалуй, это непростительно, поскольку одна из ее лучших подруг – дизайнер одежды Виктория Форд. Следовало бы принарядиться для такого случая, но Венди приехала прямо из офиса, а при ее работе, троих детях и муже, который все равно что еще один ребенок, от чего-то приходится отказываться, и этим чем-то стала мода. И спортивный зал. И здоровое питание. Ну да ладно. Женщина не может успеть все. Самое основное, что она здесь и, как и обещала Виктории еще несколько месяцев назад, привезла Дженни Кейдайн.

Ряды фотографов теснее сомкнулись вокруг «мерседеса», и сотрудники службы безопасности шагнули вперед, пытаясь сдержать возбужденную толпу, увеличивающуюся с каждой секундой. Из автомобиля вышла личный агент Дженни по рекламе, угрюмая молодая женщина, все знали только ее прозвище – Домино. Домино было всего двадцать шесть лет, но весь ее вид, как бы говоривший «только попробуй», ассоциировался скорее с мужчиной-громилой, что усугублялось таким скрипучим голосом, словно на завтрак она ела гвозди.

– Кому сказано, отодвиньтесь! – рявкнула Домино, обращаясь к толпе.

И затем появилась Дженни Кейдайн. «В жизни, – подумала Венди, – она невыразимо прекраснее, чем на фотографиях». Снимки всегда фиксировали легкую асимметрию лица и кончик носа чуть-чуть картошкой. Но в жизни в ее лице возникало нечто неуловимое, заставлявшее смотреть на нее, не отводя глаз. Она как будто обладала собственным источником энергии, который подсвечивал ее изнутри, и никто уже не обращал внимания на рост пять футов одиннадцать дюймов и светлые волосы золотисто-розового оттенка не совсем спелой клубники.

Дженни улыбнулась фотографам, и Венди минуту стояла в стороне, наблюдая за ней. Люди, не связанные с киноиндустрией, всегда интересовались, каково это – быть таким созданием, и полагали, что зависть исключает дружбу с ней. Но Венди знала Дженни почти пятнадцать лет, с той поры как они обе начинали в киноиндустрии, и несмотря на деньги и славу актрисы, никогда даже не помышляла поменяться с ней местами. Дженни отличалась от обычных людей – она никогда не позволяла себе ни излишеств, ни высокомерия, не проявляла ни грубости, ни эгоизма. В ней была некая отстраненность, словно дефицит души. Венди понимала, что Дженни, одна из ее звезд, вероятно, ближе с ней, чем с другими. Но такой подругой, как Виктория или Нико О'Нилли, Дженни ей все же не стала, хотя те, бесспорно, достигли в своих областях столь же серьезных успехов, как Дженни в кино.

Служба безопасности расчистила небольшое пространство, чтобы им удалось пройти несколько шагов до бокового входа в павильон. На Дженни были слегка расклешенные коричневые брюки и яркий пиджак. Наряд этот показался Венди самым стильным из всех, что она видела. Венди знала, что Виктория сшила этот костюм специально для Дженни и та несколько раз приезжала в ателье Виктории на примерку. Но последние три недели Виктория невероятно занята, поэтому поговорить об этом и о том, что она думает о Дженни, Венди не удалось. Тем не менее она вполне представляла, что сказала бы Вик. Как ребенок поморщившись, она проговорила бы: «Знаешь, Вен, Дженни – отличная девушка. Но милой ее не назовешь. Наверное, она более расчетлива, чем мы… вероятно, даже более расчетлива, чем Нико». И затем они рассмеялись бы, поскольку всегда соглашались, что Нико скорее всего самая расчетливая женщина в городе. Действовала она мастерски, и что самое поразительное, вы никогда не замечали махинаций Нико. Вы только вдруг осознавали, что погибли.

И разумеется, идея привезти Дженни Кейдайн на показ Виктории принадлежала Нико. Сознавая, сколь это очевидно, Венди слегка расстроилась, что сама не додумалась до этого.

– Это же естественно, – заявила Нико в своей ровной, спокойной манере, придававшей всему, что слетало с ее губ, значение истины в последней инстанции. – Дженни Кейдайн – самая известная кинозвезда, а Виктория – самый известный дизайнер. Кроме того, – продолжала она, – Дженни в основном одевается у дизайнеров-мужчин. Подозреваю, что под всем этим глянцем скрывается феминистка, особенно после ее разрыва с Кайлом Анджером, – добавила она, назвав актера, который снимался в боевиках и приключенческих фильмах и публично разорвал отношения с Дженни во время одного ток-шоу, шедшего поздно вечером. – Я бы апеллировала к феминистской стороне ее натуры, хотя сомневаюсь, что в этом есть необходимость. В мужчинах Дженни не разбирается, но в том, что касается одежды, вкус у нее безупречный.

Конечно, Нико оказалась права и Дженни ухватилась за возможность одеваться у Виктории и посещать показы мод: это гарантировало бы Виктории еще большую известность. И теперь, наблюдая, как Дженни непринужденно проходит сквозь армию фотографов (каким-то образом давая понять, что замечает их, но вместе с тем держась абсолютно естественно, словно ее и не снимают), Венди надеялась, что появление актрисы ознаменует успех показа Виктории. Хотя она никогда и никому в этом не призналась бы, Венди была суеверна и ради Виктории даже надела свои счастливые трусы – неприлично поношенное, большое белое изделие фирмы «Фрут-оф-зе-Лум»; они были на ней пять лет назад, когда один из ее фильмов в первый раз номинировали на «Оскар».

Дженни скрылась в павильоне, Венди вошла почти следом и на секунду незаметно скрестила пальцы. Она мечтала, чтобы показ подруги стал триумфом. Виктория, как никто другой, заслуживала этого.


Несколько минут спустя, ровно в семь пятнадцать, на Шестой авеню, перед проходом к павильонам, остановился черный лимузин последней модели с тонированными стеклами. Водитель в костюме в тончайшую полоску, с зачесанными назад темными волосами обошел автомобиль сзади и открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья.

Из машины вышла Нико О'Нилли в серебристых брюках и блузке с рюшами, поверх которой она накинула золотисто-рыжий норковый жакет почти одного цвета со своими волосами. В Нико О'Нилли безошибочно угадывалась важная персона. С юных лет Нико принадлежала к тем людям, которые излучают значимость, заставляющую других людей теряться в догадках по поводу того, кто они. По первому впечатлению, благодаря потрясающим волосам и эффектной одежде, Нико могли принять за кинозвезду. При ближайшем же рассмотрении становилось ясно, что настоящей красавицей Нико не была. Но она выжала максимум из того, чем располагала, а поскольку уверенность и успех накладывают на женщину особый отпечаток, все считали, что Нико чертовски хороша.

Она отличалась исключительной пунктуальностью. Зная, что показ Виктории начнется не раньше половины восьмого, Нико рассчитала время прибытия так, чтобы, с одной стороны, не опоздать, а с другой – провести в ожидании начала дефиле как можно меньше времени. Как главному редактору журнала «Фейерверк» (и одной из ключевых фигур в мире изданий для женщин, по мнению журнала «Тайм») Нико О'Нилли было гарантировано место в первом ряду на любом показе мод, поэтому она могла выбирать, куда пойти. Но на подобных местах – в двух шагах от подиума – ты превращался в легкую жертву. Фотографы и съемочные группы рыскали вокруг подиума, как свиньи в поисках трюфелей, и тебя одолевало несметное количество людей с разными вопросами – от приглашений на вечеринки до просьб о деловых встречах – или просто желавших поболтать. Нико ненавидела подобные ситуации, поскольку в отличие, например, от Виктории, которая уже через две минуты заговорит с работником гаража о его детях, не умела поддерживать светскую беседу. Поэтому люди часто принимали Нико за чопорную особу или стерву, а так как бойкостью языка она не отличалась, то объяснить, что это неправда, не могла. Видя напряженный, молящий о помощи взгляд незнакомца (или даже известного ей человека), Нико терялась, не зная, чего он в действительности хочет, и была уверена, что не сможет ему в этом помочь. Однако же когда дело касалось ее работы и безликой читательской массы, Нико представала во всем блеске. Она угадывала, что именно нравится среднему читателю, и в замешательство ее приводили лишь отдельные представители публики.

Без сомнения, это было одним из недостатков Нико, но в сорок два года она осознала: воевать с собой бесполезно и гораздо легче смириться с тем, что ты несовершенна. Лучше всего свести неловкие ситуации до минимума и двигаться дальше. Поэтому, взглянув на часы и увидев, что уже семь двадцать, а значит, в затруднительном положении ей придется провести всего десять минут, после чего все взгляды устремятся на подиум, она начала подниматься по ступенькам.

Желая сфотографировать, к Нико тут же подскочили два фотографа, видимо, прятавшиеся за большой урной. С тех пор как шесть лет назад Нико стала главным редактором почтенного (и пыльного) журнала «Фейерверк» и превратила его в глянцевое, ориентированное на поп-культуру культовое издание о развлечениях, средствах массовой информации и политике, ее фотографировали на всех мероприятиях, которые она посещала. Поначалу, не зная, как держаться, Нико позировала, но быстро смекнула, что стоять под артиллерийским огнем вспышек в позе, отдаленно напоминающей естественную (или делать вид, будто тебе это нравится), не ее конек. Кроме того, подобное поведение подпитывало высокомерие, а Нико не хотела попасть в ловушку опасной недооценки, бича этого города: ты что-то собой представляешь только потому, что тебя снимают. Слишком часто она видела, как это происходило со многими. Они начинали воображать, что и в самом деле знамениты, и уже очень скоро их единственной заботой становился имидж, а не дело. А затем они теряли хватку и их увольняли, как, например, одного ее знакомого, которому пришлось переехать в Монтану.

И откуда от него не пришло ни единой весточки.

Поэтому Нико решила, что, раз уж ей не удастся избежать внимания фотографов, она не обязана и позировать им. Поэтому Нико просто занималась своими делами, словно фотографы не существовали. В результате на всех снимках Нико О'Нилли была запечатлена в движении. Она быстро шла по ковровой дорожке от лимузина к театру, так что ее лицо обычно ловили в профиль, когда она стремительно проходила мимо. Само собой, отношения с прессой у нее складывались напряженно и в течение какого-то времени журналисты все равно называли Нико стервой. Но годы выдержки («Выдержка, – всегда говорила Нико, – залог успеха») принесли свои плоды, и теперь отказ Нико позировать воспринимали как очаровательную эксцентричность, ее отличительную черту.

Поспешно проследовав мимо фотографов, она вошла в стеклянные двери, где за бархатным канатом стояли другие папарацци.

– Здесь Нико! – раздался чей-то возбужденный голос. – Нико! Нико О'Нилли!

«Как все это глупо, – подумала Нико, – но немного приятно». Она, пожалуй, даже обрадовалась, что они так восторженно приветствуют ее. Конечно, Нико знает их не один год и у большинства из них «Фейерверк» покупает снимки. Она весело улыбнулась им на ходу, слегка помахала рукой и крикнула в ответ:

– Привет, ребята!

– Эй, Нико, чья на тебе одежда? – поинтересовалась женщина с короткими светлыми волосами, которая не меньше двадцати лет фотографировала на Нью-Йоркской неделе моды.

– От Виктории Форд, – ответила Нико.

– Я так и думала! – удовлетворенно воскликнула женщина. – Она всегда одевается у Форд.

Основная часть зрителей уже находилась в павильоне, самой большой палатке, где должен был состояться показ коллекции Виктории, поэтому Нико легко прошла за бархатный канат. Там обстановка была иной. Последний из восьми рядов, поднимавшихся амфитеатром, располагался почти под самым потолком, а непосредственно перед подиумом шли другие ряды, отделенные низким металлическим ограждением: за ним стояли сотни фотографов, и каждый пытался занять место получше. Сцена на самом подиуме, покрытом пластиком, напоминала огромную вечеринку. В помещении царило праздничное оживление, вызывающее в памяти школьные годы. Собравшиеся не встречались с последней крупной вечеринки, состоявшейся в Хэмптоне по случаю Дня труда, приветствовали друг друга, словно не виделись несколько лет. Общее настроение заражало, но Нико в смятении смотрела на толпу. Как сквозь нее пробраться?

На мгновение ей захотелось уйти, но это было невозможно. По долгу службы Нико приходилось посещать не меньше шести модных показов в сезон, а Виктория была ее лучшей подругой. Что ж, придется прорываться сквозь толпу и надеяться на лучшее.

Словно почувствовав отчаяние издательницы, перед ней внезапно появилась девушка.

– Привет, Нико, – бодро произнесла она, будто обращаясь к лучшей подруге. – Позвольте проводить вас на ваше место.

Натянуто, неловко улыбнувшись, Нико протянула девушке приглашение. Та начала прокладывать путь сквозь людской водоворот. Один из фотографов поднял камеру и сделал снимок; несколько знакомых Нико энергично замахали ей и стали пробиваться сквозь толпу, чтобы поздороваться за руку или послать воздушный поцелуй. Мужчины из службы безопасности тщетно пытались выкриками заставить людей занять свои места. Через несколько минут Нико и ее спутница добрались до средней части подиума, где Нико наконец увидела свое место. На белой карточке, украшенной по краю причудливой каймой, как на ярлыках одежды Виктории Форд, было напечатано ее имя – Нико О'Нилли.

Она, с облегчением вздохнув, уселась.

Перед ней возникла орава фотографов, щелкавших затворами камер. Нико смотрела вперед, на другую сторону подиума – там все уже заняли свои места. Стулья по обе стороны от Нико пустовали. Повернув голову, она заметила Лайна Беннета, косметического магната. Нико с трудом сдержала улыбку. Нет, Лайн имел все причины находиться на показе мод, особенно если учесть, насколько связаны косметика, парфюмерия и мода. Просто Лайн пользовался пресловутой известностью мачо-бизнесмена, и Нико было трудно представить, что он интересуется женской одеждой. Вероятно, Лайн здесь для того, чтобы полюбоваться моделями – это обожали делать почти все крупные нью-йоркские бизнесмены. Лайн помахал рукой, и Нико, подняв программку, кивнула.

Она нетерпеливо посмотрела на часы. Было почти семь тридцать, а служащие еще не сняли с подиума пластиковое покрытие – сигнал к началу показа. Нико посмотрела направо – кто сядет рядом с ней? – и с радостью прочла «Венди Хили»; еще одна подруга. Это плюс – она не видела Венди не меньше месяца, с середины лета, когда их семьи разъехались на отдых. Венди отправилась в штат Мэн, который стал новой летней Меккой для людей из мира кино, поскольку делать там было нечего и полагалось наслаждаться природой. Однако Нико считала: ни один уважающий себя обитатель Голливуда ни за что не поселится в доме меньше чем с шестью спальнями и хотя бы одним или двумя слугами даже в диких лесах северо-востока. Свою семью Нико увезла покататься на лыжах в Квинстаун в Новой Зеландии, которая, как отметил ее муж Сеймур, находилась предельно далеко от цивилизации, но все же была составной частью этой самой цивилизации. Тем не менее они встретили нескольких знакомых. Вот уж правда: как далеко бы ты ни заехал, от Нью-Йорка не спрятаться…

Нико нетерпеливо теребила программку, догадываясь, что задержка каким-то образом связана с Дженни Кейдайн, сидевшей по другую сторону от Венди. «Кинозвезды, похоже, стали неизбежным злом современной жизни», – подумала Нико и, рассеянно посмотрев на карточку слева от себя, внезапно застыла.

На карточке значилось «Кирби Этвуд».

Она быстро отвернулась, ощутив чувство вины, возбуждение и смущение. Случайность ли это? Или подстроено намеренно? Кто-то разнюхал про нее и Кирби Этвуда? Но это невозможно. Нико точно никому не говорила, и Кирби вряд ли кому-то сказал. Да она даже не вспоминала о нем последний месяц. Однако при виде его имени на память сразу пришли те минуты в туалете ночного клуба «Бунгало-8».

Это случилось месяца три назад, и с тех пор Нико не видела его и не разговаривала с ним. С Кирби Этвудом, известной моделью, Нико познакомилась на закрытой вечеринке, которую «Фейерверк» спонсировал в связи с выходом одного из новых телешоу «Муви тайм». Нико стояла у бара одна, когда Кирби подошел к ней и улыбнулся. Он был так хорош собой, что Нико даже не отреагировала, сразу же решив, что он принял ее за кого-то другого, кто помог бы ему сделать карьеру. А затем, когда Нико сидела за столиком для почетных гостей, поглядывая на часы и прикидывая, скоро ли сможет уйти, не показавшись невежливой, Кирби сел рядом с ней. Он и правда был очень красив и принес ей выпить, а поговорив с ним пять минут, Нико начала думать о сексе с ним. Она понимала, что никогда не вызовет у Кирби интереса, но женщина просто не в силах, беседуя с таким мужчиной, как Кирби, не желать его. Зная, что ступает на опасный путь, и не желая оказаться в глупом положении, Нико поднялась и пошла в туалет. И Кирби последовал за ней. Прямо в дамскую комнату и дальше – в кабинку!

Прискорбно, но несколько минут в туалетной кабинке были одними из самых лучших в жизни Нико. На протяжении нескольких последующих недель она без конца вспоминала о них. О том, как смотрелась прядь черных волос, упавшая Кирби на лоб, о настоящем цвете его полных губ (светло-красных, обведенных более темной полоской, словно он пользовался карандашом для губ) и о прикосновениях этих губ – нежных, гладких и влажных к ее губам. (Ее муж Сеймур всегда поджимал губы и награждал ее сухими легкими поцелуями.) Все лицо Нико как будто оказалось во власти этих губ… ноги у нее подкосились в буквальном смысле слова… и ей не верилось, что она действительно все это ощущает. В сорок два года! Как подросток…

Слава Богу, на этом все и закончилось. Кирби дал ей свой телефон, но она не позвонила. Кирби же, решила Нико, слишком пугало ее положение, чтобы связаться с ней самому. Ну и отлично. Роман с мужчиной-моделью, рекламирующим мужское белье, – это нелепость. Конечно, по меньшей мере у половины мужчин, занимающих высокие посты в «Сплатч Вернер», были романы, и большинство из них почти не скрывали этого. И Нико не делала тайны из того, что находит такое поведение отвратительным…

Но как ей вести себя теперь, на людях, на виду у половины Нью-Йорка? Притвориться, что не знакома с ним? Но если он сам заговорит с ней? Или, того хуже, не вспомнит ее? Виктория, которая до сих пор одна, знала бы, как разрулить эту ситуацию… она, наверное, без конца попадает в подобные переплеты. Но Нико уже четырнадцать лет живет с одним мужчиной, а когда ты так долго живешь с одним мужчиной, то теряешь способность управлять романтическими отношениями с другими представителями сильного пола.

Это не романтические отношения, сурово напомнила себе Нико. Она поздоровается с Кирби как со случайным знакомым (каковым он и является), посмотрит показ и поедет домой. Все будет в высшей степени естественно и невинно.

Но потом перед ней появился Кирби.

– Привет! – воскликнул он громко и с восторгом, словно более чем приятно удивился, увидев ее.

Собираясь оставаться сдержанной, Нико равнодушно подняла глаза, но как только встретилась с Кирби взглядом, сердце у нее забилось быстрее и она расплылась в, по-видимому, глупой улыбке школьницы.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, садясь рядом. Стулья стояли так плотно, что было почти невозможно сидеть, не соприкасаясь руками. У Нико от возбуждения закружилась голова.

– Виктория Форд – одна из моих лучших подруг.

Кирби кивнул.

– Жаль, что я этого не знал. Даже не верится, что сижу рядом с тобой. Я повсюду искал тебя.

Нико не нашлась что ответить на столь поразительное признание. Взглянув вокруг и убедившись, что никто за ними не наблюдает, она решила, учитывая обстоятельства, промолчать.

– Правда? – Нико бросила взгляд на его лицо и сразу вспомнила об их поцелуях. Она положила ногу на ногу, чувствуя нарастающее желание.

– Ты так и не позвонила мне, – сказал Кирби. Судя по тону, это задело его.

– Видишь ли, Кирби… – протянула она.

– И я не мог позвонить тебе.

Нико отвернулась, надеясь поддержать ничего не значащий разговор.

– Почему? – спросила она.

Кирби наклонился чуть ближе и коснулся ее ноги.

– Понимаешь, все так глупо получилось. Я знал, кто ты… в смысле, что ты знаменитость и все такое… Но не мог вспомнить, где ты работаешь.

Нико опять бросила на него взгляд. Выражение лица Кирби казалось искренним – смущение и насмешка над собственной глупостью и надежда на такую же реакцию Нико. Она улыбнулась. Из чьих-то других уст подобное признание прозвучало бы как оскорбление, но у Кирби оно получилось очаровательным. Внезапно в душе Нико шевельнулась надежда. Если Кирби и в самом деле не знал, кто она, может, он по-настоящему заинтересовался ею?

– В журнале «Фейерверк», – прошептала она, почти не разжимая губ.

– Да, я это знал, – отозвался Кирби. – Но не мог вспомнить. И не хотел никого расспрашивать, потому что меня сочли бы полным кретином.

Нико поймала себя на том, что понимающе кивает, словно и сама частенько оказывается в схожей ситуации и полностью разделяет его чувства.

Перед ними появился фотограф и снял их. Нико быстро отвернулась. Ей не нужна фотография с Кирби Этвудом. Она должна прекратить этот флирт. Но Кирби не из тех молодых людей, кто умеет скрывать свои чувства. Он снова невзначай коснулся ноги Нико, чтобы привлечь ее внимание.

– Я все думал, что где-нибудь встречусь с тобой, – продолжал он, – и тогда мы могли бы… Ну, ты понимаешь. – Кирби выразительно пожал плечами. – Я хочу сказать, что встретил тебя, и ты мне понравилась. А мне мало кто нравится. Нет, я знаком со множеством людей, но на самом деле они мне не по душе…

Нико посмотрела на Лайна Беннета. Тот с любопытством разглядывал их с Кирби, вероятно, гадая, о чем это она беседует с мужчиной-моделью. Да, надо прекратить это.

– Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, – прошептала Нико, глядя перед собой.

– И вот я здесь, сижу рядом с тобой на показе мод! – воскликнул Кирби. – Есть такое слово… как же там? Комета?

– Кисмет – судьба, – подсказала Нико. Она села поудобнее, это слово внезапно заставило ее смириться с неизбежным. «Я собираюсь переспать с Кирби Этвудом», – лихорадочно подумала Нико. Она не знала, когда это случится и где. Но знала, что это произойдет. Она сделает это один раз, и никому не скажет, и не повторит этого.

– Точно. Кисмет. – Кирби улыбнулся ей.

Нико снова переменила позу. Она и в самом деле начинает возбуждаться – с мужем Нико уже много лет не испытывала ничего подобного. Да и нравился ли ей когда-нибудь Сеймур? Вероятно. У них была активная сексуальная жизнь, по крайней мере вначале.

– Это меня в тебе и привлекает, – признался Кирби. – Ты умная. Знаешь разные слова. В наше время большинство людей и разговаривать-то разучились. Ты замечала?

Нико кивнула, чувствуя, что вся пылает. Она только надеялась, что никто не обратит на это внимания. По счастью, в павильоне было жарко, так что ее румянец не покажется чем-то необычным. Нико хотелось обмахнуться программкой, как делали многие другие, нарочито выказывая свое раздражение затягивающимся опозданием начала показа, но решила не ронять достоинство.

Будто почувствовав нетерпение зала, один из барабанщиков начал отстукивать ритм, его подхватили другие барабанщики, сидевшие в первом ряду по обе стороны подиума. Небольшое замешательство у задника, отделявшего подиум от кулис, – и в окружении четырех телохранителей оттуда появилась Дженни Кейдайн и прошла на свое место. За ней последовала Венди.

Когда Венди уселась и начала рассказывать Нико о комарах в Мэне, барабаны зазвучали громче. Двое рабочих быстро скатали пластиковое покрытие. Зажглись слепяще белые огни, обрамляющие подиум, и появилась первая модель.

На ней был короткий, с острым воротником пиджак цвета фуксии и зеленая юбка до щиколоток. Нико сразу подумала, что эти два цвета не должны гармонировать. Однако они смотрелись как надо – смело, но не слишком, – и казались вполне естественным сочетанием. Но потом мысли Нико куда-то уплыли. Она всегда гордилась своей способностью концентрироваться и сосредоточивать пристальное внимание на деле – или человеке, – которым занималась, но тут впервые эта способность покинула ее. Нико смотрела на фланировавших перед ней моделей, старалась запомнить детали туалетов, чтобы позже обсудить их с Викторией, но мозг не желал сотрудничать с ней. Барабанный бой сокрушал сопротивление Нико, и она думала только о Кирби и о том, как это прекрасно – отдаться чувствам.

## 2

Блеск Недели моды пришел и ушел, палатки-павильоны свернули и сложили на складе, и город вернулся к привычной рутине – работа, работа и еще раз работа.

В бывшем складском районе Манхэттена на Двадцать шестой улице, совсем рядом с Пятой авеню, в квартире Хили царил обычный хаос. На верхнем этаже склада, еще не до конца отделанном, но последние три года служившем домом Венди Хили, ее мужу Шону, троим их детям и множеству рыбок, черепах и хомяков, с потолка в холле все еще свисали разноцветные ленты, оставшиеся от дня рождения, который праздновали на прошлой неделе. На полу валялись съежившиеся останки воздушных шариков. В краснолицем малыше, только начавшем ходить, трудно пока было различить мальчика или девочку. Он стоял на диване и ревел; внизу сидел на корточках маленький темноволосый мальчик и крушил красную пожарную машину, безостановочно лупя ею по обшарпанному деревянному полу.

Дверь ванной распахнулась, и Венди Хили в криво сидящих очках, запахивая на ходу кимоно, влетела в комнату. Одной рукой она подхватила с дивана малыша, другой отобрала у сына пожарную машину.

– Тайлер! – сердито прикрикнула она на мальчика. – Собирайся в школу! – Ребенок лег на живот и прикрыл руками голову. – Тайлер… – В голосе Венди зазвучали угрожающие нотки.

Ответа не последовало. Приподняв сына за воротник пижамы, Венди поставила его на ноги.

– Скажи «пожалуйста», – спокойно произнес Тайлер.

Качая малыша, Венди попыталась оценить настроение Тайлера. Ей не хотелось уступать шестилетнему мальчику, но если это поможет загнать сына в его комнату и заставить одеться, можно и унизиться.

– Хорошо, – вздохнула она. – Пожалуйста.

– Пожалуйста – что? – поинтересовался уверенный в победе Тайлер.

Венди закатила глаза.

– Пожалуйста, пойди в свою комнату и соберись в школу.

На лице мальчика появилось хитрое выражение.

– Заплати мне, – сказал он.

– Что?! – Венди застыла с открытым ртом.

– Заплати мне, – снисходительно повторил Тайлер и протянул руку.

Венди сморщилась.

– Сколько? – спросила она.

– Пять долларов.

– Три.

– Идет.

Они обменялись рукопожатиями, и Тайлер побежал в свою комнату, ликуя, что снова обставил мать. Вздохнув, та отправилась в спальню. Как и все остальные помещения, она была скудно обставлена только самой необходимой мебелью и тем не менее казалась невероятно тесной.

– Деньги хорошая вещь, да, маленькая? – подчеркнуто обратилась Венди к полуторагодовалой дочке, устремив сердитый взгляд на Шона, все еще лежавшего в постели.

– Ты хочешь мне что-то сказать? – спросил он. О Боже. По тону мужа она поняла, что он снова раздражен. Венди не представляла, сколько еще она это выдержит. С прошлого Рождества, теперь уже почти год, настроение Шона колебалось между рассеянностью и враждебностью, словно он превратился в заложника собственной жизни.

– Поможешь мне, милый? – попросила Венди, едва сдерживая злость. Подняла жалюзи, как пират – флаг. Ей хотелось закричать на мужа, но после двенадцати лет супружеской жизни Венди знала, что Шон плохо реагирует на женскую агрессивность – если она закричит, он еще больше заупрямится.

Шон сел, состроил недовольную физиономию, потянулся и демонстративно зевнул. Хотя он вел себя как придурок и она злилась на него, Венди ощутила прилив тошнотворно-сладкой любви к мужу. Шон был такой красивый и сексуальный, и если бы не ребенок на руках, Венди, вероятно, попыталась бы склонить его к сексу. Но она не должна награждать его за плохое поведение минетом.

– Тайлер ведет себя отвратительно, – сказала Венди. – И Магду я не видела…

– Она скорее всего у себя в комнате, плачет, – заметил Шон, давая понять, что не задерживает Венди.

– И мы все можем опоздать.

– Где старая миссис Как-ее-там?

– Миссис Миннивер, – ответила Венди. – Не знаю. Видимо, тоже опаздывает. Погода мерзкая… Пожалуйста, возьми малышку, тогда я наконец приму душ.

Она подала мужу ребенка. Девочка вцепилась в его жесткие, настоящие мужские волосы (семь лет назад Шон сделал пересадку волос, за которую заплатила Венди) и радостно потянула их, Шон же столь же радостно потерся носом о ее носик. Венди помедлила, тронутая согревающим сердце созерцанием отца и дочери – есть ли отец лучше Шона? – но это настроение сразу же улетучилось, когда Шон сообщил:

– Сегодня тебе придется отвезти детей в школу. У меня встреча.

– Какая встреча? – недоверчиво спросила Венди. – Встреча в девять утра?

– В девять тридцать. Но это в ресторане. Поэтому у меня не будет времени возвращаться туда через весь город.

– А перенести ты не можешь?

– Нет, Венди, – с притворным терпением ответил Шон, как если бы уже не в первый раз объяснялся с женой. – Это встреча с подрядчиком. И с жилищным инспектором. Представляешь, как трудно добиться встречи с этими людьми? Но если ты хочешь, чтобы я перенес ее, я так и сделаю. И тогда ресторан откроется не раньше чем через два месяца. Но какая разница, это же твои деньги.

«О Боже, – подумала она. – Теперь он будет дуться».

– Это наши деньги, Шон, – мягко заметила Венди. – Я миллион раз тебе говорила. Я зарабатываю деньги для нашей семьи. Для нас. Для тебя и для меня. – Если бы ситуация была иной, если бы Шон зарабатывал все деньги, а Венди не получала ни цента, ей не хотелось бы, чтобы муж постоянно напоминал: деньги принадлежат ему. Она помолчала. – Я просто думаю… может, тебе неинтересно заниматься рестораном. Не лучше ли тебе снова начать писать сценарии…

Это было равноценно тому, чтобы помахать перед быком красной тряпкой.

– К черту, Венди! – резко оборвал ее Шон. – Чего ты хочешь?

Она опять помолчала, стиснув зубы. Венди чуть не ответила, что хочет отдохнуть от него и от детей, но быстро сообразила, что ей не нужен отдых, она стремится снимать новые фильмы. Себе Венди признавалась: она мечтала, чтобы один из ее фильмов завоевал «Оскара» в номинации «Лучший фильм» (до сих пор пять ее лент были номинированы, но ни одна не победила). Венди мечтала пройти по красному ковру, подняться на сцену и всех поблагодарить («И я хочу сказать особое спасибо моему любящему мужу Шону, без чьей поддержки я не добилась бы этого»), а потом отпраздновать. Но Венди лишь тихо произнесла:

– Я только хочу, чтобы ты был счастлив, Шон. – И добавила: – Чтобы и все мы были счастливы.

Венди пошла в ванную комнату, пустила воду и встала под душ. Господи Боже, что же ей делать с Шопом?

Моргая под горячей водой, Венди нашарила бутылочку с шампунем и поднесла к глазам – спасибо, шампунь еще остался. Намыливая волосы, она размышляла о том, чем помочь мужу. В конце концов, он взрослый мужчина. Ему тридцать девять лет. (Хотя Шон казался моложе. Много, много моложе. Венди нравилось в шутку называть его своим четвертым ребенком.) Не в преддверии ли сорокалетия он чудит? Или все дело в деньгах и в том, что за последние десять лет Шон не заработал ни доллара?

Но ситуация не новая. Венди содержала его почти пятнадцать лет, с самого дня их встречи. Она работала на киностудии – проявляла пленку, а он собирался стать крупным кинопроизводителем. Не режиссером, а именно кинопроизводителем. Шон был на три года младше Венди, и тогда это казалось довольно смелым – двадцатисемилетняя женщина и мужчина двадцати четырех лет, и он был так красив, что мог стать актером. Но актерское ремесло представлялось ему недостаточно интеллектуальным. Шон был выше этого. Снимал вместе с тремя парнями развалюху на пешеходной улице в Санта-Монике, что мешало развитию отношений (или даже романа), поэтому через две недели Шон переехал к ней. Он считал себя творческим гением. Практическая сторона жизни легла на плечи Венди. Она не возражала. Шон был так великолепен. И мил. Но всегда чуточку взвинчен. Он писал сценарий и пытался раздобыть денег на свой независимый фильм. Венди помогла ему. Создание фильма заняло два года и потребовало трехсот тысяч долларов, а потом Шон поехал с ним на «Санденс»[2], лента имела успех, и тогда они поженились.

Но в типичной для Голливуда манере за успехом на фестивале ничего не последовало. Шону заказы-пали сценарии, но ни один из них не был реализован. О том, что они не очень хороши, Венди молчала. Она говорила себе, что это не важно – Шон помогает ей, он отличный отец, им весело вместе, поэтому Венди не обращала на это внимания. А ее карьера – по причинам, которых она до конца не уразумела, – все шла и шла в гору. И сейчас Венди находилась, между прочим, на вершине успеха, но не любила об этом задумываться. Ее положение было важно только с той точки зрения, что им не приходилось беспокоиться из-за денег, хотя втайне Венди продолжала о них беспокоиться. Она боялась, что ее уволят или деньги кончатся. Что тогда им делать? И теперь Шон, перейдя от написания сценариев к созданию романа (неопубликованного), пытался открыть ресторан. Венди уже выложила двести пятьдесят тысяч. О проекте она имела смутное представление, потому что ей было некогда разбираться в этом. Вероятно, он провалится. Но тогда она вычтет эти деньги из налогов…

Когда Венди приняла душ, в ванную вошел Шон с ее мобильным телефоном. Она вопросительно посмотрела на него.

– Это Джош, – поморщился он.

Венди раздраженно вздохнула. Джош, один из трех ее помощников, высокомерный двадцатитрехлетний парень, считал, что это он должен занимать место Венди. Она старалась вдолбить Джошу, что раннее утро – это время для семьи, поэтому она не станет отвечать на звонки до девяти часов, кроме экстренных случаев. Но Джош никогда не слушал и обычно звонил Венди не меньше трех раз между половиной восьмого и девятью пятнадцатью, когда она приезжала в офис.

Прижав телефон плечом, Венди вытирала ноги.

– Как всегда, спозаранку, Джош, – сказала она. Последовала секундная пауза, прозвучавшая как обвинение. Джош не понимал, что у людей может быть жизнь помимо работы, а если она есть, то, по его мнению, подобные люди не должны руководить – особенно им.

– Только что звонил Вик-тор Мэт-рик, – сообщил Джош, произнеся имя и фамилию по слогам для усиления эффекта. – Я подумал, что вы, вероятно, сочтете это важным.

«Черт! – хотелось крикнуть Венди. – Черт, черт, черт!» Виктор Мэтрик – исполнительный директор компании «Сплатч Вернер», владевшей «Парадор пикчерс», президентом которой была Венди.

– Что ты ему сказал?

– Я сказал ему, что в настоящий момент вас нет, но пообещал связаться с вами. – Он помолчал. – Перезвонить ему теперь?

– Дай мне минутку, хорошо?

Завернувшись в полотенце, Венди выбежала из ванной и прошмыгнула мимо кухни. Миссис Миннивер приехала и, хмурясь, кормила детей булочками со сливочным сыром; каким-то чудом Тайлер и Магда были одеты и готовы идти в школу.

– Доброе утро, – проговорила миссис Миннивер со своим отрывистым английским акцентом.

Ей платили сто пятьдесят тысяч в год, и Венди шутила, что, тогда как большинство нянь получают сто тысяч, за акцент миссис Миннивер платят дополнительные пятьдесят тысяч. Венди энергично помахала в ответ и поспешила в маленькую дальнюю комнату, которую они называли кабинетом. Там стоял металлический стол с компьютером новейшей модификации, несколько нераспакованных коробок, игрушки, DVD-диски, большой тренажер – беговая дорожка (использованная один раз) и три пары лыж. Венди села на мягкий офисный стул.

– Теперь звони Виктору, – сказала она в трубку. Полотенце соскользнуло, и Венди посмотрела на свою грудь. М-да, она и в самом деле обвисает. Раньше груди Венди были ее гордостью и радостью, а теперь походили на две сдутые груши. Надо всерьез заняться ими…

– Виктор Мэтрик на линии, – прозвучал ехидно-угодливый голос Джоша.

– Здравствуйте, Виктор, – произнесла Венди приподнятым тоном.

– Надеюсь, я не побеспокоил тебя? – осведомился Виктор.

– Ничуть.

– Я насчет фильма, который мы снимаем. «Пятнистая свинья». Своих внуков я могу на него повести?

Какого черта? О чем это он?

– Это зависит от того, сколько лет вашим внукам, Виктор, – осторожно ответила Венди. Неужели он не знает, о чем фильм? – Эта наша грандиозная романтическая комедия выходит в декабре…

– Значит, это фильм не для детей, – заключил Виктор.

– Не-е-ет, – все так же осторожно протянула Венди. – Действие этой романтической комедии происходит в модном ресторане в Уэст-Виллидже. В главных ролях Дженни Кейдайн и Тэннер Коул…

– Я знал, что в нем снимается Дженни Кейдайн, и все удивлялся, почему она согласилась играть свинью! – воскликнул Виктор и («Слава Богу», – подумала Венди) расхохотался.

– Уверена, этот фильм захочет посмотреть большинство американцев, но вообще-то, Виктор, «Пятнистая свинья» – это название ресторана.

– Что ж, Венди, – заключил Виктор, справившись с приступом смеха, – с нетерпением жду нашей встречи в пять.

– Да, Виктор, в пять часов, – спокойно ответила она, едва сдерживаясь, чтобы не завопить. Последние две недели съемки начинались в четыре часа.

– Мне казалось, что съемки в четыре, – прошипел Джош, как только Виктор дал отбой. Помощники обычно оставались на линии, чтобы при необходимости делать пометки по ходу беседы.

– Верно, – с сарказмом подтвердила Венди. – Но теперь, полагаю, в пять. Так что тебе придется позвонить всем и сообщить об изменении времени.

– А если они не смогут?

– Смогут, Джош, поверь мне. Просто скажи им, что Виктор Мэтрик изменил время.

Она повесила трубку и со стоном откинулась на стуле. Уже не один год поговаривали, что Виктор Мэтрик, которого все называли Старик, сходит с ума, и сегодняшний звонок, похоже, это подтверждает. Только этого ей не хватало: если Виктор спятит и его заставят уйти с поста исполнительного директора, компания найдет ему замену, и Венди скорее всего будет первой кандидатурой на увольнение. Обычное дело для работников в ее положении. На каком бы хорошем счету она ни была, выбор президента «Парадор пикчерс» станет вопросом самолюбия для нового исполнительного директора. И что тогда ей делать? Что станет с ее детьми? С Шоном?

«Проклятие!» – подумала Венди, подбирая полотенце. Это означало, что ей придется работать еще усерднее и не ударить в грязь лицом. Пожалуй, Виктора заменят кем-то из компании, поэтому Венди нужно начинать окучивать президентов отделов и исполнительных директоров, отчитывающихся перед Виктором. Более неудачного момента не придумаешь. «Парадор» выпускает шестнадцать картин в год, и все они проходят через ее руки – от покупки прав на материал и подбора сценаристов, режиссеров, актеров и съемочной группы до согласования бюджетов, посещения мест съемок, наблюдения за ежедневным процессом и передачи пожеланий монтажерам; затем определение бюджетов на рекламу и промоушен и, наконец, посещение премьер. Но помимо всего этого, сейчас Венди работала над подготовкой к съемкам фильма, который считала самым важным в своей карьере. Он назывался «Пилигримы поневоле», и съемки должны были начаться через два месяца. «Пилигримы поневоле» был фильмом с большой буквы – фильмом, какой мечтает снять любой киношник… Ради такого фильма живут люди, подобные Венди. Ради такого фильма ты в первую очередь и приходишь в кинобизнес. Но в данный момент «Пилигримы» напоминали младенца, постоянно требующего внимания – купания, кормления и смены пеленок, – если ему суждено начать новый этап своей жизни. И сейчас Венди имела меньше всего времени для пустой болтовни…

Зазвонил телефон, и, глянув на номер, Венди попила, что опять звонят из «Сплатч Вернер». Снова Виктор?

– Алло-о-о? – бодро отозвалась она.

– Венди? – неуверенно проговорил на том конце негромкий голос. – Это Миранда. Миранда Дилейни. Помощница Нико О'Нилли…

Девушка говорила так, словно в ее распоряжении был весь день (что вполне возможно), поэтому Венди перебила ее:

– Да, Миранда, как ты?

– Все хорошо… – медленно ответила Миранда. И затем, прочистив горло, продолжила: – Нико попросила меня уточнить, сможете ли вы пообедать с ней сегодня «У Майкла»?

– Ах да, ленч, – обронила Венди. Она забыла о ленче и, вероятно, отменила бы его из-за съемок, но быстро одумалась. Если Виктор на грани самоуничтожения, поддержка Нико окажется бесценной. Нельзя же забывать о восхождении подруги в «Сплатч Вернер» с тайным прицелом на кресло президента всего издательского отдела, что поставит ее на второе место после Виктора в структуре власти. Оставалось надеяться, что Нико получит эту работу прежде, чем Виктор окончательно потеряет разум.


Нико О'Нилли, неестественно прямо сидевшей на заднем сиденье лимузина по пути на вертолетную площадку в Ист-Сайде, казалось, что она полностью держит себя в руках. На Нико была белая блузка с рюшами, оттенявшая ее золотистые волосы, и темно-синяя юбка, сшитая в Париже одной из любимых портних Виктории. Красота этого обманчиво простого наряда таилась в крое. Именно благодаря ему костюм идеально облегал фигуру. Подобных вещей у Нико было не меньше пятидесяти (некоторые костюмы – с брюками), из разных тканей – от белого шелка до коричневого твида, и это означало, что она не может набрать ни фунта лишнего веса. Означало это и другое: ей никогда не придется беспокоиться о том, что надеть утром. Благодаря постоянству Нико в нарядах персонал и коллеги понимали, чего от нее ждать. Ей же оно давало душевный покой, поскольку Нико знала, что каждый день начинается одинаково…

О Боже!

Автомобиль находился сейчас на скоростной магистрали Рузвельта, и, повернув голову, Нико взглянула на мрачные коричневые здания, тянувшиеся вдоль дороги. От этого однообразия внутри у Нико что-то сжалось, и внезапно она ощутила себя побежденной.

Нико неловко сменила позу. За последний год на нее стали накатывать подобные приступы наводящей отчаяние тоски – все словно делалось неважным, ничто не менялось, не появлялось ничего нового; и она видела перед собой свою жизнь – череду бесконечно долгих, абсолютно одинаковых дней. Время при этом двигалось вперед а она, Нико, лишь делалась старше и меньше, и однажды она превратится в точку, а потом и вовсе исчезнет. Пуф! Как листочек, сгоревший на солнце под увеличительным стеклом. Такие мысли шокировали ее, потому что она никогда раньше не теряла вкуса к жизни – просто не было на это времени. Всю свою жизнь она боролась за то, чтобы стать тем, кем стала – тем существом, которым была Нико О'Нилли. А затем как-то утром время настигло ее, и Нико очнулась и осознала, что вот она – здесь. Нико достигла своей цели, и у нее есть все, чего она добивалась: блистательная карьера, любящий (да, пожалуй) муж, уважаемый ею, и чудесная десятилетняя дочь, которую она обожала.

Ей бы прийти в восторг, а она ощутила усталость. Словно все это принадлежало кому-то другому.

Каблуком туфли-лодочки Нико со всей силы надавила на палец другой ноги. Она не будет так думать. Не позволит случайному, необъяснимому чувству одолеть ее.

Особенно этим утром, которое, напомнила себе Нико, столь важно для ее карьеры. Последние три месяца она добивалась встречи с Питером Боршем, новым исполнительным директором компании «Хаккабис», владевшей огромной сетью магазинов розничной торговли и, судя по всему, собиравшейся покорить весь мир. «Хаккабис» не помещала рекламу в журналах, но Нико не видела причин, почему бы не изменить статус-кво. Нико это казалось очевидным, но только она одна в издательском отделе решилась на попытку добраться до «Хаккабис», компании, которую почти все в «Сплатч Вернер» считали ориентированной на «потребителя с низким доходом». Однако Нико снобизмом не отличалась и проследила карьеру Питера Борша по неоднократным упоминаниям за последние годы в «Уолл-стрит джорнал». Питер, добившийся успеха своими собственными силами, окончил Гарвардскую школу бизнеса, причем на стипендию. Нико не сомневалась: заняв пост исполнительного директора, Питер совершит большие перемены, и ей хотелось присутствовать при этом с самого начала. Но даже для того, чтобы добиться встречи, пришлось неделями обхаживать Питера – Нико посылала ему написанные от руки письма, а также статьи и книги, способные, как она надеялась, заинтересовать его, включая редкий экземпляр первого номера «Искусства войны». Наконец пять дней назад Питер позвонил сам и согласился на встречу.

Нико достала пудреницу и быстро проверила макияж. В ее обязанности вообще-то не входило добиваться этой встречи (этим должен был заниматься ее босс, Майк Харнесс), но полгода назад Нико решила, что неприятное чувство, донимавшее ее в последнее время, – результат обычного застоя. Должность главного редактора журнала «Фейерверк» – это, разумеется, чудесно, это волнует и возбуждает. Но она занимает это место уже шесть лет, с тридцати шести, когда стала самым молодым главным редактором за всю пятидесятилетнюю историю журнала. К сожалению, успех подобен красавице: она теряет очарование после пяти дней пребывания у вас в доме, да еще в грязных носках. И поэтому Нико жаждала продвинуться выше. Самый главный пост в «Сплатч Вернер» занимал исполнительный директор, и чтобы получить его, нужно было попасть на должность, следующую за этой, стать главой редакционного отдела. Единственным камнем преткновения для Нико был ее начальник Майк Харнесс, нанявший ее шесть лет назад. Но тут уж речь шла о принципе: ни одним отделом «Сплатч Вернер» не руководила женщина, и пришло время нарушить эту Традицию.

И Нико решила стать первой.

Лимузин въехал за цепь ограждения вертолетной площадки и остановился в нескольких футах от зеленого вертолета «сикорский», мирно ожидавшего на месте посадки. Нико вышла из машины и быстро направилась к вертолету. Однако, не дойдя до него, остановилась, с удивлением услышав звук еще одного подъехавшего автомобиля. Она обернулась и увидела, как в ворота въезжает темно-синий «мерседес».

«Это невозможно», – подумала Нико со злостью, отчаянием и удивлением. «Мерседес» принадлежал Майку Харнессу, исполнительному директору и президенту «Вернер пабликейшнз». Конечно, она говорила Майку о встрече – даже несколько раз – и предлагала лететь вместе, но он с насмешкой отмахнулся от нее, сославшись на более важные дела во Флориде. То, что сейчас он находился не во Флориде, а появился на вертолетной площадке, означало только одно: босс собирается поставить эту встречу себе в заслугу.

Нико прищурилась, когда Майк выбрался из машины. Высокий, немного за пятьдесят и неестественно бронзовый из-за неумеренного использования средств для загара, Майк двинулся навстречу Нико с глуповатой улыбкой. Он явно понимал: она раздражена, но в такой корпорации, как «Сплатч Вернер», где все, что ты говорил, делал и даже носил, становилось пищей для сплетен, приходилось держать свои чувства при себе. Если Нико схлестнется с Майком сейчас, ее окрестят стервой. Если повысит голос, назовут истеричкой. И затем все заговорят о ее поражении. Поэтому Нико посмотрела на Майка со слегка удивленной улыбкой.

– Прости, Майк, – сказала она. – Кто-то, видно, напутал с расписанием. Моя помощница заказала этот вертолет пять дней назад для встречи в «Хаккабис».

Теперь мяч на его стороне поля, подумала Нико. Ему придется признать, что он незваный гость на ее встрече.

– После всех усилий, приложенных нами для организации этой встречи, я решил, что мне стоит поехать и познакомиться с этим Боршем, – ответил Майк. «И затем вернуться к Виктору Мэтрику и рассказать ему, как он сам устроил эту встречу», – мысленно добавила Нико, внутренне кипя.

Она кивнула, лицо ее хранило обычное бесстрастное выражение. Предательство Майка было неслыханным, но не таким уж неожиданным – обычное дело для руководителей «Сплатч Вернер», где, как правило, можно творить что угодно, пока это сходит с рук.

– Что ж, тогда летим, – холодно проговорила она и начала подниматься в вертолет.

Усевшись на мягкое кожаное сиденье, Нико размышляла о том, что добивалась этой встречи три месяца, а Майк разрушил все за три минуты. Расположившись рядом, он как ни в чем не бывало спросил:

– А как тебе последний приказ Виктора? По-моему, он выжил из ума, верно?

Нико уклонилась ответа. Упомянутый приказ, касавшийся оконных жалюзи, Виктор Мэтрик разослал по электронной почте всем служащим компании. «Все оконные жалюзи необходимо поднять до половины окна, или точно на три фута четыре дюйма над подоконником». Как большинство исполнительных директоров, Виктор, которому было семьдесят пять, а то и все восемьдесят, отличался причудами. Каждые несколько месяцев он без предупреждения проходил по коридору здания «Сплатч Вернер», после чего и появлялись эти приказы. Учитывая его возраст и странное поведение, почти все руководители считали, что Виктор не в своем уме и долго так продолжаться не может. Но вот уже пять лет, как они говорили это, и Нико не всегда соглашалась с ними. Виктор Мэтрик, вне всякого сомнения, был сумасшедший, но не в том смысле, как полагали люди.

Нико достала газету «Уолл-стрит джорнал» и раскрыла ее. Почти все из руководящей верхушки «Сплатч Вернер» метили на место Виктора, включая Майка и еще одного начальника, внушающего беспокойство, – Селдена Роуза. Селден Роуз был президентом отдела кабельного телевидения, и хотя они с Венди находились на одном уровне, она постоянно волновалась, что Селден Роуз пытается расширить свою территорию за счет ее отдела. Нико не составила о Селдоне Роузе определенного мнения, но в такой компании, как «Сплатч Вернер», все, кто обладал властью, могли в одну секунду ополчиться на тебя. Мало каждый день выполнять свою работу, значительное время необходимо уделять тому, чтобы защитить свое положение и вынашивать тайные планы продвинуться выше.

Нико уставилась в газету, делая вид, что заинтересовалась материалом о розничной торговле. Она полагала, что Майку и в голову не приходит, будто Нико сама мечтает о месте исполнительного директора «Сплатч Вернер». При поистине византийских интригах и огромном давлении немногие женщины – да и мужчины, коль на то пошло – мечтали о подобной работе. Но Нико не стыдилась своих амбиций, а двадцать лет корпоративной жизни убедили ее, что она способна выполнять работу так же хорошо, как мужчина… а возможно, и лучше.

Взять хотя бы Майка, думала Нико, поглядывая на него. Наклонившись вперед и перекрикивая шум двигателей, только что включенных пилотом, он делился какими-то спортивными новостями. В корпорациях полным-полно мужчин, подобных Майку, – не особенно умных или интересных, но знающих правила игры. Они умеют заручиться симпатией других могущественных людей; они всегда приветливы и преданны, они – «командные игроки»; они продвигаются по служебной лестнице благодаря тому, что им известно, чью задницу лизать и когда. Нико подозревала, что Майк стал исполнительным директором и президентом «Вернер пабликейшнз», поскольку всегда умудрялся доставать Виктору Мэтрику, одержимому всеми видами спорта и соревнованиями, билеты на главные спортивные события, посещаемые и самим Майком.

Что ж, Майк Харнесс не единственный, кто знает правила игры, злобно подумала Нико. Пару лет назад она испытывала бы жуткий дискомфорт при мысли, что пытается отобрать работу у своего начальника, особенно у такого, как Майк, в целом разумного человека. Но за последний год отношение Майка к ней изменилось. Поначалу едва заметно, что выразилось в резких замечаниях во время деловых встреч, а затем более открыто, когда он намеренно исключил Нико из списка докладчиков на корпоративной встрече, проводимой раз в два года. А теперь вот это, размышляла она: пытается перехватить у нее встречу с «Хаккабис» – встречу, до которой сам Майк ни за что не додумался бы, а если бы и додумался, то не сумел бы устроить ее.

Вертолет с урчанием оторвался от земли, и Майк повернулся к Нико.

– Я только что прочитал статью о Питере Борше и «Хаккабис» в этой газете, – заметил он. – Хорошая заявка. Борш может нам очень пригодиться.

Нико равнодушно улыбнулась. Статья появилась два дня назад, и то, что Майк собирался выдать происходящее за свою идею, снова наполнило Нико негодованием. Она больше не могла закрывать глаза на то, что Майк пытается давить на нее, а через несколько месяцев он, возможно, попытается уволить ее. Его появление этим утром – не что иное, как открытое объявление войны. С этого момента – или она, или он. Но годы корпоративной жизни научили Нико сдерживать эмоции, никогда не позволять противнику узнать о своих истинных чувствах или о том, как собираешься поступить с оппонентом при необходимости. Нико сложила газету и расправила юбку. Чего Майк не знал, так это того, что она уже предприняла шаги для его смещения.

Месяц назад, когда помощница Нико отыскала экземпляр первого издания «Искусства войны», она сама пошла к Виктору Мэтрику и попросила у него специальное разрешение на покупку книги, которая стоила больше тысячи долларов. Естественно, Нико объяснила, зачем ей понадобилась книга и какие усилия уже были предприняты, и Виктор похвалил ее за «творческий подход». Ирония состояла в том, что, если бы Майк не исключил Нико из числа докладчиков на корпоративной встрече, она, возможно, не решилась бы действовать за его спиной. Но поступок Майка стал открытым оскорблением: о нем толковали в течение нескольких недель до и после совещания. Если Майк хотел уничтожить ее, ему следовало бы действовать более умно, подумала она.

Но Майк допустил ошибку, и теперь она должна делать вид, будто все согласует с ним. Если встреча в «Хаккабис» закончится неудачей, это будет вина Майка. Если пройдет хорошо и Майк отправится к Виктору, тот сразу поймет, что происходит. Ничто не укрывалось от пугающих голубых с желтизной глаз Виктора, и ему не понравится, что Майк опустился до столь мелочного поведения.

Эти мысли, промелькнувшие на фоне смутных силуэтов небоскребов, заставили Нико снова почувствовать себя бойцом. По мере того как вертолет снижался, проплывая мимо высоких зданий, похожих на лес из тюбиков губной помады, Нико ощутила, как ее охватывает дрожь возбуждения, близкого к сексуальному. Она испытывала ее каждый раз, когда видела знакомый бетонно-стальной пейзаж. Нью-Йорк по-прежнему оставался лучшим местом в мире, и уж наверняка одним из немногих, где женщина, подобная Нико, могла не только выживать, но и править. И когда вертолет низко пролетел над Уильямсбергским мостом, Нико невольно подумала: «Этот город – мой! Или, во всяком случае, будет моим, и скоро».


Кофеварка заурчала, как существо, очищающее кишечник, когда через фильтр начала проталкивать воду в кофейник.

Даже кофеварка счастливее ее, безутешно подумала Виктория, наливая горькую жидкость в простую белую кружку.

Она бросила взгляд на часы на стене, вовсе не желая напоминать себе о времени. Одиннадцать утра, а Виктория все еще дома, в китайской пижаме голубого шелка с рисунком в виде смешных собачек.

Виктория положила в кофе три ложки сахара.

Взяв кружку, она покинула кухню и прошла через рабочий кабинет со встроенными книжными полками и телевизором с плоским экраном, через холл и спустилась по ступенькам в гостиную с камином, в котором горели дрова. Риэлторы называли ее квартиру маленькой жемчужиной, и, глядя на арочный потолок высотой двенадцать футов, откуда свисала роскошная старинная люстра из хрусталя баккара, Виктория размышляла, долго ли она еще сможет позволить себе здесь жить.

Сейчас ее компания переживала кризис, причем все это знали.

Во всю длину стены с французскими окнами, выходившими на улицу, шел диванчик, и Виктория устало опустилась на него. Последние две с половиной недели она путешествовала, покинув город через три дня после катастрофического показа, и маленький обеденный стол красного дерева до сих пор был завален газетами с рецензиями на ее дефиле. Снисходительности критики не проявили. Прошел почти месяц, но она до сих пор помнила каждое едкое слово: «У Виктории не получилось…» «Заблудилась…» «Разочарование…». И хуже того: «Кто станет носить эту одежду, а если и станет, то куда?» – и последний пинок: «Виктория Форд – клоун, а не дизайнер одежды, это более чем очевидно после показа ее последней коллекции, в которой она попыталась превратить высокую моду…» Эти слова преследовали Викторию как дурной запах. Она понимала, что многие художники не читают рецензий, но сама не могла уклониться от этого, убежать от неприятной реальности. Лучше знать правду и пытаться справиться с ситуацией. Возможно, следовало бы выбросить газеты, но она присоединит вырезки ко всем остальным, когда-нибудь перечитает их снова и посмеется. Даже если не посмеется, не важно, потому что она уже не будет дизайнером. А если Виктория не будет дизайнером, тоже не важно: значит, она умрет.

Виктория посмотрела в окно и вздохнула. Она, вероятно, слишком стара, поэтому видит мир только в белом и черном цветах и считает, что ей лучше умереть, если она не может быть модельером. Но именно это чувство не покидало Викторию всю жизнь, начиная с восьми лет, когда, сидя в приемной дантиста, она впервые взяла в руки журнал «Вог» (ее дантист, позднее поняла Виктория, видимо, был более элегантным, чем она полагала). И, разглядывая страницу за страницей модную одежду, Виктория вдруг перенеслась в другой мир – туда, где, казалось, представлялись безграничные возможности для воплощения всех ее фантазий. А затем медсестра назвала ее имя. Подняв глаза, Виктория осознала, что сидит на зеленом литом пластмассовом стуле в комнатке с облезлыми стенами горчичного цвета. Вначале она увидела все детали обстановки отчетливо, как под увеличительным стеклом, и ее осенило. Виктория никогда не испытывала столь сильного чувства и тотчас поняла, что именно для этого она и создана. Чтобы стать модельером. Это ее судьба.

Она была чудачкой, но тогда еще не понимала этого. Ребенком и подростком Виктория думала, что все похожи на нее и, как и она, точно знают, чего хотят в жизни. Виктория помнила: даже в десять лет она уверенно говорила другим детям, что хочет быть модельером, хотя понятия не имела ни о том, как этого добиться, ни о том, что такое моделирование одежды…

И это детское невежество, возможно, сослужило ей добрую службу. Виктория встала и начала ходить по восточному ковру перед камином. Это детское невежество позволило ей смело осуществлять свою безумную мечту. Сейчас она не дерзнула бы на это.

Виктория покачала головой, с нежностью вспомнив свои первые дни в Нью-Йорке. Новизна всегда волновала и возбуждала ее. Даже скудость средств не пугала, ибо она решила: есть только один путь – наверх. В те первые нью-йоркские дни город, казалось, помогал ей осуществить мечту. В восемнадцать лет Виктория приехала сюда учиться в художественной школе и как-то ранней осенью, когда еще не холодно, но в воздухе ощущается дыхание зимы, совсем как сегодня, ехала в метро, и какая-то женщина спросила, где она купила свой пиджак. Виктория посмотрела на мелированные волосы пассажирки, на ее костюм процветающей женщины, на белую блузку с воротничком в виде маленького галстука-бабочки, модного тогда, и заявила с дерзостью молодости:

– Я сама сшила его. Я дизайнер одежды.

– Если вы дизайнер одежды, – недоверчиво сказала женщина (вполне объяснимое недоверие, подумала Виктория; плоскогрудая, как мальчишка, она выглядела гораздо моложе своих восемнадцати лет), – то приезжайте ко мне. – Порывшись в своей сумочке от Луи Вюиттона (Виктория до сих пор помнила эту роскошную сумочку), дама вручила ей визитную карточку. – Я занимаюсь закупками для универмагов. Приезжайте ко мне в десять утра в понедельник со своей коллекцией.

Коллекции у Виктории не было, но она не считала это препятствием. Удивительная встреча с Мирной Джеймсон состоялась в пять вечера в среду. К восьми тридцати трем утра понедельника (это оставило Виктории время принять душ и к десяти добраться до Швейного квартала) Виктория обладала коллекцией из шести предметов, включая ее пиджак. Она потратила эти пять дней и двести долларов – все деньги, отложенные на оплату квартиры, – рисуя эскизы, покупая ткани и строча на швейной машинке, подаренной родителями к окончанию школы. Виктория работала день и ночь, урывая несколько часов для сна на видавшей виды кровати, которую притащила с улицы. Город тогда был другим – бедным и разрушающимся, и жизнь в нем поддерживалась только за счет непреклонной решимости и несокрушимого цинизма его обитателей. Но под этой грязью таился здоровый оптимизм надежды, и пока Виктория трудилась, весь город, казалось, жил в едином с ней ритме. Она кроила и шила под гудки автомобилей, крики и бесконечную музыку из динамиков. Возможность провала даже не приходила ей в голову.

Мирна Джеймсон работала на «Маршалл филдз», известный чикагский универмаг, и ее офис находился в замысловатом здании на углу Седьмой авеню и Тридцать седьмой улицы. Швейный квартал походил на арабский базар. Вдоль улиц располагались частные лавочки, где торговали тканями, галантереей, пуговицами, молниями и дамским бельем; под выхлопы включенных двигателей грузовиков рабочие катили кронштейны с одеждой и мехами, продираясь сквозь людскую толчею. Карманники, бродяги и другие темные личности отирались у входов в здания, и Виктория крепко прижала к груди сумку со своей коллекцией из полудюжины нарядов, представив себе иронию ситуации – столько вкалывать, чтобы быть обворованной.

Офис Мирны Джеймсон состоял из двух комнат в середине длинного мрачного коридора, выстланного линолеумом; в первой комнате сидела молодая женщина с лицом сердитой пчелы и с клацаньем барабанила длинными ногтями по кнопкам телефона. За открытой дверью находился кабинет Мирны. Виктория увидела красивую ногу – черные колготки и элегантные черные остроносые лодочки. Мирна была первой настоящей деловой женщиной, с которой столкнулась Виктория, а в те дни деловые женщины считались неприятными особами. Мирна вышла из своего кабинета и окинула Викторию взглядом.

– Вы все же пришли, – холодно проговорила она. – Посмотрим, что вы принесли.

Пять бессонных ночей внезапно дали о себе знать, и Виктория чуть не расплакалась. Впервые она осознала, что Мирне может не понравиться ее коллекция, и мысль о провале устрашила Викторию. Позор подкосит ее и определит дальнейший ход жизни. Что, если она, продолжив свои попытки, будет терпеть неудачи? Ей придется вернуться домой и работать в магазине по продаже копировальных аппаратов, как ее лучшая подруга из старших классов, которой так и не удалось вырваться из маленького городка…

– Очень славно, – проговорила Мирна, разглядывая вещи. То, как она рассматривала образцы, поднимала их, поворачивала и изучала ткани, заставило Викторию увидеть и себя как под микроскопом. В резком свете флуоресцентных ламп она заметила, что Мирна рябая и старается скрыть это под толстым слоем косметики. – Раньше вы, конечно же, ничего не продавали? Или вы что-то от меня скрываете? – спросила Мирна, настороженно глядя на Викторию.

Та не поняла, о чем говорит Мирна.

– Нет… – Она помедлила. – Я только…

– Вы когда-нибудь продавали свои изделия универмагам? – с нетерпением осведомилась Мирна.

– Нет, – ответила Виктория. – Это моя первая коллекция. Но это ничего? – охваченная паникой, спросила она.

Мирна пожала плечами:

– Каждый с чего-то начинает, не так ли? Это значит, что большого заказа я пока не сделаю. Если ваши небольшие партии будут хорошо продаваться, в следующем сезоне мы купим больше.

Потрясенная Виктория кивнула.

Потом она выскочила на улицу, голова у нее кружилась от восторга. Впереди у Виктории минуты торжества, которые изменят ее жизнь, но ничто не сравнится с тем первым разом. Она прошла по Тридцать седьмой улице к Пятой авеню, не понимая, куда идет, и остановилась у Рокфеллеровского центра посмотреть на оживленный каток. Город казался ей страной Оз, полной волшебных возможностей, и только добравшись до парка и расплескав часть энергии, Виктория зашла в телефонную будку и позвонила своей лучшей подруге по художественной школе – Кит Каллендер.

– Она сказала, что начнет с небольших партий, но заказала восемнадцать изделий! – воскликнула Виктория.

Заказ им обеим показался огромным, и в тот момент Виктория не помышляла о том, что когда-нибудь будет получать заказы на десять тысяч изделий…

Еще три недели шитья до позднего вечера – и первый заказ был готов. Виктория пришла в офис Мирны с тремя пакетами из супермаркета.

– Что вы здесь делаете? – удивилась Мирна.

– Принесла ваш заказ, – с гордостью ответила Виктория.

– У вас нет поставщика? – изумилась Мирна. – Что мне прикажете делать с вашими пакетами?

Виктория улыбнулась при этом воспоминании. Тогда она ничего не знала о технической стороне профессии дизайнера; понятия не имела, что существуют закройные и швейные комнаты, где создают свои модели настоящие дизайнеры. Но амбиции и пылкое желание (желание такого рода большинство женщин испытывают к мужчинам, догадывалась она) побуждали ее устремляться вперед. А потом она получила по почте чек на пятьсот долларов. Всю ее одежду продали. В восемнадцать лет Виктория попала в этот бизнес.

До тридцати лет она продвигалась вперед. Вместе с Кит они переехали в крошечную квартирку с двумя спальнями в Нижнем Ист-сайде, на улице, заполненной индийскими ресторанчиками и полуподвальными «кондитерскими магазинами», где торговали наркотиками. Подруги кроили и шили, пока у них не начинали слипаться глаза. Потом они ходили по вернисажам и тускло освещенным ночным клубам, где плясали до трех ночи. Виктория едва зарабатывала на то, чтобы оплачивать расходы и на жизнь, но это было не важно. Она знала, что большой успех ждет ее впереди, а пока довольствовалась тем, что живет в этом городе и занимается тем, о чем мечтала.

А затем Виктория получила первый большой заказ от «Бенделса», универмага, который поддерживал молодых, прокладывающих себе дорогу дизайнеров. Это стало еще одним поворотным пунктом в ее судьбе – заказ был так велик, что Виктории выделили уголок на третьем этаже, с ее именем и логотипом на стене. Но существовало одно препятствие. Стоимость производства этой одежды требовала огромного вложения наличных, более чем двадцати тысяч долларов, а их у Виктории не было. Она попыталась занять деньги в трех банках, но в каждом из них операторы терпеливо объясняли, что для получения займа необходимо иметь дополнительное обеспечение, например дом или машину. Их можно продать и вернуть деньги банку в случае, если ей не удастся выплатить заем.

Виктория не находила решения этой головоломки, но однажды ей позвонила Мирна Джеймсон и предложила связаться с неким Говардом Фрипплмейером. Он подонок, пояснила Мирна, настоящий жук, но работает в этом бизнесе уже тридцать лет и способен ей помочь.

Говард Фрипплмейер оказался именно таким, как сказала Мирна, отчасти хуже. Их первая встреча состоялась в кафе, где Говард поглощал сандвич с копченой говядиной, даже не вытерев горчицу, скопившуюся в уголках рта. На нем была коричневая одежда, и он носил накладную челку. Покончив с едой, Говард взял свой экземпляр «Дейли ньюс» и на пятнадцать минут исчез в мужском туалете. Виктории очень хотелось расплатиться по своему счету и сбежать, но она находилась в отчаянном положении.

Вернувшись, Говард заявил, что считает Викторию хорошей инвестицией – у нее есть потенциал. В течение следующего года он вложит в компанию Виктории восемьдесят тысяч долларов; взамен Говард хотел получить тридцать процентов от ее прибылей. Виктория сочла это удачной сделкой. Говард внушал отвращение неприятным характером, к тому же от него исходил странный резкий запах, но Виктория знала, что ей с ним не спать. И она нуждалась в нем.

– Позволь мне позаботиться о деньгах, дитя, – сказал он, закуривая десятую сигарету «Парламент». – Твое дело – мода. Я в этом бизнесе тридцать лет и понимаю творческих людей. Когда вы думаете о деньгах, у вас все идет вкривь и вкось.

Виктория кивнула. Она доверилась Говарду по недостатку опыта. Говард перенес ее мастерскую в большую комнату в здании на Седьмой авеню, где по коридорам, выкрашенным унылой серой краской, гуляло эхо, а чтобы попасть в женский туалет, требовался ключ. От здания исходил дух отчаяния, несбывшихся обещаний и надежд, но после работы в крошечной квартирке Виктория расценивала это помещение как огромный шаг вперед.

Одежда ее продавалась. Говард сказал, что компания должна получить за год двести тысяч долларов – ошеломляющую сумму.

– Разумеется, до вычета моих восьмидесяти тысяч плюс моих тридцати процентов: шестьдесят тысяч плюс восемьдесят – всего сто сорок.

Это казалось Виктории несправедливым, но, слишком робкая, она не спорила.

– Да он просто грабит тебя! – воскликнула Кит. По соседству с ними жила сотрудница банка, и однажды вечером Виктория рассказала ей о сложившейся ситуации.

– Так дела не делаются. – Женщина покачала головой. – Ты в нем не нуждаешься. Все очень просто – спрос и предложение. Ты все можешь делать сама.

Существовала только одна проблема: как избавиться от Говарда на законных основаниях? Обрадовавшись решению своих денежных проблем, Виктория подписала контракт и взяла на себя обязательство платить Говарду тридцать процентов до конца своей жизни.

Ей предстояло навсегда остаться рабыней Говарда. Сокрушаясь о своей глупости и мучаясь бессонницей, Виктория размышляла, есть ли способ отделаться от Говарда, не нанимая для этого киллера. Виктория поклялась, что если найдет решение, то никогда уже не свяжется с партнером…

А затем Говард сделал нечто странное – открыл в здании через дорогу новую компанию по производству одежды.

Это было удивительно, но Виктория не слишком о том задумывалась, поскольку таким образом освобождалась от него. Каждое утро он приезжал в мастерскую с Лонг-Айленда – в дешевом тренче, с картонной коробкой и «Дейли ньюс». В коробке всегда находились три кофе и булочка. Первым делом Говард брался за телефон и три часа вел переговоры, потом шел в кафе обедать. У него, вероятно, было множество приятелей в швейной индустрии, и он разговаривал с ними часами. Виктория недоумевала, как им при этом удается выполнять какую-то работу. Она принципиально не обращала внимания на босса, но мастерская состояла из одной большой комнаты, поэтому деться от Говарда и его разговоров было некуда. А когда он наконец освобождал телефон, то инспектировал ее рисунки.

– Это не годится, – говорил Говард. – Кто будет носить это в Миннесоте?

– Говард, я сама из Миннесоты. Я пытаюсь отойти от Среднего Запада…

– Чего ради? Чтобы поместить пару красивых фотографий в «Вог»? Продаже одежды красивые фотографии в «Вог» не способствуют. Необходимость что-то надеть на встречу с дружком субботним вечером – вот это помогает продавать одежду. И ничего открытого не нужно. Парням нравится видеть своих девчонок в милых и скромных нарядах…

– А я хочу видеть свою одежду именно в «Вог», – горячо шептала она. – И увижу, обещаю тебе…

Затем Говард наклонялся к ней, окутывая своим фирменным запахом, и улыбался. Его зубы с серым налетом, казалось, не знали прикосновения зубной щетки.

– Ты хоть раз видела модельеров «Вог»? – спрашивал он. – Халстона, Клайна… даже Скааси, который был Исаакс, но решил писать свое имя наоборот… все они педерасты-евреи. Ты видела среди них хоть одну женщину-дизайнера? Да ни в жизнь. А все потому, что когда дело доходит до моды или до чего-то другого важного – фильмов, архитектуры, живописи, – все лучшие – мужчины. И на то есть причина…

Говард никогда не пояснял, что же это за причина, а Виктория никогда не спрашивала. Ей не хотелось услышать ответ.

Вместо этого, мысленно кляня его, она возвращалась к эскизам. «Когда-нибудь…» – думала Виктория. И говорила себе, что, если заработать для Говарда достаточно денег, он, быть может, сгинет и оставит ее в покое.

И однажды он так и поступил. Не приехал утром, а явился около четырех часов дня. Так продолжалось несколько недель, и Виктория, радуясь избавлению от его ежедневного присутствия, не интересовалась, в чем дело. Но заметила, что, как бы поздно она ни засиживалась, Говард всегда оставался в мастерской после ее ухода.

Еще через несколько недель Виктория встретила на улице Мирну Джеймсон.

– Так, значит, Говард разместил твои вещи в «Дресс барн»? – спросила она.

Виктория с удивлением посмотрела на нее и покачала головой, полагая, что Мирна ошибается.

– Это должен быть какой-то универмаг. Возможно, «Блумингдейл»…

– Милая! – фыркнула Мирна, касаясь запястья Виктории. – Я знакома с твоими вещами. Я где угодно узнаю твой почерк. Это же моя профессия как-никак.

– Но это исключено, – возразила Виктория.

– Я знаю, что видела. В воскресенье я побывала в магазинах «Дресс барн» в пяти районах, и в каждом стояли кронштейны платьев, очень похожих на твои. К ним даже прилагались кружевные перчатки с бархатными ленточками… И что это за новая компания, которую Говард открыл через дорогу, в четырнадцать одиннадцать?

Виктория машинально покачала головой. В Швейном квартале дома называли по номерам, и здание номер 1411 по Бродвею считалось самым сомнительным в этом районе. Огромное количество одежды, словно рабы, продавалось здесь с аукциона оптовикам сетевых магазинов; об этом строении, уродливом пасынке индустрии, никто не хотел говорить. Виктории стало страшно. Поблагодарив Мирну, она бросилась через улицу, уворачиваясь от машин. Не может быть, думала она. Даже Говард не способен на такую глупость, чтобы тайком продавать ее одежду тут. Это погубит ее имя и его вложения – и не имеет смысла. Виктория ведь проверяла записи, но все как будто было в порядке…

В фойе дома номер 1411 нестерпимо воняло жиром от миллиона пакетов с купленной навынос едой, которые, наверное, пронесли через этот вестибюль за последние семьдесят лет. На стене висел список контор, размещавшихся в здании, но Виктория не знала, что ищет… Говард мог как угодно назвать новую компанию, и он достаточно умен, чтобы не использовать свое имя. Виктория решила подняться на второй этаж, где проходили аукционы, и точно – в центре огромного помещения, заставленного бесчисленными кронштейнами с одеждой, ожидавшими своей очереди на торгах, Виктория увидела два с изделиями, точно копировавшими ее фасоны. Она пощупала ткань и поморщилась – все платья были сшиты из дешевых тканей: они расползутся после трех или четырех выходов в свет и сядут после химчистки. Виктория посмотрела швы – строчка неровная, срезы не обработаны. Затем она добралась до ярлыка. Ее торговым знаком был розовый квадратик с надписью «Виктория Форд», вышитой затейливыми буквами. Ярлык на этих дешевых копиях авторских моделей был почти таким же, но на нем значилось другое имя – «Вицерой Фьорд».

Отпрянув от платья, словно оно было заразным, Виктория отступила на шаг, в ужасе зажала рот рукой. Он даже не потрудился изменить имя. Должно быть, считает ее идиоткой. Неужели Говард думал, что ему все сойдет с рук? Видимо, да. Вероятно, он считал ее глупой девчонкой, готовой делать все, что он ни пожелает, девчонкой, которую он использует, ограбит, а затем выбросит вон без всяких для себя последствий.

Что ж, его ожидает нечто другое.

Викторию охватила ярость. Говард украл ее дитя, и она убьет его. Нет. Сначала покалечит, а потом убьет. Одно дело погубить ее, и совсем другое – уничтожить ее бизнес.

Эти ощущения были абсолютно новы для Виктории. Она и не предполагала, что способна так разозлиться. Вернувшись вниз, Виктория вычислила название его «новой компании» и направилась к нужной двери. Говард сидел за металлическим столом, водрузив на него ноги, заталкивал в рот какую-то снедь, похоже, целиком состоявшую из крошек, и говорил по телефону.

– В чем дело?! – рявкнул он, словно раздраженный ее появлением.

– Ах ты, мерзавец! – закричала Виктория во всю силу легких, схватила с его стола бумаги и швырнула на пол.

– Какого черта?.. – проблеял он и сказал в трубку: – Я перезвоню.

– Да как ты смеешь? – крикнула Виктория и двинулась на Говарда, будто собираясь ударить его. – Я видела те платья. На втором этаже…

Но не успела Виктория продолжить, как он вскочил и перебил ее.

– Да как ты смеешь? – закричал Говард, тыча в нее пальцем, как если бы он был пострадавшей стороной. – И чтобы ты больше никогда не являлась в мой офис и не орала на меня!

То, что Говард стал защищаться, застало Викторию врасплох, и она замерла, не зная, что сказать.

– Я видела те платья…

– Да? И что? – поинтересовался он, наклоняясь, чтобы поднять газету. – Ты видела какую-то одежду. А теперь пришла сюда и вопишь как полоумная…

Ее снова охватил гнев.

– Ты украл мои фасоны! – крикнула Виктория. – Ты не смеешь этого делать. Не смеешь грабить меня.

Говард скорчил брезгливую гримасу.

– Ты ненормальная. Убирайся отсюда.

– Ты не можешь так поступать!

– Как – так? – Он насмешливо пожал плечами. – Наш бизнес построен на копировании… это все знают.

– Позволь мне кое-что объяснить тебе, Говард – угрожающе проговорила Виктория. – Не пытайся мне навредить. И не думай, что ты увидишь еще хоть один цент из моих доходов, заработанных с таким трудом…

– Да что ты? – побагровев, перебил он. Подошел к Виктории и, рванув ее за руку, потащил к двери. – У меня есть подписанный тобой листочек бумаги, и на нем значится совсем другое. Так что выбрось эти мысли из головы.

В следующее мгновение Виктория оказалась в коридоре, а Говард захлопнул у нее перед носом дверь.

Лицо Виктории горело от злости и унижения. Несколько секунд она, потрясенная, стояла в коридоре и не могла уразуметь, что произошло. Говард должен был испугаться: он нарушал закон. Ему следовало хотя бы сделать вид, что он напутан. Но он каким-то образом повернул все так, что чудовищем, ненормальной оказалась она. Виктория вдруг осознала, что всю свою власть над ним утратила в тот момент, когда перешла на крик.

И – черт возьми! – теперь Говарду известно, что она знает о его махинациях. Подойдя к лифту, Виктория несколько раз нажала на кнопку: ее охватило паническое желание покинуть здание. Ей не хотелось, чтобы Говард вышел из конторы и застал ее здесь – она была не готова к новому столкновению. Следовало сохранить в тайне факт его воровства, пока она не разберется, что с этим делать. Дверь лифта наконец открылась, и Виктория, войдя в кабину, прислонилась к стене, глаза ее наполнились слезами. Это несправедливо. Она из кожи вон лезла, чтобы добиться известности, надеялась, что будет вознаграждена за хорошую работу, а тут явился какой-то негодяй и обокрал ее. Она этого так не оставит. Она не позволит Говарду выйти сухим из воды.

– Пора тебе научиться вести себя как взрослая, – посоветовала ей соседка, банковская служащая. – Ты деловая женщина. Тебе незачем самой разбираться с этим подонком. Ты должна бороться за свои деньги. Возбуди иск. Пусть его вызовут в суд и разберутся с ним.

– Я не могу так поступить, – возразила Виктория. – Подумают, что я склочница.

Однако этот разговор заставил Викторию задуматься. Чтобы выжить, ей следует дать понять коллегам и конкурентам: если вы встанете поперек дороги Виктории Форд, она отомстит вам. Последствия не замедлят сказаться.

Она попросила Кит изобразить покупателя от сети магазинов и направила ее на встречу с Говардом в компанию «Вицерой Фьорд». Кит прикинулась, будто ей понравилась одежда, и сделала снимки «Полароидом». Затем Виктория сфотографировала свои модели и через Мирну. Та очень сочувствовала ей и нашла адвоката.

Три месяца спустя Виктория снова встретилась с Говардом – в зале суда. От него, все так же скверно одетого, дурно пахло, и он казался абсолютно невозмутимым, словно подобное случалось с ним постоянно. Виктория выложила фотографии изделий Говарда рядом со снимками своих моделей, и когда судья объявил о перерыве для принятия решения, адвокат Говарда предложил договориться. Если Виктория вернет Говарду восемьдесят тысяч долларов, они забудут о тридцати процентах и она станет свободной.

Виктория испытала огромное облегчение. Она довольно легко отделалась и усвоила серьезный урок: важен не только бизнес, но и те, с кем ведешь дела. Этот урок каждый дизайнер усваивает, учась на своих ошибках, потому что ничему подобному в художественных школах не обучают…

Зазвонил телефон. Викторию охватил страх. Наверное, плохие новости. За последние три недели дурные новости сыпались одна за другой, предвещая катастрофу.

Она не хотела снимать трубку, но решила, что это трусость. Из дизайнерской студии звонила ее помощница, Триш.

– Три раза звонил господин Икито. Он говорит, это срочно. Я подумала, вы, наверное, захотите об этом знать.

– Спасибо. Я сейчас же перезвоню ему.

Виктория положила трубку и обхватила себя руками, словно желая согреться. Что скажет господин Икито? Уже неделю Виктории удавалось избегать разговора с ним под предлогом, что она путешествует, но когда дело идет о бизнесе, японцы проявляют настойчивость. «Вы мне нравитесь… вы быстро принимаете решения», – пять лет назад сказал ей господин Икито, когда они начинали сотрудничать. Однако Икито хотел делать деньги, и он откажется от Виктории, едва почувствует, что ее изделия больше не продаются. Но предлагаемое им решение было неприемлемо.

По сравнению с линиями Ральфа Лорена и Калвина Клайна компания Виктории Форд была невелика, но за пять лет совместной работы с японцами она выросла в мини-консорциум, оставив далеко позади крошечное дело с персоналом, состоявшим из одного человека, которое она вела из своей квартиры. В Японии у Виктории было восемьдесят три магазина, и в этом году они с Икито собирались выйти на китайский рынок – в соседнюю страну с огромным числом потенциальных клиентов. Господин Икито имел лицензии на модели Виктории – включая не только одежду, но и сумочки, обувь, солнцезащитные очки и другие аксессуары – и производил их в Японии, неся расходы на производство и отчисляя Виктории процент от прибыли. Вместе с бизнесом господина Икито ее компания приносила теперь почти десять миллионов в год.

Весенняя коллекция господину Икито не понравилась, более того, показалась ему уродливой. Поэтому через два дня после показа Виктория полетела в Токио на встречу, где испытала жуткое унижение. Господин Икито предпочитал европейский стиль одежды, но сохранял японскую манеру ведения дел: сидел за низким деревянным столиком, на котором подготавливали традиционную чайную церемонию, и просматривал тем временем каталог весеннего сезона. Японец был низенький мужчина с короткими седеющими волосами и ртом, похожим по форме на рыбку гуппи.

– Что с вами случилось, мисс Виктория? – спросил он, брезгливо переворачивая страницы. – Откуда у вас подобные идеи? Это же не вы. И кто станет носить подобную одежду? Какая женщина наденет летом длинную юбку? Неинтересные мешковатые модели. Женщины хотят показывать ноги.

– Господин Икито, – ответила Виктория, склонив голову в знак уважения (она делала это с отвращением, но считала необходимым придерживаться чужих обычаев, ведя переговоры), – я пыталась показать что-то новое. Я хочу экспериментировать, расти. Как модельер…

– Зачем вам это? – в ужасе спросил Икито. – Вы пользуетесь большим успехом. Как говорят в Америке – «не сломано, не ремонтируй».

– Но я стремлюсь стать лучше. Показать все, на что я способна.

Издав презрительный возглас, Икито помахал перед своим лицом руками, словно отгоняя насекомое.

– Вы там, в Нью-Йорке, всегда думаете только о себе. Здесь же, в Японии, мы думаем о деле.

– Я думаю о деле, – возразила Виктория твердо и в то же время доброжелательно. – Чтобы долго продержаться как дизайнер одежды, я должна совершенствовать свои модели. Показать, что могу делать высокую моду…

– Зачем вам это нужно? – осведомился господин Икито. – Высокая мода денег не приносит. Это всем известно. Пять лет назад вы говорили, что хотите заработать миллионы долларов…

– И по-прежнему хочу…

– Но теперь вы пытаетесь быть Оскаром де ла Рентой. Или, может, месье Сен-Лораном, – продолжал, перебив ее, Икито. – Сен-Лоран миру не нужен. Миру нужна Виктория Форд. – «В самом деле?» – подумала Виктория, глядя на свой чай. – Здесь у нас нет магазинов Оскара. Ну да, один есть – в Токио. Но у Виктории Форд восемьдесят три магазина только в Японии. Вы понимаете, о чем я говорю? – наседал Икито.

– Да, но, господин Икито…

– У меня есть ответ, – произнес японец.

Он хлопнул в ладоши, и его секретарша (никто не принял бы ее за помощницу, подумала Виктория) отодвинула дверь в стене из рисовой бумаги и, сложив руки и склонив голову, спросила по-японски:

– Да, господин Икито?

Он что-то сказал ей. Она кивнула и тихо закрыла дверь. Икито обратился к Виктории:

– Вы еще поблагодарите меня. Вы скажете: «Господин Икито, вы гений!»

Виктория неуверенно улыбнулась, испытывая тошнотворное чувство вины, словно маленький ребенок, совершивший ужасный проступок. «Что ж, – подумала она, – ты разочаровала господина Икито». Виктория никогда не хотела никого разочаровывать. Предпочитала, чтобы все любили ее, хвалили, гладили по головке как пай-девочку. Интересно, размышляла Виктория, почему, какого бы успеха она ни достигала, ее не покидало инстинктивное желание раболепствовать перед мужчиной, облеченным более высокой властью? Она взрослая женщина, имеет свой бизнес, созданный из ничего собственным творчеством и трудолюбием; у нее даже есть черная карточка «Американ экспресс». Но вот Виктория сидит как на иголках перед этим Икито, ожидая его решения, хотя именно она должна диктовать ему условия. Но Виктория не смела оскорбить его. «Почему я не могу быть такой, как Нико?» – недоумевала Виктория. Нико сказала бы: «Господин Икито, вот как я хочу. Или принимаете, или мы расстаемся…»

А затем Икито сделал нечто, от чего у Виктории совсем упало настроение. Он взял чайник и, придерживая крышку, налил ей еще чаю.

Виктория нервно сглотнула. В этот момент она поняла, что «решение» Икито ей не понравится. В Японии подливание кому-то чаю имеет много скрытых значений, но в данном случае это был акт утешения, подготовка к неприятной новости.

Икито взял свою чашку и сделал глоток, бросив на Викторию взгляд, означавший, «что и от нее он ждет того же.

Виктория тоже сделала глоток.

Чай был горячим, и она слегка обожгла нёбо, но Икито, казалось, доставило удовольствие ее молчаливое согласие. Дверь снова сдвинулась, и вошла молодая японка в темно-синем костюме.

– Ага! Мисс Мацуда! – воскликнул Икито.

– Доброе утро, господин Икито. – Молодая женщина приветствовала его низким поклоном. В ее голосе звучал легкий английский акцент, и Виктория предположила, что она училась в Англии, вероятно, в Оксфорде.

– Мисс Виктория Форд, – сказал Икито, – познакомьтесь с вашим новым дизайнером, мисс Мацудой.

Виктория переводила взгляд с мисс Мацуды на Икито, сияющего широкой улыбкой. У Виктории внезапно закружилась голова, но она вежливо протянула руку.

Она не в силах была противостоять этому.

– Мне очень нравятся ваши модели, – проговорила мисс Мацуда, опускаясь на пол рядом с Викторией. – Для меня большая честь работать с вами.

«Мы еще не решили, будем ли работать вместе», – хотелось сказать Виктории, но в горле пересохло и она так и не вымолвила ни слова. Сделала глоток чаю, пытаясь взять себя в руки.

– Мисс Мацуда очень хороший дизайнер. – Икито поглядывал на женщин. – Она создает модели, совсем как прежняя Виктория Форд. Вы их, разумеется, одобрите. Мы продолжаем бизнес, и все довольны.

Виктория кашлянула, прикрывшись рукой.

– Уверена, что мисс Мацуда очень хороший дизайнер, – осторожно проговорила она, не желая с ходу отвергать предложение. – Но я должна посмотреть ее эскизы, прежде чем что-либо решать.

– Вы увидите все рисунки, какие пожелаете. – Икито вскинул руки вверх. – Вы увидите, что она способная. Она отлично копирует кого угодно. Она делает Ральфа Лорена лучше, чем сам Ральф Лорен.

Виктория думала только о том, что нужно отсюда выбираться. Она злилась и чувствовала себя оскорбленной, но, возможно, в ней говорил эгоизм. Когда дело касается бизнеса, порой обнаруживаешь, что соглашаешься с идеями, которые поначалу вызывали презрение, если только дашь себе время обдумать их и подавить обиду. Сейчас важно не подать виду и не позволить, чтобы между ними разверзлась пропасть, поскольку потом через нее не наведешь мостов.

Она встала.

– Спасибо, господин Икито, за ваше любезное предложение. У меня еще одна встреча. Я позвоню вам после ленча.

Виктория сделала рискованный шаг, ибо Икито ожидал, что она проведет у него столько времени, сколько он сочтет нужным. Он нахмурился:

– Вам не нравится это решение?

– О нет, это очень хорошее решение. – Направляясь к двери, Виктория безостановочно, как марионетка, кланялась. Если она будет кланяться, японец, возможно, не воспримет ее поспешный уход как оскорбление.

– Вам нужно решать, – сказал он. – Это очень хорошее предложение.

– Да, господин Икито. Очень хорошее. – Виктория дошла до двери, сдвинула ее в сторону и, не переставая кланяться, шагнула в проем.

– Пока. – Мисс Мацуда изящно помахала ей рукой.

«И в самом деле пока», – подумала, улыбаясь, Виктория.

К сожалению, это подводило некую черту, завершавшую разговор.

Виктория не могла позволить, чтобы ее имя появилось на моделях, ей не принадлежащих, или все же могла? Оказавшись на заполненной людьми улице, она пошла до отеля пешком, надеясь, что это избавит ее от клаустрофобии. Но от шума, толпы, потока транспорта и похожих на щепки зданий, опасно вздымающихся к невидимым небесам, Виктории стало только хуже, и она остановила такси. Дверца открылась, и Виктория опустилась на заднее сиденье.

– Отель «Хайят Токио», – тихо проговорила она.

В номере оказалось еще хуже. Гостиничные номера в Токио были печально известны своими маленькими размерами, и обычно Виктория заказывала небольшой сьют во «Временах года», несмотря на дополнительные расходы. Но в этот раз, словно наказывая себя, она взяла маленький, стандартный номер в «Хайяте», с жесткой двуспальной кроватью (японцы совсем иначе понимают комфорт), едва помещавшейся в узкой комнате. Виктория прошла в ванную (еще одно крошечное помещение размером с кладовку в Нью-Йорке), намочила в холодной воде полотенце и приложила к лицу. Грубая ткань совсем не впитывала воду. Виктория отняла полотенце от лица и, глядя на него, расплакалась.

Так всегда, подумала она. Похоже, с самого начала карьеры она постоянно плачет, а потом возвращается к работе. Работа, слезы, работа, слезы, работа, слезы.

Всхлипывая, Виктория вернулась в комнату и села на жесткую постель. Многих, вероятно, поразило бы, если бы они узнали, сколько Виктория плачет. На людях она была сдержанна, оживленна, оптимистична, всегда верила, что все будет хорошо и впереди новые перспективы. Никто никогда не видел слез Виктории (когда помощницы заставали ее с опухшим лицом, она всегда делала вид, что все в порядке), но, оставшись одна, она давала выход эмоциям…

Она легла на кровать и уставилась в потолок высотой едва в семь футов. Хорошо бы позвонить кому-нибудь – Нико, или Венди, или другу, или любовнику, которых у нее сейчас не было, или даже мужчине по вызову… кому угодно, кто выслушал бы рассказ о ее беде и заверил бы, что она чудесная, позволив ей почувствовать себя лучше… Но позвонить было некому. Виктория поняла: придется справляться со всем самой, как и прежде.

В тот день Виктория не позвонила Икито. Сделав это следующим утром, она улетела в Лос-Анджелес. Виктория сказала японцу: чтобы принять решение, ей нужно несколько дней поразмыслить, но затем, так и не приняв его, сосредоточилась на том, что происходило в магазинах Лос-Анджелеса, Далласа, Майами и Чикаго, где продавались ее вещи. И везде получала один ответ: ее весенняя линия «интересна». Но ведь она подготовила для магазинов и другие модели, в традиционном стиле, не так ли? Нет, не подготовила. А какая реакция в Нью-Йорке? А «Бергдорф» берет ее коллекцию?

Берет, заверила она всех, и «Барни» берет, однако не упомянула, что они выбрали лишь несколько изделий. Самых консервативных. По словам покупателей, они «выражали оптимизм». Но никому не принесет пользы, если они возьмут изделия, которые в конце концов придется продать с восьмидесятипроцентной скидкой.

Проклятие! Виктория в ярости смотрела на телефон, положенный на каминную полку. Что со всеми происходит? Почему они так боятся? Ей было наплевать, кто что говорит. Она знала, что ее весенняя линия – лучшее из того, что она когда-либо создавала в привычном стиле, но более смелая и оригинальная, чем прежние коллекции. Признаться, Виктория ожидала блестящих отзывов, поздравлений, популярности и мечтала, что эта коллекция выведет ее на новый уровень и обеспечит ей место в истории моды. Она хотела, чтобы когда-нибудь люди сказали: «Она была одним из величайших американских модельеров».

Ладно, она обойдется без этого, но это не значит, что не нужно пытаться. В том-то и секрет успеха: раз испытав его, ты жаждешь испытывать его снова и снова. А в Нью-Йорке ничто не сравнится с успехом. Тобой восхищаются, тебя любят и слегка побаиваются. Тогда как неудачников…

Виктория покачала головой. Ей незачем об этом думать. Никто не приезжает в Нью-Йорк, чтобы провалиться. Приезжают, чтобы добиться успеха. Она уже много раз находилась на грани провала, и каждый раз страх заставлял ее трудиться все больше. Но в прошлом это не имело такого значения – не так много стояло на карте. Теперь же было жизненно важно не потерять себя. Она не может утратить самообладание. Она должна сохранять спокойствие и действовать так, будто ничего не случилось, ей ничуть не обидно и все будет хорошо…

Позвонить господину Икито придется. Но что сказать ему?

Виктория не позволит, чтобы у нее забрали ее произведение и отдали кому-то переделать, словно она голливудский сценарист. Она не позволит испортить дело; ведь если пройдет слух, что Виктория не сама создала японскую линию, она потеряет заслуженное доверие, добытое с таким трудом. В Нью-Йорке никто не уважает модельеров, позволяющих другим разрабатывать свои модели, это считается обманом, а те, кто обманывает, не настоящие дизайнеры. Есть черта, и она не переступит ее. Это дело чести, а в мире, где во всех профессиях чести осталось очень мало, приходится защищать действительно настоящее и истинное.

Потеря заокеанских доходов серьезно осложнит жизнь компании, но с этим придется смириться. Подвернется что-нибудь другое. Икито либо согласится принять ее модели, либо лишится их, и разговор она начнет с этого.

Пока Виктория набирала номер, ее взгляд упал на приз Перри Эллиса, горделиво возвышавшийся в центре каминной полки. Увидев награду, она остановилась. Это проклятие, лихорадочно подумала Виктория. Проклятие, которое в конце концов настигло ее. Приз Перри Эллиса – почетнейшая награда в индустрии моды; его присуждают раз в два года самому многообещающему дизайнеру в память о Перри Эллисе, который умер от СПИДа в конце восьмидесятых. Присуждение этого приза способствовало карьере молодого дизайнера, выводя его на авансцену индустрии моды, но поговаривали, будто после получения этой награды несколько модельеров выбыли из бизнеса. Всего одна из нескольких женщин, добившихся приза, Виктория шутила, что на нее проклятие не подействует. Но может, это и не так… И вдруг она увидела, как ее несет вниз, и подумала, что и в следующие два сезона она получит такие же отклики, как и этот. Некоторые магазины отменят заказы, люди перестанут покупать одежду Виктории, и через полтора года она обанкротится и окажется на улице. Ей придется вернуться в родной город одинокой сорокатрехлетней неудачницей…

Телефон в руке внезапно зазвонил, Виктория вздрогнула и поспешно нажала на кнопку ответа. Женский голос на том конце она не узнала.

– Виктория Форд?

– Да, – осторожно ответила Виктория, заподозрив, что это кто-то с телевидения.

– Привет, это Эллен из офиса Лайна Беннета. – Эллен умолкла, словно позволяя Виктории осознать, что звонит знаменитый миллиардер Лайн Беннет, и Виктория чуть не рассмеялась. С чего это Лайн Беннет звонит ей? – Я знаю, что это неожиданно, но мистер Беннет спрашивает, не согласитесь ли вы встретиться с ним за коктейлем в следующий четверг в шесть вечера?

Теперь Виктория засмеялась. Что это за человек, если назначает свидание через секретаря? Но не следует делать поспешных выводов. Возможно, это не свидание – за минувшие годы она несколько раз встречалась с Лайном Беннетом, и он никогда не обращал на нее внимания.

– Извините, но хотелось бы узнать, с какой целью? – спросила она.

Эллен, похоже, растерялась, и Виктория посочувствовала ей. Ну и работка.

– По-моему, он… хочет познакомиться с вами. Я знаю одно: мистер Беннет попросил меня позвонить вам и договориться о встрече.

Виктория задумалась. Богатые мужчины, такие как Лайн Беннет, никогда особенно не интересовали ее, но и она их тоже не привлекала. Слишком независимая и откровенная, Виктория не играла в игры по обхаживанию миллионеров и не верила, что деньги мужчины способны решить проблемы женщины. Но раз Лайн Беннет нашел ее, возможно, он человек другого склада. А в нынешней ситуации ей следует проявить любезность.

– Буду рада встретиться с ним, но в следующий четверг я иду на вернисаж в Музее Уитни, – сказала она. – Не знаю, любит ли Лайн Беннет искусство…

– О да, – с облегчением выдохнула Эллен. – У него одна из самых богатых коллекций в мире…

Виктория улыбнулась, удивляясь, о чем только она думает. Конечно, Лайн Беннет «любит» искусство. Он же миллиардер. А первое, что делают мужчины, разбогатев (после того как назначат свидание супермодели), это облагораживают свою жизнь с помощью культуры и искусства.

Повесив трубку, Виктория внезапно ощутила, что ее настроение улучшилось. Она восприняла звонок Лайна Беннета как знак грядущих перемен. Должно произойти что-то новое и интересное – Виктория это чувствовала. Бросив решительный взгляд на телефон, она набрала номер японца.

## 3

Виктория развернула салфетку и с облегчением обвела взглядом зал ресторана.

Пусть ее показ провалился, но как замечательно снова оказаться в Нью-Йорке, где женщины могут быть собой. Где могут прямо сказать: «Я хочу это!» – и никто не примет их за исчадия ада, нарушающие некий священный закон о поведении женщин.

В отличие от Японии, с иронией подумала она.

«Мисс Виктория, вы не можете отказаться от моего предложения! – заявил Икито. – Вы – женщина и должны слушать то, что говорит мужчина. То, что говорит мужчина, лучше».

В конце концов Виктория уступила, согласившись подумать еще день. Что безумно бесило ее.

«Дорогая, просто заставляй магазины брать твои модели, – сказал ее приятель Брайан Брамли, позвонивший с утешениями после тех катастрофических рецензий. – Не позволяй им командовать тобой. Это ты должна говорить им, что делать. И точка».

Конечно, Брайану легко говорить. Он сам знаменитый дизайнер, но еще он мужчина и голубой. И у него имидж примадонны. Люди боялись Брайана. Тогда как Викторию Форд, видимо, никто ничуть не боялся…

Так, она не станет об этом думать. Во всяком случае, сейчас, когда обедает со своими лучшими подругами в ресторане «У Майкла». Несмотря на все взлеты и падения, Виктории никогда не приедалась жизнь в Нью-Йорке и ленч «У Майкла» по-прежнему вызывал у нее трепет. Цены в этом заведении были неприлично высоки, а обстановка напоминала клановую атмосферу школьной столовой, но в тот день, когда перестанете совершать глупости и получать от этого удовольствие, вы превратитесь в ничто. И тогда уже никто не пожелает отвечать на ваши телефонные звонки.

Виктория приехала первой и воспользовалась возможностью обозреть сцену. Ресторан «У Майкла» был дорогостоящим заведением для сильных города сего. Некоторые из них так пристрастились к нему, что заходили сюда ежедневно словно в эксклюзивный загородный клуб. Чтобы напомнить людям о своем существовании, следовало пообедать «У Майкла», ибо его официанты, как поговаривали, состояли на содержании у журналистов, публиковавших светские сплетни, сообщая им, кто с кем обедал и о чем беседовал. Самые лучшие столики были пронумерованы от одного до десяти, и, вероятно, потому, что обедала она с Нико О'Нилли и Венди Хили (придерживаясь слишком скромного мнения о своей персоне, Виктория не ставила себя в один ряд с ними), их посадили за столик номер два.

На достойном, в нескольких футах от них, расстоянии обособленно стоял столик номер один, самый престижный в ресторане. Его не только считали столиком власть имущих, он был и самым уединенным в зале, поскольку располагался довольно далеко от других, что исключало подслушивание. Сейчас за ним сидели три женщины, которых Виктория мысленно назвала «первыми дамами». Ходили слухи, что они втайне управляют Нью-Йорком. «Первые дамы» не только достигли вершин каждая в своей области, но, прожив здесь по сорок и больше лет, обросли прочными связями со всеми нужными людьми. Одна из них, Сьюзен Эрроу, прославилась, кстати, таким афоризмом: «Каждый когда-то был никем, включая мэра».

Сьюзен Эрроу было, пожалуй, под семьдесят, но, глядя на нее, никто не решился бы определить ее истинный возраст. Что-то происходит с преуспевающими женщинами, когда они достигают сорока лет, – время словно обращается вспять, и каким-то образом они умудряются выглядеть лучше и моложе, чем в тридцать. Разумеется, они делали инъекции ботокса, подтяжку век, а иногда и лица, но эффект превосходил обычный результат, достигаемый благодаря скальпелю хирурга. Успех и самореализация – вот отчего на самом деле эти женщины излучали сияние; они светились от полноты жизни. Сьюзен Эрроу победила рак, перенесла две подтяжки лица и, возможно, носила в груди имплантаты, но кого это волновало? Она по-прежнему выглядела сексуальной, и на ней был кремовый кашемировый свитер с V-образным вырезом (обнажавшим неестественно молодую кожу декольте) и кремовые шерстяные брюки. Виктория и Нико всегда говорили, что надеются, им удастся в ее возрасте выглядеть хотя бы наполовину так же хорошо.

Рядом со Сьюзен, основательницей и президентом скандально преуспевающей пиар-компании «Эй-ди-эл», сидели Карла Эндрюс, известная тележурналистка, которая вела выпуски новостей, идущих в прайм-тайм, и Маффи Уильямс, самая молодая из трех женщин – ей не было шестидесяти лет. Президент американского филиала многопрофильной корпорации «Би энд си», выпускавшей предметы роскоши, Маффи считалась самой могущественной женщиной в индустрии моды Соединенных Штатов. Однако ее внешность резко контрастировала с мягко звучащим именем «коренной» американки – белой протестантки англосаксонского происхождения. Маффи действительно принадлежала к старой семье (ведущей начало от бостонского семейства Брэмен), но выглядела стопроцентной и неприступной француженкой. Темные волосы она зачесывала назад и закрепляла в небольшой пучок, всегда носила очки от Картье с голубыми тонированными стеклами и в оправе якобы из восемнадцатикаратного золота. Безжалостная деловая женщина, Маффи не терпела глупости и могла создать или погубить карьеру модельера.

У Виктории дрогнуло сердце, когда она вошла в ресторан и увидела Маффи, – вовсе не от страха, скорее от восхищения. Она обладала безупречным вкусом и почти недосягаемыми стандартами. Доброе слово из уст Маффи означало для Виктории все, и хотя кое-кто счел бы это ребячеством, Виктория хранила в памяти разнообразные комментарии, за многие годы сделанные Маффи по поводу ее работы. Шесть лет назад, после первого большого показа Виктории в павильонах, Маффи пришла за кулисы, величественно похлопала ее по плечу и прошептала с легким акцентом жительницы Восточного побережья: «Это очень мило, дорогая. Очень, очень мило. У вас есть по-тен-ци-ал».

В обычных обстоятельствах Виктория подошла бы к их столику поздороваться, но сейчас решила, что мнение Маффи относительно ее коллекции, вероятно, совпадает с высказываниями критиков. Конечно, Маффи не выразила бы неприятия, но ее молчание красноречивее слов. Иногда лучше не ставить себя в заведомо неловкое положение, поэтому, когда Маффи заметила усаживавшуюся Викторию, та лишь кивнула ей.

Однако когда Виктория рассматривала столик «первых дам», Маффи внезапно подняла глаза и перехватила ее пристальный взгляд. Та смущенно улыбнулась, но Маффи как будто не обиделась. Она встала и, положив салфетку на сиденье, направилась к столику номер два.

Господи, нервно подумала Виктория. Она не представляла, что показ был настолько плох, что заставил Маффи встать и выразить свое мнение. В мгновение ока Маффи, худая как жердь и облаченная в твид с блестками, оказалась рядом и наклонилась к Виктории.

– Дорогая, я хотела вам позвонить, – прошелестела она.

Виктория удивленно посмотрела на нее. Раньше Маффи никогда не удостаивала ее телефонным звонком. Но не успела Виктория ответить, как Маффи продолжила:

– Я хочу, чтобы вы знали: ваша коллекция великолепна. Критики не ведают, что говорят… столь же часто как верные, они выносят и ошибочные суждения. Продолжайте в том же духе, дорогая, и со временем мир догонит вас.

Сообщив свое мнение, Маффи дважды похлопала Викторию по плечу и вернулась за свой столик.

Несколько секунд Виктория сидела ошарашенная, пытаясь осмыслить неожиданный комплимент, а затем ее переполнило ощущение счастья. Подобные моменты редки, и что бы ни случилось в дальнейшем, Виктория знала: она будет хранить в памяти слова Маффи как редкую фамильную драгоценность, время от времени возвращаясь к ним и вспоминая их в трудную минуту.

От дверей распространился поток энергии – появилась Нико О'Нилли. Пролетев мимо метрдотеля, Нико направилась прямиком к столику, и ее лицо просияло, когда она увидела Викторию. Нико почти всегда была сдержанной и часто холодной, но только не с друзьями.

– Как Япония? – спросила она, обнимая подругу.

– Ужасно, – ответила Виктория. – Но Маффи Уильямс сейчас сказала мне; что считает мою коллекцию великолепной. На этих словах я продержусь следующие три года.

Нико улыбнулась:

– Тебе не придется, Вик. Ты – талант.

– О, Ник…

– Я серьезно. – Рывком развернув салфетку, Нико обернулась к официанту. Стоя поблизости, тот ожидал нужного момента, чтобы подать меню. – Официант. Воду с газом. Пожалуйста, – произнесла она.

Виктория с обожанием посмотрела на Нико. Отношения с подругами она очень ценила. Ведь только с женщинами можно позволить себе расслабиться – попросить, чтобы погладили по спине, не опасаясь, что тебя сочтут безнадежно беззащитной. Но дружеские узы, связывавшие ее с Нико, были еще крепче. Когда-то, в трудную минуту, когда у Виктории не хватало денег на производство очередной коллекции, Нико одолжила ей сорок тысяч долларов. Виктория не просила и даже не думала об этом, но однажды вечером Нико появилась в ее мастерской, словно фея-крестная.

– У меня есть необходимые тебе деньги, – заявила она, выписывая чек. – И не волнуйся, что не сможешь отдать. Я знаю: сможешь.

В людях интересно то, думала Виктория, что никогда не постигнешь их до конца, особенно таких, как Нико О'Нилли. Познакомившись с ней, она не представляла, что именно Нико научит ее дружбе, что за внешней отчужденностью этой женщины скрывается глубокая преданность. Если бы только официант догадывался, какой потрясающий человек Нико! Виктория с улыбкой посмотрела на официанта, нерешительно протягивающего меню. Нико отмахнулась от него.

– Не надо, я уже знаю, чего хочу.

Ее слова прозвучали вполне безобидно, но у официанта был такой вид, будто его ударили. Подобно многим мужчинам, сталкивающимся с женщинами, которые не желают соблюдать общепринятые правила, официант, вероятно, решил, что Нико стерва.

Однако она, невосприимчивая к мнению о себе большинства людей, возбужденно наклонилась через стол к Виктории. Нико была необычно взвинченна. Встреча в «Хаккабис» прошла чрезвычайно успешно: Питер Борш в основном игнорировал Майка Харнесса… а потом, на волне своего триумфа, она сделала то, чего и сама от себя не ожидала – позвонила Кирби Этвуду и договорилась о встрече после ленча.

– Я только что совершила ужаснейший поступок, – гордо заявила она, словно совсем не считая его таковым. – Сегодня утром я так разозлилась на Майка Харнесса…

– Уверена, он заслужил это…

– Ну вообще-то это не имеет никакого отношения к работе. – Нико откинулась на стуле и опустила глаза, поправляя салфетку на коленях. – Я осознала, что заперла себя в башне. Я – неприкосновенна и поэтому сделала нечто ужасное…

Виктория засмеялась:

– Милая, ты никогда не делаешь ничего ужасного. Особенно в светском смысле. Ты всегда совершенна.

– Но это не так. Ну или, во всяком случае, я не всегда хочу быть такой. И поэтому я… – Нико умолкла и, оглянувшись, убедилась, что их никто не слышит.

В этот момент женщин заметила Сьюзен Эрроу и, облокотившись на стол, прокаркала, как старая ворона:

– Здравствуйте, девочки.

Нико тут же снова превратилась в профессионала.

– Дорогая, мы можем поговорить о вашем клиенте, Тэннере Коуле? – спросила она.

Тэннер Коул, кинозвезда, должен был украсить обложку ноябрьского номера «Фейерверка». Он настаивал на том, чтобы предварительно одобрить фотографию. Чтобы ублажить его, понадобилось три фотосессии, а потом Коул напугал ассистентку, предложив ей сделать ему минет в туалете.

– Милая, этот человек вырос в хлеву. В буквальном смысле слова. Он совершенно невоспитан, – отозвалась Сьюзен.

– Кто? – насторожилась Карла Эндрюс, прикладывая ладонь к уху. Карла сидела по другую сторону стола и не могла допустить, чтобы что-то прошло мимо нее… Многие предполагали, что в частности и по этой причине она так долго удержалась на своей работе, когда более молодых женщин уже давно выбросили на свалку.

– Тэннер Коул. Кинозвезда, – пренебрежительно уточнила Маффи Уильямс. Несмотря на роман индустрии моды с Голливудом, Маффи упрямо придерживалась старомодного взгляда на актеров, заключавшегося в том, что они – избалованные дети, которым изрядно переплачивают, и относиться к ним следует соответствующим образом.

– Я знаю, что он киноактер. – Карла наградила Маффи надменным взглядом. – Да одна я девять раз брала у него интервью. Я интервьюировала Коула, когда он был почти младенцем.

– Ты уверена, что хочешь обнародовать эту информацию? – Маффи приложила к губам салфетку.

– Мне плевать, кто и что знает. Я ничего не боюсь! – отрезала Карла.

– Виктория, – не обращая на Карлу и Маффи внимания, позвала Сьюзен, – Лайну Беннету удалось связаться с вами?

Вот, значит, как он получил номер, подумала Виктория и кивнула:

– Он звонил мне сегодня утром.

– Я надеялась, вы не будете против, – сказала Сьюзен. – Я никогда не даю чужих номеров, но Лайн терзал меня последние три недели. Со дня вашего показа. Я все говорила, что сначала должна спросить у вас, но Лайн, он такой… если что возьмет себе в голову. Он звонил мне пять раз, утверждая, что должен познакомиться с вами…

Господи, содрогнулась Виктория, теперь весь ресторан узнает, что Лайн Беннет пригласил ее на свидание. Но ничего страшного – едва она появится с ним на публике, как все и так все узнают.

– Но я уже знакома с ним, – ответила Виктория, озадаченная поведением Лайна. – Мы раз десять встречались.

– Вы, может, и сто раз встречались, – фыркнула Сьюзен, – но Лайн ничего не помнит. У него дырявая голова. Пару лет назад он встретил на банкете своего первого делового партнера и не узнал его.

– Не настолько же он глуп. Беннет все же миллиардер, – вставила Карла.

– В любом случае он безобиден, – усмехнулась Сьюзен.

– Милашка, – добавила Карла. – Женщины постоянно используют его. Особенно умные женщины.

– Он мужчина. И не имеет понятия о том, чего хочет, – прошептала Маффи.

– Одно время мы с ним очень дружили, – чопорно заявила Сьюзен. – Может, он и не идеален, ну а кто идеален? Я всегда напоминаю себе, что, как бы ни раздражал меня мой муж, Уолтер, я, вероятно, еще хуже…

– А вот и Венди, – сказала Нико, подняв глаза.

– Здравствуйте. Простите, что опоздала, – проговорила Венди Хили, подходя к столу. Очки у нее запотели, и сама она слегка промокла.

– Золотце, да вы, похоже, шли пешком, – проскрипела Сьюзен. – Вас совсем не берегут в этом вашем «Сплатч»?

Венди поморщилась. Ей пришлось идти пешком от самой конторы – ее помощник Джош небрежно заметил, что не смог получить для нее машину.

– У меня помощник – мужчина, – объяснила Венди.

– Как-то раз у меня был мужчина-помощник, – заметила Виктория. – Он носил розовые свитера, которые покупал в магазине подержанной одежды, и днем укладывался спать. На диван. Как ребенок. Меня так и подмывало дать ему молока с печеньем.

– В этом городе все мужчины с ума посходили, что ли? – спросила Венди.

– Кстати, вы в последнее время не встречались с Виктором Мэтриком? – как бы между делом поинтересовалась Сьюзен.

– Должна увидеться с ним сегодня днем, – ответила Венди.

– Передайте ему мой сердечный привет, дорогая, – попросила Сьюзен.

– Обязательно.

– Приятного аппетита. – Нико, помахав рукой, прекратила разговоры.

– Не подозревала, что Сьюзен знает Виктора Мэтрика, – прошептала, усаживаясь, Венди.

– Она с ним встречалась, – объяснила Виктория. – Они по-прежнему вместе отдыхают на Сен-Бартсе.

– Я беспокоюсь за Виктора, – сказала Венди. – Сегодня утром казалось, что у него не все дома. Если он уйдет, мне конец.

– Карьера не должна зависеть от того или иного человека, – заметила Виктория. – Она должна зависеть только от тебя.

– Должна. Но тебе повезло, что ты не работаешь на корпорацию.

– И никогда не буду – по этой самой причине, – проговорила Виктория. – Но «Парадор» делает деньги. И все знают, что только благодаря тебе.

– Это легко, – пожала плечами Венди. – Мне нужно получить «Оскара», только и всего. За «Пилигримов». Или Нико – получить место Виктора.

– Это займет не меньше двух лет. – Нико говорила об этом как о чем-то вполне для нее возможном. – А тем временем я не стала бы без оснований волноваться за Виктора. – Она подала знак официанту. – С Виктором можно договориться. Если знаешь, как с ним обращаться.

– Да? – нерешительно проговорил официант.

– Мы хотим сделать заказ.

– Я буду бифштекс-хангер. Среднепрожаренный, – сообщила Виктория.

– Форель, пожалуйста, – сказала Нико.

– А мне – салат «Никуаз» с тунцом, но без картошки, – заказала Венди.

– Картофель подать отдельно? – уточнил официант.

– Картошку вообще не надо. Даже на отдельной тарелке. Более того, было бы идеально, если б вы убрали всю картошку из этого ресторана. – Официант непонимающе посмотрел на нее. – Мне нужно сбросить вес, – пояснила Венди подругам. – У меня сиськи до пупа обвисли. Сегодня утром я на них посмотрела и чуть не померла. Неудивительно, что Шон уже полгода не предлагает мне заняться с ним сексом.

– Как Шон? – осведомилась Нико.

– Ой, не знаю, – ответила Венди. – Я почти не вижу его. Затея Шона с рестораном, наверное, провалится, поэтому он все время в паршивом настроении, только с детьми держится. Клянусь, иногда мне кажется, что Шону лучше бы родиться женщиной. В любом случае мы видим друг друга только в постели, и, я знаю, это звучит ужасно, но мне все равно. В какой-то момент я перестану работать, и остаток нашей жизни мы проведем вместе, действуя друг другу на нервы.

– Тебе повезло, – усмехнулась Виктория. – Шон – очаровашка. Моя единственная надежда – Лайн Беннет. И могу вас заверить, что остаток жизни мы проведем не вместе.

– Откуда ты знаешь? – возразила Нико с нехарактерной для нее мечтательностью. – Любовь является как гром среди ясного неба.

– Я все еще верю в настоящую любовь, – закивала Венди. – Но не обязательно с пятидесятилетним холостяком. Ну что в этом такого?

– Не знаю, – сказала Виктория. – Во всяком случае, я в настоящую любовь не верю. По-моему, это все вранье.

– Все верят в настоящую любовь, – возразила Венди. – Приходится. А что же еще заставляет нас жить дальше?

– Работа, – ответила Виктория. – Желание что-то совершить в этом мире. Кроме того, необходимость есть, одеваться и иметь крышу над головой.

– Но это так скучно! – воскликнула Венди. – Если люди не будут верить в настоящую любовь, никто и в кино не пойдет!

– О чем я и говорю. – Виктория пожала плечами. – Это маркетинговый ход, разработанный для продажи некоего продукта.

– Не слушай ее. – Нико с нежностью посмотрела на Викторию. – Она нарочно упрямится.

– Да знаю я, – отозвалась Венди. – Однажды и она влюбится…

Виктория вздохнула:

– Я слишком стара для этого и смирилась с тем, что до конца жизни – или еще не меньше десяти лет, пока меня уже не захочет ни один мужчина, – мои отношения с ними будут сдержанными и вполне цивилизованными: никто не повышает голоса, но и никто ни к кому особенно не привязан.

«Правда ли это? – усомнилась Нико. – Разве бывают слишком старыми для любви и желания?» От этой мысли ей стало не по себе и захотелось сменить тему. Она-то думала, что давным-давно оставила мысль о романтической любви.

– Так или иначе, – продолжала Виктория, – я не представляю, зачем Лайн Беннет хочет встретиться со мной. Я совсем не в его вкусе.

Нико и Венди переглянулись. Венди вздохнула:

– Вик, ты во вкусе любого мужчины. Ты красива, умна, занятна…

– И все прочее, что женщины говорят друг другу, когда не могут найти мужчину, – закончила Виктория. – Это так глупо. Все равно отношения с мужчинами всегда оборачиваются разочарованием… да и как иначе, когда на них возлагают такие надежды? А потом ты в очередной раз осознаешь, что лучше бы потратила это время на работу. Простите, но ничто не сравнится с удовлетворением, которое испытываешь, создавая что-то своими руками и мозгами… То, чего никто у тебя не отнимет ни при каких обстоятельствах. – Она вспомнила о разговоре с Икито.

– А мне по-прежнему нравится тискаться с Шоном, – призналась Венди, с тоской подумав, как давно этого не было. – Я все еще люблю его. Он отец моих детей. Мы создали этих детей. Это такая глубокая связь.

– А ты что-нибудь испытываешь к Сеймуру? – спросила у Нико Виктория.

Услышав имя мужа, Нико почувствовала себя виноватой, поскольку собиралась изменить ему. Рассказать им о Кирби? Она хотела поделиться с Викторией, но не стала. Пока и рассказывать-то нечего. Подруга придет в ужас и наверняка в ней разочаруется. Виктория никогда не была замужем и, как большинство людей, не живших в браке, имела о нем идеалистические представления. Она придерживалась очень строгих понятий о том, как должны вести себя женатые люди. Нико не осуждала Викторию, но если бы та рассердилась на нее, она не знала бы, как поступить. И не стоило делать подруг соучастницами преступления.

Приходилось менять тему разговора.

– Возвращаюсь к Виктору, – сказала Нико. – Он способен на все. Однако едва ли от него следует ожидать проблем. А вот Майк Харнесс – иное дело. – И Нико рассказала им, как он пытался использовать встречу в «Хаккабис» для своих целей.


– Возвращаемся в «Сплатч Вернер»? – спросил водитель.

– Вообще-то нет. Не сейчас, – ответила Нико. – Мне нужно кое-куда заехать. Забрать одну вещь для дочери.

Она распорядилась с обычной своей властностью, но тут же поняла, насколько неубедителен этот предлог. Никто не поднимается за вещью, размышляла Нико, роясь в сумочке в поисках адреса, дольше чем на пять минут. Но возможно, она и проведет там несколько минут. А вдруг, увидев Кирби Этвуда, сразу поймет, что эта затея – ошибка, и уйдет.

– Мы можем пойти погулять в парк, – с энтузиазмом предложил Кирби, когда утром Нико позвонила ему из своего кабинета. – Это совсем рядом с моим домом. И парк мне очень нравится. Я даже куплю вам хот-дог, очаровательная дама.

– Кирби, – терпеливо прошептала она, – меня не должны видеть с тобой в Центральном парке.

– Почему?

– Потому что я замужем!

– И поэтому тебе нельзя погулять с другом в парке?

– Я могла бы приехать к тебе домой. – Нико подумала, что Кирби и сам мог бы предложить это, если бы действительно хотел заняться с ней сексом.

– Ну да, – отозвался Кирби, – я и сам должен был догадаться.

То, что Кирби понял свою ошибку, внушало надежду.

Нико нашла клочок бумаги, на котором записала его адрес, и сверилась с ним. Дом Кирби находился совсем не рядом с парком – на пересечении Семьдесят девятой улицы со Второй авеню. Видимо, для молодого человека пять лишних кварталов ничего не значат.

– Мне нужно к трехсотому номеру по Восточной Семьдесят девятой улице, – сказала Нико водителю.

Боже, что она делает?

Нико включила сотовый телефон – она не могла надолго отрываться от своего офиса – и позвонила помощнице Миранде, чтобы принять сообщения. Сказать Миранде то же, что и водителю? Лучше не вдаваться в подробности.

– Я должна заехать в одно место. – Нико посмотрела на часы. Почти два. Если они с Кирби действительно решатся, сколько это займет? Пятнадцать минут? Но тогда придется поговорить с ним – немного до того, немного после. – Я вернусь в офис часам к трем, – сказала она Миранде. – Может, к половине четвертого, в зависимости от пробок на дорогах.

– Все нормально, – ответила Миранда. – У вас встреча в четыре. Просто позвоните, если будете опаздывать.

Слава Богу, подумала Нико, Миранда – умница. Она сообразительна, поэтому знает, когда не следует задавать вопросов. Миранда поняла, что больше ей знать и не нужно.

Нико ответила на два звонка, а затем автомобиль застрял в пробке на Пятьдесят девятой улице. Почему же водитель не поехал через парк? Ах да, днем парк закрыт. Какое глупое, неудобное правило. Нико поймала себя на том, что торопит транспортный поток. Как только она решилась позвонить Кирби, путь назад был отрезан и Нико находилась в состоянии возбуждения – не чая дождаться встречи и вместе с тем боясь ее. Ей словно опять восемнадцать лет, и она едет на свое первое свидание. У Нико даже слегка закружилась голова.

Надо звякнуть Сеймуру, подумала она. Не хотелось бы, чтобы он позвонил ей, когда она будет у Кирби; тогда придется лгать и ему.

– Ап, – произнес Сеймур, поднимая трубку в их городском доме. С тех пор как два года назад Сеймур занялся разведением собак, он усвоил некоторые странные и неестественные привычки. Одной из них стал новый способ отвечать по телефону.

– Алло, – сказала Нико.

– В чем дело? Я занят, – проворчал Сеймур. Нико знала, что он не хотел грубить. Просто он был таким и не изменился за четырнадцать лет со дня их первой встречи на вечеринке. Сеймур убедил ее уйти с той вечеринки и отправиться с ним в бар, а потом спросил, когда она к нему переедет. Сеймур, поглощенный собой, своими мыслями и деятельностью, находил себя бесконечно привлекательным, и этого ему хватало. Нико предполагала, что и все мужчины таковы.

– Чем занимаешься? – спросила она.

– Докладом. Для сенатского подкомитета. Совершенно секретный материал, – ответил Сеймур.

Нико кивнула. Сеймур был талантлив и в последнее время начал консультировать правительства по вопросам, относящимся к интернет-терроризму. Как скрытного человека, такой род деятельности устраивал его. Официально Сеймур занимал должность преподавателя политических наук в Колумбийском университете, где читал одну лекцию в неделю, но до этого работал в банке, на высоком посту, связанном с инвестициями. В результате никто никогда не сомневался в его образованности или обоснованности его мнения, а он имел доступ к одним из самых блестящих умов современности.

«К тебе они приходят за роскошью и блеском поп-культуры, – как-то сказал ей Сеймур. – А ко мне – побеседовать».

Нико полагала, что могла бы расценить это как оскорбление, но не расценила. Сеймур во многом был прав. У них обоих были сильные и слабые стороны, и они мирились с различиями друг в друге, зная, что вместе составляют замечательную команду. Это и делало их брак жизнеспособным. Когда Нико начала зарабатывать деньги, они решили, что Сеймур должен оставить работу в банке и отдаться своему настоящему призванию – преподавательской работе. Нико нравилось думать, что благодаря ей Сеймур получил возможность сделать значительную, хоть и малооплачиваемую карьеру. Порой она с иронической улыбкой подумывала, не просчитал ли все это Сеймур втайне с самого начала, поощряя ее и наставляя, как преуспеть и подняться по корпоративной лестнице, чтобы сам он мог заняться любимым делом.

Разумеется, Нико зарекомендовала себя энергичной и способной ученицей. Сеймуру не требовалось убеждать ее в необходимости успеха.

Сейчас она спросила:

– Значит, у тебя нет времени поговорить о приеме?

Каждые две недели они устраивали в своем городском особняке нечто вроде официального приема – от небольшого ужина на двенадцать человек до фуршета на пятьдесят или коктейля на сотню. Все эти вечеринки служили деловым целям, поддерживали имидж Нико на высоком уровне, позволяли завязывать знакомства и быть в курсе всего, что должно случиться, прежде чем это появится в «Новостях». Нико эти приемы не любила, но знала: Сеймур прав, и устраивала их, чтобы доставить ему удовольствие. Да и особых хлопот они ей не доставляли. Сеймур договаривался с поставщиками, заказывал напитки и составлял меню, хотя в их доме почти не пили. Сеймур ненавидел пьяных. Не выносил людей, неспособных контролировать себя, а кроме того, придерживался правила, согласно которому они каждый вечер ложились не позднее десяти тридцати.

– Обсудим это вечером, – сказал Сеймур. – Ты едешь домой?

– Не знаю, – ответила Нико. – У меня запланировано еще одно мероприятие, связанное с раком груди у женщин.

– Тогда тебе лучше поехать туда, – согласился Сеймур. – Нужно хотя бы там показаться.

Он дал отбой, и на Нико внезапно навалилась усталость. У нее в жизни теперь совсем не осталось радостей. Но так было не всегда. Вначале, когда она шла к вершине и все было внове, жизнь казалась взрывом. Каждый день был наполнен восхитительными маленькими переживаниями, и их с Сеймуром не покидало удивительное упоительное чувство, будто они чего-то добиваются и что-то покоряют. Одна беда: никто не объясняет, что покорять придется постоянно. Ты не вправе остановиться. Ты вынужден идти все дальше и дальше.

Но в этом и состоит, полагала Нико, жизнь. Не важно, где ты, ты должен безостановочно познавать себя, отыскивая желание продолжать движение. А когда сил больше нет, ты умираешь.

И все забывают о тебе.

Разумеется, когда ее имя исчезнет из памяти людей, ее самой уже не будет, так что какая разница?

Нико посмотрела в окно. Они наконец двигались по Третьей авеню, но машины все еще тащились удручающе медленно. Не стоит думать о печальном. Через несколько минут она увидит Кирби. Нико считала, что он – случайно выпавшая ей в жизни карта, шут-джокер в пестром наряде, конфета в красивой обертке.

– Вы сказали, трехсотый по Восточной Семьдесят девятой? – спросил водитель, врываясь в ее мысли.

Кирби жил в огромной башне из светло-коричневого кирпича, подъездная дорожка сворачивала с Семьдесят девятой улицы на Вторую авеню. Здание для среднего класса, но подъездная дорожка, скорее создававшая неудобства, должна была, видимо, придать дому некий шик. Под навесом находились две вращающиеся двери и стеклянная раздвижная, открывающаяся автоматически, как в аэропорту. В холле стоял большой стол, за ним сидел консьерж свирепого вида.

– К Кирби Этвуду, – сказала Нико.

– Что? – нелюбезно переспросил консьерж. Нико вздохнула:

– К Кирби Этвуду.

Консьерж сердито посмотрел на нее только потому, что она побеспокоила его, заставив выполнять прямые обязанности, и перелистал справочник внутренних телефонов. Снял трубку и набрал номер.

– Как вас зовут? – осведомился он.

Нико молчала. Она никогда не делала ничего подобного раньше и потому не была знакома с данной процедурой. Должна ли она назвать свое настоящее имя? В этом есть доля риска. Если же она назовет выдуманное имя, Кирби, возможно, не поймет, кто пришел, и это создаст еще более неловкую ситуацию.

– Нико, – прошептала она.

– Что? – переспросил консьерж. – Николь?

– Совершенно верно.

– Здесь к вам Николь, – сказал в трубку консьерж. И, с подозрением оглядев Нико, буркнул: – Поднимайтесь наверх. Двадцать пять джи. Из лифта – направо.

Дом номер триста по Восточной Семьдесят девятой улице был огромным зданием, состоявшим из квартир, «помещенных» одна на другую, как обувные коробки. В здании насчитывалось тридцать восемь этажей, на каждом по двадцать шесть квартир, обозначенных буквами алфавита. Всего квартир было девятьсот восемьдесят восемь. Они с Сеймуром жили в подобном доме, когда поженились, но быстро съехали оттуда и переместились на более высокий уровень во всех отношениях.

Нико услышала, как открылась дверь, звук эхом разнесся по пустому коридору. Она ожидала, что из какой-нибудь двери высунется красивая голова Кирби, но вместо этого по коридору к ней помчался огромный пес. Он весело прыгал, радуясь то ли гостье, то ли тому, что удалось вырваться из «коробки». По весу животного – фунтов сто – и пятнистой гладкошерстной шкуре Нико предположила, что это помесь борзой с датским догом.

Нико остановилась, готовясь схватить собаку за холку, если та попытается прыгнуть, но не успел пес добежать до нее, как в коридоре появился Кирби и резко приказал:

– Щенок! Сидеть!

Пес мгновенно остановился и сел, шумно дыша.

– Это Щенок. – Кирби, направился к Нико с уверенной улыбкой.

На нем была темно-синяя рубашка, застегнутая всего на одну пуговицу – на груди, словно он только что накинул ее, сняв с решетки, на которой она сушилась. Тело Кирби произвело впечатление на Нико, но еще больше поразили его педагогические способности. Нужны особое терпение и доброжелательная властность, чтобы так идеально вышколить собаку.

– Как поживаете, очаровательная дама? – небрежно спросил Кирби, словно визит к нему домой для секса в разгар рабочего дня женщины, старше его по возрасту, был абсолютно нормальным явлением.

Нико внезапно смутилась. Как ей держаться? Чего ждет от нее Кирби? Как он ее воспринимает?.. Не зная, на что опираться в создавшейся ситуации, Нико надеялась, что Кирби представляет их обоих как Ричарда Гира и Лорен Хаттон в «Американском жиголо». Может, войдя в роль Лорен Хаттон, она сумеет сыграть эту сцену?

И что стоит за словами «очаровательная дама»?

– Прости, я сглупил, сразу не пригласив тебя к себе, – сказал Кирби и двинулся в обратную сторону. Он обернулся на ходу и улыбнулся такой милой и покаянной улыбкой, что Нико растаяла. – А я, кстати, очень хотел, чтобы ты увидела мою квартиру. С той минуты, как мы встретились, я подумал: «Хорошо бы узнать ее мнение о моей квартире».

Дико, да? Встретил человека и сразу хочешь узнать его мнение. Дело в том, что я подумываю переехать отсюда. В центре города жить престижнее, но я только что отделал квартиру и, по-моему, глупо снова затевать переезд что скажешь?

Нико уставилась на него. Как на это реагировать? Они с Сеймуром жили в центре, в большом особняке в Уэст-Виллидже на Салливан-стрит. Видимо, это «престижное» место, но на самом деле они выбрали его потому, что там тихо, приятно и можно дойти пешком до школы Катрины. Быть может, ей следует посочувствовать Кирби в связи с хлопотами, доставляемыми ремонтом? Особняк они ремонтировали год, но Нико не принимала в этом настоящего участия – всем занимался Сеймур. А когда завозили мебель и декоратор завершал отделку, они на три дня переселились в отель «Марк». Потом ей вручили комплект ключей, и в один прекрасный день она после работы приехала вместо старой квартиры в новый особняк. Они исходили из соображений удобства, но Нико вдруг осознала, что это звучит по-барски и в конце концов она начнет считать себя выше Кирби. Нико смущенно улыбнулась:

– Я, право, не знаю, Кирби…

– Ну, что-нибудь да скажешь. – Кирби распахнул дверь и придержал ее рукой, так что Нико пришлось нагнуться, чтобы войти в квартиру. Она коснулась его груди и покраснела. – Хочешь вина или воды? – спросил Кирби. – Я подумал: она похожа на женщину, которая любит белое вино, поэтому пошел и купил.

– Ну что ты, Кирби, не стоило, – отозвалась Нико, чувствуя себя косноязычной школьницей. – Мне не следует пить в середине дня.

– О, я знаю. Ты деловая женщина. – Кирби зашел в кухню – узкую щель справа от двери, – открыл холодильник и вынул бутылку вина. – Но тебе не помешает расслабиться. Вредно постоянно мчаться со скоростью сто миль в час. – Он повернулся с улыбкой.

Нико улыбнулась в ответ. Внезапно Кирби стремительно, как змея в броске, наклонился к ней и впился в ее губы поцелуем. Держа в одной руке бутылку, другой он притянул Нико к себе. Она с готовностью прижалась к Кирби, думая о том, что его губы напоминают мягкий, спелый, сочный плод – папайю, может быть, – по контрасту с его неотразимо крепким телом. Поцелуй продолжался, кажется, несколько минут, но на самом деле, наверное, секунд тридцать, а потом Нико почувствовала себя придавленной, стало нечем дышать, как бывает в замкнутом пространстве. Она оттолкнула Кирби.

Он отступил на шаг и внимательно посмотрел на Нико, пытаясь понять ее реакцию.

– Слишком решительно и слишком быстро, да? – спросил он, нежно касаясь щеки Нико. Однако в следующую минуту он сменил тему, как ребенок, вдруг обнаруживший новую игрушку: – Все же выпьем вина, а? – Кирби поставил бутылку на стойку, словно обрадовался, что она оказалась у него в руке. Достал из буфета два бокала. – Я купил их в «Крейт и Баррел». Ты когда-нибудь была там? У них всегда скидки. Эти стоили всего по пять долларов штука, а они хрустальные, – рассказывал он, открывая вино и разливая его по бокалам. – Однажды, – продолжал он с молодежной вопросительной интонацией, – я катался на яхте какого-то богача, так там все бокалы, даже для сока, были хрустальными. Но что мне нравится в Нью-Йорке – здесь дешево можно купить действительно хорошие вещи. Ты обращала на это внимание? – Кирби подал Нико бокал, и она кивнула, наблюдая за его движениями – слова не шли у нее с языка, желание лишило ее дара речи.

Пес протиснулся в кухню и, к счастью, отвлек их. Нико погладила его по голове, потом, почесывая за ухом, подняла его морду и пристально посмотрела ему в глаза. Щенок выдержал.

– Хороший пес, – заметила Нико. – У него есть настоящее имя?

– Я хотел посмотреть, какой у него характер, прежде чем дать имя, – с умным видом ответил Кирби. – Потому что иногда назовешь собаку, потом видишь, что имя неподходящее, а уже ничего с этим не поделаешь. Кличку ведь не поменяешь? Собаки не так умны. Это сбивает их с толку, – пояснил он. – Как детей. Например, ребенку пять лет, а родители вдруг ни с того ни с сего меняют ему имя. Да он потом даже не сообразит, в какую школу ему идти.

Кирби выжидательно посмотрел на нее, и Нико засмеялась, что, видимо, ему понравилось. Нико не знала, чего ждать, но не предполагала в нем такого… такого наивного, прелестного, неожиданного… ума? Ну, может, и не ума, подумала она. Но Кирби оказался более интересным, чем она подозревала.

– Я как раз вспомнил, что должен показать тебе свою квартиру. Я ведь этим тебя сюда заманил, верно? – проговорил он. – Просто отвлекся. Засмотрелся на очаровательную даму. – Кирби бросил на Нико многозначительный взгляд, и она чуть поморщилась. Может, он и не глуп, но хоть бы перестал называть ее дамой. От этого Нико чувствовала себя не в своей тарелке, словно была матерью Кирби или немолодой родственницей.

– Кирби, я…

Он подошел к ней, снова обнял и надолго прильнул к ее губам. «Может, Кирби всех женщин называет дамами?» – подумала она, когда он расстегнул ее блузку и, проведя ладонью по спине, ловко расстегнул лифчик. В любом случае обращается он с ней не как с матерью, решила она, когда Кирби мягко взял в руку ее грудь. Он знал, как прикасаться к женщине, и когда начал легонько массировать пальцем ее сосок, Нико почувствовала такое вожделение, какого никогда не испытывала к Сеймуру…

Вдруг запаниковав, она стала отталкивать его, отворачивать лицо. Что она делает? Сеймур… Кирби… через несколько секунд он разденет ее… и что подумает о ее теле? Кирби, без сомнения, привык спать с двадцатипятилетними супермоделями.

Кирби убрал руку.

– Эй, все в порядке? Потому что нам не обязательно… ну, ты понимаешь.

– Я хочу, – прошептала Нико. – Просто я…

Он понимающе кивнул:

– В первый раз?

Она с недоумением посмотрела на Кирби, не понимая, о чем он говорит.

– Ну, мужу изменяешь, – пояснил он.

Нико, оторопев, открыла рот, и Кирби воспользовался этим, чтобы снова поцеловать ее.

– Не переживай, – пробормотал он. – Ты поймешь, что у тебя есть на это причины, ведь так?

Неожиданно Кирби обхватил Нико за талию и, подняв, как ребенка, посадил на стойку. Наклонился, но она откинулась назад, еще не вполне готовая отдаться, особенно после его замечания насчет измены. Зачем он так грубо выразился? Но ведь это правда. Она изменяла. Возможно, Кирби это особенно возбуждало.

– И если тебя это волнует, у тебя отличное тело, – прошептал он, задирая Нико юбку и раздвигая ей ноги. Она сопротивлялась, думая о том, как приятно чувствовать, что Кирби хочет ее, что пытается заставить ее уступить. А потом она сможет солгать себе, что ничего не могла поделать… это было выше ее сил.

Нико позволила раздвинуть ее ноги, и Кирби провел ладонями по внутренней стороне бедер, наблюдая за выражением ее лица. Спасибо Сеймуру, подумала она, спасибо, что каждое утро в шесть часов он заставлял ее по полчаса заниматься на тренажерах в подвале их дома. Сеймур говорил, что это нужно не только для эстетического вида, но и для здоровья, повышения выносливости и способности концентрироваться. И Нико вдруг пришло на ум, что Сеймур обращался с ней скорее как со скаковой лошадью, а не как с женщиной.

– Они нужны тебе? – спросил Кирби, оттягивая резинку колготок. Нико посмотрела на него в полном недоумении. – Или я их разрежу? – бодро осведомился он. – Я хочу разрезать их ножницами, чтобы добраться до тебя, но может, потом это покажется подозрительным? Если ты вернешься домой без колготок…

– Ничего страшного, – прошептала Нико, ложась на спину и позволяя ему действовать. Это так на нее непохоже, но ведь никто никогда не узнает, чем она занималась на кухне у Кирби. В маленькой гардеробной, примыкающей к ванной комнате в ее офисе, есть запасная пара колготок, а в конторе никто не заметит, если она вернется с голыми ногами…

Из расписанной цветами керамической подставки, в которой стояли разнообразные деревянные ложки и лопаточки, Кирби вытянул кухонные ножницы. Мало того что он хорош в постели, так еще и готовит! Кирби игриво провел рукой по животу и внутренней стороне бедер Нико, а потом, оттянув колготки, начал невыносимо медленно разрезать их сверху вниз. Дойдя до лобка, он отложил ножницы и разорвал колготки.

Нико казалось, что она умрет от желания.

Затем Кирби аккуратно сдвинул в сторону ластовицу ее трусиков (к счастью, очень симпатичных – светло-голубых, из тонкого шелка, от «Ла Перла») и стал ласкать ее. Нико не любила разговоров во время секса, но тут издала низкий, гортанный стон. Ей стало немного неловко, казалось, что она ведет себя как в порнофильме, но Кирби это не смущало.

О Боже! Нико и в самом деле получала удовольствие. Что может быть лучше, чем отличный секс с моделью, рекламирующей нижнее белье от Калвина Клайна?

Как это ей так повезло?

Внезапно Нико ощутила вину. Если бы это попытался проделать с ней Сеймур, она велела бы ему забыть о подобных приемах. Нико постоянно отталкивала мужа, все дальше и дальше за эти годы, поэтому теперь он почти не проявлял инициативы.

– У тебя восхитительная киска, – проговорил Кирби и начал лизать ее, одновременно погружая пальцы в ее глубины. – В следующий раз я поставлю тебя на четвереньки, – жарко прошептал он, заставив Нико позабыть о Сеймуре и представить то, что он обещал. – О черт, я больше не могу терпеть! – Взяв ножницы, Кирби решительно разрезал ластовицу, достал из кармана презерватив в пакетике и зубами разорвал его. В одну секунду он расстегнул молнию брюк и извлек твердый как камень пенис, оказавшийся чуть больше и длиннее обычного. Во всяком случае, больше, чем у Сеймура…

Кирби ловко надел презерватив, и Нико чуть не засмеялась, по-девически смутившись. Презервативы! Она и забыла про них. Нико ни разу не спала с мужчиной, который ими пользовался, потому что последние четырнадцать лет была близка только с Сеймуром. А всего их у нее было пятеро, не считая Кирби.

– Ты не против, нет? – спросил он. – Так лучше. Тогда нам не придется волноваться. А ты такая влажная…

Она покачала головой, предвкушая то, что испытает, когда Кирби войдет в нее.

Со стоном наслаждения Нико откинулась назад, ударившись головой о стену. Кирби поднял ее ноги, так что ступни уперлись в край стойки. Нико была абсолютно беззащитна. То, что она позволила себе настолько раскрыться, волновало. Ведь такого никогда не было… с Сеймуром…

А затем она выбросила Сеймура из головы. Ей не хотелось, чтобы муж испортил ей недолгое удовольствие.


Потом она лежала на стойке, как смятая тряпичная кукла.

– Правда, было хорошо? – спросил Кирби, помогая Нико слезть со стойки. Она встала на ноги и одернула юбку. Она потеряла не только трусы и колготки, но и туфли. – Ты так кричала, когда кончала, – заметил Кирби. Нико смутилась:

– Правда? – Она подобрала в углу туфлю. – Обычно я не делаю этого.

– Ну а сегодня сделала! – пылко возразил Кирби. – Да ты не переживай. Мне это понравилось. – Он протянул ей разрезанные трусики. – Они тебе нужны?

– Едва ли, – ответила Нико. Неужели Кирби полагает, что она зашила бы их?

– Весь день сегодня ты будешь напоминать мне о скачках. – Кирби взял ее лицо в ладони. – И каждый раз у меня будет вставать.

Нико нервно рассмеялась. Она не привыкла, чтобы мужчины думали о ней как о сексуальном объекте. Но значит ли это, что Кирби хочет снова увидеться с ней?

Надеясь на это, Нико опиралась на его плечо, пока надевала туфли. Так, а что теперь? Просто уйти? Она посмотрела на часы. Два тридцать. Если она уйдет сейчас, то будет в офисе к трем. Но не обидится ли Кирби?

– А теперь я устрою тебе экскурсию по квартире, – сообщил он. – Мы, между прочим, так и остались на кухне. Ничего себе, а?

Нико посмотрела ему в лицо. Кирби был необыкновенно красив. Прекрасные черты и гладкое лицо молодого человека. Есть то, чего нельзя добиться с помощью скальпеля хирурга или инъекций косметолога, – упругость кожи и крепость мышц, особенно шеи. Шея Кирби была такой гладкой, а кожа такой тугой! От одного взгляда на его шею Нико снова возбудилась. Все разговоры о том, что женщин привлекают в мужчине не внешность и молодость, – ложь…

Внезапно Нико задумалась о том, сколько здесь уже перебывало женщин. Но спросить об этом Кирби не решилась. Он не должен заметить, что она не уверена в себе. Надо брать пример с него.

– Я с удовольствием посмотрю квартиру, – сказала Нико.

Жилье оказалось небольшим – гостиная, спальня и стандартная нью-йоркская ванная комната, – но мебель удивительно красивая.

– Мне дали восемьдесят процентов скидки у Ральфа Лорена, так что я здорово выгадал, – объяснил Кирби.

Он сел на обитый замшей диван, и Нико расположилась рядом. Альбом с рекламными фотографиями Кирби лежал на столике, и Нико начала перелистывать его. Крупный план лица Кирби, рекламирующего средство после бритья. Вот он на мотоцикле в рекламе компании, производящей изделия из кожи, а вот – в Венеции, в Париже, в ковбойской шляпе где-то на Западе, может быть, в Монтане. Он положил ладонь на ее руку.

– Не надо, – попросил он.

Нико посмотрела на Кирби, жалея, что не может утонуть в его глазах, светло-карих, с золотыми искорками. Ей захотелось слиться с ним.

– Почему? – удивилась она.

Нико не узнала свой голос. Глядя на фотографию в альбоме (Кирби верхом на лошади), она не верила в то, что произошло между ними. Это какое-то чудо. Разве можно было предположить, что у нее будет такой секс, в ее возрасте, с таким молодым и красивым мужчиной?!

– Ненавижу работу модели, – признался Кирби. – Терпеть не могу, когда со мной обращаются как с куском мяса, понимаешь? Фотографам абсолютно наплевать, что я представляю собой как личность.

А вдруг она влюбится в Кирби Этвуда? Нико смотрела на него с сочувствием. Слава Богу, Кирби не может прочесть ее мысли.

– Это ужасно. – Его отчаяние казалось Нико необычайно трогательным. Ее потрясло, что красивые так же ранимы, как все остальные. – Но у тебя хорошо получается.

– Ну да, хорошо. Что тут хорошего? На меня направляют камеру и велят прикинуться счастливым. Или сильным. Или изображать какую-нибудь другую чушь. Но иногда, – Кирби шутливо коснулся руки Нико, – я предлагаю им кое-что другое. Принимаю задумчивый вид, будто о чем-то размышляю.

– Покажи, как это, – попросила Нико. Господи, что она творит? Надо возвращаться в контору.

– Да? – удивился Кирби.

Он склонил, а затем поднял голову, уставившись в пространство. Несколько секунд Кирби пребывал в этой позе, с видом слегка задумчивым, но кроме этого, на его лице ничего не отразилось. О Боже, подумала Нико.

– Ну, ты уловила? – с жаром поинтересовался он. – Похоже, что я задумался?

Ей не хотелось проявлять жестокость.

– О да! Это здорово, Кирби.

– А видно было, о чем я думаю?

Нико улыбнулась. Его непосредственность так мила.

– Ну скажи.

– О сексе! – ухмыльнулся Кирби. – О сексе, которым мы с тобой только что занимались. Конечно, ты считаешь, что мне следовало бы выглядеть счастливым. Но я обманул тебя. На самом деле я думал, как бы снова тебя увидеть, и не знал, хочешь ли этого ты.

– О-о! – воскликнула Нико. Он постоянно удивляет ее. Умение проявлять чувства никогда не было ее сильной стороной, особенно с мужчинами. – Я хочу увидеть тебя снова. Но, Кирби, – Нико взглянула на часы, – мне пора в офис.

– Да, мне тоже пора собираться. Столько всего еще нужно сделать.

Поднявшись с дивана, они мгновение смущенно смотрели друг на друга, потом Кирби поцеловал ее.

– Здорово было, ведь правда?

– Здорово, – пробормотала Нико, жалея, что ей не дано рассказать ему, как это было чудесно.

– Щенок! – позвал Кирби, отстраняясь от Нико. Пес прибежал из спальни. – Сидеть! Дай лапу! – Пес поднял лапу. Нико пожала ее.


Венди Хили сидела в конце просмотрового зала на сорок третьем этаже здания «Сплатч Вернер».

В зале, обитом панелями светлого дерева, было пятьдесят мест – темные кожаные кресла с невысокой спинкой и углублениями для бокалов в подлокотниках. Если приходилось что-то записать, из правого подлокотника выдвигалась маленькая деревянная подставка. В комнате находилось человек пятнадцать: Питер и Сьюзен, администраторы, работавшие под началом Венди; Селден Роуз, начальник отдела кабельного телевидения, и два его заместителя; Черил и Шарлайн – ответственные за рекламу на Восточном и Западном побережьях; режиссер с подружкой и трое актеров, занятых в этом фильме, – Тэннер Коул, Дженни Кейдайн и «новичок» Тони Крэнли, невысокий скромный молодой человек. Все прочили ему большое будущее, и он никуда не ходил без своего агента Майры, грузной блондинки с волосами цвета меда и по-матерински располагающей внешностью.

– Привет, лапочка. – Майра поцеловала Венди, посадив Тони в первом ряду, рядом с Тэннером.

– Садитесь с нами, – предложила Майре Шарлайн.

– На минутку, – кивнула Майра. Она посмотрела на Тони: тот изображал, что наносит Тэннеру удар в ухо.

– Как дела? – спросила Венди, поправляя очки. Она немного нервничала, и очки постоянно съезжали на кончик носа.

Майра взглянула на Тони, закатила глаза и пожала плечами, отчего Шарлайн и Венди рассмеялись. – Да нет, правда, все отлично, – ответила Майра.

– Мы видели заметку на шестой странице, – сообщила Шарлайн. В ней рассказывалось, что на церемонии вручения наград Тони схватил за задницу известную молодую киноактрису и получил за это по физиономии.

– Ненавижу актеров, – вздохнула Венди.

– Ты, – провозгласила Шарлайн, указывая на нее пальцем, – актеров любишь. Тебя знают как актерского продюсера. Они все тебя обожают. И ты точно так же обожаешь их.

– Шарлайн едет в Индию, – сказала Венди.

– Боже, хотела бы я быть на ее месте, – простонала Майра.

– Ради Бога! – с жаром воскликнула Шарлайн. – Что тебе мешает? Месяц назад я проснулась, посмотрела вокруг и подумала – чем, черт побери, наполнена моя жизнь? Чем я занимаюсь? И поняла, что мне надо жить. Вне этого всего. Нужно увидеть перспективу.

– Все упирается в это, не так ли? – согласилась Венди. – В перспективу.

– Ничто не мешает тебе поехать, – продолжала Шарлайн.

– Нет, она не может. У нее дети и все остальное, – возразила Майра.

– Поверь мне, я думала об этом, – развела руками Венди.

– Сделай вид, что подыскиваешь натуру для съемок, – предложила Шарлайн.

Венди улыбнулась. Ей никогда не удастся совершить подобное путешествие. Но сама мысль о такой поездке… об этом она мечтала в детстве. Увидеть мир. Экзотические страны… Венди быстро выбросила эти мысли из головы и окинула взглядом комнату, поправляя очки.

– Кого мы ждем? – спросила Майра.

– Виктора Мэтрика. – Шарлайн подмигнула Венди.

Венди нахмурилась. Она терпеть не могла эту часть своей работы. Мучительные минуты перед началом просмотра, когда ты знаешь (и при этом не имеет значения, считаешь ли ты свой фильм хорошим), что через два часа, возможно, потерпишь полное фиаско. То, что казалось тебе блестящим, смешным, ясным, по каким-то причинам не увлекло зрителей. И тогда, несмотря на то что ты была продюсером множества фильмов и не раз добивалась удачи, провал нависнет над тобой как смерть. Венди понимала, что нельзя эмоционально относиться к своим фильмам (мужчины считали это свойством женщин), но невозможно вложить столько трудов в проект, если ощущаешь только равнодушие. И поэтому, когда фильм не удавался, Венди переживала это как смерть лучшего друга. Друзья бывают разгильдяями, дураками и неудачниками, но это не значит, что ты не любишь их, не желаешь им удачи.

И когда они терпели крах, умирали, Венди на несколько дней всегда погружалась в черную дыру. Ее снедал стыд. Не фильм провалился, а она. Она подвела себя и всех тех, кто принимал участие в его съемках…

– О, Венди! – всегда говорил Шон, закатывая глаза и с отвращением вздыхая. – Почему ты все принимаешь так близко к сердцу? Это же просто тупой голливудский фильм.

А она всегда улыбалась и отвечала:

– Ты прав, милый.

Но на самом деле Шон ошибался. Смысл жизни в том, чтобы любить – по-настоящему любить – какое-то дело. И брать на себя ответственность за свои увлечения…

Зазвонил ее сотовый.

– Шон, – прошептала она женщинам.

– Везет тебе, – с улыбкой кивнула Шарлайн. Более пяти лет ни у Шарлайн, ни у Майры не было серьезных отношений с мужчинами, и эта мысль, похоже, постоянно маячила у них в подсознании.

Венди вышла поговорить в коридор. Двери с толстой обивкой бесшумно закрылись за ней.

– Привет! – радостно воскликнула она. В этот день они созванивались первый раз.

– Ты занята? – отчужденно спросил он. Разве Шон не помнит, что у нее сейчас начнется просмотр? Но может, она не говорила ему?

– У тебя все в порядке, милый? – тепло и сердечно поинтересовалась Венди.

– Нам надо поговорить, – ответил Шон.

– С детьми все хорошо? С Магдой ничего не случилось?

– С детьми все нормально. – В его голосе прозвучала досада. – Нам надо поговорить.

Начало не сулило ничего хорошего. В мозгу Венди пронесся десяток предположений. Умер кто-то из знакомых; из налогового управления прислали письмо, требуя вернуть налоги; партнеры Шона вышвырнули его из ресторана… Она подняла глаза. По коридору энергично шагал Виктор Мэтрик. Почему мужчины и матери всегда выбирают для звонков самое неудачное время?

– Я перезвоню тебе после просмотра, – с деланным спокойствием сказала Венди и отключилась.

– Здравствуй, Венди. – Виктор пожал ей руку.

– Рада вас видеть, Виктор. Мы все очень рады, что вы пришли.

Венди смущенно постояла, давая ему возможность первым войти в просмотровый зал. Она женщина, но Виктор старше и гораздо выше ее по положению. Возраст важнее красоты. Проведя много лет в бизнесе, Венди до сих пор не знала, как обращаться с мужчинами вроде Виктора Мэтрика – старыми белыми мужчинами, наделенными властью. Она ненавидела власть мужчин. Каждый раз, сталкиваясь лицом к лицу с такими мужчинами, как Виктор, Венди чувствовала себя девочкой, вынужденной во всем слушаться своего отца. Отношения у них сложились не очень хорошие. Отстраненный, он не принимал Венди всерьез, словно никогда и не ждал от нее больших достижений. Отец до сих пор удивлялся, что у нее есть работа, а еще больше его поразило количество зарабатываемых ею денег. Узнав, что в год Венди получает три миллиона долларов, он заметил: «Я больше не понимаю этот мир». А вот Нико прекрасно знала, как держаться с мужчинами вроде Виктора. Она немного льстила. Разговаривала с ними на равных. Держалась так, словно была одной из них. У Венди это никогда не получалось. Она не чувствовала себя с этим человеком на равных, поэтому притворяться не имело смысла.

– Как полагаешь, Венди, нас ждет хит? – спросил Виктор.

Он принадлежал к числу старых корпоративщиков, которые постоянно повторяли твое имя, якобы желая, чтобы ты осознала свою значительность. Но скорее всего они стремились подавить тебя своей идеальной памятью, которой ты не обладала.

– Виктор, это будет грандиозно, – ответила Венди.

– Именно это мне и нравится видеть в моих руководителях. Энтузиазм, – отозвался Виктор, кулаком правой руки ударив в ладонь левой. – Поиграем же в мяч!

Венди следом за Виктором вошла в зал и села позади него. Экран ожил, белый свет осветил широкий затылок Виктора, его короткие седые, с желтоватым оттенком, волосы. Венди откинулась в кресле, и в голове у нее мелькнула шальная мысль – как бы отреагировал Виктор, если бы она подошла к нему и сказала: «Правильно, Виктор! Давайте поиграем в куклы!»


Ровно через сто одиннадцать минут Тэннер Коул, сидевший с Дженни Кейдайн в запряженных лошадью санях, которые мчались по аллее Центрального парка, наклонился к девушке и поцеловал ее. Венди множество раз видела финал в монтажной, однако ощутила, что к глазам подступили слезы. А это случается только тогда, когда зрители верят, что мир спасет настоящая любовь. Достичь такого финала, казалось бы, легче всего, но в действительности это самое трудное. Исходные данные скудные: мужчина, занимающий высокое положение, влюбляется в женщину, стоящую ниже его на социальной лестнице, но заслуживающую большего. (Или девушку, что еще лучше.) Пятьдесят лет феминизма, образования и успеха не уничтожили этот миф, и порой Венди становилось не по себе от того, что она сбывает женщинам подобную чепуху. Но выбора у нее не было. Она работала в индустрии развлечений, а не правды. И кроме того, сколько женщин с восторгом ухватились бы за противоположную возможность: женщина с высоким статусом (умная, могущественная, преуспевающая) влюбляется в мужчину ниже себя по положению… и заканчивает тем, что окружает его своей заботой.

Нет. В таком виде сюжет приобретает несколько иной подтекст.

Шарлайн наклонилась вперед и тронула Венди за плечо.

– Я хочу, чтобы это случилось со мной, – жалобно проговорила она, указывая на застывший на экране поцелуй Тэннера Коула и Дженни Кейдайн, на фоне которого шли заключительные титры.

– С нами такого никогда не произойдет, – фыркнула Майра. – Ты еще не поняла этого?

– Но я хочу, чтобы это случилось, – повторила Шарлайн.

– Я хочу яхту и личный самолет. Но этого у меня тоже не будет, – отозвалась Майра.

Все начали вставать.

– Это фантастика, детка! – крикнул Тэннер Коул с переднего ряда.

– Все отлично поработали, – заявил Виктор Мэтрик. – Первоклассная вещь, первоклассная. А ты что скажешь, Селден? Хит?

Венди улыбнулась. Желудок скрутило от тревоги, смешанной со страхом и злостью. Это ее фильм, а не Селдена. Селден ничего не сделал для его создания – лишь прочитал сценарий и несколько раз позвонил, чтобы заполучить режиссера Питера Симонсона. А теперь Селден подошел к Виктору и жал ему руку, и подлизывался, словно успеха добивался глава компании. Проклятый жеманник Селден Роуз с его косматой шевелюрой и этой глупой улыбочкой (иные женщины в компании всерьез находили его красивым, но Венди категорически отрицала это) пытался вылезти вперед за ее счет…

Она шагнула в проход и встала прямо перед Виктором и Селденом. Было жизненно важно заявить о себе. Венди не так уж часто находилась в одном помещении с Виктором Мэтриком, и следовало извлекать выгоду из любой возможности. Наклонив голову, она улыбнулась Селдену, делая вид, что слушает его. Венди знала Роуза много лет, с той незапамятной поры, когда он еще жил в Лос-Анджелесе. Селдена считали одержимым честолюбцем. Что ж, она такая же. Вдвоем можно играть в любые игры.

– Виктор, – льстиво проворковала Венди (тошно, но сделать это необходимо), – я должна поздравить вас с вашей преданностью качеству. В этом фильме повсюду виден интеллект «Сплатч Вернер»…

Глаза Виктора блеснули – то ли безумием, то ли старостью, а может, тем и другим, – и он ответил:

– Мой ум, Венди, состоит в том, чтобы нанимать для управления моими компаниями самых лучших в мире людей. Вы оба потрясающе справились с работой.

Венди улыбнулась. Краем глаза она видела, что Дженни Кейдайн и Тэннер Коул направляются к ней по проходу. Еще тридцать секунд, и Дженни будет здесь… а тогда разговор с Селденом и Виктором закончится. Дженни потребует внимания. Она кинозвезда, а следовательно, предпочтение должны оказывать ей.

– Спасибо, Виктор. – Селден перехватил взгляд Венди. – Мы с Венди отлично работаем вместе.

Венди чуть не ахнула, но удержала на лице улыбку. Так вот, значит, во что играет Селден. Она внезапно осознала все: Селден хочет включить «Парадор» в свое подразделение «Муви тайм». Он клонит к тому, чтобы руководить и «Муви тайм», и «Парадором» и стать начальником Венди, – это неслыханно! Три года назад, когда «Сплатч Вернер» приобрела «Парадор» и она, Венди, заняла кресло президента, Селден Роуз не желал иметь с компанией никаких дел. Он переживал какие-то серьезные неприятности с бывшей женой, и даже ходили слухи, что Селден подкапывается под «Парадор», стремясь его повалить. Но поскольку «Парадор» выпустила пять фильмов-хитов, а «Муви тайм» по-прежнему хромала, неудивительно, что Селден возжаждал крови.

Дженни Кейдайн была уже в двух шагах. Венди вздохнула, чтобы обеспечить приток кислорода к мозгу. Если она спустит это Селдену в присутствии Виктора, Селден сунет в трещину свои жадные пальчики и будет ковырять и ковырять, пока не образуется расселина.

Уж она прищемит ему пальцы дверью!

– Селден очень помогает мне, Виктор. – Венди кивнула, словно согласилась с предыдущей репликой Селдена. – Мы всего пару раз встречались по «Пятнистой свинье», но Селден связал нас с Питером Симонсоном, режиссером. – Она улыбнулась, словно весь успех фильма зависел от одного короткого звонка. – И он проделал изумительную работу, – завершила Венди.

Она умолкла, поздравляя себя с мастерским ударом. Венди достаточно ясно дала понять Селдену, что, если он собирается перейти ей дорогу, его ждет борьба. Вместе с тем Венди ловко напомнила Виктору, что она по-прежнему командный игрок, хоть и отвечала за фильм. И по времени она все рассчитала идеально. В следующую секунду подошла Дженни Кейдайн и оперлась на плечо Венди, что означало: любые разговоры, не касающиеся Дженни, следует закончить.

– Вен… – обольстительно пробормотала Дженни. – Я устала. Я хочу сегодня прийти к тебе на ужин. Ты сделаешь свою знаменитую лазанью?

Венди похлопала Дженни по руке.

– Ты знакома с Виктором Мэтриком?

Дженни, в которой было пять футов девять дюймов роста и около ста двадцати пяти фунтов веса (включая не меньше четырех фунтов солевых имплантатов в груди), выпрямилась изящным змеиным движением и протянула длинную белую руку.

– Здравствуй, папочка, – произнесла она, взяв Виктора за руку, а затем наклонилась к нему и запечатлела смачный поцелуй на его щеке. Виктор оживился. «Благослови Боже Дженни, – подумала Венди. – Она никогда не упустит своей выгоды». – Как мне нравится этот славный, большой папочка! – восторженно продолжала Дженни.

Виктор просиял. Вся группа потянулась к лифтам.

– Венди работает над классным новым сценарием для меня, – сообщила Виктору Дженни. У нее были огромные голубые глаза, и когда она расширяла их, желая придать особый вид своим словам, эти глаза завораживали. – Но он серьезный. Мы надеемся, он тянет на «Оскара»…

– Поговори об этом с Венди. – Виктор похлопал Дженни по плечу. – Я никогда не расспрашиваю своих руководителей. – Он улыбнулся присутствующим и пошел по коридору в свой кабинет.

Селден Роуз вызвал лифт. Просмотровый зал находился на предпоследнем этаже, там был секретный лифт, который вел в личный кабинет Виктора и столовую, на этажах ниже располагались конторы различных отделений компании «Сплатч Вернер». Кабинет Венди был на первом этаже. Она поцеловала Дженни и просила приехать к ней домой часов в восемь. Стоявший перед лифтом Селден нажимал кнопки на сотовом, и Венди размышляла, разозлился он или нет. Но это не важно. Теперь, когда она утопила его, можно позволить себе проявить великодушие.

– Поздравляю, Селден, – сказала Венди и без иронии добавила: – Ты отлично поработал.

Селден поднял глаза.

– Это твой проект. – Он пожал плечами.

Странно как-то. Венди не раз имела дело с мужчинами, похожими на Селдена Роуза (их полно в киноиндустрии), и обычно подобная негласная внутренняя борьба вела к необъявленной войне. Но возможно, Селден не так ужасен, как о нем говорят… Или она просто успешно осадила его и он на пару месяцев оставит ее в покое. Венди только этого и надо было – ей есть о чем волноваться. Когда она шла по коридору в свой угловой кабинет, ее сотовый запищал. За прошедшие два часа накопилось пятнадцать сообщений, из них пять от Джоша, одно от дочери и три – от Шона. Что с ним такое? Наверное, нужны деньги. Он прав. Им нужно поговорить. Она не банкомат.

Венди нажала кнопку быстрого набора номера дочери.

– Здравствуй, мам-ма, – пропела Магда, для пущей важности растягивая звук «м».

– Здравствуйте, графиня Кучи-Ку, – ответила Венди.

– Мне кажется, тебе придется купить moi[3] пони.

– Да что ты говоришь? – удивилась Венди, отнюдь не обескураженная требованием дочерей. Это, видимо, означало, что урок верховой езды, который Магда посетила вместе с Катриной, дочерью Нико, прошел успешно, на что, собственно, Венди и надеялась. Магде пойдет на пользу какое-нибудь совместное занятие с подругами, что-то способное расшевелить ее. Кстати, сколько стоит пони? Это же миниатюрная лошадка. Две, ну три тысячи долларов?

– Поищи в Интернете объявления о продаже пони, и тогда мы поговорим, – сказала Венди.

Магда раздраженно вздохнула:

– Мам-ма. Пони так не покупают. По Интернету. – Недовольство в голосе дочери было почти ощутимым. – Ты должна полететь в Палм-Бич на своем личном самолете, и там есть человек, который покажет тебе лучших пони в стране…

Господи помилуй! Один урок верховой езды, и Магда заговорила так, словно собирается участвовать в Олимпийских играх. Откуда она набралась всей этой чуши?

– Милая, мы не будем покупать пони в Палм-Бич, – терпеливо ответила Венди. – Уверена, мы найдем очень милого пони здесь, в… Нью-Йорке. – Возможно ли это? И откуда вообще берутся пони? Но где-то же они должны быть? В конце концов, в Нью-Йорке обитают все виды тварей – от людей до всех прочих… Разве нет здесь любых животных и жуков, о существовании которых ты даже не подозреваешь? – Мы потолкуем об этом, когда я вернусь домой. На ужин приедет Дженни Кей.

– Дженни кто? – лукаво переспросила Магда. Венди вздохнула:

– Актриса, Магда. Ты знаешь. Одна из твоих любимых. Она играла любопытную принцессу в том фильме, который тебе нравился.

– Это, мам-ма, был мультфильм.

– Она озвучивала принцессу, – сказала Венди и сменила тему. – Папа дома?

– Нет.

Телефон Венди снова запищал. Шон. – Папа на другой линии. Я перезвоню тебе. – Она отключилась. Шон прислал ей сообщение.

«Мне нужен развод», – гласило оно.

Это было такой очевидной попыткой привлечь внимание, что Венди чуть не рассмеялась. Шон никогда не захочет развода. Куда он пойдет? Что будет есть? Как будет покупать дорогие рубашки от «Дольче энд Габбана», которые так любит?

«Не глупи, – написала она. – Я люблю тебя».

«Я серьезно».

«Отложи развод. На ужин придет Джен Кей. – И добавила: – Придет. Понял?»


Дом номер пять пятьдесят по Седьмой авеню, самый престижный в Швейном квартале, располагался прямо в его центре, между Тридцать девятой и Сороковой улицами. Это узкое здание со сдержанно-элегантными конторами было выстроено из мрамора, а в небольшой вестибюль вела сияющая медью вращающаяся дверь. На стене висел список обитателей, своего рода «Кто есть кто в мире моды»: Оскар де ла Рента, Донна Каран, Ральф Лорен – и в середине этого списка Виктория Форд.

Виктория со вздохом посмотрела на свое имя и вошла в лифт. Она перебралась в это здание четыре года назад из захламленной тесной мастерской на одной из боковых улиц, сообщив тем самым индустрии моды о своем явлении миру. Ее студия была одной из самых маленьких – лишь часть этажа по сравнению с тремя этажами, занимаемыми Ральфом Лореном, – но в мире моды восприятие – это половина победы. Именно по этой причине дизайнер сегодня мог быть у всех на устах, а завтра – вылететь из бизнеса. Виктория никогда не забудет тот день, когда, вернувшись с ленча, увидела в вестибюле каких-то мужчин и потом прикрыли фирму Уильяма Джеймсона…

Но Уилли знал людей, которые на него ставили, напомнила себе Виктория, когда дверь лифта начала медленно закрываться. Над дверью шла длинная полоса с логотипами всех дизайнеров, обосновавшихся в здании, – логотипы освещались по мере того, как поднимался лифт. Поговаривали, что Уильям все же зарабатывал, но недостаточно, чтобы удовлетворить спонсоров, поэтому они и прекратили поддержку. Его преступление заключалось лишь в том, что он выставил подряд три не слишком успешные коллекции…

С ней этого не случится. Кроме того, Уильям находился наверху. А она там еще не побывала. Пока не побывала.

Лифт звякнул, и загорелся причудливый логотип «Виктория Форд». Она вышла и сделала несколько шагов к двери из матового стекла с выгравированным на ней логотипом. Внезапно у Виктории упало сердце от страха. Стоимость аренды этого помещения составляла двадцать тысяч долларов в месяц. В год – двести сорок…

– Здравствуй, Клэр, – бодро, словно ничего не случилось, приветствовала она девушку в приемной. Клэр, молоденькая и красивая, усердная городская девушка, до сих пор испытывала восторг по поводу того, что получила работу-мечту в волшебной индустрии моды.

– Привет, – с энтузиазмом отозвалась Клэр. – Как ваше путешествие?

– Все нормально, – ответила Виктория, скидывая пальто. Клэр сделала движение, собираясь взять его, но Виктория жестом остановила девушку. Она никогда не позволит подчиненному сделать то, что обычный человек должен делать сам.

– Как там, в Японии?

– Жарко.

– Для вас только что пришло два больших пакета, – сообщила Клэр.

Виктория кивнула. Она все утро с ужасом ждала их прибытия – со времени ее разговора с господином Икито и его похвал по поводу плана нанять мисс Мацуда для разработки моделей. Более того, он сказал, что она уже сделала их и сегодня они будут доставлены к ней в офис. «Ответ «нет» не принимается», – заключил Икито.

Виктория уже начинала ненавидеть его. Как она раньше не сознавала, насколько он ей несимпатичен?

– Спасибо, Клэр. – Виктория кивнула.

Напротив стойки секретаря находился элегантный салон, где покупателям и знаменитостям показывали модели. Стены и ковер серовато-розовые, с потолка свисают две маленькие люстры из хрусталя баккара. Понадобилось несколько недель, чтобы подобрать нужный цвет. Сама идея насчет розового была блестящей – женщины испытывают к этому цвету естественную тягу, и он улучшает почти любой цвет лица. Но в реальности розовый цвет обычно оборачивается катастрофой. Слишком яркий, он кажется молодежным; неверный оттенок напоминает всем о средстве от изжоги. Но этот розовый, смешанный с бежевым, был идеален, ибо создавал атмосферу утонченности и покоя.

Однако в передней части салона Викторию поджидало нечто совсем иное: почти полный кронштейн образцов весенней коллекции. Эту одежду отправили Нейману Маркусу в Даллас всего тремя днями раньше, и ждали назад не раньше конца недели. Сердце у Виктории упало окончательно.

– Клэр? – позвала она. – Когда вернулась коллекция?

– О! – нервно отозвалась Клэр. – Ее прислали тоже сегодня утром.

– Нейман звонил?

– Не думаю, – ответила Клэр, но с надеждой добавила: – Правда, мне пришлось сбегать в аптеку. Может быть, Зоэ приняла сообщение.

– Спасибо. – Виктория пыталась сохранить внешнее безразличие.

Она пошла по длинному коридору в свой кабинет, минуя большую эскизную и закройную комнаты, где за швейными машинками сидели четыре женщины; потом еще две комнаты, поделенные на кабинки – для рекламных агентов, помощников и молодых сотрудников-практикантов; другой маленький кабинет, занимаемый ее помощниками по корпоративным связям и связям со средствами массовой информации; и наконец, кабинетик в конце коридора, где сидела Марша Зиндерхоф, офис-менеджер и бухгалтер. Дверь Марши была, по обыкновению, закрыта и украшена табличкой «Осторожно, злая кошка!». Виктория постучала и вошла.

– Привет! – Марша оторвалась от компьютера. Всего на пару лет старше Виктории, Марша тем не менее принадлежала к разряду тех женщин, которые выглядят на средний возраст, вероятно, со старших классов. Она жила в том же районе Куинса, где выросла, и последние пятнадцать лет – все с тем же приятелем. Скучная Марша была гением по части цифр, и Виктория считала большой удачей урвать такого специалиста.

– Ты могла бы получить работу в крупной финансовой фирме на Уолл-стрит, – как-то заметила Виктория. – У тебя, наверное, была бы более высокая рабочая страховка.

– Моя лучшая страховка – твердая уверенность в том, что твои бухгалтерские книги в порядке, – ответила Марша.

Марша не любила перемен, и Виктория знала, что, вероятно, вполне могла бы платить ей меньше. Но она была твердо убеждена: там, где дело касается наемных работников, ты получаешь то, за что платишь. Люди же должны получать то, чего они стоят. Марша зарабатывала сто тысяч долларов в год плюс пять процентов от прибыли.

– Мне кажется, нас ждут тяжелые времена. – Виктория села на металлический складной стульчик перед столом. Марша могла бы иметь кабинет побольше и обставить его получше, но она сказала, что ей нравится именно такой кабинет – недорогой и тесный, – поскольку это обескураживает посетителей.

– Да. – Марша кивнула, взяв из верхнего ящика стола пластинку жевательной резинки.

– Черт! Я надеялась, ты скажешь, что все это только мои фантазии и мне незачем волноваться, ибо все будет хорошо.

– Это все твои фантазии, – согласилась Марша, энергично жуя. – Ты знаешь все дела так же хорошо, как и я, ну ты понимаешь. – Она нажала пару клавишей на клавиатуре компьютера. – Если японцы подтвердят лицензии, как и в прошлом году, все будет в порядке. Но продажи в универмагах снизились с прошлого года на пятьдесят процентов. Виктория только охнула.

– Да, неприятно, – кивнула Марша. – Негодяи. Это возвращает нас туда, где мы находились три года назад.

– А если японцы тоже нас прокатят?..

– Будет совсем плохо. В прошлом году доход от них составил два миллиона пятьсот семьдесят тысяч долларов. Не хотелось бы лишиться этого.

– Негодяи! – взорвалась Виктория. Марша вопросительно посмотрела на нее, и Виктории стало тошно.

– Но есть и хорошие новости. – Марша проглотила жвачку и взяла новую пластинку. Она ела жевательную резинку как настоящую пищу, и Виктория содрогнулась при мысли о том, на что похожи внутренности ее бухгалтера. – Аксессуары, которые ты сделала прошлой весной для магазинов беспошлинной торговли, очень хорошо продаются. Зонтики, резиновые сапожки и перчатки. Пока что прибыль составляет двести восемьдесят девять тысяч долларов, а плохая зимняя погода продержится по меньшей мере еще пять месяцев.

– Резиновые сапоги и зонтики, – повторила Виктория. – Кто бы мог подумать.

– Это именно те вещи, которые нужны в путешествии, но почему-то их всегда забываешь положить в чемодан. А красивый зонтик вообще очень трудно купить.

Виктория кивнула, слегка поморщившись при слове «красивый». Неужели оно прилипло к ней навсегда? «Виктория Форд – она такая красивая!» – написала ее воспитательница в детском саду на самой первой отчетной карточке. Это слово последовало за ней из Иллинойса на Манхэттен. «Красивая! Красивая! Красивая!» – таким был заголовок ее первого интервью «Женской одежде». Виктории так и не удалось отделаться от этого слова.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Общенациональный праздник, отмечаемый в первый понедельник сентября. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Фестиваль независимого кино в США.

3

Мне (фр.).