Скотт Смит
Простой план

С любовью к моим родителям

и особой признательностью к Элис Куинн, Гейлу Хокману, Виктории Уилсон и Элизабет Хилл

Человек выбирает порок лишь потому, что по ошибке принимает его за счастье, к которому так стремится.

Мэри Уоллстоункрафт

1

Мои родители погибли в автомобильной катастрофе спустя год после моей женитьбы. Как-то субботним вечером, пытаясь проскочить на шоссе Ай-75 через пандус, они лоб в лоб столкнулись с тягачом, перевозившим скот. Отец скончался на месте: развороченным капотом автомобиля ему снесло голову, но мать чудом уцелела. Она прожила чуть больше суток – карета «скорой помощи» доставила ее в муниципальную больницу Дельфии с переломами шеи и позвоночника, истекающую кровью.

Водитель тягача отделался лишь легкими ушибами. Его автомобиль между тем загорелся, и в огне заживо сгорел скот, так что уже после смерти матери он предъявил иск о возмещении ущерба. Дело в суде он выиграл, но никакой материальной компенсации так и не получил: ферма наша была заложена, и к моменту своей гибели отец уже находился на грани банкротства.

Моя жена Сара не уставала повторять, что отец сознательно покончил с собой, доведенный до отчаяния растущими долгами. Поначалу я спорил с ней, хотя и без особого энтузиазма. Дело в том, что, анализируя события последних дней, я все больше склонялся к мысли о том, что отец действительно готовился к такому мрачному исходу. За неделю до катастрофы он приехал ко мне на своем пикапе, груженном мебелью. Нам с Сарой она была совершенно ни к чему, но он категорически настоял на том, чтобы мы ее взяли, – в противном случае грозился отвезти на свалку, так что мне ничего не оставалось, кроме как помочь ему сгрузить весь скарб в подвал нашего дома. От нас он поехал к моему брату Джекобу и отдал ему свой пикап.

Настораживало и его завещание, первый пункт которого предписывал нам с Джекобом поклясться в присутствии друг друга в том, что каждый год, что бы ни случилось, в день его рождения мы будем приходить к нему на могилу. Далее в этом странном документе, страница за страницей, шло перечисление имущества нашей старой фермы, и каждый предмет, независимо от его ценности и степени пригодности, был завещан поименно Джекобу или мне. Набор для бритья, метла, старая Библия предназначались Джекобу; разбитый смеситель, пара сапог, пресс-папье из черного камня в форме короны – мне. Разумеется, это было заведомой чушью. Все, что представляло хоть малейшую ценность, мы вынуждены были продать, чтобы покрыть отцовские долги, а хлам нам и самим был ни к чему. Пришлось продать и ферму – обитель нашего детства. Ее купил сосед – сожрал, как ненасытная гигантская амеба, расширив таким образом свои владения. Он сломал дом, засыпал подвал и засеял освободившийся участок соей.

Мы с братом никогда не были особенно близки, даже в детстве, а с годами пропасть, разделявшая нас, становилась все глубже. К моменту описываемых событий между нами уже не было ничего общего – разве что только родители. Их внезапная смерть оборвала и эту последнюю связующую нас нить.

Джекоб – он старше меня на три года, – окончив среднюю школу, поселился в маленькой квартирке над скобяной лавкой в Ашенвиле – городке, где мы выросли, – крохотная отметина на карте автодорог Северного Огайо. Летом Джекоб работал на стройке, а зимой прозябал на пособие по безработице.

Я же продолжил учебу в колледже – единственный из нашей семьи – и окончил факультет управления коммерческой деятельностью Толидского университета, получив степень бакалавра. Потом женился на Саре, своей сокурснице, и мы переехали в Дельфию, что в тридцати милях к востоку от Ашенвиля сразу на выезде из Толидо. Приобрели домик с тремя спальнями – самый что ни на есть провинциальный, обшитый панелями из темно-зеленого алюминия, с черными ставнями, гаражом на два автомобиля, антенной кабельного телевидения, микроволновой печью и толидской «Блейд» – газетой, которая каждый вечер, с наступлением сумерек, мягко шлепалась на наш порог. Каждый день я ездил в Ашенвиль, где работал в магазине комбикормов помощником управляющего и главным бухгалтером.

Между мной и Джекобом не было ни вражды, ни злобы – просто мы чувствовали себя неуютно в обществе друг друга, говорить нам было не о чем, и мы даже не скрывали этого. Не раз, выходя после работы на улицу, я видел, как он спешно проскакивает в первую попавшуюся дверь, лишь бы избежать встречи со мной, – сам я в этот момент испытывал скорее облегчение, нежели боль.

Единственное, что нас до сих пор хоть как-то связывало, – это обещание, данное отцу. Из года в год, в день его рождения, мы отправлялись на кладбище и подолгу стояли над отцовской могилой в напряженном и неловком молчании, втайне надеясь, что вот-вот кто-то из нас отважится завести долгожданный разговор – что, мол, прошло достаточно много времени и пора бы уже отступить от традиции, разбежаться в разные стороны и жить каждый своей жизнью. Эти визиты на кладбище были нам в тягость, и мы, наверное, давно покончили бы с ними, если бы не страх перед возможным наказанием, которое могло низвергнуться на нас из преисподней за то, что не сдержали слова.

День рождения отца приходился на тридцать первое декабря, последний день года, и постепенно посещение могилы стало как бы своеобразным ритуалом, последним барьером, который полагалось преодолеть на пути к новому году. Помимо всего прочего, для нас это было единственной возможностью пообщаться: узнать, кто как живет, вспомнить родителей и детство, обменяться туманными обещаниями видеться почаще. Покидая кладбище, каждый испытывал облегчение от того, что неприятная обязанность выполнена.

Так продолжалось на протяжении семи лет.

На восьмой год, тридцать первого декабря 1987 года, Джекоб, как обычно, заехал за мной, чтобы вместе отправиться на кладбище. Он явился примерно в половине четвертого, опоздав на полчаса; в машине уже сидели собака Джекоба и его приятель Лу. Джекоб и Лу занимались подледным ловом рыбы – их основное занятие в зимний период. Мы должны были высадить Лу на другом конце Ашенвиля и уже потом продолжить путь на кладбище.

Мне никогда не нравился Лу – впрочем, судя по всему, и я ему тоже. Он обычно звал меня мистер Бухгалтер и произносил это с издевкой, полагая, вероятно, что я должен стыдиться своей должности. Странно, но я испытывал к нему необъяснимую неприязнь. И дело было даже не в его внешности, хотя, надо сказать, она производила отталкивающее впечатление. Лысоватый сорокапятилетний коротышка, начинающий полнеть, с реденькими светлыми волосенками, из-под которых проглядывал розовый обветренный скальп, с кривыми зубами, добавляющими ему комичности и эдакой мнимой удали, он походил на отпетого негодяя из подросткового приключенческого романа – вышедшего в тираж боксера, ныне головореза или мошенника.

Пока я шел к машине, Лу выскочил наружу, чтобы поприветствовать меня, и мне ничего не оставалось, как занять место посередине переднего сиденья.

– Привет, Хэнк, – с ухмылкой произнес Лу. Джекоб, сидевший за рулем, улыбнулся мне. Его собака – огромная дворняга, что-то вроде помеси немецкой овчарки с ньюфаундлендом, расположилась на заднем сиденье. Это был кобель, но Джекоб назвал его Мэри-Бет – в честь девушки, с которой встречался в школе, его первой и единственной подружки. Про пса он всегда говорил «она», словно именно его кличка определяла пол.

Я забрался в машину, Лу впрыгнул вслед за мной, и мы выехали на улицу.

Мой дом находился в местечке Форт-Оттова, сразу же за пограничным селением, жители которого однажды, незадолго до Революции, сильно пострадали из-за разбушевавшейся метели. Местность здесь была равнинная, но стараниями людей постепенно изменила свой облик. Дороги петляли меж искусственно возведенных заграждений; во дворах домов были сооружены насыпи, похожие на могильные курганы, – жители обсаживали их кустарником. По обе стороны улицы стояли крохотные домики – «стартовые», как их называли риэлторы, – заселенные молодоженами, только-только вступавшими в большой мир, или, наоборот, пенсионерами, жизнь которых клонилась к закату. Молодежь была полна надежд и планов, мечтаний о карьере, детях, будущем переезде в более привлекательные районы; старцы же беспомощно следили за тем, как скудеет их кошелек, ухудшается здоровье, и на горизонте маячит лишь дом престарелых, куда их отошлют «заботливые» дети. Местечко это было своего рода перевалочным пунктом, подножием лестницы, именуемой «жизнь».

Мы с Сарой, разумеется, принадлежали к молодому населению. У нас были кое-какие сбережения – счет в Ашенвильском банке. В один прекрасный день мы собирались покинуть этот Богом забытый уголок, вырвавшись на простор большой жизни. По крайней мере, мы на это надеялись.

Выехав из городка, наш пикап помчался на запад, быстро удаляясь от Дельфии, и вскоре кривые улочки, двухэтажные домики с кружными подъездными аллеями, качелями и летними столиками во дворах остались далеко позади. Дороги стали ровнее и уже. Гуляла поземка, загоняя снег в сугробы, громоздившиеся по обе стороны дорог. Дома теперь попадались все реже и реже – разделяли их уже не лужайки, а поля. Исчезли деревья, расширился горизонт, и взору предстала бескрайняя бело-серая пустошь, где хозяйничал лишь одинокий ветер. Встречных машин тоже заметно поубавилось.

Поездка оказалась не из приятных. Грузовичку Джекоба уже исполнилось одиннадцать лет, и он вполне соответствовал своему возрасту. Когда-то он был ярко-красным – любимый цвет моего брата, но сейчас краска потускнела и облупилась, кое-где проступила ржавчина. Амортизаторы износились, барахлил радиатор. Заднее окно было затянуто целлофаном. Радио не работало, дворники были выдраны, а в полу зияла дыра размером с бейсбольный мяч. Мощный поток холодного воздуха как раз приходился на мою правую ногу.

По дороге Джекоб и Лу говорили о погоде, сетовали на холода, гадали, когда теперь ждать обильных снегопадов, вспоминали, шел ли дождь в канун прошлого Нового года. Я молча слушал. Мне всегда было неуютно в обществе Джекоба, а сейчас, когда с нами ехал еще и Лу, я и вовсе чувствовал себя изгоем. Мои спутники держались дерзко и развязно: говорили какими-то одним им понятными намеками, юмор их был школьнический и мрачный. Лу вдруг начинал коверкать слова, Джекоб – мычать как корова, и оба тут же заходились в диком хохоте. Меня это смущало, я не мог отделаться от ощущения, что они смеются надо мной.

Мы миновали замерзший пруд, по которому скользили на коньках одетые в яркие курточки дети. На горизонте замаячили темные, видавшие виды амбарные постройки. Я не переставал удивляться: ведь мы были всего в десяти минутах езды от моего дома, а уже со всех сторон нас обступали фермы.

Путь наш лежал к югу от Ашенвиля, по шоссе номер 17 – все время прямо до пересечения с Бернт-роуд. Там мы свернули вправо, лотом, повернув налево, помчались по Андерс-парк-роуд. Спустя некоторое время мы пересекли речку Андерс по длинному и низкому бетонному мосту; перила его были скрыты под толстым слоем слежавшегося снега, и мост выглядел игрушечным, словно сошедшим с рождественской открытки.

За рекой начинался заповедник – его густые чащи растянулись по правой стороне дороги мили на две. Парк являлся собственностью округа. Здесь имелся маленький пруд, кишевший рыбой, по берегам которого раскинулись живописные лужайки. Летом сюда съезжались жители Толидо – это было их излюбленным местом для пикников и игр на свежем воздухе.

Когда-то местность эта была частным владением Бернарда Андерса, автомобильного магната из Детройта. Он купил эти земли в двадцатые годы и выстроил здесь загородную резиденцию – каменный фундамент ее сохранился до сих пор. Когда во время Великой депрессии хозяин умер, владения перешли в собственность его жены. Она переехала в летний особняк на постоянное жительство и покинула его лишь спустя сорок лет, переселившись в мир иной. Детьми они с Бернардом не обзавелись, так что она завещала свои владения округу – правда, с условием, что здесь будет создан природный заповедник, названный в честь ее мужа. Место это для парка было не совсем подходящим – глухомань, но власти округа, в надежде получить от государства кредиты на обустройство заповедника, согласились принять этот щедрый дар. Дом привели в порядок, потом завезли столики для пикников и проложили туристические тропы – природный заповедник имени Андерса был создан.

Мы одолели уже целую милю, огибая парк с юга, когда вдруг прямо перед нами на дороге промелькнула лисица. Все произошло очень быстро. Сначала я уловил какое-то движение слева, и в тот же миг с заснеженного поля выскочила лиса – большая, рыжая, лоснящаяся и холеная, с дохлым цыпленком в зубах; прижимаясь к земле, словно пытаясь остаться незамеченной, она ринулась прямо под колеса. Джекоб резко затормозил, и грузовик начало заносить: задние колеса ушли влево, в то время как передний бампер скользил вправо, с ревом зарываясь в придорожный сугроб. Звонко хрустнули фары, и грузовик замер. Мы оказались опрокинутыми вперед; собака, обезумев от страха, отчаянно грызла целлофановое окно, пытаясь выбраться наружу. Она оставалась в машине еще несколько секунд – я чувствовал ее холодную шерсть на своей шее, – потом все-таки проскочила в прогрызенную дыру и исчезла в лесу в погоне за лисицей. Первым подал голос Джекоб.

– Черт возьми, – глухо произнес он. – Вот проклятье!

Лу хихикнул и резко толкнул свою дверцу. Мы выбрались на дорогу. Лопнувшая фара была единственным повреждением, и мы, встав полукругом перед автомобилем, какое-то время молча разглядывали ее.

Джекоб начал звать собаку.

– Мэри-Бет! – заорал он. Потом пронзительно свистнул.

Глядя со стороны, никто бы не заподозрил в нас братьев. Джекоб пошел в отца, я же был копией матери, так что никакого сходства между нами не наблюдалось. Я – темноволосый, кареглазый, среднего роста и телосложения. Джекоб – на несколько дюймов выше меня, голубоглазый блондин. К тому же толстый до безобразия – истинная карикатура. У него все было большое – руки, ступни, зубы, даже стекла очков были толстыми, и весь он казался каким-то обрюзгшим, рыхлым.

До нас доносился лай собаки. Постепенно он становился все более отдаленным.

– Мэри-Бет! – снова крикнул Джекоб.

Нас окружали могучие деревья – клены, дубы, каштаны, платаны; росли они здесь очень густо, и подлеска практически не было. Я мог различить следы лисицы, плутавшие меж стволов, – они вели в самую чащу. Параллельно им шли круглые и широкие отпечатки лап Мэри-Бет, выделявшиеся на снегу темными пятнами, похожими на хоккейную шайбу. Больше ничто не нарушало снежной глади.

Лай собаки был уже еле слышен.

По другую сторону дороги раскинулось заснеженное поле. Там я тоже разглядел следы – они шли от самого горизонта и вырисовывались прямой пунктирной линией, словно лисица бежала вдоль одной из борозд, скрытых от глаза снегом. Вдалеке, чуть к востоку, виднелась ферма Дуайта Педерсона: несколько высоких деревьев во дворе, сарай из темно-красного кирпича, пара зернохранилищ и двухэтажный дом, который на фоне занесенного снегом поля выглядел серым, хотя, насколько я знал, на самом деле был голубым.

– Она держала в зубах цыпленка Педерсона, – сказал я.

– Украла, – соглашаясь, кивнул Лу. – Средь бела дня.

Джекоб опять свистнул, подзывая Мэри-Бет. Нам вдруг показалось, что собака уже не удаляется от нас. Лай не становился ни громче, ни слабее. Мы внимательно прислушались. Я начинал мерзнуть – с поля дул сильный холодный ветер, и мне не терпелось поскорее забраться в машину.

– Позови его еще раз, – предложил я. Джекоб проигнорировал мои слова.

– Загнала ее на дерево, – сказал он, обращаясь к Лу.

Лу стоял, засунув руки глубоко в карманы. На нем была армейская куртка – белая, специально для маскировки на снегу.

– Похоже на то, – отозвался он.

– Нам придется сходить за ней, – проговорил Джекоб.

Лу кивнул, достал из кармана шерстяную шапочку и натянул ее на свой розовый череп.

– Покричи еще, – продолжал настаивать я, но Джекоб вновь пропустил мои слова мимо ушей. Тогда я сам попытался позвать собаку.

– Мэри-Бет! – что есть мочи крикнул я. Мой голос прозвучал в морозном воздухе жалостливо и робко.

– Он не идет, – сказал Лу.

Джекоб подошел к грузовику и открыл дверцу со стороны водителя.

– Тебе вовсе не обязательно идти, Хэнк, – заявил он. – Если хочешь, можешь подождать здесь.

Мне даже в голову не пришло прихватить с собой шапку, да и сапог на ногах у меня не было – я вовсе не собирался бродить по снегу, – но я знал, что и Джекоб, и Лу хотят, чтобы я остался ждать их в машине, словно немощный старикан; знал и то, что это непременно явится предметом их гнусных шуточек, пока они будут плутать по лесу, и поводом подразнить меня, когда вернутся.

Поэтому, вопреки своему желанию, я сказал:

– Нет, я пойду.

Джекоб нырнул в машину и принялся шарить за спинкой сиденья. Когда мой брат вылез обратно, в руке он держал охотничье ружье. Достав из картонной коробочки пулю, он вогнал ее в ствол. Потом опять спрятал коробку где-то за сиденьем.

– Тебе нет никакого смысла идти с нами, – заметил он. – Ты только замерзнешь.

– А для чего тебе ружье? – спросил я. Краешком глаза я уловил ухмылку на лице Лу.

Джекоб пожал плечами. Обхватив ружье обеими руками, он поднял воротник своей куртки, прикрывая от мороза уши. Джекоб был в парке ярко-красного цвета, которая, как и вся его одежда, казалась ему маловата.

– Это заповедная зона, – напомнил я. – Здесь нельзя охотиться.

Джекоб улыбнулся.

– Это будет компенсацией: лисий хвост за мою разбитую фару. – Он бросил взгляд на Лу. – Я зарядил ружье только одной пулей, как настоящий северный охотник. Как ты считаешь, это справедливо?

– Вполне, – ответил Лу и издал какой-то урчащий звук.

Оба приятеля при этом загоготали. Джекоб, осторожно ступил ногой в сугроб, помедлил, балансируя, словно опасаясь завалиться назад, потом собрался с силами и, неуклюже выбравшись из сугроба, рванул к лесу. Лу, все еще продолжая хихикать, отправился следом за ним, оставив меня на дороге в полном одиночестве.

Я колебался, пытаясь выбрать между комфортом и гордостью. В конце концов победила гордость, да и возникавший в сознании образ злорадствующего Лу тоже прибавлял решительности. С чувством, граничащим с отвращением, я обнаружил, что лезу через сугроб, пробираюсь сквозь толщу снега, торопясь догнать своих спутников, пока они не ушли далеко вперед.

В лесу снег был глубоким – ноги проваливались по голень. Под ровным снежным покровом скрывались стволы упавших деревьев, ямы и пни, так что прогулка оказалась гораздо тяжелее, чем я предполагал. Лу прокладывал путь; двигался он проворно, ловко, как крыса, проскальзывая меж деревьев. Глядя на него, казалось, что он уходит от погони. Я шел по его следам, Джекоб заметно поотстал, лицо его раскраснелось и было лишь на полутон светлее куртки. Джекобу было тяжело продвигать свою огромную тушу по такому глубокому снегу.

А лай собаки, как назло, ничуть не приближался.

Мы шли так еще минут пятнадцать. Внезапно деревья словно расступились, и нашему взору открылась широкая и довольно глубокая впадина, похожая на след от приземлившегося здесь миллионы лет назад гигантского метеорита. В ложбине рядами тянулись низкорослые чахлые деревца – остатки яблоневого сада Бернарда Андерса.

Мы с Лу остановились, поджидая Джекоба. Говорить мы не могли: оба дышали с трудом. Джекоб прокричал нам что-то из-за деревьев, потом рассмеялся, но никто из нас его так и не расслышал. Я огляделся вокруг, пытаясь отыскать собаку – следы ее лап четко выделялись на снегу, но за деревьями снова терялись.

– Его здесь нет, – сказал я.

Лу прислушался к собачьему лаю. Казалось, мы так и не приблизились к нему.

– Да, – согласился он. – Его здесь нет.

Я еще раз окинул взглядом окрестности. Единственным движущимся объектом, насколько мне удалось разглядеть, был Джекоб, яростно пробивавшийся сквозь сугробы. Нас с ним разделяло ярдов пятьдесят, и этот отрезок пути он, по всей видимости, собирался преодолевать еще очень долго. Куртка его была распахнута, и даже на расстоянии я слышал его тяжелое, хриплое дыхание. Ружье он приспособил под посох – загоняя приклад в снег, он опирался на ствол и, отталкиваясь, делал очередной шаг вперед. За ним тянулась широкая колея из глубоких и беспорядочных следов, и со стороны можно было подумать, что его насильно волокли через лес и он отчаянно сопротивлялся.

Когда он наконец догнал нас, пот с него струился градом, а от разгоряченной кожи валил пар. Мы с Лу молча уставились на него, ожидая, пока он переведет дыхание.

– Господи, – произнес он, с трудом заглатывая воздух, – жаль, что мы не взяли ничего попить.

Он снял очки и вытер их о куртку, одновременно шаря глазами по земле, словно рассчитывая найти там родник.

Лу, будто фокусник, взмахнул рукой, оттопырил карман своей куртки и извлек оттуда банку пива. Он щелкнул крышкой, слизнул с нее показавшуюся пену и с улыбкой протянул банку Джекобу.

– Будь всегда во всеоружии, – провозгласил он. Сделав большой глоток, Джекоб перевел дыхание, потом снова припал к банке. Утолив жажду, он вернул банку Лу. Тот пил долго и медленно, запрокинув голову, кадык его скользил вверх-вниз, как поршень. Наконец он протянул банку мне. Это был «Будвайзер»; я узнал его по сладковатому запаху.

Поежившись, я покачал головой. Пробираясь по снегу, я вспотел, и стоило мне остановиться, как тут же подкрался озноб. Мышцы ног предательски дрожали.

– Давай, – уговаривал Лу, – глотни хоть немного. Хуже не будет.

– Не хочу, Лу. Совсем не хочу пить.

– Да не может быть, – напирал он. – Ты ведь вспотел, не так ли?

Я уже открыл было рот, чтобы ответить очередным отказом, на этот раз более решительным, как вдруг раздался изумленный голос Джекоба:

– Это что, самолет?

Мы с Лу задрали головы, напряженно вглядываясь в низко нависшие облака, навострив уши, пока наконец до нас не дошло, что Джекоб указывает на впадину. Мы проследили за направлением его пальца: действительно, среди чахлых яблонек, занесенный снегом, лежал крошечный одноместный самолет.

Мы с Лу первыми спустились вниз.

Самолет распластался на брюхе и походил на игрушку, которую чья-то гигантская рука спустила с неба, уютно пристроив под яблоневыми ветвями. Удивительно, но особых повреждений в глаза не бросалось. Несколько деформировался пропеллер, чуть покосилось левое крыло, и в фюзеляже виднелась крохотная пробоина, но на земле следов аварии не осталось; не было ни поваленных деревьев вокруг, ни черных отметин на снегу, по которым можно было бы восстановить траекторию падения.

Мы с Лу обошли самолет, осмотрев его со всех сторон, но никто из нас так и не осмелился подойти ближе и дотронуться до него. Самолетик был на редкость маленьким – не больше грузовика Джекоба – и каким-то трогательным; даже не верилось, что он способен был поднять в воздух человека.

Джекоб тоже уже спустился и теперь медленно брел по саду. Снег здесь был глубже, и казалось, что Джекоб ползет к нам на коленях. Где-то вдалеке по-прежнему лаял Мэри-Бет.

– Боже, – воскликнул Лу. – Вы только взгляните на этих птиц.

Поначалу я их даже не заметил – они словно замерли на деревьях, – и вдруг, как только я увидел одну, все остальные как по команде зашевелились. Птицы были везде, они заполонили весь сад – сотни и сотни черных ворон, которые до этого неподвижно восседали на темных, голых ветвях яблонь.

Лу слепил снежок и запустил им в дерево. Тотчас взлетели три вороны и, медленно описав полукруг над самолетом, с мягким шорохом опустились на соседнее дерево. Одна из них каркнула – по пустынному саду прокатилось зловещее эхо.

– Черт возьми, прямо как привидения, – содрогнувшись, произнес Лу.

Пыхтя и отдуваясь, подошел Джекоб. Куртка на нем была распахнута, рубаха выбилась из-под брюк. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы отдышаться.

– Внутри кто-нибудь есть? – спросил он. Ответа не последовало. Я даже и не подумал об этом, но, разумеется, кто-то же должен был находиться в самолете – очевидно, мертвый пилот. Я молча уставился на самолет. Лу запустил в ворон очередной снежок.

– Вы не проверяли? – поинтересовался Джекоб. Он передал свое ружье Лу и неуклюже двинулся к самолету. Сразу за поврежденным крылом виднелась дверца. Джекоб схватился за ручку и резко нажал. Раздался громкий скрежет – металл терся о металл, – и дверца распахнулась дюймов на пять, потом во что-то уперлась. Джекоб навалился на нее всей своей тяжестью и сдвинул еще дюйма на полтора. Ухватившись за край двери обеими руками, он толкнул ее с такой силой, что самолет зашатался, выныривая из своей снежной берлоги и обнажая светящуюся серебристую поверхность, но дверь до конца так и не раскрылась.

Агрессивность Джекоба придала мне смелости, и я решился подойти к самолету поближе. Попытался заглянуть в кабину через ветровое стекло, но так ничего и не увидел. Стекло было затянуто паутиной мельчайших трещин и сверху покрыто толстой ледяной коркой.

Джекоб продолжал свою схватку с дверью. Дыхание его было тяжелым и учащенным.

Лу стоял чуть поодаль. С ружьем в руках, он был похож на часового.

– Ее, кажется, заклинило, – проговорил он с явным облегчением.

Джекоб просунул голову в щель, которую ему удалось пробить, и тут же выскочил обратно.

– Ну, что? – спросил Лу. Джекоб покачал головой.

– Слишком темно. Кому-то из вас придется пробраться в кабину и все выяснить. – Он снял очки и вытер лицо рукой.

– Хэнк самый маленький, – тут же нашелся Лу. – Он вполне сможет пролезть. – Подмигнув Джекобу, он с ухмылкой посмотрел на меня.

– Разве я меньше тебя?

Лу похлопал себя по намечавшемуся брюшку.

– Ты худее. Вот что важнее всего.

Взглядом я обратился за поддержкой к Джекобу, но сразу же понял, что там рассчитывать не на что. На его лице застыла ехидная усмешка, на щеках прорезались ямочки.

– Как ты считаешь, Джекоб? – спросил Лу. Джекоб заржал было, но вовремя спохватился.

– Даже не представляю, как ты сможешь пролезть, Лу, – серьезным тоном произнес он. – С таким брюхом…

И оба с непроницаемыми физиономиями уставились на меня.

– Зачем вообще лезть туда? – спросил я. – Не вижу смысла.

Лу ухмыльнулся. Несколько ворон, тяжело взмахнув крыльями, переместились на другое дерево. Казалось, вся стая с интересом наблюдает за нами.

– Почему бы нам не ограничиться поисками собаки? – предложил я. – А потом мы могли бы вернуться в город и заявить о катастрофе.

– Ты что, боишься, Хэнк? – съязвил Лу. И переложил ружье в другую руку.

И вот я, с отвращением к самому к себе, сдаюсь. В подсознании отчетливо слышен голос, убеждающий меня в том, что я веду себя как подросток, занимаюсь какой-то бессмыслицей, дурью, лишь бы доказать свою смелость каким-то ублюдкам. Внутренний голос все распекал меня, а я слушал и, мысленно соглашаясь с каждым словом, решительно пробирался к приоткрытой двери самолета.

Джекоб отступил, пропуская меня вперед. Просунув голову в щель, я дал глазам возможность привыкнуть к темноте. Внутри самолет казался еще более крохотным, чем снаружи. Воздух в салоне был теплым и влажным – как в оранжерее. Меня охватил суеверный страх. Через пробоину в фюзеляже пробивался тоненький лучик света, отражаясь на противоположной стене крошечным полумесяцем. В хвосте самолета была кромешная тьма, и, похоже, там было абсолютно пусто. Возле дверного проема на полу валялся большой рюкзак. Достаточно было лишь протянуть руку, чтобы ухватить его и вытащить наружу.

В передней части салона я разглядел два кресла, на них падал серый свет, пробивавшийся сквозь ветровое стекло. Одно из кресел пустовало, но на втором было распластано тело пилота; головой он упирался в приборную доску.

Я высунулся наружу.

– Мне отсюда видно его. Джекоб и Лу уставились на меня.

– Он мертв? – спросил Джекоб. Я пожал плечами.

– Снегопад начался лишь во вторник, так что, по всей видимости, он пролежал здесь около двух суток.

– Ты не хочешь проведать его? – спросил Лу.

– Давайте лучше отыщем собаку, – раздраженно сказал я. Залезать в самолет мне вовсе не хотелось. А заставить меня они были не в силах.

– Мне кажется, стоит проверить. – Лу ухмыльнулся.

– Заткнись, Лу, хватит молоть чепуху. Не может быть, чтобы он был жив.

– Два дня – не такой уж большой срок, – заметил Джекоб. – Я слышал, что человек может протянуть и дольше.

– Особенно в холоде, – согласился Лу. – Сохраняется, как продукты в холодильнике.

Я все надеялся, что они шутят, но не тут-то было.

– Что тебе стоит – просто залезь и проверь, – сказал Джекоб. – В чем проблема?

Я нахмурился, чувствуя, что оказался в безвыходном положении. Вновь просунул голову в щель и тут же вынырнул обратно.

– Можете хотя бы соскрести лед с ветрового стекла? – обратился я к Джекобу.

Он глубоко, театрально вздохнул, рисуясь перед Лу, но тем не менее побрел к носу самолета.

Я начал протискиваться в щель. Голова и плечи проскользнули легко, но протащить туловище оказалось сложнее – грудную клетку словно сдавило обручем. Я попытался выбраться назад, но обнаружил, что куртка и рубашка зацепились за железяки и сбились под мышками. Голую кожу обожгло холодным воздухом.

Сквозь ветровое стекло проступили темные контуры туши Джекоба – мне было слышно, как он перчаткой пытается соскрести наледь. Я надеялся, что станет светлее, но напрасно. Джекоб начал колотить по стеклу; тяжелые, глухие удары эхом прокатились по салону.

Я сделал выдох и дернулся вперед. Обруч, сдавливавший грудь, переместился на уровень живота. Я уже собирался предпринять последнюю попытку проникнуть в самолет, уверенный, что на этот раз мне это удастся, как вдруг произошло нечто любопытное. Пилот, как мне показалось, зашевелился. Его голова, лежавшая на приборной доске, чуть заметно качнулась.

– Эй, – прошептал я. – Эй, дружище. Ты в порядке? – Голос мой гулким эхом пронесся под сводами фюзеляжа.

Джекоб продолжал барабанить по стеклу. Бум-бум-бум.

– Эй, – сказал я уже громче, похлопав по фюзеляжу перчаткой.

Слышно было, как сзади ко мне подкрадывается Лу.

– Что там? – спросил он. Джекоб все стучал: бум-бум-бум.

Голова пилота уже не двигалась, и я вдруг засомневался в своих предположениях. Я снова попытался продвинуться вперед. Джекоб перестал колотить по стеклу.

– Скажи ему, что у меня ничего не получается, – прокричал он.

– Хэнк застрял, – ликующе воскликнул Лу. – Посмотри.

Я почувствовал, что он вцепился в меня руками. Его пальцы больно впились в мои ребра, вызвав щекотку. Я брыкнул ногой, и мой ботинок плюхнулся в снег. Дверь по-прежнему цепко держала меня. Я расслышал приглушенный смех Джекоба и Лу.

– Попробуй ты, – сказал Лу, обращаясь к Джекобу.

Я яростно отталкивался и упирался, мне уже было все равно, в какую сторону двигаться, я мечтал лишь о том, чтобы выбраться из плена. Я чувствовал, как утопают в снегу ноги и под тяжестью моего тела раскачивается самолет. Вдруг в носовой части раздался какой-то шорох.

Я не сразу сообразил, в чем дело. Поначалу мне показалось, что это снова шевельнулась голова пилота, но потом что-то взметнулось вверх, и в тот же момент посыпались неистовые удары по стеклу. Даже не то что удары. До меня вдруг дошло, что так хлопают крыльями птицы. И действительно, это была большая черная ворона – такая же, как и те, что сидели в саду на яблонях.

Ворона отлетела от козырька и устроилась на спинке сиденья пилота. Какое-то время я наблюдал, как ходит взад и вперед ее голова. Потом осторожно, стараясь не шуметь, попытался выбраться из дверного проема наружу. Но тут птица опять взвилась: ткнувшись в стекло, она развернулась и полетела прямо на меня. Я похолодел от ужаса и молча следил, как она приближается к моему лицу. И лишь в самый последний момент, когда она уже готова была наброситься на меня, я успел втянуть голову в плечи.

Удар ее клюва пришелся в самую середину лба. Я расслышал свой собственный крик – короткий, резкий, похожий на собачий визг, – сделал движение назад, потом рывок вперед и, каким-то чудом вырвавшись из удерживающих меня тисков, свалился в салон самолета. Приземлившись на рюкзак, я даже не стал пытаться встать с него. Птица улетела в носовую часть, опять ударилась о стекло и устремилась назад, теперь уже к распахнутой двери, но вдруг, сделав вираж вправо, подлетела к пробоине в фюзеляже. Она на секунду замерла, потом, как крыса, прокралась в отверстие и исчезла.

До меня донесся хохот Лу.

– Ну и ну, – сказал он. – Чертова птица. Ты видел, Джейк?

Я коснулся горящего лба – моя перчатка оказалась вся в крови. Соскользнув с рюкзака – жесткого, словно состоящего из одних углов, как будто он был набит книгами, – я в изнеможении опустился на пол. Луч света, сочившийся из раскрытой двери, падал мне на ноги.

Джекоб просунул голову внутрь, загородив своей тушей дневной свет.

– Видел эту птицу? – спросил он. Хотя я и не мог разглядеть его лица, мне было ясно, что он улыбается.

– Она меня клюнула.

– Клюнула? Тебя? – Джекоб, казалось, мне не верил. Выждав несколько мгновений, он вылез наружу. – Птица клюнула его, – сообщил он своему приятелю. Тот захихикал. Джекоб вновь возник в дверном проеме. – Ты в порядке?

Я не ответил. Я злился на них обоих, зная, что ничего бы этого не случилось, не заставь они меня лезть в самолет. Встав на четвереньки, я пополз в носовой отсек.

До меня донесся приглушенный голос Лу.

– Ты думаешь, птицы разносят столбняк или еще какую-нибудь заразу? – спрашивал он у Джекоба.

Джекоб ничего ему не ответил.

Пилот был одет в джинсы и фланелевую рубашку. Маленького роста, худой парень лет двадцати с небольшим. Я подобрался к нему сзади и похлопал его по плечу.

– Вы живы? – прошептал я.

Руки его безжизненно повисли вдоль тела, подушечками пальцев он почти касался пола. Кисти были распухшие, невероятно большие, словно надутые резиновые перчатки, пальцы слегка согнуты. Рукава рубашки были закатаны, и я разглядел волосы на его руках – темные, почти черные, они резко выделялись на фоне мертвенно-бледной кожи. Я схватил его за плечо и оттянул от приборной доски. Голова его тяжело опустилась на спинку сиденья, и мне стало не по себе от увиденного – я отскочил и ударился головой о низкий металлический потолок.

Глаза пилота были выклеваны птицей. На меня смотрели лишь черные впадины. Кожа вокруг глаз была полностью выедена. Я видел его скулы – белые и почти прозрачные, как пластмасса. Из носа торчала кровяная сосулька. Она тянулась до самого основания подбородка.

Я отступил на шаг, пытаясь побороть подступавшую тошноту. Но какая-то неведомая сила упорно толкала меня вперед. Чувство это было сродни любопытству, но гораздо сильнее: у меня появилось безумное желание снять перчатки и коснуться лица этого человека. Трудно было подобрать объяснение этому патологическому порыву, но у меня хватило сил, чтобы одолеть его, и я начал пятиться назад – шаг, другой; к тому времени, как я отступил шага на четыре, эмоции улеглись, в душе осталось лишь отвращение. Пока я продвигался к выходу, взгляд пустых глазниц пилота неотступно преследовал меня. Выражение его лица было просительно-скорбным, и в моем сознании почему-то промелькнуло сравнение с мордой енота.

– Что ты там делаешь, черт бы тебя побрал? – спросил Джекоб, все еще маячивший в дверном проеме.

Я не ответил ему. Сердце глубоко билось, и его удары молотом отдавались в висках. Я наткнулся на рюкзак, обернулся и ногой подпихнул его в сторону двери. Он был на удивление тяжелым, словно набит грязью, и эти ассоциации вызвали у меня новый приступ тошноты.

– В чем дело? – не унимался Джекоб. Я молча двинулся к нему, продолжая подталкивать ногой рюкзак. Джекоб освободил проход.

Добравшись до двери, я надавил на нее плечом и сумел приоткрыть еще дюйма на три. Джекоб и Лу наблюдали за мной – на их лицах застыло любопытство, смешанное с изумлением и страхом. Когда я выглянул наружу, дневной свет буквально ослепил меня. Я вытолкнул из двери рюкзак, потом выбрался сам и, обессилев, рухнул в глубокий снег.

– Ты весь в крови, Хэнк, – проговорил Джекоб. Он приложил руку к своему лбу и обернулся к Лу. – Эта птица ранила его.

Лу внимательно посмотрел на мой лоб. Я чувствовал, как по левой брови стекает тоненький ручеек крови. Вместе с ним по коже струился холодок.

– Она выклевала ему глаза, – сказал я. Джекоб и Лу тупо уставились на меня. – Птица. Она сидела на колене пилота и клевала ему глаза.

Джекоб поморщился. Лу скептически посмотрел на меня.

– Виден его череп, – продолжал я. – Кости.

Я опустился на четвереньки, зачерпнул пригоршню снега и приложил его к пылающему лбу.

Подул ветерок – яблони, слегка поскрипывая, раскачивались под его порывами. Воронам, сидевшим на ветках, теперь приходилось время от времени взмахивать крыльями, чтобы удержать равновесие. Близились сумерки, и казалось, будто с дневным светом уходит и тепло.

Я убрал со лба снег. Он стал слегка бурым от крови. Сняв перчатку, я провел пальцем по ране. Надувалась шишка; ощущение было такое, словно под кожу мне зашили стеклянный шарик или крошечное яйцо.

– У тебя шишка, – сказал Джекоб. Ружье у него теперь было перекинуто через левое плечо, куртка наглухо застегнута.

Лу опустился на корточки возле рюкзака. Веревка на нем была завязана крепким узлом, и Лу пришлось снять перчатки, чтобы с ним справиться. Мы с Джекобом молча наблюдали за тем, как он трудится. Ослабив узел, он открыл рюкзак.

Стоило Лу заглянуть внутрь, как выражение его лица странным образом изменилось. Первоначальная растерянность уступила место взволнованности и изумлению; щеки запылали, губы растянулись в улыбке, обнажившей его гнилые зубы. Глядя на него, я вдруг поймал себя на мысли, что мне совсем не хочется знать о том, что находится в рюкзаке.

– Черт возьми, вот это да! – воскликнул Лу. Он полез в мешок и осторожно, даже с опаской коснулся его содержимого – словно там сидело живое существо, готовое цапнуть его за руку.

– Что там? – спросил Джекоб. Он, с трудом передвигая ноги, направился к Лу.

Меня охватило дурное предчувствие – вспомнив, каким тяжелым мне показался рюкзак, я вдруг подумал о том, что в нем наверняка спрятан труп, и, скорее всего, расчлененный.

– Здесь деньги. – Лу расплылся в улыбке. – Смотри.

И он наклонил рюкзак.

Джекоб нагнулся и недоверчиво заглянул внутрь. Челюсть его отвисла. Я подошел ближе и тоже опешил от увиденного: рюкзак действительно был доверху набит деньгами; тугие пачки были аккуратно перевязаны тонкими бумажными лентами.

– Стодолларовые купюры, – проговорил Лу. Он вытащил одну пачку и покрутил ее в руках.

– Не дотрагивайся, – сказал я. – Ты оставишь на них отпечатки пальцев.

Он мрачно покосился на меня, но все-таки положил пачку на место. Потом надел перчатки.

– Как ты думаешь, много здесь? – спросил Джекоб. Они оба посмотрели на меня, взывая к моей бухгалтерской компетенции.

– По десять тысяч в пачке… – Я окинул взглядом рюкзак, прикидывая, сколько пачек он мог вместить. – Пожалуй, здесь около трех миллионов долларов.

Я выпалил это почти не задумываясь. И только потом до меня дошло, насколько нелепо мое предположение. Поверить в то, что можно вот так запросто наткнуться на целое состояние, было трудно.

Лу вытащил еще одну пачку – на этот раз он действовал в перчатках.

– Не трогай их, Лу, – снова сказал я.

– Но я же в перчатках.

– Полиция наверняка захочет снять отпечатки пальцев с этих пачек. А ты сотрешь те, которые уже здесь имеются.

Он нахмурился и бросил пачку обратно в рюкзак.

– Неужели и впрямь около трех миллионов? – спросил Джекоб.

– Конечно, – буркнул Лу. – Не будь дураком. Джекоб проигнорировал это замечание.

– Ты думаешь, это деньги наркомафии? – Он посмотрел на меня.

Я пожал плечами.

– Они из банка. – Я жестом указал на рюкзак. – Так обычно упаковывают деньги в банках. По сто билетов в пачке.

Неожиданно на противоположной стороне сада появился Мэри-Бет; он торопливо пробирался через снег к самолету. Вид у него был удрученный, словно он обиделся на нас за то, что мы не составили ему компанию в погоне за лисицей. Мы молча наблюдали за его приближением; никто так и не высказался по поводу его возвращения. Одна из ворон каркнула на пса, и это устрашающее «кар-р-р» пронеслось в морозном воздухе, как сигнал горна.

– С ума сойти, – воскликнул я. – Похоже, этот парень ограбил банк.

Джекоб с сомнением покачал головой.

– Три миллиона…

Мэри-Бет, поджав хвост, вышел из-за носовой части самолета. Он бросил на нас грустный, усталый взгляд. Джекоб присел на корточки и рассеянно потрепал собаку по голове.

– Судя по всему, ты собираешься сдать эти деньги, – проговорил Лу.

Потрясенный, я уставился на него. До сих пор мне и в голову не приходило, что возможен любой другой вариант.

– А ты хочешь оставить их себе?

Лу взглядом обратился за поддержкой к Джекобу, потом вновь посмотрел на меня.

– Почему бы нам не взять себе по пачке? По десять тысяч долларов на брата, а остальное сдать?

– Для новичков объясняю: это называется воровством.

Лу брезгливо поморщился.

– Воровством? А у кого мы украли? У него? – Он махнул рукой в сторону самолета. – Думаю, этому парню уже все равно.

– Это очень большие деньги, – проговорил я. – Кто-то наверняка знает об их пропаже и уже ищет. Я вас уверяю.

– Ты хочешь сказать, что донесешь на меня, если я оставлю себе пачку? – Лу выудил из рюкзака пачку банкнот и покрутил ею перед моим носом.

– Мне и не придется этого делать. Тот, кто разыскивает деньги, знает точную сумму пропажи. Если мы сдадим денег чуть меньше, а ты начнешь сорить по городу стодолларовыми купюрами, этим людям не составит труда вычислить причину недостачи.

Лу махнул рукой.

– Я все-таки хочу рискнуть, – сказал он и с улыбкой посмотрел на Джекоба. Тот улыбнулся ему в ответ.

Я нахмурился, рассердившись на них обоих.

– Не дури, Лу.

Лу ухмыльнулся. Засунув пачку денег себе в карман, он вытащил из рюкзака еще одну и протянул ее Джекобу. Джекоб взял ее, но, казалось, не без колебания. Он так и сидел на корточках, в одной руке сжимая ружье, в другой – деньги, и выжидательно смотрел на меня. Мэри-Бет возился в снегу у его ног.

– Не думаю, что ты осмелишься выдать меня, – произнес Лу. – И уж точно знаю, что не выдашь своего брата.

– Дай мне только добраться до телефона, Лу, и ты увидишь.

– Ты меня заложишь?

Я попытался щелкнуть пальцами, но в перчатках это оказалось невозможным.

– Что-то в этом роде, – ответил я.

– Но почему? Я ведь никому не причиняю вреда.

Джекоб все еще сидел на корточках, зажав в руке деньги.

– Положи их обратно, Джекоб, – попросил я. Он не пошевелился.

– Тебе, может, и наплевать на эти деньги, – проговорил Лу. – У тебя приличная работа. Чего нельзя сказать о нас с Джекобом. Так что нам они очень пригодятся.

Голос его сорвался на жалобное нытье, и, услышав это, я почувствовал необыкновенную уверенность в себе, свое превосходство. Я понял, что акценты в наших взаимоотношениях сместились. Теперь я был «на коне», судьба трофеев была в моих руках. Я улыбнулся Лу.

– Но у меня в любом случае будут неприятности, если ты прикарманишь деньги. Ты засыплешься, а меня возьмут как соучастника.

Джекоб начал было подниматься, но потом вдруг опять присел.

– Почему бы тогда не взять все деньги? – спросил он, переводя взгляд с Лу на меня.

– Все? – повторил я. Эта идея казалась настолько абсурдной, что я громко расхохотался, отчего у меня сразу же разболелся лоб. Я поморщился, ощупав пальцами шишку. Она все еще слегка кровоточила.

– Просто взять мешок, – продолжал Джекоб, – оставить мертвого парня в самолете и сделать вид, что нас здесь вообще не было.

Лу, ухватившись за эту идею, согласно закивал.

– Разделим поровну на троих.

– Нас поймают, как только мы начнем их тратить, – сказал я. – Представьте, как мы трое вдруг начнем сорить стодолларовыми бумажками в магазинах нашего городка.

Джекоб замотал головой.

– Мы могли бы выждать некоторое время, потом покинуть город и начать новую жизнь в каком-нибудь другом месте.

– По миллиону каждому, – подхватил Лу. – Подумай.

– Вы все равно с такой суммой не скроетесь. – Я вздохнул. – Рано или поздно обязательно попадетесь на какой-нибудь ерунде.

– Как ты не понимаешь, Хэнк? – Голос Джекоба срывался от нетерпения. – Ведь эти деньги как будто и не существуют вовсе. Никто, кроме нас, о них не знает.

– Это три миллиона, Джекоб. Где-то же они пропали. Ты не сможешь убедить меня в том, что их никто не разыскивает.

– Если бы их искали, мы бы уже слышали об этом. В «Новостях» давно бы промелькнула эта информация.

– Это деньги наркомафии, – уверенно заявил Лу. – А это подпольные дела. Власти здесь ни при чем.

– Ты не… – начал было я, но Лу резко оборвал меня.

– Господи, Хэнк. Такие деньги плывут прямо нам в руки. Это же настоящая американская мечта, а ты хочешь пройти мимо.

– Надо работать на американскую мечту, Лу. Нельзя же ее своровать.

– Ну, в таком случае наша находка почище американской мечты.

– Какой резон сдавать эти деньги? – спросил Джекоб. – Никому не будет хуже, если мы возьмем их себе. Никто ничего не узнает.

– Это же воровство, Джекоб. Неужели непонятно?

– Вовсе это не воровство, – твердо сказал он. – Просто мы нашли утерянное сокровище, сундук, набитый золотом.

В его рассуждениях была доля здравого смысла. Я это понимал, но в то же время мне казалось, что мы упускаем из виду нечто очень важное. Мэри-Бет заскулил, и Джекоб, не отрывая от меня взгляда, принялся ласкать его. Вороны тихо сидели на ветках деревьев, сгорбившись, словно маленькие грифы. Быстро сгущались сумерки.

– Решайся, Хэнк, – проговорил Лу. – Хватит упрямиться.

Я промолчал; меня одолевали сомнения. Хотя я и упивался своей властью над Джекобом и Лу, мне вовсе не хотелось оставаться в дураках из-за одного лишь глупого желания настоять на своем, не подчиниться их воле. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я невольно задумался над тем, как же все-таки обставить эту кражу. И, словно по волшебству, по велению свыше, меня вдруг осенило: в голове возник простой план присвоения денег без риска разоблачения. Суть его состояла в том, что я мог бы спрятать деньги в надежном месте до тех пор, пока не найдут самолет. Если его обнаружат, но трех миллионов долларов не хватятся, мы поделим их с Лу и Джекобом и разбежимся в разные стороны. Если же окажется, что кому-то известно о пропаже, я сожгу деньги. Рюкзак и его содержимое были бы единственными уликами против меня. И до тех пор, пока Лу и Джекоб не получат свои доли, я буду полностью контролировать ситуацию. В случае опасности я смогу тут же ликвидировать улики и смыть с себя всяческие подозрения.

Оглядываясь назад после всего, что случилось, мне самому не верится, что с такой легкостью я вступил на этот путь. Размышления заняли не более двадцати секунд – треть минуты решила исход дела. На какое-то мгновение в моих руках оказалась судьба не только этих денег, но и моя собственная, Джекоба и Лу, и все же я так и не осознал, какую тяжесть взваливаю на себя, не было у меня и предчувствия того, что всего лишь через несколько секунд я стану участником событий, которые в корне изменят жизнь каждого из нас. По неопытности я счел свой выбор вполне естественным: ведь откажись я сразу от мешка – непременно пришлось бы сдать его шерифу, и тогда – прощай навек так легко обретенное богатство. С другой стороны, мой план давал мне возможность повременить с окончательным решением до тех пор, пока мы не получим всю информацию о пропаже. И я отважился на риск, обойти который был не в силах.

– Хорошо, – сказал я. – Кладите деньги на место. Никто из моих спутников не шевельнулся.

– Мы оставляем их себе? – спросил Лу.

– Я забираю их.

– Ты? – изумился Джекоб. – Ты хочешь сказать, что берешь их себе?

– Вот что мы сделаем. Я спрячу их на полгода. Если за это время никто их не хватится, мы разделим все на троих.

Джекоб и Лу уставились на меня, пытаясь осмыслить услышанное.

– Почему именно ты будешь их хранить? – поинтересовался Лу.

– У меня будет надежнее. Все-таки семья, работа… Мне есть что терять в случае чего.

– Почему не разделить их прямо сейчас? – настаивал он. – И каждый хранил бы свою долю.

Я покачал головой.

– Сделаем так, как я сказал. Если вы против, тогда сдадим эти деньги сегодня же. Решайте.

– Ты нам не доверяешь? – спросил Джекоб.

– Нет, – ответил я. – Пожалуй, нет.

Он кивнул, но промолчал.

– Самолет обнаружат раньше чем через полгода, – сказал Лу. – Придет весна, и кто-нибудь обязательно на него наткнется.

– Тогда-то мы и узнаем наверняка, известно ли кому-нибудь о том, что в самолете были деньги.

– А если выяснится, что известно? – спросил Джекоб.

– Я сожгу их. Единственная возможность присвоить их себе – это быть абсолютно уверенными в том, что нас не поймают. Если возникнет хотя бы малейшая опасность, я тут же избавлюсь от денег.

– Сожжешь их, – раздраженно буркнул Лу.

– Совершенно верно. До последней бумажки. Повисло молчание. Мы все уставились на рюкзак.

– И никому ни слова, – предупредил я и посмотрел на Лу. – Даже Ненси.

Ненси была подружкой Лу, с которой он жил вот уже несколько лет. Она работала в салоне красоты в Сильвании.

– Все равно рано или поздно придется ей рассказать, – сказал он. – Она же захочет узнать, откуда у меня столько денег.

– Ты сможешь ей все рассказать, только когда мы решим, что находимся в полной безопасности. И ни минутой раньше.

– В таком случае условие распространяется и на Сару, – заявил Лу.

Я кивнул, словно это было само собой разумеющимся.

– Будем жить как жили. Единственное, о чем я вас прошу, – это заткнуться на ближайшие полгода. Деньги будут вас ждать. Можете не сомневаться.

Джекоб и Лу примолкли и задумались.

– Договорились? – Сначала я посмотрел на Лу, потом на Джекоба. Лу был мрачен, явно сердился на меня. Он промолчал. Джекоб пожал плечами, заколебался на мгновение, потом неохотно кивнул. И бросил свою пачку денег обратно в мешок.

– Лу? – произнес я.

Лу не шелохнулся. Мы с Джекобом выжидательно уставились на него. Наконец, скорчив гримасу, словно превозмогая боль, он вытащил из куртки заветную пачку, несколько мгновений рассматривал ее, потом, очень медленно, засунул в рюкзак.

– Давай хотя бы пересчитаем для начала, – глухо произнес он.

Я улыбнулся ему – нет, скорее, ухмыльнулся. Его недоверчивость забавляла меня.

– Хорошо, – согласился я. – Пожалуй, это неплохая идея.

2

Темнело. Мы решили вернуться к машине и там пересчитать деньги. Пока мы пробирались к дороге, Джекоб и Лу вслух мечтали о том, как они распорядятся обретенным богатством. Джекоб хотел обзавестись аэросанями, телевизором с большим экраном и рыбацкой лодкой, которую собирался назвать «Спрятанное сокровище». Лу намеревался вложить половину своей доли в фондовую биржу, а на остальное приобрести домик на взморье во Флориде – с ванной и баром. Я шел и слушал – мне все время хотелось вмешаться, предупредить их, чтобы они пока не строили никаких планов – мало ли что могло случиться, – но я почему-то молчал.

Мы с Лу несли рюкзак вдвоем, поддерживая его с обеих сторон; идти с такой поклажей было нелегко, но зато Джекоб от нас не отставал. Всю дорогу он болтал без умолку, словно ребенок. Его буквально распирало от радостного волнения, он источал его, словно запах.

С закатом солнца стало заметно прохладнее, снег покрылся ледяной глазурью и звонко хрустел под нашими ногами. В лесу уже было довольно темно. Ветки деревьев, неожиданно выныривая из темноты, хлестали нас по лицам, и приходилось все время уклоняться от их ударов, лавировать – совсем как боксерам.

На обратный путь ушло почти полчаса. Когда мы выбрались наконец на дорогу, Джекоб засунул ружье за спинку переднего сиденья своего грузовичка и принялся искать фонарь, а мы с Лу тем временем выгружали содержимое рюкзака на заднее сиденье. Думаю, нас обоих шокировало количество пачек, высыпавшихся из мешка. Зачарованные невиданным доселе богатством, мы даже не заметили приближения грузовичка шерифа и очнулись, лишь когда он подъехал почти вплотную. Возможно, если бы мы увидели его раньше, заметили бы светящиеся фары его автомобиля, еще когда они только замаячили на горизонте, я бы и повел себя иначе. У меня было бы время все обдумать, трезво оценить степень риска, и тогда, быть может, дождавшись, когда шериф поровняется с нами, я бы и рассказал ему о самолете. Показал бы ему деньги, объяснил, что мы как раз собирались связаться с ним, – одним словом, покончил бы с этой историей раз и навсегда, передав ему драгоценную находку и тем самым избавившись от грядущих неприятностей.

Но этого не случилось. Грузовичок шерифа был уже ярдах в двухстах от нас, когда мы его заметили. Вернее, сначала расслышали – рев мотора и хруст шин, скользивших по подмерзшему шоссе. Мы с Лу одновременно взглянули на дорогу. Через какую-то долю секунды из-за спинки переднего сиденья вынырнула и голова Джекоба.

– Проклятье, – расслышал я его голос.

Не задумываясь, действуя чисто инстинктивно, как зверь, прячущий свою добычу, я шумно захлопнул заднюю дверцу. Деньги с мягким шорохом посыпались с сиденья на пол. Пустой рюкзак мы сбросили на землю – я наклонился, чтобы поднять его, и швырнул поверх пачек, стараясь хоть как-то прикрыть их.

– Иди вперед, к Джекобу, – прошептал я Лу. – Дай мне самому переговорить с ним.

Лу, пригнувшись, поспешил выполнить мое распоряжение. Вот показался и шериф – тормоза его автомобиля пронзительно взвизгнули, когда он останавливался на противоположной стороне дороги. Он перегнулся через сиденье и высунул голову в окно, а я двинулся навстречу, чтобы поприветствовать его.

Формально Карл Дженкинс не был шерифом, как таковым, но все называли его именно так. Должность шерифа существовала только в масштабе округа, а Карл работал на город. Он был единственным в Ашенвиле полицейским и пребывал в этом качестве вот уже лет сорок. Люди звали его шерифом за неимением другого уважительного титула.

– Хэнк Митчелл! – радостно воскликнул он, когда я подошел к его автомобилю. Лицо шерифа озаряла улыбка, словно он проделал долгий путь как раз в надежде встретить именно меня. Мы не были в приятельских отношениях – так, шапочное знакомство, – но я всегда чувствовал, что он искренне мне симпатизирует. Думаю, подобные ощущения он вызывал у многих; было в нем нечто – обезоруживающая приветливость, что ли, а может, все дело в обаянии его лучезарной улыбки.

Дженкинс был невысок ростом, ниже меня. Круглолицый, с широким лоснящимся лбом и маленьким, тонкогубым ртом. Он отличался подчеркнутой элегантностью: его форма цвета хаки всегда была безупречно отутюжена, ногти подстрижены, густые седые волосы расчесаны на строгий пробор. Он часто улыбался, и от него всегда исходил запах чистоты и свежести – сладковатая смесь талька и крема для обуви.

Я остановился в нескольких шагах от его машины.

– Что, мотор барахлит? – справился он.

– Нет, – ответил я. – Все из-за собаки.

Я чувствовал себя на удивление спокойно. Мысль о деньгах на какое-то время покинула меня. Я был почти уверен, что шериф не станет выходить из машины, так что проблем у нас не возникнет. Я рассказал ему про лисицу.

– Он загнал ее на дерево? – заинтересовался Карл.

– Мы так думали, но не прошли по парку и ста ярдов, как он уже выскочил нам навстречу.

Карл внимательно посмотрел на меня; на его лице отразилось беспокойство.

– Что у тебя с головой?

Я ощупал шишку на лбу и махнул в сторону леса.

– Наткнулся на ветку, – сказал я. Это было первое, что пришло мне на ум.

Он задержал на мне взгляд еще на секунду-другую потом переключил свое внимание на Джекоба и Лу. Когда он затормозил на дороге, они помахали ему рукой, а сейчас сидели в машине и, почти уткнувшись друг в друга, о чем-то заговорщически шептались. Лу отчаянно жестикулировал, Джекоб кивал, поддакивая приятелю. Мэри-Бет сидел у Джекоба на коленях, уставившись на нас из окна.

– Они что, выпили? – тихо спросил Карл.

– Нет еще, – ответил я. – Мы с Джекобом днем были на кладбище.

– На кладбище? Я кивнул.

– Ходили на могилы к родителям. Мы всегда навещаем их в этот день.

– В канун Нового года? – просиял Карл. Казалось, идея ему понравилась.

– Я взял выходной, – добавил я.

Карл потянулся к приборной доске и включил обогреватель на полную мощность. В кабину шумно хлынул поток теплого воздуха.

– Джекоб все еще без работы? – спросил Карл.

– Ищет, – соврал я, почувствовав неловкость, как это бывало всякий раз, когда разговор заходил на эту тему.

– А Лу работает?

– Нет. Не думаю.

Карл печально покачал головой, задумчиво глядя на них через дорогу.

– Вот ведь позор какой, а? Двое взрослых мужиков, работоспособных. Эта страна… – Он не договорил, углубившись в свои мысли.

– Что ж, – начал было я, – наверное, нам…

– Лу, помнится, тренировал бейсбольную команду, – прервал меня Карл. – В детском спортклубе в Мичигане. Он был чертовски хорош в нападении. Ты знаешь об этом?

– Нет, – ответил я. – Никогда раньше не слышал.

– Глядя на него сейчас, трудно догадаться. Но было время…

Со скрипом открылась дверца грузовичка Джекоба. Карл примолк: Джекоб выбрался из машины и неуклюже двигался в нашу сторону.

– Привет, Джекоб, – сказал Карл. – Я уже подумал, что ты меня избегаешь.

Джекоб заискивающе улыбнулся. Это была его обычная реакция при встрече с представителями власти. Я тут же вспомнил, что эта привычка живет в нем с детства. Так Джекоб смотрел на учителя, когда тот вызывал его к доске.

– Я что-то замерз, – затараторил он. – Так что хотел погреться в машине.

– Хэнк сказал мне, что вы сегодня навещали могилы родителей.

Джекоб бросил на меня быстрый взгляд и неуверенно кивнул.

– Это дело хорошее, – сказал Карл, – очень хорошее. Надеюсь, мои дети тоже не забудут меня после моей смерти.

– Это была воля нашего отца, – пояснил Джекоб. – Он оговорил ее в своем завещании.

Карл, казалось, не слушал его.

– Я помню вашего отца, – начал было он, но вдруг запнулся, словно не был уверен в том, что не путает нашего отца с каким-нибудь другим умершим жителем Ашенвиля. Покачав головой, он добавил: – Хороший был человек. Очень хороший.

Мы не нашлись с ответом. Возникла неловкая пауза, которую в конце концов нарушил Джекоб.

– Ты рассказал ему про самолет? – обратился он ко мне.

Я в ужасе уставился на брата. На его лице застыла глупая ухмылка, в толстых щеках прорезались ямочки, губы приоткрылись, оголив крупные зубы. Он взглянул на меня, и я вдруг испугался, что он сейчас подмигнет.

– Что такое? – спросил Карл. Он перевел взгляд с Джекоба на меня.

– Мы с Хэнком проезжали здесь во вторник, и нам показалось, что где-то неподалеку пикирует самолет.

– Самолет?

Джекоб кивнул.

– Шел довольно сильный снег, и мы так и не поняли, что случилось, но звук был такой, словно у самолета отказал двигатель.

Карл, взметнув брови, выжидательно уставился на него. Я лихорадочно соображал, как сменить тему разговора, но безуспешно. Мне ничего не оставалось, как только молить Бога о том, чтобы Джекоб наконец заткнулся.

– Не было никаких сообщений о пропавшем самолете? – спросил Джекоб.

– Нет, – медленно, нараспев, произнес Карл, всем своим видом показывая, что напряженно думает, – Что-то не припоминаю.

Он вновь взглянул на меня.

– Так вы слышали только рев двигателя? Но ничего не видели?

Я силой заставил себя кивнуть.

– Тогда это могло быть и что-то другое. Мотоцикл, аэросани или цепная пила. – Он жестом показал на юго-восток. – Может, Дуайт Педерсон что-нибудь ремонтировал.

Мы развернулись и бросили взгляд через поле, пытаясь рассмотреть ферму Педерсона. В нижних этажах дома горел свет, но сарай и другие надворные постройки уже затерялись в темноте.

– Если что-нибудь услышите, – проговорил Джекоб все с той же шутовской улыбкой на лице, – обязательно дайте нам знать. Мы могли бы показать место, где мы находились в тот момент.

– Я уверен, что такого рода информация уже давно просочилась бы, – сказал Карл. – Самолеты бесследно не исчезают, наверняка кто-нибудь заметил падение, если оно было.

Я посмотрел на часы, пытаясь завершить беседу, прежде чем Джекоб скажет еще хоть слово.

– Наверное, вам не терпится побыстрее добраться до дома, Карл. Уже шестой час.

Вздохнув, он покачал головой.

– Мне сегодня допоздна работать – канун Нового года и все такое. Раздолье для нетрезвых водителей. – Он взглянул на Джекоба. – Надеюсь, ты не из их числа.

Улыбка исчезла с лица Джекоба.

– Нет. Вам не стоит беспокоиться на мой счет.

Карл задержал на нем взгляд, словно ожидая услышать еще что-то. Потом повернулся ко мне.

– Как самочувствие Сары? Она ведь скоро должна родить, если я не ошибаюсь?

– В конце января, – ответил я. Жена моя была на восьмом месяце беременности нашим первым ребенком.

– Передавайте ей мои поздравления с Новым годом. – Карл начал закрывать окно. – И скажите Лу, чтобы в следующий раз не был таким робким. Я не кусаюсь.

Пока мы садились в машину, Карл уже отъехал. Он продолжил путь на запад, удаляясь от Ашенвиля.

– Надо немного выждать, Джекоб, – сказал я. – Не стоит следовать за ним. Поворачивай обратно, в город.

Джекоб завел двигатель. Ему не сразу удалось развернуться на узком шоссе.

– Езжай медленно, – проговорил я, опасаясь, что, если мы поедем быстро, пачки денег вылетят через дыру, что зияла у нас под ногами.

Все какое-то время молчали, но, когда грузовик выбрался на нашу дорогу и мы уже ехали по мосту через речку Андерс, я не выдержал:

– Чья это была идея? Спросить про самолет?

Я подался вперед, чтобы видеть их лица. Лу сидел посередине, у него на коленях устроилась собака. Он обхватил ее обеими руками и прижал к груди. Ответа я так и не дождался.

– Твоя идея, Лу? – Я хотел задать вопрос как можно тише и спокойнее, чтобы они прочувствовали весь ужас того, что натворили, но голос выдал меня, прозвучав резко и злобно.

Лу пожал плечами.

– Мы вместе придумали.

– Зачем? – спросил я.

– Чтобы выяснить, разыскивают ли самолет, – выпалил торжествующим тоном Джекоб, явно уверенный в том, что переплюнул меня в ловкости и находчивости. – И не только поэтому. Теперь, если начнутся поиски, Карл в первую очередь обратится к нам. А мы уже будем во всеоружии.

– Вы только что решились украсть три миллиона долларов и первое, что делаете, – бежите с расспросами к шерифу. Неужели вам это не кажется, мягко говоря, глупостью?

– Зато мы выяснили, что самолет никто не ищет, – сказал Джекоб. – А если бы не спросили, так никогда бы и не узнали этого.

– Эх Джекоб, ну как ты не понимаешь, что идея ваша – дурацкая. Если самолет найдут сейчас и выяснится, что пропали деньги, шерифу не составит труда вычислить, чьих это рук дело.

– Но в том-то и заключается наш расчет. Если бы мы взяли деньги, то ни за что не стали бы заводить с ним разговор о самолете – это же логично!

– Обещай мне, что больше подобных экспромтов не будет.

Он улыбнулся.

– Неужели ты не оценил, как тонко мы все обыграли? Ведь, задав ему вопрос о самолете, мы стали его помощниками.

– Это было очень рискованно, – не унимался я. – И глупо.

– Но сработало же. Мы выяснили…

– Это не игра, Джекоб. Мы совершили преступление. За свой сегодняшний поступок мы можем угодить за решетку.

– Хватит тебе, Хэнк, – вмешался Лу. – Никто не собирается отправлять нас за решетку. Все мы чисты перед законом, криминала ни за кем не числится. Любой на нашем месте поступил бы точно так же.

– Ты хочешь сказать, что мы не совершили преступление?

– Я хочу сказать, что за это нас никто не упрячет в тюрьму. Даже если нас обвинят в краже, приговор будет условным.

– Особенно если учесть, что мы пока еще не истратили ни цента, – подхватил Джекоб. – Я думаю…

– Меня не интересует, что ты думаешь, – сорвался я на крик. – Если только я заподозрю, что вы предпринимаете какие-то рискованные шаги, деньги тут же сожгу. – Я перевел взгляд с Джекоба на Лу. – Поняли?

Они промолчали.

– Я не собираюсь отправляться в тюрьму из-за глупостей двух идиотов.

Они оба уставились на меня, ошарашенные моей бурной реакцией. Мэри-Бет жалобно заскулил. Я посмотрел в окно. Мы двигались на юг по Бернт-роуд; по обе стороны дороги тянулись бескрайние поля.

Я глубоко вздохнул и попытался успокоиться.

– Прошу вас лишь об одном: будьте осторожны, – сказал я.

– Мы будем осторожны, Хэнк, – заверил меня Джекоб. – Конечно, а как же иначе.

Лу промолчал, но, даже отвернувшись к окну, я мог с уверенностью сказать, что он сейчас ухмыляется.

– Останови машину, – попросил я. – Мы можем пересчитать деньги здесь.

Джекоб притормозил у обочины, и мы выбрались из машины, окунувшись в холодную тьму. Мы находились милях в трех к западу от города. Заснеженные поля простирались по обе стороны дороги, и вокруг не было видно ни домов, ни огней. Приближавшуюся к нам машину мы смогли бы заметить на расстоянии мили.

Джекоб и Лу считали деньги, я стоял за их спинами с фонарем в руке. Мэри-Бет остался в пустом грузовике, заснув на сиденье. Джекоб и Лу разложили пачки по стопкам, в каждой – по десять пачек. Казалось, потребуется вечность, чтобы все это пересчитать. Я попеременно смотрел то на деньги, то на дорогу, готовый тотчас же подать сигнал тревоги, если вдруг увижу приближающиеся огни.

Вечер был очень тихим. Лишь слегка посвистывал ветер, гоняя по голым полям, да кое-где, поскрипывая, оседал у обочины снег; и в это безмолвие вторгался мягкий, но настойчивый шорох – такой обычно сопровождает раздачу карт в казино – это Джекоб и Лу отсчитывали пачки денег.

Результатом их кропотливого труда были сорок четыре стопки, вытянувшиеся в линию вдоль борта грузовичка. В них было четыре миллиона четыреста тысяч долларов.

Осознать это удалось не сразу. Какое-то время мы молча стояли, уставившись на деньги. Лу вновь пересчитал стопки, дотрагиваясь до верхушки каждой из них указательным пальцем.

– И сколько же выходит на брата? – прошептал Джекоб.

Мне пришлось на секунду задуматься.

– Почти по полтора миллиона.

Ошарашенные, мы все никак не могли оторвать взгляда от денег.

– Убирай, – сказал я наконец, поежившись от холода. Я вручил Джекобу рюкзак и стал наблюдать, как он постепенно разбухает, наливается тяжестью своего ценного содержимого. Когда все деньги были сложены, я втащил рюкзак в машину.

Лу жил на юго-западе Ашенвиля, в прямо противоположном моему районе, – мы отправились сначала туда. Становилось все холоднее, на лобовом стекле уже проступали ледяные узоры. Порванный целлофан, некогда служивший задним стеклом, яростно трепыхался на ветру, пропуская в кабину мощный поток морозного воздуха. Мэри-Бет, которому отвели место сзади, зябко жался к нам, и я чувствовал, как он дышит мне в ухо. Мешок с деньгами лежал на полу, я крепко сжимал его ногами. А для пущей сохранности придерживал еще и рукой.

Когда мы подъехали к дому Лу, было без четверти семь.

Машина Ненси стояла во дворе, в доме горел свет. Дом был большой, но ветхий – один из самых старых в округе. Лу и Ненси арендовали его у Сонни Мейджора, чей дед когда-то владел всеми окрестными угодьями, выращивая на них кукурузу и капусту; в лучшие времена, до Великой депрессии, он был одним из представителей окружного джентри. Но потом дела пошли худо. За несколько лет отец Сонни продал почти все свои земли, оставив лишь пару узких полос, что тянулись вдоль дороги. Одна из них кормила фермерский дом, другая же – меньшая, в три четверти мили, – крошечный, проржавевший домик-трейлер, который на ней же и располагался. Сонни жил в трейлере один, из окошка обозревая дом, в котором вырос. Он выдавал себя за плотника, но все-таки основным источником его дохода была арендная плата, которую вносили Лу с Ненси.

Джекоб притормозил возле дома. Лу выбрался из машины и, чуть помедлив, хлопнул дверцей.

– Я тут подумал… мы могли бы взять по пачке прямо сейчас, – проговорил он. – Просто чтобы было на что отпраздновать. – Он улыбнулся мне.

Я передвинулся на край сиденья, ближе к двери, не выпуская рюкзак из-под ног. Мэри-Бет пробрался в кабину; от его шерсти пахло морозом и свежестью. Он отряхнулся и устроился на сиденье, тесно прижавшись к Джекобу. Джекоб одной рукой обнял собаку.

– Забудь про деньги, Лу, – сказал я. Он утер нос рукой.

– Что ты хочешь этим сказать?

– В твоей жизни в ближайшие шесть месяцев ничего не изменится, – пояснил я.

Дом Лу окружали деревья – громадные, с толстыми серыми стволами, уносящимися далеко ввысь, в темноту ночного неба. Они слегка покачивались на ветру, задевая друг друга ветвями. Чуть дальше возле дороги просматривался трейлер Сонни. Свет в окне не горел. Очевидно, его не было дома.

– Все, о чем я прошу… – начал было Лу, но я покачал головой, обрывая его на полуслове.

– Ты как будто не слышишь меня, Лу. Не надо меня ни о чем просить, понимаешь?

Я потянулся к двери и захлопнул ее. Лу пристально посмотрел на меня через стекло, потом, обменявшись короткими взглядами с Джекобом, повернулся и медленно побрел к дому.

От дома Лу до моего было минут сорок езды. Большую часть пути мы с Джекобом молчали; каждый думал о своем. Я прокручивал в памяти встречу с Карлом. Я обманул его; ложь вырвалась легко и естественно, и меня это удивило. Никогда раньше я не замечал за собой склонности к вранью. Даже ребенком я не умел обманывать, мне не хватало самоуверенности, непременного хладнокровия, и мои попытки солгать вечно заканчивались поражением – я либо трусил в решающий момент, либо во всем сознавался. Сейчас, вспоминая свой разговор с Карлом, я не находил ни одного прокола, ни одного слабого места в своем рассказе. Джекоб, что и говорить, дал маху, спросив про самолет, но теперь я начинал понимать, что его «выступление» было не таким уж компрометирующим, как мне показалось поначалу. Возможно, он и был прав, когда утверждал, что сделал это для нашей же пользы.

Про деньги я почему-то совсем не думал. Я пока еще не мог позволить себе считать их своими. Сумма была слишком велика для моей скромной персоны; она представлялась мне абстрактной, ничего не значащей цифрой. Я чувствовал, что балансирую на острие ножа – во мне схлестнулись эдакий петушиный задор и жуткий страх перед разоблачением, – но это ощущение возникло исключительно оттого, что я солгал Карлу. Осмыслить масштаб совершенной нами кражи я пока был не в силах.

Джекоб достал из отделения для перчаток коробку леденцов и всю дорогу грыз их. Собака сидела рядом с ним на сиденье и, подняв уши, внимательно наблюдала за ним. Мы двигались по скоростному шоссе номер 17, пробираясь к окраинам Дельфии. Вдоль дороги уже тянулись деревья, дома сбивались в жилые кварталы. Поток транспорта становился все гуще. Я был почти дома.

Вдруг меня охватила паника: я подумал, что если нас поймают, то это случится непременно из-за Лу.

– Лу ведь расскажет обо всем Ненси, как ты думаешь? – спросил я Джекоба.

– А ты скажешь Саре? – ответил он вопросом на вопрос.

– Я же дал слово молчать.

Джекоб пожал плечами и отправил в рот очередной леденец.

– Лу тоже обещал не говорить Ненси.

Я насупился. Зная, что расскажу о случившемся Саре, как только появлюсь дома, – я даже не мог себе представить, что посмею утаить это от нее, – я еще больше засомневался в Лу. Он наверняка проболтается Ненси, и один из них в конце концов провалит все дело.

Я протянул руку к зеркальцу заднего вида и повернул его к себе, чтобы еще раз осмотреть свой лоб. Джекоб включил для меня верхний свет. Я дотронулся до шишки – она была гладкой и твердой на ощупь, как голыш. Кожа над ней стала лоснящейся и упругой, а вокруг шишки уже обозначились багряные кровоподтеки. Я лизнул большой палец руки и попытался хотя бы слегка прочистить рану.

– Как ты думаешь, как эта тварь пронюхала, что в кабине мертвец? – спросил Джекоб.

– Кто, птица?

Он кивнул.

– Они как грифы. Чуют мертвечину.

– Грифы-то хоть видят, как ты ползешь по пустыне или просто лежишь на земле. Таким образом они узнают, что им светит добыча. Но эта же тварь не могла разглядеть, что в самолете труп.

– Может, учуяла запах.

– Замороженные трупы не пахнут.

– Она просто знала, Джекоб, – сказал я. Он опять закивал.

– Вот это точно. Именно это я и имел в виду.

Джекоб снова полез за конфетами; последнюю отдал Мэри-Бет. Собака, казалось, проглотила ее, даже не разжевав.

Когда мы подъехали к моему дому, я задержался в кабине и какое-то время сидел, уставившись в окно. У порога дома горел фонарь, освещавший деревья во дворе, их обледенелые ветки тускло поблескивали. Шторы в гостиной были опущены, над трубой вился дымок.

– Вы с Лу сегодня вечером пойдете куда-нибудь? – спросил я. – Встретить Новый год?

В машине было холодно, изо рта шел пар. За окном виднелось беззвездное, затянутое облаками небо.

– Думаю, да.

– С Ненси?

– Если она захочет.

– Будете выпивать?

– Послушай, Хэнк. Не надо так напирать на Лу. Ему можно доверять. Он не меньше твоего хочет заполучить эти деньги и вовсе не собирается расстраивать наш план.

– Я и не сказал, что не доверяю ему. Просто очень уж он темный человек и к тому же пьяница.

– О, Хэнк…

– Нет, ты все-таки выслушай меня. – Я подождал, пока он обернется ко мне. – Я прошу тебя взять его под свою ответственность.

Джекоб обнял собаку.

– Что ты подразумеваешь под словом «ответственность»?

– А то, что, если он выкинет фортель, виноват будешь ты. С тебя и спрос.

Джекоб отвернулся от меня и уставился в окно. В домах моих соседей горел свет. Люди заканчивали ужинать, принимали душ, одевались, готовились к встрече Нового года.

– А кто несет ответственность за меня? – спросил он.

– Я. Готов отвечать за нас обоих. – Я улыбнулся ему. – Буду опекуном собственного брата.

Слова мои прозвучали как шутка, но в них была большая доля истины. Еще в детстве отец внушал нам, что мы должны заботиться друг о друге, что в жизни нам больше не на Кого будет опереться. «В конце концов, – любил он повторять, – человек всегда возвращается к семье, потому что связан с ней узами крови». Правда, мы с Джекобом так и не прониклись его наставлениями; еще будучи детьми, мы никогда не были опорой друг другу. В школе толстяка Джекоба безжалостно дразнили и постоянно избивали. Мне полагалось бы помочь ему, броситься на его защиту, но я совершенно не представлял, как это сделать. Я был тщедушным, костлявым ребенком, довольно малорослым для своего возраста, и мне ничего не оставалось, как стоять в плотном кольце одноклассников, окружавших моего брата и его мучителей, и вместе со всеми молча наблюдать, как его бьют. С годами стиль наших взаимоотношений не изменился: если Джекоба постигала неудача, я – сознавая свою беспомощность и смущаясь от этого – оставался лишь сторонним наблюдателем.

Я протянул руку и слегка похлопал Джекоба по плечу, понимая, насколько нелепо и неестественно выглядит это со стороны.

– Я позабочусь о тебе, – проговорил я, – а ты – обо мне.

Джекоб не ответил. Он молча смотрел, как я открываю дверцу, вытаскиваю из грузовика рюкзак и перебрасываю его через плечо. Когда я ступил на заснеженную дорожку, что вела к дому, он развернулся и уехал.

Я тихо вошел в дом и пристроил рюкзак на полу стенного шкафа в холле, сверху прикрыв его своей курткой.

Из прихожей вели две двери: та, что справа, – в столовую, слева – в гостиную. Сейчас обе были закрыты. Дверь в столовую открывалась редко: за исключением тех случаев, когда у нас бывали гости, мы всегда ели на кухне. А дверь в гостиную бывала закрыта, только когда мы зажигали камин.

В глубине прихожей, по левой стороне, находилась лестница, а вправо уходил длинный узкий коридор. Лестница вела на второй этаж, коридор – на кухню, что располагалась в задней части дома. И лестница, и коридор сейчас были погружены в темноту.

Я приоткрыл дверь в гостиную. Сара сидела в кресле возле камина с книгой в руках. Когда я вошел, она подняла взгляд – высокая, стройная женщина с темно-русыми, до плеч, волосами и большими карими глазами. Губы ее были слегка подкрашены красной помадой, волосы зачесаны назад и схвачены заколкой. Так она выглядела моложе и казалась более ранимой, чем была на самом деле. Одета она была в халат – белый махровый балахон с вышитыми голубой ниткой ее инициалами; фалды халата скрадывали ее необъятный живот – создавалось впечатление, что она просто держит на коленях подушку. Рядом на столике стояла наполовину опорожненная миска с овсянкой.

Сара проследила за направлением моего взгляда.

– Я проголодалась, – сказала она. – И к тому же не знала, когда ты вернешься.

Я подошел поцеловать ее в лоб, но не успел наклониться, как она ойкнула, схватила мою руку и прижала к своему животу. Потом мечтательно улыбнулась мне.

– Чувствуешь? – спросила она.

Я кивнул. Ребенок брыкался. Так же ритмично, как бьется сердце: два резких удара сопровождались одним мягким. Я терпеть не мог, когда она заставляла меня это делать. Мне было неприятно думать о том, что в ней живет какое-то существо, которое высасывает из нее соки, как паразит. Я убрал руку и выдавил из себя улыбку.

– Ужинать будешь? – спросила она. – Я могла бы приготовить омлет. – Сара жестом указала в дальний угол комнаты, откуда дверь вела на кухню.

Я покачал головой.

– Спасибо, мне не хочется.

Усевшись в кресло по другую сторону камина, я стал прикидывать, как правильнее начать разговор про найденные миллионы, и, пока я мучился, мне вдруг пришло в голову, что Сара вообще может не одобрить моего поступка и, чего доброго, заставит вернуть рюкзак. Эта идея позволила мне сделать одно неприятное открытие: я впервые осознал, насколько мне хочется заполучить эти деньги. При Джекобе и Лу я выступал с угрозами сдать деньги в полицию, и это позволяло мне питать иллюзии, будто я не очень-то и заинтересован в их судьбе: мол, деньги я сохраню, но с условием, что непременно будут выполнены мои требования. Теперь, оказавшись в ситуации, когда и меня могли заставить отказаться от них, я понял, насколько надуманны были на самом деле мои требования. Я хотел этих денег – сомневаться в этом не приходилось – и готов был на все, чтобы их заполучить.

Сара сидела передо мной, держа на коленях книгу.

Руку она положила на живот, на ее лице застыло мечтательное выражение. Она не сразу очнулась от своих грез.

– Ну? – спросила она наконец. – Как все прошло?

– Нормально, – ответил я, все еще погруженный в свои мысли.

– Вы так долго были на кладбище?

Я не ответил. В гостиной стоял полумрак; единственными источниками света были огонь в камине да маленькая настольная лампа возле кресла. На камине тикали миниатюрные часы, на полу, возле решетки, валялась медвежья шкура – и то и другое были свадебными подарками моих родителей. Шкура, конечно, ненастоящая – медведь был сказочный, со стеклянными глазами и белыми пластмассовыми зубами. На противоположной стене висело большое, размером с окно, зеркало в деревянной раме. В нем отражалась вся комната – я мог разглядеть и Сару, и себя, сидящего рядом с ней возле камина.

Сара подалась вперед, вглядываясь в мое лицо.

– Что с твоим лбом?

Я дотронулся до шишки.

– Ударился.

– Ударился? Обо что?

– Сара, – произнес я, – давай представим гипотетическую ситуацию. Ну, это будет что-то вроде игры.

Она отложила книгу на стоявший рядом столик и подхватила миску с овсянкой.

– Хорошо, давай.

– Порассуждаем о морали, – предупредил я. Она зачерпнула ложку овсянки, потом вытерла рот рукой, удаляя губную помаду.

– Предположим, ты вышла прогуляться и нашла мешок с деньгами.

– И сколько денег?

Я сделал вид, что задумался.

– Четыре миллиона долларов.

Она кивнула.

– Как бы ты поступила – оставила деньги себе или сдала их в полицию?

– Это же чьи-то деньги, правда?

– Конечно.

– Стало быть, попытка оставить их себе будет выглядеть воровством?

Я пожал плечами. Мне вовсе не хотелось, чтобы она рассуждала в этом ключе.

Сара, казалось, ни на секунду не задумалась над ответом.

– Я бы отдала деньги, – сказала она.

– Отдала?

– Конечно. Что бы я делала с четырьмя миллионами? Ты можешь представить, чтобы я принесла домой такую сумму? – Она рассмеялась и отправила в рот еще одну ложку каши.

– Но ты только вообрази, что можно сделать с четырьмя миллионами. Можно ведь начать новую жизнь.

– Это воровство, Хэнк. И я бы непременно попалась в конце концов.

– А что, если бы ты была уверена, что не попадешься?

– Как можно быть уверенным в этом?

– Ну, скажем, ты бы знала, что деньги никто не разыскивает.

– А как бы я объяснила такую перемену в моем образе жизни? Роскошные наряды, поездки на Карибские острова, драгоценности, меха? Люди начали бы задавать вопросы.

– Ты бы переехала в другой город – туда, где тебя никто не знает.

Она покачала головой.

– Меня бы все время мучил страх перед разоблачением. Я бы просто не смогла спать по ночам. – Она уставилась на свои ногти. Они были покрыты ярко-красным лаком – такого же цвета была куртка Джекоба. Сара стерла с руки следы губной помады и повторила: – Нет. Я бы вернула деньги.

Я промолчал. Она поднесла ко рту миску, отхлебнула из нее молока и взглянула на меня.

– А ты бы взял их? – спросила она. Лица ее почти не было видно: его загораживало дно миски.

Я вздрогнул. Нагнувшись, принялся развязывать шнурок на ботинке.

Сара отставила миску.

– Мне кажется, здесь пахнет большой бедой.

– Предположим, тебе не грозит опасность быть пойманной. – Я резко взмахнул рукой, рассекая воздух, словно пытался усилить впечатление от своих слов. – А она и в самом деле полностью исключается.

Сара нахмурилась.

– Чьи это деньги?

– Что ты имеешь в виду? Они твои.

– Но у кого я их украла?

– У торговца наркотиками. У преступника, ограбившего банк.

– Но если бы речь шла о грабителе, тогда было бы ясно, что деньги принадлежат банку.

– Хорошо, представь, что это был торговец наркотиками.

– О, Хэнк, – вздохнула Сара. – Ты просто хочешь услышать от меня, что я взяла бы эти деньги.

– Но разве такой вариант для тебя неприемлем?

– Я допускаю, что в каких-то ситуациях я бы и подумала, прежде чем возвратить деньги.

Я не нашелся с ответом. Ее реакция оказалась совсем не той, на которую я рассчитывал. Она посмотрела в мою сторону.

– А почему ты меня об этом спрашиваешь?

Я вдруг подумал о том, что допустил ошибку. Мне стало ясно, что, рассуждая гипотетически, я и сам бы не взял денег. Я поднялся и направился в прихожую.

– Куда ты? – крикнула мне вслед Сара. Я махнул рукой.

– Подожди.

Подойдя к стенному шкафу, я вытащил из-под куртки рюкзак и поволок его за собой по кафельному полу коридора в гостиную. Сара опять раскрыла книгу, но, увидев меня с мешком, тут же захлопнула ее.

– Что это?!. – воскликнула она.

Я подтащил рюкзак к камину, ослабил узел и с торжествующим видом вывалил его содержимое к ее ногам.

Деньги с шуршанием посыпались на медвежью шкуру.

Сара, отложив книгу на столик, в ужасе уставилась на них. Открыв рот, она безмолвствовала.

Я стоял перед ней, держа в руках пустой рюкзак.

– Это не сон, – проговорил я.

Она все не отводила взгляда от денег. Лицо моей жены приняло страдальческое выражение, словно ее только что ударили в грудь.

– Все в порядке, – сказал я. Опустившись на колени, я, вместо того чтобы начать складывать деньги обратно в мешок, провел по ним рукой. Бумажки были холодными на ощупь, мягкими и чуть потертыми, как кусочки ткани. Они были старыми, с легкими зазубринками по краям, и я подумал о миллионах рук, через которые они прошли, прежде чем оказаться в моих; их без конца вытаскивали из бумажников, кошельков и сейфов, и вот теперь они завершали свой бег по жизни, осев на полу моей гостиной.

– Ты взял их из своего магазина? – спросила Сара.

– Нет. Нашел.

– Но это же чьи-то деньги. Их уже наверняка разыскивают.

Я покачал головой.

– Никто их не ищет.

Она, казалось, не слушала меня.

– Здесь четыре миллиона долларов?

– Четыре миллиона четыреста тысяч.

– Вы с Джекобом нашли их?

Я кивнул, и Сара нахмурилась.

– Где?

Я рассказал ей про лисицу и Мэри-Бет, про то, как мы пробирались через парк, как увидели самолет. Когда я дошел до эпизода с птицей, Сара снова взглянула на мой лоб – на лице ее отразилось сочувствие, но она ничего не сказала.

Я закончил свой рассказ, и мы некоторое время молчали. Подняв с пола пачку денег, я протянул ее Саре. Мне хотелось, чтобы она дотронулась до нее, ощутила в своих руках этот тугой сверток, но она не стала этого делать.

– Ты ведь хочешь оставить их, я правильно поняла? – спросила она.

Я пожал плечами.

– Думаю, что да. То есть я хочу сказать, что не вижу причин отказываться от них.

Она промолчала. Положив руки на живот, она уставилась на него, и во взгляде ее сквозила тревога. Ребенок опять брыкался.

– Если мы оставим их себе, – сказал я, – это на всю жизнь избавит нас от финансовых затруднений.

– У нас и сейчас их нет, Хэнк. У тебя хорошая работа. Нам не нужны эти миллионы.

Я задумчиво смотрел на огонь. Он постепенно затухал, язычки пламени становились все короче. Я привстал и подкинул в камин еще одно полено.

Вообще-то, Сара была права: нам грех было жаловаться – не то что Джекобу и Лу или даже моим родителям, которые лишь под старость достигли определенного уровня благополучия. Мы не особенно нуждались, и жизнь наша не была в этом смысле борьбой за кусок хлеба. Нас вполне можно было отнести к среднему классу: когда мы строили планы на будущее, тревоги наши были не о том, чем себя прокормить или оплатить счета, какое образование дать детям, – мы думали о том, как сэкономить деньги, чтобы приобрести дом побольше, машину получше, бытовую технику посовременнее. Но не нуждаться – вовсе не означает, что ты равнодушен к деньгам и можешь отказаться от них, когда они сами плывут в руки.

Я поступал в колледж в надежде стать юристом, но этому не суждено было сбыться. Я стал бухгалтером, работал в магазине комбикормов в своем родном городке – том самом, где прошло мое детство и который я всю жизнь мечтал покинуть. Я не дотянул до планки, которую установил для себя еще в юности, но убедил себя в том, что и этой высоты достаточно. Сейчас мне стало ясно, что я ошибся. Наша с Сарой жизнь была очерчена строгими рамками, ограничивающими свободу выбора; куча же денег, лежащая возле моих ног, сметала все барьеры на пути к роскошной жизни, высвечивала убогость наших устремлений и мечтаний. Она предлагала нам шанс добиться большего.

Я попытался найти способ убедить в этом Сару.

– Моя работа никогда не принесет нам богатства, – сказал я, орудуя в камине кочергой. – Когда-нибудь я стану менеджером, но только после того, как умрет или выйдет на пенсию Том Батлер, а он ненамного старше меня, так что ожидать этого в ближайшее время не приходится. А когда это все-таки случится, я уже и сам буду стариком.

В последнее время я нет-нет да и задумывался над этим, и перспектива такого ожидания представлялась мне серой и унылой. Никогда раньше я не осмеливался говорить об этом вслух, и сейчас сам удивился своей решительности. Мне даже показалось, что кто-то другой, но не я произнес эти слова. Я сделал паузу, дав Саре возможность осмыслить сказанное.

Она кивнула, выражение ее лица при этом оставалось спокойным и безучастным, и я сделал еще одно шокирующее открытие: она нисколько не удивилась тому, что я сказал. Она так же, как и я, знала пределы моих возможностей. Я рассчитывал, что она выскажется, попытается переубедить меня, но она молчала.

– Подумай, какую жизнь мы могли бы обеспечить нашему ребенку, – прошептал я. – Безопасность, привилегии.

Я украдкой взглянул на нее, но она не смотрела на меня. Взгляд ее был устремлен на пачки денег, что лежали на полу. Я продолжал ворошить поленья.

– Эти деньги, считай, канули, Сара. Никто о них не знает. И, если мы захотим, они будут наши.

– Но это же воровство. Если тебя поймают, тебе грозит тюрьма.

– Мы никому не причиним вреда, если оставим их у себя. Ведь это нельзя считать преступлением?

Она покачала головой.

– Это преступление, потому что мы нарушим закон. И не важно, причинил ты кому-нибудь вред или нет, – тебя все равно арестуют. Я не собираюсь оставаться одна с ребенком на руках из-за твоей глупости.

– Но мы же воспользуемся этими деньгами по справедливости. У нас благие намерения. – Речь моя становилась сбивчивой. Эти деньги были нужны мне, и я хотел, чтобы и она прониклась желанием их заполучить.

Она вздохнула и, как мне показалось, сделала это с отвращением. Когда она заговорила, голос ее прозвучал резко. Она начинала злиться.

– Меня не волнует моральная сторона дела, Хэнк. Я боюсь лишь разоблачения. Вот эта угроза как раз реальна, все остальное – пустая говорильня. Если тебя поймают, ты пойдешь в тюрьму. Я бы разрешила тебе оставить эти деньги, если бы не было риска, но он существует, и потому я против.

Я опешил. Начиная этот разговор, я допускал, что встречу сопротивление с ее стороны, но был уверен, что камнем преткновения будут соображения морали. Я был настроен фаталистически, зная, что опровергнуть такие доводы не смогу. Но теперь я видел, что все гораздо проще. Она хотела оставить деньги, но боялась, что нас поймают. Мне бы следовало с самого начала уяснить себе это. Сара, помимо всего прочего, была прагматична – это качество, кстати, я ценил в ней больше всего, – и она всегда смотрела в корень. Для нее решение этой проблемы с деньгами упиралось в соблюдение двух простых условий. Первое – в чем я уже попытался убедить ее – это гарантия того, что наши действия не затрагивают ничьих интересов; второе – что мы избежим неприятностей. Все остальное, как она только что сказала, было пустой говорильней и не имело никакого отношения к делу. Тогда я изложил ей свой план.

– Деньги – единственная улика против нас, – начал я. – Мы спрячем их и проследим, как будут развиваться события. Если выяснится, что кто-то их разыскивает, мы просто сожжем их, и дело с концом.

Сара поджала губы. Наблюдая за ней, я убедился в том, что нащупал точку опоры.

– Никакого риска, – продолжил я. – Мы будем полностью контролировать ситуацию.

– Риск всегда есть, Хэнк.

– Но ты бы решилась на такой шаг, если бы знала, что риск сведен к нулю?

Она не ответила.

– Так решилась бы? – поднажал я.

– Вы уже оставили много улик.

– Улик? Каких улик?

– Ну, скажем, следы на снегу. Они ведут от дороги прямо к самолету и возвращаются обратно.

– Завтра обещают снегопад, – торжествующе парировал я. – Так что к вечеру их занесет.

Сара слегка пожала плечами.

– Ты дотрагивался до пилота.

Я нахмурился, вспомнив, как Джекоб расспрашивал Карла про самолет. Мне опять виделось в этом больше глупости, нежели тонкого расчета.

– Если тебя вдруг заподозрят, – проговорила Сара, – полиции не составит никакого труда вычислить, что ты был там. Достаточно будет волоска с твоей головы, крохотной ниточки из твоей куртки.

Я развел руками.

– Но почему ты думаешь, что кто-то меня заподозрит?

Она тут же ответила, хотя в этом и не было нужды. Я уже знал, что она скажет.

– Из-за Джекоба и Лу.

– С Джекобом проблем не будет, – заверил я, хотя до конца и не был в этом уверен. – Он все сделает так, как я скажу.

– А Лу?

– Пока деньги в наших руках, мы сможем и его контролировать. Всегда можно будет припугнуть его, пообещав сжечь их.

– А потом, когда поделим деньги?

– С ним, конечно, будет связан некоторый риск. Но тут уж никуда не денешься.

Наморщив лоб, она сдвинула брови.

– В общем-то, это не такая уж большая цена, которую придется заплатить, – сказал я.

Она так ничего и не ответила.

– Мы всегда успеем сжечь деньги, Сара. По-моему, глупо отказываться от них сейчас, когда еще ровным счетом ничего не прояснилось.

Сара продолжала молчать, но я чувствовал, что в глубине души она приняла решение. Я поставил кочергу на место, потом вернулся и присел на корточки возле груды денег. Сара на меня не смотрела. Она разглядывала свои руки.

– Ты должен вернуться к самолету, – наконец проговорила она, – и оставить там часть денег.

– Что? – Я не понял, что она имела в виду.

– Только часть. Отправишься завтра рано утром, так, чтобы твои следы к вечеру замело.

– Так мы оставляем деньги? – Я почувствовал, как разливается во мне сладкое волнение.

Она кивнула.

– Мы подложим в самолет пятьсот тысяч, а остальное оставим себе. Таким образом, когда самолет все-таки найдут, никто не заподозрит, что на месте крушения кто-то уже побывал.

– Но это же огромная сумма!

– Тем не менее мы вернем именно столько.

– Полмиллиона долларов!

Сара снова кивнула.

– Зато остаток будет удобнее делить на три части.

– С таким же успехом можно отнести и двести тысяч.

– Этого недостаточно. Пятьсот тысяч – это то, что нужно. Ни один человек не пройдет мимо таких денег. И это отведет от нас любые подозрения.

– Я не думаю… – начал было я, но она оборвала меня.

– Пятьсот тысяч, Хэнк. Или мы возвращаем всю сумму полностью.

Я поднял на нее взгляд, удивленный ее властным тоном.

– Жадность – вот что нас погубит, – проговорила она.

Я на какое-то время задумался над ее словами, потом согласился.

– Хорошо. Пусть будет пятьсот тысяч.

Я тут же отсчитал пятьдесят пачек, словно опасаясь, что она передумает, и сложил их к ее ногам, как подношение к алтарю; остальные деньги убрал в рюкзак. Сара, сидя в кресле, молча наблюдала за мной. Когда рюкзак был полон, я, подтянув веревку, завязал его и улыбнулся ей.

– Ты счастлива? – спросил я.

Она сделала уклончивый жест рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

– Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы нас поймали, – сказала она. – Вот что крайне важно.

Я покачал головой и потянулся к ней, намереваясь взять ее за руку.

– Нет, – уверенно произнес я. – Мы не допустим этого.

Сара хмуро посмотрела на меня.

– Ты обещаешь, что сожжешь их в случае хотя бы малейшей опасности?

– Да, – ответил я и показал на камин. – Сожгу прямо здесь.

Я спрятал мешок с деньгами под нашей кроватью, загнав его к самой стенке и заслонив двумя пустыми чемоданами.

Мы долго не ложились спать, засидевшись у телевизора – шла трансляция новогоднего шоу. Когда оркестр заиграл мелодию «Доброе старое время», Сара принялась подпевать; голос у нее был высоким и дрожащим, но на удивление приятным. Мы пили шипучий сидр – безалкогольный, из-за ее беременности; в полночь мы подняли бокалы и пожелали друг другу всего самого наилучшего в наступающем году.

Перед сном мы занялись любовью – нежно, не спеша; Сара склонилась надо мной, ее тяжелый выпуклый живот опустился на мой плоский, полные груди нависали прямо над моим лицом. Я осторожно обхватил их руками, кончиками пальцев сдавливая соски, пока она не застонала – звук был приглушенный, низкий, какой-то утробный. В этот момент я почему-то подумал о ребенке, представил, как он сейчас барахтается в водяной пене, ожидая своего часа, чтобы явиться на свет, и этот образ, как это ни покажется странным, наполнил меня эротическим волнением, которое разлилось по телу сладкой дрожью.

Потом Сара лежала на спине рядом со мной, прижимая мою руку к своему животу. Мы были укрыты одеялами; я придвинулся к ней вплотную. В комнате было прохладно. В уголках оконных рам кое-где проступали льдинки.

Я прислушивался к ее дыханию, пытаясь угадать, уснула ли она. Сара дышала ровно и спокойно, так что похоже было, что она уже спала, но тело ее было напряжено, словно она к чему-то готовилась. Я погладил ее по животу – нежно, едва касаясь пальцами. Она не отреагировала.

Я начал медленно проваливаться в сон, думая о мешке денег, что лежал прямо под нами на полу, и о мертвом пилоте, оставшемся в самолете, в этой темной ночи, среди льда и снега, в саду, кишащем воронами, как вдруг Сара повернула голову и что-то прошептала мне в лицо.

– Что? – спросил я, с трудом очнувшись от дремы.

– Нам бы надо сейчас же сжечь их, – сказала она. Я приподнялся на локте и уставился на нее в темноте. Она не мигая смотрела на меня.

– Такие вещи не остаются безнаказанными, – проговорила она.

Я поднял руку и убрал с ее лица волосы. Кожа ее была такой бледной, что, казалось, светилась в темноте.

– С нами все будет в порядке, – попытался я успокоить ее. – Мы четко знаем, что делаем, у нас все продумано.

Она покачала головой.

– Нет. Мы же обыкновенные люди, Хэнк. Мы не умеем хитрить, ловчить, и не такие уж мы умные.

– Еще какие умные, – сказал я и провел рукой по ее лицу, заставляя закрыть глаза. Потом положил голову к ней на подушку, ощутив ее приятное тепло. – Нас не поймают.

На самом деле я не очень-то верил в то, что мы вне опасности. Конечно, я должен был сразу понять, в какую историю мы вляпались, должен был предвидеть сложности, которые неизбежны на этом опасном пути. Ведь были Джекоб и Лу, Карл и самолет, да мало ли еще откуда можно было ждать неприятностей. И, в конце концов, я должен был испытывать страх, хотя бы потому, что совершал преступление. Но случилось то, о чем я никогда в жизни и не помышлял, что выходило за рамки моего представления о морали, и, как ни странно, меня совершенно не испугала возможность наказания, хотя тень его и витала надо мной отныне.

Не думаю, что тогда эти доводы могли в чем-то убедить меня. Мне кажется, в тот момент я был счастлив и чувствовал себя в безопасности. Наступил первый день нового года. Мне было тридцать лет, у меня был удачный брак, и вскоре должен был родиться мой первый ребенок. Мы с женой, прижавшись друг к другу, лежали в постели, отдыхая после сексуальной близости, и под нами, спрятанные, как настоящие сокровища, покоились четыре с лишним миллиона долларов. Пока я не видел причин для беспокойства; все было свежо, ново и многообещающе. Сейчас, оглядываясь назад, я могу сказать, что этот момент во многом был апогеем моей жизни; к нему я долго шел, карабкался, поднимаясь на эту далекую вершину, с которой потом все и рухнуло вниз. Не думаю, что тогда я сознавал неотвратимость наказания: преступление наше казалось слишком тривиальным, удача же – великой.

Сара долго молчала.

– Обещай мне, – произнесла она наконец, взяв мою руку и вновь положив ее к себе на живот.

Я приподнял голову и прошептал ей на ухо:

– Обещаю, что нас не поймают. Потом мы уснули.

3

На следующее утро я проснулся около восьми. Сара уже встала; в ванной шумел душ. Полусонный, я еще какое-то время нежился под теплым одеялом, прислушиваясь к тому, как поскрипывает шланг под напором воды.

Такие же звуки раздавались по утрам и в родительском доме, стоило только кому-нибудь открыть кран. Когда мы были детьми, Джекоб говорил мне, что это стонут привидения, замурованные в старых стенах, и я ему верил. Как-то ночью мать с отцом вернулись домой навеселе и устроили на кухне танцы. Мне было лет шесть или, может, семь. Встревоженный шумом, я пробрался на кухню и застал родителей в объятиях друг друга, взгромоздившихся на стул, и отец, кончая, проломил в стене дырку размером с кулак. Я в ужасе бросился к месту пролома, намереваясь заткнуть дырку газетой, пока оттуда не полезли привидения, и, увидев меня – тощего, перепуганного ребенка, в пижаме, с всклокоченными волосенками, исступленно запихивающего в стену газету, – родители мои разразились истеричным хохотом. Впервые я испытал смущение, стыд, но, воскрешая сейчас в памяти события того злополучного утра, я не почувствовал горечи или обиды на родителей – лишь ощутил щемящую тоску и жалость к ним. Я вдруг понял, что скучаю по ним, что мне их не хватает, и в полудреме я почему-то представил их сейчас здесь, в этой спальне, – моя мать, молодая, беременная, моется в ванной, а отец ждет ее в постели, под одеялом; в комнате так же сумрачно, и так же мягко поскрипывает шланг за стеной.

Думая о родителях, я почему-то всегда пытался представить их молодыми – как мы с Сарой, – только-только начинающими свою совместную жизнь. Это было скорее игрой воображения, нежели воспоминанием: ведь я родился незадолго до того, как дела у них начали приходить в упадок, так что запомнились мне они уже стареющими, чрезмерно пьющими, махнувшими рукой на хозяйство, которое буквально разваливалось на глазах.

В последний раз, когда я видел отца живым, он был пьян. Как-то утром он позвонил мне в магазин и с робостью и смущением в голосе попросил меня заехать как-нибудь, проверить его бухгалтерию. Я с радостью согласился, тоже испытав легкое смущение, но вместе с тем и приятное волнение, потому что отец никогда раньше не обращался ко мне за помощью.

В тот вечер прямо с работы я отправился на ферму. У отца был небольшой кабинет, куда можно было попасть прямо из кухни, и там, за ветхим карточным столиком, который служил ему рабочим местом, я просидел минут пятьдесят, распутывая его финансовые дела. Отчетность хранилась в огромных размеров кожаной папке. Здесь лежала куча каких-то торопливо выписанных счетов, ведомостей, в которых одна колонка цифр налезала на другую, а на полях были нацарапаны какие-то отметки. Отец делал записи чернилами и, когда ошибался – а это случалось довольно часто, – просто перечеркивал цифры, а не стирал их. Даже беглого взгляда на эту путаную бухгалтерию было достаточно, чтобы убедиться в том, что с фермой родителям придется расстаться.

Я знал, что дела у них идут неважно, знал это всегда, сколько себя помнил, но никогда не мог представить, что все так из рук вон плохо. Они были должны буквально всем: энерго– и водоснабжению, телефонной и страховой компаниям, доктору и правительству. Счастье, что они не держали стада, а то задолжали бы и магазину «Рэйклиз», где я работал. Я нашел неоплаченные счета за ремонт техники, а также за топливо, семена и удобрения. Впрочем, это было полбеды: счета можно было бы со временем оплатить, так что и не пришлось бы расставаться с фермой. Можно было бы заложить собственность под банковскую ссуду, но все дело в том, что больше всего отец задолжал именно банку. Он уже заложил и перезаложил и дом, и землю, и вот теперь – это было делом нескольких недель – ему предстояло лишиться и того, и другого.

Я немного поработал, привел в порядок записи, выделил доходы и расходы, подвел баланс. Отец сидел на стуле у меня за спиной и, заглядывая через мое плечо, следил за тем, что я делаю. Родители уже поужинали, и сейчас он потягивал виски из стакана для сока. Дверь кабинета оставалась открытой, и нам было слышно, как на кухне мать моет посуду. Когда я наконец отложил карандаш и обернулся к отцу, он с улыбкой посмотрел на меня. Отец был высоким, крепкого телосложения мужиком, с внушительным пузом, со светлой редеющей шевелюрой. Глаза у него были маленькие, светло-голубые. Когда он порядком накачивался, из них сочились ручейки слез.

– Ну что? – спросил он.

– Тебя лишат права выкупа заложенного имущества, – сказал я. – Думаю, сроку тебе дадут только до конца года.

Мне показалось, что он был готов к такому приговору; во всяком случае, для него это не было неожиданностью, ведь наверняка банк бомбил его подобными угрозами уже не один месяц. Но, думаю, он надеялся, что я отыщу какую-нибудь лазейку, которую сам он, не слишком образованный да к тому же не искушенный в бухгалтерских тонкостях, мог и проглядеть. Он поднялся со стула, подошел к двери и захлопнул ее. Потом вернулся на свое место.

– Что можно предпринять? – спросил он. Я развел руками.

– Думаю, что ничего. Слишком поздно.

Отец, нахмурившись, задумался.

– Ты хочешь сказать, что столько времени копался в этих расчетах и так и не нашел, за что зацепиться, чтобы выручить нас?

– Отец, вы задолжали кучу денег. Расплатиться с долгами вам не под силу, и, когда кредиторы окончательно убедятся в этом, ферму отберут.

– Ферму у меня не отберут.

– Ты говорил с банком? Разве они…

– Банки… – фыркнул отец. – Ты думаешь, я соглашусь уступить банку свою ферму?

Только тогда до меня дошло, что он пьян – не вдрызг, конечно, но достаточно, чтобы чувствовать, как теплом разливается в крови алкоголь, притупляя сознание и взвинчивая нервы.

– У тебя нет выбора, – сказал я, но он отмахнулся от моих слов.

– У меня полно всяких вариантов. – Поставив на стул свой стакан, отец встал. – Ты видишь только цифры, но это далеко не все.

– Отец, – начал было я, – тебе нужно…

Он замотал головой, обрывая меня на полуслове.

– Я не собираюсь ничего предпринимать. Я замолк.

– Пора спать, – сказал он. – Я не ложился до сих пор, потому что надеялся, что ты найдешь способ отвязаться от них.

Я пошел за ним следом, пытаясь на ходу придумать, что ответить. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что какие-то варианты и можно было бы подыскать – ну, скажем, посоветовать отцу переселиться на новое место, – но тогда я совершенно не представлял, что подсказать в сложившейся ситуации. Это был мой отец, и мне почему-то казалось, что любой мой совет он воспримет как оскорбление.

Мать все еще хлопотала на кухне. Посуду она уже перемыла и теперь чистила буфетную стойку. Я подумал, что она ждала, пока мы закончим, потому что стоило нам выйти из кабинета, как она тут же отложила губку. Отец прошел мимо нее, направляясь к лестнице, я засеменил вслед за ним.

– Не надо, Хэнк, – прошептала она, останавливая меня, – С ним все будет в порядке. Ему просто нужно немного поспать.

Она взяла меня под локоть и потащила к выходу. Мать была маленького роста, но сильная, к тому же прямолинейная и всегда давала понять, чего она от тебя хочет. Сейчас она явно хотела, чтобы я шел домой.

В дверях мы перебросились парой фраз, и я попрощался. На улице было холодно, промозгло. Мать зажгла фонарь во дворе, и от его сияния стало чуть теплее и уютнее.

– Ты в курсе дела? – спросил я ее. Она кивнула.

– Вы с ним говорили о том, как жить дальше?

– Мы справимся, – тихо ответила она.

Ее хладнокровие и отцовское упрямство подействовали на меня угнетающе. Похоже, они не представляли, какая опасность нависла над ними.

– Но дело дрянь, мама, – сказал я. – Вы должны…

– Все будет в порядке, Хэнк. Мы справимся, – снова повторила она.

– Мы с Сарой можем дать вам несколько тысяч. Мы могли бы тоже взять ссуду. Я договорюсь с банком.

Мать покачала головой.

– Мы с отцом готовы к лишениям. Нас это не пугает. Не надо за нас переживать.

Она улыбнулась и подставила мне щеку для поцелуя.

Я поцеловал ее, и она открыла дверь, собираясь вернуться в дом. Я видел, что она не хочет продолжать этот разговор и не разрешает мне помочь им. Она гнала меня.

– Будь повнимательней за рулем, – проговорила она. – Асфальт скользкий после дождя.

Я побежал к машине. Усевшись за руль, я обратил внимание, что фонарь во дворе погас.

На следующее утро я позвонил отцу с работы. Я хотел, чтобы он приехал в город и пошел со мной в банк переговорить с управляющим, но он отказался. Он поблагодарил меня за участие и сказал, что, если ему захочется принять мою помощь, он ко мне непременно обратится. Пока же, как он выразился, он контролирует ситуацию. Сообщив мне это, отец повесил трубку.

Это был наш последний разговор. Через два дня отца не стало.

Сара выключила душ, и, нарушая внезапно воцарившуюся тишину, в моем сознании прозвучал чей-то шепот: «Ты забыл сходить на кладбище».

Был первый день нового года, а это значило, что мы с Джекобом проводили год, не посетив родительских могил. Я задумался, стоит ли придавать такую значимость этому мероприятию. Мне всегда казалось, что хранить и чтить память об умерших гораздо важнее визита на кладбище. Я не видел особого смысла в нашем присутствии на могилах. К тому же не случится ничего страшного, если мы съездим туда сегодня днем – всего лишь на двадцать четыре часа позже обещанного срока. Я был уверен в том, что отец, учитывая возникшие обстоятельства, простит нам это опоздание.

Но в тот же миг я понял, что важность этого ритуала как раз и заключалась в необходимости его строгого соблюдения: он предполагал, что в конце каждого года мы должны были на полдня отрешиться от всего земного и посвятить несколько часов памяти наших родителей. И именно эта кажущаяся неудобной дата – тридцать первое декабря – придавала событию особый оттенок. Канун Нового года был своего рода рубежом, который мы должны были преодолеть, отправной точкой для прыжка в будущее.

Я уже начал было обдумывать возможные формы покаяния, причем все они в конечном счете сводились к идее довести число посещений кладбища до двенадцати, по разу в месяц, – но в этот момент из ванной вышла Сара.

Она была обнажена, если не считать желтого махрового полотенца, обмотанного вокруг головы наподобие тюрбана. Груди ее были такими налитыми, что выглядели нелепым приложением к ее изящной фигурке, – такую комичную картинку мог изобразить только юноша, едва достигший половой зрелости. Соски выделялись ярко-красными пятнами на фоне мертвенно-бледной кожи. Тяжелый живот уже был низко опущен, и при ходьбе она поддерживала его руками, словно несла огромную ношу. Выглядела она при этом неловкой, неуклюжей. И лишь когда останавливалась, в ней появлялась какая-то привлекательность и грация. Я проследил за тем, как она подошла к окну и раздвинула шторы.

В комнату хлынул серый утренний свет. Небо за окном затянуло облаками, на улице было холодно и неуютно, деревья стояли голые и темные.

Глаза мои были полуоткрыты; Сара взглянула в мою сторону, но, казалось, не заметила, что я уже проснулся. Она размотала полотенце и, наклонившись, начала вытирать волосы. Я продолжал наблюдать за ней, потом проговорил:

– Мы забыли съездить на кладбище.

Она, не разгибаясь, удивленно посмотрела на меня. Потом опять занялась волосами. Сушила она их старательно; я слышал, как трется о кожу головы махровая ткань полотенца. Закончив, Сара выпрямилась и обмотала полотенце вокруг груди.

– Вы сможете сделать это сегодня днем, – сказала она. – После того как ты сходишь к самолету.

Она подошла ко мне и присела на край постели, широко расставив ноги и оперевшись тяжестью своего тела на руки. Я немного приподнялся, чтобы лучше видеть ее. Она взглянула на меня и, ахнув, прикрыла рот рукой.

– О Боже! – воскликнула она. – Ты же весь в крови!

Я тронул рукой шишку. Она уже почти рассосалась, но на лбу запеклась кровь.

– Наверное, она кровоточила всю ночь, – предположил я.

– Болит?

Я покачал головой, ощупывая рану кончиками пальцев.

– Похоже, шишки уже нет.

Сара кивнула, но ничего не сказала.

– Страшно подумать, что ворона могла запросто клюнуть меня в глаз.

Сара отсутствующим взглядом окинула мой лоб. Нетрудно было догадаться, что думает она совсем о другом.

– Тебе надо сказать Джекобу, что ты пойдешь к самолету. Может, стоит и его взять с собой.

– Зачем?

– Просто мне кажется это разумным. Еще не хватало, чтобы он или Лу, случайно проезжая мимо, увидели твою машину возле парка. Они подумают, что ты пытаешься надуть их.

– Они не увидят моей машины. Я успею обернуться, прежде чем они вылезут из постели.

– Это простая мера предосторожности, Хэнк. Отныне нам надо быть начеку. И просчитывать все на два хода вперед.

Я подумал и скрепя сердце согласился. Сара пристально смотрела на меня, словно ожидая моих возражений. Убедившись в том, что их не последует, она через одеяло сжала мою ногу.

– Но мы не будем говорить ему о том, что ты подложишь в самолет часть денег, – заявила она. – Тебе придется спрятать их под курткой и одному пробраться в кабину.

– Ты хочешь сказать, что он может потом вернуться и украсть их?

– Кто знает? Джекоб – живой человек. И это вполне естественно – поддаться такому соблазну. Или рассказать об этом Лу. А уж тот не упустит возможности, в этом я не сомневаюсь. – Сара провела рукой по волосам. Мокрые, они выглядели темнее обычного и казались почти коричневыми. – А так – нам не придется волноваться. Мы будем уверены в том, что деньги на месте, а это значит, что нам ничего не угрожает. – Она потерла рукой мою ступню. – О'кей?

Я кивнул.

– О'кей.

Улыбнувшись, она наклонилась и поцеловала меня в нос. От нее пахло шампунем, запах был лимонным. Я обнял ее и поцеловал в губы.

Я направился в душ, а Сара, надев свое темно-зеленое платье для беременных, спустилась вниз приготовить завтрак.

Я пустил воду и, пока она нагревалась, подошел к зеркалу, чтобы рассмотреть свою шишку. Прямо посередине лба виднелась дырочка – маленькая, не больше, чем след от выдавленного прыща. Кровь, сочившаяся из ранки всю ночь, запеклась красной змейкой.

Я разглядывал свое отражение, пока зеркало не затуманилось от горячего пара. Я попытался соскоблить запекшуюся кровь большим пальцем, потом скинул с себя пижаму. Чувствовал я себя разбитым, как бывает с похмелья, словно организм мой был заранее настроен на то, чтобы в Новый год расслабиться.

Я уже собирался ступить в душ, как вдруг заметил, что в ванной нет ни одного полотенца. Открыв дверь, чтобы достать из шкафа хотя бы одно, я застал Сару стоящей на четвереньках возле кровати, спиной ко мне, – рядом с ней на полу лежал рюкзак, пачки денег были рассыпаны по ковру.

Когда я вышел из ванной, она, обернувшись, виновато улыбнулась. Меня, словно током, обожгло подозрение. Правда, я тут же попытался отбросить сомнения, понимая, что моя реакция вызвана лишь неожиданным появлением Сары в спальне – ведь я был уверен, что она сейчас внизу, на кухне, и мне стало стыдно за то, что я о ней плохо подумал, напрасно заподозрил в предательстве.

– Мне нужно полотенце. – Я, стоя нагишом, застыл в дверях ванной, чувствуя себя при этом полным идиотом. Я никогда не был любителем расхаживать по дому раздетым. Даже перед Сарой я стыдился собственной наготы; меня смущал вид собственного тела, бледность кожи. Сара же, наоборот, очень любила обнажаться, особенно в жаркие летние дни.

– О, Хэнк, – пролепетала она, – извини. Я совсем забыла.

Но при этом так и не встала с коленей. В руках она держала пачки денег. Я сделал было шаг вперед, но что-то меня остановило.

– Что ты делаешь? – спросил я. Она кивнула на рюкзак.

– Я хотела посмотреть, не подобраны ли они по номерам.

– В каком смысле?

– Если они из банка, то должны быть подобраны по номерам серий. Тогда нам нельзя их тратить.

– Ну и что, это действительно так?

Она покачала головой.

– Нет, все купюры очень старые.

Я уставился на пачки денег. Они были аккуратно сложены в стопки, по пять пачек в каждой.

– Тебе помочь уложить их обратно? – спросил я.

– Нет, – ответила Сара. – Я их пересчитываю.

– Пересчитываешь?

Она кивнула.

– Но мы уже это сделали. Вчера вечером мы с Джекобом и Лу все подсчитали.

Сара еле заметно дернула плечиком.

– Я тоже хочу, – сказала она. – Пока сама этого не сделаю, не поверю, что здесь четыре с лишним миллиона.

Когда я вышел из душа, Сара уже была внизу, на кухне. До меня доносился звон посуды. Я опустился на четвереньки возле кровати и полез проверить, на месте ли деньги. Отодвинув в сторону один из пустых чемоданов, я увидел, что рюкзак все так же прижат к стене, как я его и оставил вчера ночью.

Я задвинул чемодан, быстро оделся и поспешил вниз, завтракать.

После завтрака я позвонил Джекобу и сказал ему, что мы должны вернуться к самолету.

– Вернуться? – переспросил он слабым голосом. Судя по всему, он только что проснулся.

– Нужно убедиться, что мы не оставили никаких улик, – объяснил я. Звонил я из кухни. Сара сидела за столом, вязала ребенку свитер и слушала. Деньги, которые я приготовил еще вчера, лежали возле нее.

– Что мы могли оставить? – спросил Джекоб.

Я представил, как он лежит сейчас в постели в своей маленькой квартирке, в той же одежде, что была на нем вчера, толстый, небритый; грязное одеяло сбилось в ногах, шторы на окнах опущены, в комнате – застоявшийся запах пива.

– Мы были не слишком осмотрительны, – пояснил я. – Нужно вернуться и еще раз все проверить.

– Думаешь, ты мог что-то оставить после себя?

– Лу бросил там банку из-под пива.

В голосе Джекоба зазвучали раздраженные нотки.

– Банку из-под пива?

– А я сдвинул тело пилота. Нужно вернуть его на место.

Джекоб вздохнул в трубку.

– Кроме того, мне кажется, на полу кабины могли остаться капли моей крови.

– Крови?

– Ну да, у меня же кровоточил лоб. А по следам крови можно многое определить. Это хуже, чем отпечатки пальцев.

– Господи, Хэнк, кто заметит пару капель?

– Мы не имеем права рисковать.

– Но мне совсем не хочется опять тащиться туда…

– Мы возвращаемся, – громко сказал я. – Не хватало еще, чтобы мы вляпались, и все только из-за твоей лени.

Голос мой прозвучал свирепо, я даже сам не ожидал от себя такой напористости, однако это произвело должный эффект. Сара удивленно взглянула на меня. Джекоб примолк.

Я приободрил Сару улыбкой, и она опять уткнулась в свое вязанье.

– Я заеду за тобой, – сказал я Джекобу. – А когда мы управимся, можем заскочить на кладбище.

Джекоб издал глухой звук, похожий на стон, который постепенно выкристаллизовался в речь.

– Хорошо, – произнес он.

– Через час.

– Мне позвонить Лу?

Я на мгновение задумался, уставившись на Сару, занятую крохотным желтым свитером. У меня не было ни малейшего желания провести утро в обществе Лу, учитывая мою неприязнь к нему.

– Нет, – сказал я. – Ему ни к чему ехать с нами.

– Но я могу рассказать ему?

– Конечно, – ответил я. – Мы же в одной упряжке. Не хватало еще, чтобы у нас появились секреты друг от друга.

Мы никак не могли сообразить, как замаскировать деньги так, чтобы их не заметил Джекоб. Необходимо было спрятать пятьдесят пачек, и задача была равносильна тому, чтобы обложить меня пятьюдесятью маленькими книжками в мягком переплете. Мы набили карманы, засунули деньги в перчатки, носки, под ремень; но вскоре некоторые части моего тела начали подозрительно выпирать, я заметно располнел, даже, можно сказать, опух, а своей очереди ждали еще несколько пачек, оставшиеся на столе.

– Мне кажется, у нас ничего не выйдет, – проговорил я наконец.

Мы все еще торчали на кухне. Я был в куртке и, начиная потеть, все больше раздражался. Набитая деньгами одежда сковывала меня, каждое движение давалось с трудом, и я был похож на робота. Работали мы оба в перчатках, что добавляло усталости.

Сара отошла на несколько шагов и внимательно оглядела меня с ног до головы. По ее лицу нетрудно было догадаться, что то, что она увидела, ее не обрадовало.

– Может, тебе лучше нести их в сумке?

– В сумке? – удивился я. – Но это невозможно. Что я скажу Джекобу?

Я расстегнул куртку, и на пол, одна за другой, шлепнулись три пачки. Сара, присев на корточки, принялась подбирать их.

– Может, нам отнести сумму поменьше? – предложил я.

Она пропустила мои слова мимо ушей.

– Я знаю, что мы сделаем, – проговорила Сара и, развернувшись, быстро вышла.

Я остался дожидаться ее, стоя посреди кухни, словно чучело с нелепо торчащими в стороны, негнущимися руками. Когда она вернулась, у нее в руке был маленький рюкзачок.

– Это для младенцев, – пояснила она и продемонстрировала рюкзак мне. Он был сшит из фиолетового нейлона – спереди, в виде аппликации, красовался динозаврик из комикса. Сара, казалось, была очень довольна своим творением. – Я кроила его по каталогу, – похвалилась она.

Я снял куртку, и мы накинули мне на плечи рюкзачок, ослабив лямки так, что он уютно осел на моем животе. Сара упаковала деньги в пластиковый мешок для мусора – чтобы мне было в чем оставить их в самолете, – потом запихнула сверток в рюкзак. Когда она закончила, я застегнул свою парку. Живот мой округлился, но в объемной куртке это не бросалось в глаза.

– Ты выглядишь несколько полноватым, – сказала Сара, похлопав меня по брюшку. – Но кому-кому, а уж Джекобу грех заострять на этом внимание.

– Я похож на беременного, вот на кого, – заворчал я. – Я похож на тебя.

Ашенвиль был убогим городишком, в котором и было-то всего две улицы – Мейн и Тайлер, на их пересечении мигал одинокий светофор. По углам этого перекрестка располагались главные городские достопримечательности – ратуша, магазин комбикормов «Рэйклиз», епископальная церковь Сэйнт-Джуд и Ашенвильский Сбербанк. Вдоль улиц Тайлер и Мейн тянулись безликие одно– и двухэтажные постройки, в которых разместились почта, служба пожарной охраны, бакалейная лавка, газозаправочная станция, аптека, столовая, магазин скобяных изделий, прачечная, две пивные, магазин охотничьих принадлежностей и пиццерия.

Все эти здания были одинаково серыми и ветхими, и ничего, кроме гнетущего ощущения, лично во мне не вызывали. Дощатые стены облупились, и краска свисала с них лохмотьями; потрескавшиеся оконные рамы были оклеены пожелтевшими газетами; водосточные трубы деформировались; ставни отчаянно хлопали на ветру; и на месте вывесок, снесенных когда-то сильным ветром, на крышах зияли черные дыры. Это был бедный захолустный городок, раскинувшийся в сельской местности, – лет шестьдесят назад, еще до Великой депрессии, знававший лучшие времена; городок, население которого с тридцатого года неуклонно сокращалось, теперь, как пиявка, присосавшийся к окрестным землям, вытягивая из них соки для поддержания хотя бы малейшей жизненной активности, – изможденный, Богом забытый, вымирающий.

Было девять тридцать утра, когда я остановил свой пикап возле скобяной лавки, над которой жил Джекоб. Ашенвиль был объят тишиной, тротуары пустынны. Серые краски промозглого утра добавляли внешнему облику города усталости, мертвенной бледности; казалось, будто он так же, как и его обитатели, вступал в новый год на полусогнутых ногах, одряхлевший и зловонный. С фонарных столбов свисали рождественские украшения – зеленые, красные, белые, отделанные мишурой фигурки: снеговики, санта-клаусы, северные олени, леденцы; все они были какие-то замусоленные, грязные – такие можно встретить на сезонных распродажах.

Джекоб уже поджидал меня на улице вместе с Мэри-Бет. Я испытал облегчение, увидев его, ведь это избавляло меня от необходимости подниматься к нему в квартиру, что всегда очень угнетало меня, поскольку я лишний раз убеждался, насколько низко он пал. Жилище его было мерзким и убогим, тусклым и унылым, с поломанной мебелью и валявшимися повсюду объедками. Каждый раз, как я задумывался о том, что здесь он просыпается по утрам, ест, ложится спать, меня охватывало смешанное чувство жалости и негодования.

Я не раз пытался помочь Джекобу, но все мои усилия были напрасны. В последний раз – лет семь назад, сразу же после гибели родителей, – я предложил ему устроиться в наш магазин водителем грузовика на неполный рабочий день. Когда мы были еще детьми, шофером в этом магазине работал один недоумок – медлительный гигант с монголоидными чертами лица и высоким голосом; изъяснялся он, как правило, жестами и ужимками, так что мало кому удавалось его понять. С той поры прошло много лет, и я уже давно забыл о том парне, но Джекоб – нет. И мое предложение воспринял как личное оскорбление, страшно взбесился – таким я его никогда раньше не видел. В какой-то момент мне даже показалось, что он собирается ударить меня.

– Но я же просто хочу помочь тебе! – воскликнул я.

– Помочь мне? – ухмыльнулся он. – Оставь меня в покое, Хэнк. Вот это и будет помощью. Не суй свой нос в мою жизнь.

С тех пор я, собственно, этим и занимался.

Джекоб запустил Мэри-Бет на заднее сиденье, а сам уселся рядом со мной, тяжело дыша открытым ртом, словно он только что бегом одолел пролет лестницы. В руке он держал пластмассовый стаканчик с кофе, а закрыв за собой дверцу, тут же полез в карман куртки и достал что-то завернутое в засаленное бумажное полотенце. Это был сандвич с яичницей, щедро сдобренный кетчупом, и Джекоб тут же начал завтракать.

Я вырулил на дорогу, краем глаза окинув внешний вид брата. Он был в красной куртке, и ее яркий цвет еще больше подчеркивал бледность его лица. Джекоб не побрился, волосы были сальными и нерасчесанными. Линзы очков заляпаны грязью.

– Вчера вечером ходили с Лу куда-нибудь? – спросил я, чувствуя, как давит на живот, словно большой и тяжелый футбольный мяч, содержимое рюкзачка. Куртка спереди вздулась и почти касалась руля. Я с трудом поборол искушение взглянуть вниз.

Джекоб кивнул; рот его был набит хлебом, яичницей и кетчупом.

– Хорошо повеселились?

Он опять кивнул, утирая рот тыльной стороной ладони.

– Куда ходили?

Он проглотил кусок и отхлебнул кофе. Я заметил, что над стаканом пар не вьется; кофе был явно холодный. Меня вдруг замутило.

– В «Пэлас», – сказал он. – В Метаморе.

– Ты, Лу и Ненси?

Он кивнул, и какое-то время мы ехали молча. Мэри-Бет положил морду на спинку переднего сиденья, как раз возле плеча Джекоба. Мы уже выехали за город и быстро удалялись на запад. Впереди показалась покосившаяся крыша старого коровника; с десяток голштинок сиротливо жались друг к другу, стараясь согреть свои бока. День стоял безветренный и хмурый, не слишком холодный, но и теплым его нельзя было назвать, температура держалась на отметке чуть ниже нуля. Если бы, как предсказывал прогноз, надвигался снегопад, то было бы сыро и промозгло.

Я прокашлялся и уже собирался заговорить, но почему-то вдруг передумал. Джекоб покончил с сандвичем. Скомкав бумажное полотенце, он положил его на приборную доску. Я брезгливо покосился на это свинство.

Мне очень хотелось задать ему один вопрос, но я чувствовал, что Джекоб неверно истолкует мое любопытство. И все-таки не сдержался.

– Как ты думаешь, Лу рассказал Ненси? – спросил я.

Джекоб пожал плечами.

– Оставь ты его в покое, – буркнул он.

Я покосился на него, пытаясь разглядеть выражение его лица, но он отвернулся, уставившись в окно.

Я резко затормозил, прижимаясь к обочине. Мэри-Бет потерял равновесие и соскочил на пол.

– Так он сказал ей, да?

Мы как раз оказались неподалеку от того места, где вчера пересчитывали деньги. В поле зрения не было ни домов, ни машин Кругом раскинулись заснеженные поля.

Джекоб отвернулся от окна. Лицо его было помятым и усталым.

– Поехали, Хэнк. Давай поскорей доберемся до места и покончим с этим делом.

Я выключил двигатель. Собака опять взгромоздилась на прежнее место и тихонько скулила. Мы не обращали на нее внимания.

– Рано или поздно ему ведь все равно придется ей рассказать, согласен? – попытался убедить меня Джекоб. – Как же он сможет распорядиться своей долей без ее ведома?

– Ты хочешь сказать, что она уже знает? – Я глубоко вздохнул. В моем голосе слышалась паника.

– А сам-то ты неужели не рассказал Саре?

– Нет, конечно.

Джекоб внимательно посмотрел на меня, словно ожидая, что я возьму свои слова обратно.

– Так он сказал ей или нет? – повторил я свой вопрос.

Джекоб продолжал сверлить меня взглядом. Казалось, он хотел что-то сказать, но потом передумал и опять принялся разглядывать пейзаж за окном.

– Не знаю, – буркнул он.

Я ждал. «Конечно, – думал я, – Лу все рассказал ей. Так же, как и я Саре. И Джекоб знает об этом». Я вдруг задался вопросом, насколько важно то, что Джекоб солгал мне, а я – ему и что оба мы знаем о взаимном обмане. Мне даже показалось это забавным, и я улыбнулся.

Джекоб жестом руки указал на дорогу.

– Поехали, – устало произнес он. – Давай скорее покончим с этим делом.

Мы ехали к заповеднику тем же маршрутом, что и накануне – по бетонному мосту через речку Андерс, мимо фермы Дуайта Педерсона, огибая парк с юга. На подъездной аллее, ведущей к дому Педерсона, сидела огромная колли, которая, когда мы поравнялись с ней, смачно нас облаяла. Мэри-Бет не остался в долгу и, к нашему изумлению, залился звонким лаем; затем, воинственно задрав хвост, уставился в заднее окно, наблюдая, как противник отступает под его натиском.

Я остановил машину прямо возле выбоины, оставленной вчера у обочины грузовичком Джекоба. Увидев, как мы здесь наследили, я пришел в ужас. Прямо от дороги в лес уходила проторенная нами довольно широкая колея. Ее было видно невооруженным глазом – любой проезжавший мимо автомобилист тотчас бы ее заметил. По левую сторону дороги в поля, в направлении фермы Педерсона, уходили следы лисицы – ниточка крошечных черных пятен, четко выделявшихся на снегу.

– Ты хочешь оставить машину здесь? – спросил Джекоб. – Прямо на дороге?

Я на мгновение задумался. Этого, конечно же, не следовало делать, но ничего другого я придумать не мог.

– А где здесь, по-твоему, можно укрыться? – спросил я.

– Можно попробовать въехать через ворота и оставить машину в парке.

Я покачал головой: этот вариант был уже мною продуман и отвергнут. Я привел Джекобу сразу все свои доводы.

– Во-первых, ворота могут быть закрыты; во-вторых, дорога в парке наверняка не расчищена, и к тому же мы вполне можем заблудиться, ведь там не будет наших следов, что ведут к самолету.

Джекоб бросил взгляд в сторону моста.

– И все-таки это очень рискованно – оставлять машину здесь.

– Вчера же мы оставляли грузовик.

– Вчера мы не знали, с чем столкнемся.

– Все будет о'кей, Джекоб. Мы быстро управимся. Одна нога здесь, другая – там.

– Может, нам все-таки стоит отказаться от этой затеи?

Я заметил, что он страшно потеет и воняет, как перезрелый фрукт. И еще я понял: волнует его вовсе не то, что кто-то увидит машину, его пугала перспектива «прогулки» по сугробам.

– Ты вчера перепил, я угадал? – спросил я. Вопрос мой остался без ответа. Джекоб вытер лицо рукавом куртки, и на ткани осталось темное пятно.

– Мой грузовик вчера, – сказал он, – твоя машина сегодня… Это может вызвать у людей любопытство.

Я расстегнул свой привязной ремень, приготовившись вылезти из машины, и, когда наконец спрыгнул на землю, почувствовал, как давит мне на желудок рюкзак с деньгами. Я вдруг подумал, что все было бы намного проще, если бы Джекоб не поехал со мной. Я обернулся к нему. Подбородок его был перепачкан в кетчупе.

– Вот что мы сделаем, – предложил я. – Ты останешься здесь. Я пойду к самолету, все там осмотрю и быстро вернусь. Если в мое отсутствие кто-нибудь проедет мимо, сделай вид, что копаешься в моторе.

– А если остановятся помочь?

– Поговоришь с ними.

– Поговорю? И о чем же это, по-твоему, я могу с ними поговорить? – Голос его прозвучал отрывисто. Трудно было понять, от усталости это или от негодования.

– Скажешь, что все в порядке. Что ты только что починил сам.

– А как быть со следами? – И он махнул рукой в сторону леса.

– Я возьму с собой собаку, – сказал я. – Если кто и спросит, можешь ответить, что Мэри-Бет убежал, а мы с Лу отправились за ним в погоню.

– Мы не оберемся неприятностей, если кто-нибудь все-таки проедет мимо. Когда самолет в конце концов обнаружат, они сразу припомнят, что видели нас здесь.

– До весны самолет не найдут. А там уж никто и не вспомнит, что встретил нас на дороге.

– А что, если опять проедет шериф?

Я нахмурился. Мне стоило больших трудов заставить себя забыть о Карле.

– Его не будет, – произнес я с преувеличенной уверенностью. – Вчера он работал допоздна. Уверяю тебя, он еще в постели.

– А если нет?

– Если подъедет шериф, можешь сказать ему, что мы кое-что потеряли здесь вчера. Ну, положим, я потерял шапку и захотел вернуться поискать ее.

– Вчера ты орал на меня за то, что я пошел на риск. Но, похоже, то, что затеял ты, – гораздо рискованнее.

– Это необходимый риск, Джекоб. Вот в чем вся разница.

– Не вижу в нем никакой необходимости. Я пожал плечами, изобразив безразличие.

– Если хочешь, можем сжечь деньги прямо сейчас. Мне же лучше – не надо будет тащиться в лес.

– Я не хочу сжигать деньги. Я хочу оставить их.

– Тогда я пошел, Джекоб. Ты можешь или оставаться здесь, или пойти со мной.

Возникла долгая пауза: он мучительно соображал, на чем остановиться. Выбор у него, надо сказать, был небольшой. Наконец Джекоб принял решение.

– Я останусь здесь, – промямлил он.

Я натянул на голову шерстяную шапочку – темно-синюю, как и моя куртка с перчатками. Потом вытащил ключи из зажигания и сунул их в карман.

Мэри-Бет бежал впереди меня, то скрываясь за деревьями, то с визгом выныривая и позвякивая ошейником, бросаясь мне навстречу; пес был весь в снегу. Покружив вокруг меня, он вновь устремлялся в глубь леса. Я двигался довольно резво, холодный воздух бодрил, заставляя окончательно проснуться.

Минут через пятнадцать я подошел к окраине сада и остановился передохнуть и осмотреться. Самолет все так же лежал в ложбине, его металлический каркас блестел, как серебро, резко выделяясь на фоне потемневших яблоневых деревьев. Наши следы были видны повсюду – черные дыры в глубоком снегу.

Поднялся порывистый ветер, растревоживший спящий лес, и в воздухе тут же запахло сыростью, что предвещало перемену погоды. Я посмотрел на небо. Оно было затянуто тяжелой серой пеленой и обещало обрушить на землю долгожданный снегопад.

В саду по-прежнему было полно ворон. Я не сразу заметил их, но, когда начал спускаться в ложбину, мне показалось, что они сидят повсюду. Некоторые из них без конца перелетали с дерева на дерево и все время каркали, словно спорили друг с другом.

Я двинулся к самолету, придерживая рукой свое отяжелевшее брюшко. Собака следовала за мной по пятам.

Дверца была приоткрыта – в точности так, как и накануне. Я разглядел на снегу след, оставленный рюкзаком, когда я тащил его из самолета, – длинная и довольно глубокая борозда. Мэри-Бет обежал вокруг самолета, обнюхивая воздух.

Я просунул голову в дверной проем, подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, потом протиснулся в салон. Я торопился, помня о том, что Джекоб остался на дороге в моей машине и что это может выйти нам боком, как вдруг ощутил на своем лице какое-то неестественное тепло, на которое обратил внимание еще вчера, то же тяжелое удушье, и в памяти сразу же ожило воспоминание о птице.

Я присел на корточки – как раз в том месте, где нашел рюкзак, и, упираясь рукой в стену, чтобы удержать равновесие, заглянул в кабину пилота.

Он сидел в той же позе, в какой я оставил его накануне. Голова была запрокинута, руки распростерты, как на распятии. Выражение лица оставалось все таким же скорбным – оголенные кости, выделявшиеся под глазами белыми полукружьями и придававшие ему сходство с трагикомической маской клоуна; кровяная сосулька, торчавшая из носа и нависавшая над открытым ртом; кончик языка – распухшего и темного, зажатый между губ.

Я хлопнул ладонью по фюзеляжу.

– Эй! – заорал я. – Убирайся отсюда!

Мой голос эхом разнесся по самолету. Я прислушался, выжидая. Мэри-Бет подбежал к открытой двери и начал шумно принюхиваться. Он тихонько заскулил, но голову внутрь так и не просунул. В кабине пилота ничто не шелохнулось.

– Эй! – крикнул я снова. И топнул ногой.

Я выждал еще немного, но ничего подозрительного так и не заметил. Убедившись в том, что я – единственное живое существо в самолете, я поднялся на ноги и принялся осматривать пол, проверяя, не остались ли на нем капельки моей крови. Не обнаружив никаких следов, я стал потихоньку пробираться в носовой отсек, расстегивая на ходу куртку.

Я прокрался к сиденью пилота и, встав сзади, попытался сообразить, куда правильнее засунуть деньги. Сначала я планировал просто положить их на сиденье второго пилота, но сейчас понял, что это никуда не годится: во время аварии деньги непременно должны были бы упасть. В таком случае их, пожалуй, следовало бы оставить в ногах у мертвого пилота, прижав к самому носу самолета.

Я расстегнул куртку и вытащил деньги из рюкзачка. Обтерев перчаткой пластиковый мешок, в который они были упакованы, и тем самым стирая отпечатки пальцев, я опустился на корточки и плавно продвинул пакет вперед – мимо сидений, ботинок пилота, – пока он не уперся в переднюю стенку. Спина у меня взмокла, стала холодной и липкой. Я старался сдерживать дыхание – от этого у меня начала кружиться голова.

Задвинув деньги в самый дальний угол, я поднялся, схватил пилота за плечи и подтолкнул его вперед. Тело поддалось на удивление легко, ноги его плавно заскользили по полу. В последний момент голова пилота свесилась и со смачным треском, напоминавшим удар биты по мячу, рухнула на приборную панель. Кровяная сосулька разбилась и, упав на пол, рассыпалась.

Я глубоко вздохнул и попятился. Потом медленно выпрямился в полный рост и уперся головой в металлический потолок; так я постоял немного, мысленно проверяя себя, все ли сделал. Пакет с деньгами пристроил, пилота передвинул. Пожалуй, все.

Я застегнул куртку, повернулся к выходу, сделал один шаг и… замер, похолодев от ужаса. Возле открытой двери сидели и молча наблюдали за мной две вороны. Самое удивительное было в том, что я подумал о них раньше, чем увидел; их черные тени промелькнули в моем сознании еще до того, как я обернулся и столкнулся со своими заклятыми врагами. Меня сковал суеверный страх – выходило так, будто жуткое видение было рождено моим сознанием.

Я уставился на птиц. Они не шелохнулись.

Взмахнув руками, я заорал:

– Прочь!

Одна из птиц не спеша направилась к двери. Другая даже не тронулась с места.

Очень медленно я шагнул вперед. Первая птица бросилась к выходу. На пороге она замерла, уставившись на меня; перья ее блестели в луче света, проникавшем снаружи. Вторая птица подняла крылья, явно угрожая мне. Покрутив головой, она вытянула шею и громко каркнула. Звук рикошетом отскочил от металлических стен салона. Когда он затих, птица сложила крылья и с вызовом ринулась на меня.

– Вон! – завопил я.

Первая птица вскрикнула и быстро исчезла в дверном проеме. Я расслышал, как она взмахнула крыльями и полетела прочь. Вторая же преспокойно сидела на своем месте и косила на меня то одним глазом, то другим.

Я сделал еще шаг вперед, тяжело ступая по полу массивными сапогами.

Птица шарахнулась от двери и опять взметнула вверх крылья.

Я наблюдал за ней, выжидая удобный момент.

– Я ухожу, – произнес я, чувствуя себя полным идиотом, и сделал два шаркающих шага к двери.

Птица отступила, растворившись в темноте хвостового отсека. Втянув голову в плечи, я продолжил свой путь; подошвы моих сапог отчаянно скребли по полу, издавая резкий и довольно неприятный звук.

Дойдя до двери, я развернулся и, не спуская глаз с вороны, начал пятиться. Она подняла крылья еще выше и, повернув голову, продолжала внимательно следить за моими передвижениями.

– Я ухожу, – снова сказал я, с трудом протискиваясь в дверь.

Оказавшись на воле, я вновь – так же, как и вчера, оценил всю прелесть окружающего мира. Поднажав плечом, я с усилием закрыл за собой дверь. Раздался отвратительный скрежет.

Мэри-Бет исчез. Я отыскал глазами его следы: они вели к дороге. Я пару раз окликнул собаку, потом со спокойной душой предположил, что она уже давно в машине вместе с Джекобом.

Начав потихоньку выбираться из ложбины, я вдруг уловил какую-то еле заметную перемену в пейзаже и, лишь преодолев покатый склон и оказавшись наверху, понял, в чем дело. Это был гул аэросаней, он завис в воздухе, словно жужжащий пчелиный рой. Приближался он со стороны дороги.

Я замер, напряженно прислушиваясь и пытаясь понять, что бы это значило. Ветер стих, стало теплее, и, когда я взглянул на небо, то увидел, что оно вовсе не хмурилось, а, наоборот, заметно просветлело. Я даже разглядел довольно широкий лоскут голубизны, проступившей на юге.

Жужжание аэросаней становилось все громче, и хотя звук еще был отдаленным, он явно приближался. Вороны в саду раскаркались, переговариваясь друг с другом.

Я бросил последний взгляд на самолет, тускло поблескивающий со дна ложбины, потом повернулся и бегом бросился к дороге.

Пока бежал, я изо всех сил напрягал слух, стараясь расслышать гул аэросаней, но тщетно. Я тяжело дышал, визгливо шуршала ткань куртки, сапоги шумно проваливались в снег, ветки деревьев звонко хлестали меня, и различить в этой какофонии звуков шум работающего двигателя было практически невозможно. Ноги скользили и разъезжались в разные стороны, сапоги на мне были тяжелые, и я очень скоро выбился из сил. Буквально через несколько минут я перешел на шаг, а впереди лежала еще добрая половина пути. Как только я перестал бежать, сразу же стал слышен рев двигателя. Аэросани были где-то совсем близко, за деревьями, – во всяком случае, мне так показалось. Оттуда же доносился и лай Мэри-Бет. Прислушиваясь, я прошел еще ярдов двадцать, пока сердце не стало биться ровнее, потом сделал глубокий вдох и опять побежал.

Сначала я разглядел свою машину – темно-зеленый фургон, припаркованный у обочины. Он замаячил передо мной каким-то темным пятном, но затем, вынырнув из-за деревьев, неожиданно приобрел ясные очертания. Потом я увидел брата, который стоял возле машины, издалека напоминая гигантский красный маяк. Рядом с ним был мужчина пониже – он-то как раз и сидел в аэросанях; двигатель сейчас работал вхолостую, извергая густое облако светло-серого дыма.

Я сразу узнал этого тщедушного старика, одетого в оранжевую охотничью куртку. Это был Дуайт Педерсон – хозяин близлежащей фермы. Через плечо у него было переброшено ружье.

Завидев Педерсона, я опять перешел на шаг. Мне оставалось пройти еще ярдов тридцать, но я мгновенно сообразил, что, если Джекоб уже успел натворить глупостей, пустившись в разговор со стариком, мой разгоряченный вид после бешеной гонки по лесу лишь усугубит положение. Я заставил себя идти медленно, даже вразвалку. Засунув руки в карманы, я виртуозно лавировал меж деревьев, демонстрируя спокойствие, выдержку и непринужденность.

Педерсон увидел меня первым. Он уставился в мою сторону, очевидно, соображая, кто бы это мог быть, потом, наконец узнав меня, поднял руку в знак приветствия. Улыбнувшись, я помахал ему в ответ. Джекоб что-то говорил старику, причем очень быстро. Я не мог расслышать, что именно, но, похоже, он с ним спорил. Мой брат отчаянно жестикулировал и тряс головой. Увидев, что Педерсон машет мне, он бросил панический взгляд в сторону леса, но говорить все равно не перестал. Педерсон, казалось, совершенно не слушал его. Он резко нажал на газ – видимо, собираясь ехать, – что-то сказал Джекобу и указал рукой на снег.

То, что произошло вслед за этим, произошло очень быстро.

Джекоб приблизился к старику, замахнулся и нанес ему тяжелый удар в висок. Педерсон, завалившись набок, рухнул на дорогу; вид у него был абсолютно безжизненный – левая нога так и застряла в санях, ружье соскочило с плеча. Джекоб во время удара поскользнулся, споткнулся о задок саней и, падая, приземлился прямо на старикана.

Мэри-Бет залаял.

Джекоб отчаянно пытался встать на ноги. Перчатки его скользили по снегу; он, казалось, никак не мог обрести равновесие. При падении он потерял очки и, лежа на старике, долго ощупывал снег вокруг, пока не нашел их. Надев очки, он опять попытался встать. Наконец-то оказавшись на коленях, он перевел дух и, сделав последнее усилие, все-таки поднялся на ноги.

Мотор в аэросанях продолжал работать, грохот не смолкал ни на минуту. Собака, повиливая хвостом, боязливо приблизилась к хозяину.

Джекоб стоял не шелохнувшись. Он коснулся лица перчаткой, потом, сняв ее, долго разглядывал и надел опять.

Все это время я тоже не двигался. Я застыл на месте, охваченный ужасом. Так и не оправившись от потрясения, я все-таки сделал шаг в сторону дороги.

Джекоб отступил назад и ударил старика ногой. Бил он со всей силой; первый удар пришелся по грудной клетке, второй – по голове. На этом он остановился. Поднеся руку к лицу, он обернулся в мою сторону. Мэри-Бет опять залаял.

– О, Джекоб, – произнес я очень тихо, словно обращаясь к самому себе. И бросился бежать – вперед, по снегу, к своему брату.

Джекоб стоял, прикрыв рот и нос перчаткой, и молча смотрел, как я приближаюсь к нему.

Мотор в аэросанях угрожающе затарахтел, и первое, что я сделал, выбравшись на дорогу, – наклонился и отключил его.

Джекоб плакал. В последний раз я видел его в слезах еще ребенком, и сейчас мне трудно было поверить в то, что он действительно плачет. Он не рыдал, не хныкал, просто тихо ронял слезы; они медленно струились по его щекам. Дышал он при этом учащенно, чуть вздрагивая. Из носа текла кровь – он стукнулся, когда упал на Педерсона, и сейчас зажимал ноздри пальцами.

Я посмотрел вниз, на старика. Он лежал на боку, его левая нога застряла в санях. На нем были джинсы и черные резиновые сапоги. Оранжевая куртка задралась, и я разглядел под ней ремень – широкий, из темно-коричневой кожи, и проступавшую полоску теплого нижнего белья. Джекоб сбил с него шапку, когда лупил ногами, обнажив длинные, реденькие седые волосенки – грязные, сальные. Оранжевый шерстяной шарф скрывал его лицо. Я увидел след от удара – прямо над левым ухом – темно-красный рубец, вокруг которого расползался кровоподтек.

Мэри-Бет наконец угомонился. Он подошел и обнюхал сапоги Джекоба, потом отбежал на середину дороги.

Я присел на корточки возле тела Педерсона. Сняв перчатку, поднес ладонь к его рту. Старик, казалось, не дышал. Я надел перчатку и выпрямился.

– Он мертв, Джекоб, – сказал я. – Ты убил его.

– Он выслеживал лисицу, – заговорил Джекоб, чуть заикаясь. – Она крала у него цыплят.

Я потер лоб рукой. Что делать дальше – я совершенно не представлял.

– Господи, Джекоб. Как ты мог это сделать?

– Он бы направился прямо к самолету. И обнаружил бы его.

– Ну, вот, теперь все кончено. – Я почувствовал, как во мне поднимается злость. – Ты погубил нас.

И мы оба уставились на бездыханное тело Педерсона.

– Тебя засадят в тюрьму, – сказал я.

Джекоб бросил на меня испуганный взгляд. Линзы его очков были мокрыми от снега.

– Я должен был это сделать, – всхлипнул он. – Иначе нас бы поймали.

Он затравленно смотрел на меня; глазки его, маленькие, колючие, утопали в белом рыхлом лице, щеки были влажные от слез. Он был потрясен, раздавлен, и, увидев его в таком состоянии, я почувствовал, как злость начала отступать, сменяясь приступом жалости. Я понял, что должен спасти его, своего старшего брата, протянуть ему руку, вызволить из беды и тем самым спасти и себя.

Я осмотрелся. Дорога была пустынна.

– Какие-нибудь машины проезжали мимо? – спросил я.

Джекоб, казалось, не понял моего вопроса. Он убрал со лба волосы, утер слезы. Кровь запеклась над его верхней губой, и это придавало ему комичный вид, словно он приклеил себе фальшивые усы.

– Машины? – переспросил он. Нетерпеливым жестом я указал на дорогу.

– Так проезжали или нет? Пока меня не было? Он уставился куда-то вдаль. Подумав, покачал головой.

– Нет. Никто не проезжал. – И опять приложил руку к носу.

Я бросил взгляд на дорогу, в направлении фермы Педерсона. Вдалеке просматривался его маленький домик. Мне даже показалось, что я вижу, как вьется дымок над трубой, но наверняка сказать было трудно. След от аэросаней тянулся через все поле, параллельно лисьим следам.

– Что нам теперь делать? – спросил Джекоб. Он все еще всхлипывал и, чтобы скрыть от меня слезы, отвернулся, сделав вид, что смотрит на Мэри-Бет. Собака по-прежнему сидела посреди дороги.

– Нужно обставить это как несчастный случай, – проговорил я. – Мы увезем его отсюда и сделаем так, чтобы случившееся было похоже на аварию.

Джекоб испуганно посмотрел на меня.

– Все в порядке, – подбодрил я его. – Не волнуйся, прорвемся.

Как ни странно, его паническое состояние придавало мне спокойствия. Я чувствовал себя уверенно, рассуждал трезво.

– Слишком много улик, – возразил Джекоб. – Они придут сюда, увидят наши следы и доберутся по ним к самолету.

– Нет. Скоро начнется снегопад. – Я махнул на небо, которое, не считаясь с моими предсказаниями, все больше прояснялось. Однако меня это совершенно не смущало, и я продолжал гнуть свое. – С минуты на минуту пойдет снег, и все заметет.

Джекоб нахмурился, словно намереваясь возразить, но тем не менее промолчал. Он опять приложил руку к лицу, и я увидел кровь на его перчатке.

– Ты не запачкал его кровью?

– Кровью?

Я опустился на четвереньки возле Педерсона и осмотрел его одежду. На плече его куртки темнело пятно. Я зачерпнул пригоршню снега и потер его. Пятно не исчезло.

Джекоб смиренно наблюдал за мной.

– Ничего не выйдет, Хэнк, – сказал он. – Нас все равно поймают.

Я продолжал тереть плечо Педерсона.

– Ничего страшного. На это пятнышко никто и внимания не обратит.

Джекоб вытянул вперед руку и уставился на перчатку.

– Ты же говорил, что кровь опаснее, чем отпечатки пальцев, – сказал он, и голос его прозвучал как с похмелья.

– Джекоб, – твердо произнес я, – пожалуйста, успокойся. – Выпрямившись, я тронул его за руку. – Договорились? Мы со всем справимся, но только если будем сохранять выдержку.

– Я убил его, Хэнк.

– Верно, – сказал я, – но, что сделано – то сделано. Теперь мы должны замести следы так, чтобы тебя не поймали.

Он закрыл глаза. И опять поднес руку к носу.

Я понял, что его нужно поскорее уводить отсюда. Достав из кармана ключи от машины, я протянул их ему.

– Забирай Мэри-Бет и езжай к мосту. – Я махнул рукой в сторону реки. – Встретимся там.

Он открыл глаза и изумленно уставился на меня.

– У моста?

Я кивнул.

– Я отвезу туда Педерсона на санях. Мы скинем его с моста. Все будет выглядеть так, будто произошла авария.

– Но это не сработает.

– Еще как сработает. Нужно только постараться.

– Но с чего это вдруг ему падать с моста?

– Джекоб, я делаю это для тебя, понимаешь? Ты должен доверять мне. Все будет в порядке. – Я снова протянул ему ключи от машины. Он на какое-то время замер, уставившись на них, потом все-таки взял.

– Я проеду через парк, – сказал я. – Надо держаться подальше от дороги. Ты будешь у моста раньше меня, но я не хочу, чтобы ты там останавливался. Проедешь мимо, потом, спустя какое-то время вернешься. Ни к чему, чтобы видели, как ты там загораешь.

Джекоб промолчал.

– О'кей?

Он глубоко вздохнул, потом медленно выдохнул и вытер щеки. Ключи от машины звякнули в его руке.

– Мне кажется, что все равно ничего у нас не получится.

– Получится.

Он покачал головой.

– В таких делах надо все продумывать до мелочей. Наверняка мы оставили после себя кучу улик.

– Например?

– Не могу сказать точно, но что-то наверняка упустили из виду. Какой-нибудь пустяк.

Я уже начинал злиться. Время шло. В любой момент на горизонте могла показаться машина, следовавшая в нашу сторону. Если нас здесь увидят – все пропало. Я взял Джекоба под локоть и повел к фургону. Мне почему-то казалось, что самое главное сейчас – это сдвинуть его с места. Мы вышли на дорогу. Собака вскочила и навострила уши.

– Мы не оставим никаких улик, – проговорил я и попытался приободрить брата улыбкой, но она получилась какой-то вымученной и жалкой. Я слегка подтолкнул его вперед и сказал: – Доверься мне, Джекоб.

Секунд через десять после отъезда Джекоба я повернулся к Педерсону, чтобы поднять его и погрузить в аэросани, как вдруг старик издал протяжный мучительный стон.

Он был еще жив.

Я в ужасе уставился на него, голова пошла кругом. Он чуть взбрыкнул ногой, и она соскользнула с сиденья. Сапог глухо ударился о землю. Я посмотрел на дорогу. Джекоб уже скрылся из виду.

Педерсон пробормотал что-то в свой шерстяной шарф. Потом опять застонал. Рука его в перчатке сомкнулась в кулак.

Я стоял, склонившись над ним, лихорадочно пытаясь сообразить, что же теперь делать. С пугающей ясностью я осознал, что оказался на перепутье. Я мог бы воспользоваться ситуацией и покончить с нашей затеей сейчас же. Надо было только посадить Педерсона в сани, отвезти его на ферму и позвонить Карлу. Мне пришлось бы все рассказать ему и, разумеется, отдать деньги. Если бы я так поступил, то показал бы себя честным и законопослушным гражданином; Педерсон оправился бы от побоев, и я не сомневался в том, что мне удалось бы избежать обвинительного приговора. Карл послал бы своих людей к мосту, чтобы арестовать Джекоба. Его бы обвинили в нападении и нанесении тяжких телесных повреждений, а может, и в попытке убийства. Он бы угодил в тюрьму и, вероятно, надолго. Деньги бы уплыли навсегда.

Но был и другой путь. Мы уже ступили на него одной ногой и собирались ступить и другой. В моей власти было спасти и Джекоба, и деньги. И думаю, решающим аргументом в пользу сделанного мной выбора стала внутренняя уверенность в том, что меня не поймают. Именно эта уверенность в безнаказанности побудила меня взять деньги, и она же оказалась в основе всех моих дальнейших поступков. Согрешив однажды, я надеялся остаться праведником.

Педерсон застонал. Казалось, он силится поднять голову.

– Я… – отчетливо произнес он, но больше не сказал ни слова. Лишь снова сжал руку в кулак.

Я присел на корточки возле него. Со стороны могло показаться, что я пытаюсь помочь старику.

Нижняя часть его лица была скрыта шарфом, глаза закрыты.

Когда я увидел, как Джекоб ударил его, мне это показалось вполне естественным, предсказуемым – настолько быстро все произошло. Я был удивлен тогда, но не шокирован. И воспринял случившееся как неизбежность. «Джекоб убил его», – сказал я себе тогда. В тот момент Педерсон был для меня мертв. И вот теперь, склонившись над его телом, я все повторял, словно убеждая в этом самого себя: «Он уже мертв. Он уже мертв».

Поначалу я собирался ударить его, как Джекоб, только в горло. Почему-то я подумал именно о горле, мне оно представлялось наиболее уязвимым участком человеческого тела. Но, посмотрев на его шею, я увидел ярко-оранжевый шарф на ней и передумал.

Я оглядел дорогу и, убедившись, что машин нет, наклонился вперед, взял шарф в руку, скомкал его и с силой вдавил в рот старика. Другой рукой я зажал ему ноздри.

Оглядываясь назад, я не перестаю удивляться: ведь ничто не помешало мне тогда действовать столь беспощадно; мне не пришлось бороться с самим собой, меня не терзали угрызения совести. Я должен был бы, по крайней мере, испытывать чувство страха, атавистическое отвращение, мучиться сознанием того, что совершаю непоправимую ошибку, и не просто потому, что именно так выглядели мои действия в глазах общества, членом которого я являюсь, но хотя бы по той причине, что это было убийством, самым что ни на есть злостным преступлением. Однако ничего подобного я в тот момент не испытывал. А может, в этом и не должно быть ничего удивительного; может, в том и состоит романтика, когда из двух открывающихся тебе путей нужно выбрать один. В реальной жизни великий смысл таких мгновений почти всегда ускользает от нас – как это произошло и со мной; прозрение приходит позже, и мы становимся крепки задним умом; пока же сознание фиксирует лишь нелепые подробности – к примеру, мне запомнилось ощущение в руке шарфа Педерсона, мое беспокойство по поводу того, что я слишком сильно сжимаю старику ноздри и могу поранить их, на что непременно обратят внимание при вскрытии.

Я не чувствовал себя грешником. Мной владел лишь панический страх.

Старик почти не сопротивлялся. Рука его дернулась, пальцы заскребли по снегу, словно пытаясь выкопать что-то, но на этом борьба за жизнь и окончилась. Глаза он так и не открыл. Не было ни возни, ни стона, ни предсмертной агонии. Я еще довольно долго прижимал шарф к его лицу. Небо почти совсем очистилось, выглянуло солнце, и оно приятно согревало мне спину. Вдоль кромки поля лениво проплывали тени облаков. Провожая их взглядом, я считал. Считал очень медленно, с расстановкой, смакуя звучание каждой цифры. Дойдя до двухсот, я убрал с лица шарф, снял свою перчатку и попытался нащупать пульс на руке старика.

Пульса не было.

Я ехал через заповедник, держась подальше от дороги, которая осталась справа. Через минуту или около того я добрался до пруда, затянутого коркой льда. Столики для пикников были в спешке свалены на берегу. Все кругом занесло снегом.

За прудом лес был погуще, и мне приходилось все время лавировать, пробираясь через подлесок. Ветки деревьев цеплялись за мою куртку, словно пытаясь остановить меня, повернуть назад.

Педерсона я усадил на переднее сиденье и слегка завалил его вперед, как и пилота в самолете. Чтобы дотянуться до приборной панели, я вынужден был сильно упираться ему в спину.

Я попытался сосредоточиться исключительно на своем плане. Я чувствовал, что не стоит зацикливаться на утреннем происшествии – слишком велика была опасность поддаться сомнениям и переживаниям, тем более что имелась возможность выбрать другой путь, и тогда все могло сложиться иначе.

Я знал, что мост наверняка расчищен и посыпан солью; по краям, скорее всего, высятся сугробы. Если предположить, что Педерсон хотел пересечь мост так, чтобы не повредить полозьев аэросаней о бетон, он должен был бы ехать именно по сугробам, которые были достаточно широки, чтобы по ним могли пройти сани, но и высоки – вровень с перилами.

Люди, конечно, будут недоумевать, что ему здесь понадобилось, почему он решил ехать через мост, но оснований для подозрений у них не должно появиться. Во всей этой истории так и останется некая загадка, и люди посудачат об этом, посокрушаются, но не более того. Конечно, при одном условии: что самолет не обнаружат до снегопада. Если же погода подведет, тогда непременно откроются следы аэросаней возле дороги, отпечатки ног, ведущие к парку. Увидят и следы драки у обочины дороги.

Я взглянул на небо. Удивительно, но оно прояснялось прямо на глазах. Облака рассеялись, голубизна отвоевала уже полнеба, солнечные лучи струились сквозь ветви деревьев, воздух стал морозным и хрустящим. И ничто не предвещало снегопада.

Чем ближе я подбирался к мосту, тем труднее мне было сосредоточиться на разработанном плане. В голову лезли какие-то посторонние мысли. Все началось с физического ощущения, которое я испытывал, прижимая к своей груди тело Педерсона. Голова его покоилась под моим подбородком. Даже через шапку до меня доносился запах тоника, исходивший от его волос. Тело его было компактным, упругим – совсем не таким, как я ожидал. Оно никак не походило на тело мертвеца.

Но стоило мне подумать о том, что Педерсон мертв, что я убил его, задушил своими собственными руками, как сердце зашлось в таком бешеном ритме, что я начал задыхаться. Я понял, что переступил черту, совершил нечто отвратительное, зверски жестокое – то, чего никак от себя не ожидал. Я отнял у человека жизнь.

Мысль об этом загоняла меня в тупик, я боролся с самим собой – нападая и защищаясь, опровергая и оправдываясь, и лишь жесточайшим усилием воли мне удалось взять себя в руки. Я отвлекся и заставил себя сконцентрироваться только на том, что должно было произойти в ближайшие пятнадцать минут. Путь мой лежал к восточной окраине парка; придерживая тело Педерсона, я вел аэросани через лес и, думая о мосте, Джекобе и шерифе, в то же время отчаянно боролся со странным и жутким ощущением – что теперь я обречен, загнан в ловушку и что моя дальнейшая жизнь будет так или иначе определена этим единственным поступком, когда, пытаясь спасти Джекоба, я погубил нас обоих.

Мост начинался прямо на выезде из юго-восточного сектора парка.

Я притормозил у кромки леса, чтобы убедиться, что поблизости никого нет. Речка в этом месте сужалась ярдов до пятнадцати в ширину. Она была скована льдом и сверху припорошена снегом. Ферма Педерсона осталась позади. По другую сторону реки до самого горизонта тянулись голые поля. Джекоб еще не подъехал.

Я пустил сани вдоль дороги, сбавив скорость. Мотор заурчал. Я посмотрел на восток, потом опять на запад. Машин нигде не было. Отсюда хорошо просматривался дом Педерсона. Он оказался ближе, чем я думал. Я различил окна, видел даже колли, сидящую на верхней ступеньке крыльца. Если бы кто-то наблюдал оттуда за дорогой, то непременно заметил бы и меня.

Я дал полный газ, выруливая на снежную насыпь, и медленно поехал по ней, пока не достиг середины моста. Высота падения составляла здесь десять футов. Перила были покрыты толстым слоем снега.

Я положил руку Педерсона на дроссель, усадил его на сиденье, чуть отклонив назад, и закрепил его сапоги на подножке. Потом перекинул ему ружье через плечо, натянул на уши шапку, а лицо старика плотно обмотал шарфом. Мотор слегка подкашливал – пришлось прибавить газу.

Я опять оглядел дорогу. Машин по-прежнему не было, и вообще я не уловил ни малейшего шороха поблизости. Колли все так же сидела на крыльце. Конечно, невозможно было угадать, наблюдает ли кто-нибудь за мной из окон дома, но я на всякий случай посмотрел и на них. В стеклах отражались небо и голые ветви деревьев, окружавших дом. Я развернул сани, направил полозья к реке и слегка подтолкнул вперед, пока машина не свесилась с моста, балансируя на краю сугроба.

Закрыв глаза, я попытался продумать, не упустил ли что из виду, но мозг мой отказывался соображать. Я не мог ни на чем сосредоточиться.

Залаяла колли.

Я спрыгнул на дорогу, уперся ногами в мостовую и плечом подтолкнул сани вперед. Они опрокинулись с поразительной легкостью. Только что были здесь, на мосту, и вот уже их и след простыл. Когда они грохнулись на лед, раздался страшный треск, и мотор тут же заглох.

Я вскарабкался на вершину сугроба и заглянул вниз.

Сани, перевернувшись в воздухе, рухнули прямо на Педерсона, раздавив его своей тяжестью. Лед треснул, но не провалился, на нем лишь образовалась вмятина. Вода, просочившись в трещины, начала заливать тело старика. Шапка снова свалилась с его головы, и седые волосы расползлись в ледяной луже. Лицо по-прежнему было замотано шарфом, и он, словно кляп, зажимал старику рот. Одна рука оказалась придавленной санями. Другая, ладонью вверх, была откинута в сторону – казалось, будто человек мучительно пытается выбраться из-под обрушившейся на него махины.

Джекоб подъехал через несколько минут. Он притормозил около меня, и я быстро залез в машину. Как только мы тронулись, я оглянулся назад. Распластанное тело старика хорошо просматривалось под мостом, ярко выделяясь оранжевым пятном на замерзшей глади реки.

В этот день мы уже во второй раз проезжали мимо фермы Педерсона. Колли опять нас облаяла, но Мэри-Бет, свернувшийся калачиком на заднем сиденье, казалось, не обратил на это внимания. Я не ошибся, когда разглядывал ферму с моста: над трубой действительно вился дымок. Это означало, что жена Педерсона была дома, сидела у камина в гостиной, ожидая возвращения мужа. От этой мысли у меня сдавило грудь.

Когда мы проезжали то место, где накануне лисица пересекла дорогу, я услышал, как Джекоб испуганно ахнул.

– Боже! – воскликнул он.

Я выглянул в окно. Снег был буквально испещрен следами – лисицы, собаки, Джекоба, Лу, моими. В сугробе темнела вмятина, оставленная шинами грузовика Джекоба, а через дорогу тянулись следы полозьев аэросаней Педерсона. Получилось какое-то странное месиво, и не заметить его было невозможно. Ближе к лесу следы упорядочивались и вытягивались в стрелу, указывающую дорогу к самолету.

Джекоб опять заплакал, почти беззвучно. Слезы так и струились по его лицу, губы дрожали.

Я заговорил, стараясь придать своему голосу оттенок невозмутимости.

– Все в порядке, – успокаивал его я. – Скоро начнется снегопад, и все следы заметет.

Джекоб ничего не сказал. У него началась икота.

– Прекрати, – потребовал я. – Все позади. Мы со всем справились.

Он вытер щеки рукой. Собака попыталась перелезть через спинку сиденья и лизнуть хозяина, успокоить его, но Джекоб грубо отпихнул ее.

– Все в порядке, – повторил я. – Как только пройдет снег, все будет в полном порядке.

Он глубоко вздохнул. Потом кивнул.

– Нельзя так распускаться, Джекоб. Единственное, на чем мы можем погореть, так это на собственной слабости. Мы должны сохранять выдержку, держать себя в руках.

Он опять кивнул. Глаза его были красными, припухшими.

– Я просто устал, Хэнк, – проговорил он. Голос его прозвучал глухо, это был, скорее, шепот. Джекоб выглянул в окно, сощурился. Нос его уже не кровоточил, но над верхней губой все так же темнело пятнышко запекшейся крови. Это придавало его лицу сходство с Чарли Чаплином. – Я очень поздно лег вчера спать, поэтому сейчас чувствую страшную усталость.

Я заставил Джекоба объехать вокруг парка. В город мы возвращались по Тафт-роуд, которая огибает парк с севера.

Эта часть заповедника ничем не отличалась от южной. Здесь тоже были густые заросли платанов и кленов, каштанов и вечнозеленых деревьев, кое-где проступали белые стволы берез. На соснах еще лежал снег после метели, что бушевала в прошлый вторник. Изредка раздавалось пение птиц, вздрагивали ветки деревьев, но больше, пожалуй, ничто не нарушало безмятежного покоя. Ни тебе зайцев или оленей, ни енотов, опоссумов или лисиц. Даже не верилось, что в этой глухомани лежит самолет – с мешком, полным денег, и мертвым пилотом; а на другом конце парка, в ледяной воде реки, – убитый мною Педерсон.

Я никогда не представлял нас с Джекобом в роли потенциальных убийц. Брат мой, правда, довольно часто дрался в школе, но его всегда вынуждали к этому, доводя до отчаяния колкими шуточками или оскорблениями. Он не мог дать словесного отпора, так что пускал в ход кулаки и ноги, но результат, как правило, оказывался плачевным. Джекоб, в сущности, так и не научился драться, он даже не проникся азартом борьбы, когда возникает желание причинить сопернику боль: как бы ни был разгневан, он всегда старался сдержаться, словно боялся обидеть своих противников, и от этого ярость его казалась каким-то разыгрываемым фарсом, к тому же из немого кинематографа. Сжав кулаки, обливаясь слезами, он неуклюже бросался на своих обидчиков, а те лишь смеялись над ним, продолжая дразнить и обзывать.

По правде говоря, темперамент мы оба унаследовали от отца, который был настолько миролюбивым человеком, что даже отказывался держать на ферме живность: у нас не было ни скота, ни птицы, ни свиней – отец не мог видеть, как их забивают. И вот тем не менее случилось так, что мы с братом сообща убили человека.

Мы добрались до Ашенвиля, и Джекоб подкатил к своему дому. Он остановил машину, но зажигание не выключил. В этот первый день нового года большинство городских магазинов не работали. Улица была пустынна, а те редкие прохожие, что все-таки иногда появлялись на ней, шли торопливо, низко опустив головы, пытаясь хоть как-то укрыться от холода. Налетел ветер, разметав по дороге мусор. Небо окончательно прояснилось; солнечные лучи, отражаясь в зеркальных стеклах витрин скобяной лавки, весело прыгали по тротуару. Выдался прекрасный зимний день.

Джекоб все не выходил из машины. Он тупо уставился в окно, словно не мог сообразить, где находится. Кончиками пальцев он коснулся переносицы.

– Мне кажется, я сломал нос, – проговорил он.

– Ничего ты не сломал, – заверил я его. – У тебя просто течет кровь.

Он все еще выглядел испуганным, ошалевшим, и это начинало меня беспокоить. Я не хотел оставлять его в таком состоянии. Перегнувшись через сиденье, я выключил двигатель.

– Знаешь, о чем я подумал? – спросил я. – В тот момент, когда ты его ударил?

Джекоб не ответил мне. Он все еще ощупывал свой нос.

– Я вспомнил о твоем кулачном бое с Родни Сэмплом. – Я хлопнул себя по лбу. – У меня вдруг встало перед глазами, как ты набросился на него и повалил.

Джекоб ничего не сказал.

– Сколько тебе тогда было? Не помнишь?

Он повернулся и уставился на меня отсутствующим взглядом. Руки его снова были в перчатках. На правой темнело пятнышко крови; указательный палец был измазан яичным желтком.

– Родни Сэмпл?

– Да, в спортзале. Ты кинулся на него, и вы оба завалились на пол.

Джекоб кивнул, но промолчал. Он принялся разглядывать свои перчатки, заметил след от желтка. Подняв руку, он облизал палец, потом вытер его о брючину.

– Мы здорово вляпались, – сказал он, – ведь так?

– Да, – кивнул я. – Это точно.

– Господи. – Джекоб вздохнул, и мне показалось, что он вот-вот разрыдается. Он скрестил руки вокруг своего толстого живота и, чуть раскачиваясь взад-вперед, начал царапать локти.

– Ну же, хватит, Джекоб. Возьми себя в руки. Что сделано – то сделано.

Он покачал головой.

– Я убил его, Хэнк. Они произведут вскрытие, и все сразу станет ясно.

– Нет, – сказал я, но он, похоже, меня не слушал.

– Тебе легко оставаться спокойным. В тюрьму ведь отправят не тебя. – Джекоб дышал тяжело и учащенно.

– Ты не убил его, – неожиданно для себя самого заявил я. Панические настроения Джекоба пугали меня, и я как мог пытался его успокоить.

Он недоуменно уставился на меня. Я спохватился; развивать высказанную мысль мне совсем не хотелось. Я стал искать пути к отступлению.

– Мы оба убили его, – сказал я и отвернулся к окну, надеясь, что Джекоб удовлетворится этим объяснением. Но не тут-то было.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он. Я выдавил из себя улыбку.

– Ничего.

– Ты сказал, что я не убил его.

Я пристально посмотрел на него, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Еще с детских лет я хорошо усвоил, что на Джекоба нельзя положиться – он обязательно опоздает, забудет, подведет меня из-за свой лени или невежества, – так что всегда и во всем мне приходилось рассчитывать только на себя. Но он был моим братом, я хотел доверять ему. И хотя понимал, что рискую, надеялся извлечь из этого некоторую выгоду. Ведь я спас его, и мне казалось, что ему следует знать об этом. Пусть чувствует себя в долгу передо мной.

– Он был еще жив, когда ты уехал, – признался я. – Я это не сразу понял, лишь только когда стал поднимать его, но к тому времени ты уже был далеко.

– Так я не убил его?

Я покачал головой.

– Я задушил его шарфом.

До него не сразу дошел смысл сказанного мной. Он уставился на свое колено, опустив голову на грудь, так что кожа на его подбородке собралась гармошкой.

– Зачем? – произнес он.

Вопрос застал меня врасплох. Я в упор посмотрел на брата, пеняя себя за то, что так поторопился с объяснениями.

– Я сделал это для тебя, Джекоб. Чтобы избавить тебя от неприятностей.

Он закрыл глаза.

– Зачем ты это сделал? Нужно было оставить его в живых.

– Боже мой, Джекоб! Ты что, не понял меня? Я же сказал, что сделал это ради тебя. Чтобы спасти тебя.

– Спасти меня? – переспросил он. – Если бы ты оставил его в живых, все могло бы сойти за обыкновенную драку. Мы вернули бы деньги и раз и навсегда покончили бы с этой историей. А теперь на нас повисло убийство.

– Все, что я сделал, – это довел до конца то, что начал ты. Мы вместе совершили убийство. Если бы ты не ударил его первым, мне бы не пришлось брать грех на душу.

Этот довод, казалось, сломал его. Он притих; сняв очки, потер их о куртку, потом снова надел.

– Теперь нас уж точно поймают, – сказал он.

– Нет, Джекоб, не поймают. Мы совершили преступление, но постарались замести все следы. Единственное, что нас может выдать, – это твоя слабость. Если ты сломаешься и это станет заметным, все пропало.

– Я возьму себя в руки.

– Тогда нам ничего не грозит.

Он пожал плечами, словно говоря: «Поживем – увидим» – и мы оба уставились на маленького мальчика, проезжавшего мимо на велосипеде. Он старательно крутил педали, следуя по самой середине улицы, упорно сопротивляясь встречному ветру. На нем была черная маска горнолыжника, и в ней он выглядел жутковато, почти как террорист.

– А Лу мы расскажем? – спросил Джекоб.

– Нет.

– Почему нет?

Я почувствовал, как меня передернуло от этого вопроса. Откуда-то из глубин подсознания выплыло слово «сообщник», и, наверное, впервые в жизни я задумался над истинным его значением. Это было магическое слово; оно сводило людей друг с другом, крепко-накрепко связывало их судьбы. Мы с Джекобом вместе совершили преступление, и отныне ничто уже не могло распутать клубок, в котором сплелись наши жизни. То, что Джекоб оказался трусливее меня, было не так уж важно. В нашем зловещем союзе мы были на равных и одинаково зависимы друг от друга. Возможно, сейчас он был слишком взволнован, чтобы это осознать, но я не сомневался, что со временем, когда эмоции улягутся, он все поймет. Я повернулся к нему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания