Аманда Скотт
Код Майя: 2012

Моим матери и отцу, с любовью

Эта книга написана благодаря четырем женщинам. Кейт Мичак, вице президент и ответственный редактор «Бентам Делл паблишинг груп», однажды за обедом выслушала мои идеи и благословила меня на разработку этой темы. Джейн Джадд, мой исключительно терпеливый агент, провела меня через все сложности первого этапа работы и передала в надежные руки главного редактора Селины Уокер из «Трансуорлд паблишинг», без которой этой книги не было бы. Моя коллега Фейт Роупер обеспечивала мне постоянную поддержку и со свойственной ей дотошностью провела контрольную читку чернового варианта. Я благодарна им всем.

Мой брат Робин Скотт дал ценные советы относительно геологии и спелеологии. Брайан Джент послал мне свои за метки о хрустальном черепе и о черепе Альбиона. Мой учитель Крис Латтичо поделился знаниями об индейцах майя. Всем им я глубоко признательна. А все ошибки, которые вы найдете в книге, остаются на моей совести.

То, что ты ищешь, скрыто под белой водой. Камень на камне, оно спрятано в месте божественной красоты, чтобы не было найдено Врагом, мечтающим его уничтожить. Иди на север, а потом на восток, пятнадцать и двадцать, за нависающими колючими растениями, под радугой, слушая шум падающей реки.

Входи без страха. Иди вперед, пока позволит мрак. Войди под арку ночи, и ты окажешься у храма земли. Взгляни в лицо встающему и заходящему солнцу, минуй завесу и остановись у колодца с живой водой, и тогда ты наконец найдешь погребенную там жемчужину.

Найди меня и живи, потому что я твоя надежда в конце времен. Прижми меня к себе, как прижал бы свое дитя. Слушай меня, как стал бы слушать свою любовь. Верь мне, как своему богу – кем бы он ни был.

Следуй по указанной тебе дороге и будь со мной в назначенное время и в назначенном месте. И сделай то, что предсказали хранители ночи. А после этого следуй велению своего сердца и моего, потому что они едины.

Не подведи меня, потому что это будет означать, что ты подвел себя самого и все ждущие миры.

Документ СО78.1.7 из архива Седрика Оуэна – первые два зашифрованных послания, обнаруженные в дневниках Оуэна докторами О'Коннор и Кода весной и летом 2007 года.

Тексты обоих зашифрованных посланий и цифровые снимки дневников с выделенными тайными знаками можно скачать в виде файлов pdf с сайта колледжа: http:// www.bedescambridge.ac.uk

ПРОЛОГ

«Профессору Барнабасу Тайту, колледж Беллиол, Оксфорд, написано 13 июля, в год тысяча пятьсот пятьдесят шестой от Рождества Господа нашего.

Мой дорогой друг, я пишу в спешке и сожалею, что вынужден уехать, не попрощавшись как следует. Кембридж полнится обвинениями в ереси. Бедняга Том Гиллеспи уже привлечен к суду, и его ждет смерть на костре только за то, что он усомнился в способности молитвенника излечить сломанное запястье.

Всем тем из нас, кто практикует медицину, используя высшие достижения науки, и отрицает суеверия церкви, грозит такая же участь. А моя тайна делает эту опасность вдвое серьезнее. Мне стало известно о существовании памфлета, в котором говорится, будто я владею "черепом, высеченным из голубого камня", и использую его, чтобы смотреть на звезды. В нашей теперешней ситуации одного этого хватит, чтобы меня отправили на костер, но я не сомневаюсь, что очень скоро кто-нибудь увидит связь между камнем и моим целительским даром и тогда мои опасения сбудутся – это приведет к утрате камня и моей смерти.

Вот почему я покидаю вас во время вечернего прилива, в компании тех, кому так же, как и мне, угрожает опасность. Они ждут меня снаружи, и лошади унесут нас отсюда еще до того, как высохнут чернила в моем письме. Но прежде чем уехать, я должен рассказать вам, что в прошедшие три недели я много разговаривал с доктором Джоном Ди, который в прошлом был астрологом принцессы Елизаветы во время ее ссылки в Вудстоке и стал моим вторым учителем после вас.

Как вам известно, я давно убедился в том, что своими успехами в медицине обязан исключительно вам. Именно вы открыли мне законы анатомии, а также важность наблюдений за пациентом. Но в эти прошедшие недели доктор Ди приложил немало сил, дабы показать мне, что единство двух наук – астрономии и медицины – следует использовать во благо страждущих.

Он долго и внимательно изучал голубой камень, являющийся наследием моей семьи, и пришел к выводу, что он старше самых древних христианских реликвий. Доктор Ди считает, что он рожден вместе с многими другими подобными камнями в храмах наших языческих предков и отправлен в мир, чтобы нести человечеству великое благо. Кроме того, он придерживается мнения, что среди нас есть люди, которые боятся этого великого блага и потому жаждут уничтожить камни. Таким образом, у меня имеются неизвестные мне враги, которые стремятся отыскать меня, куда бы я ни направился, и угрожают самой сути моей жизни.

К своему великому стыду, должен признаться, что я владею камнем вот уже десять лет, но до сих пор пребываю в неведении относительно его истинной природы, и это неведение может стать причиной моей смерти. Таким образом, не только страх, но и желание обрести знание заставляют меня покинуть Англию в надежде найти кого-нибудь, кто поможет мне и просветит относительно целей, с которыми камень появился в нашем мире, а заодно и моего собственного предназначения.

Доктор Ди вычислил для меня точку Фортуны[1] и позицию Солнца относительно катального положения и заверяет меня, что я вернусь в Англию, когда здесь будет не так опасно.

Мне хочется ему верить, что я и сделаю, поскольку тогда могу надеяться еще раз вас увидеть. А пока я должен уехать и попытать удачи во Франции. Доктор Ди дал мне рекомендательное письмо к своему другу, которому он готов доверить свою и мою жизни.

Я не знаю, что сулит мне это приключение, но меня радует расположение звезд: в этот день Венера находится в четвертом градусе Девы, почти в точном трине к Марсу, как было в то утро, когда я появился на свет. Все радостные события моей жизни происходили при благоприятных предзнаменованиях данной звезды, и ее нынешнее положение не может не помочь мне в моих начинаниях.

С этой надеждой я уезжаю. Знайте, что я буду скучать по вам и вернусь в Бидз и к вам, когда позволят время и судьба.

А пока остаюсь вашим самым скромным слугой, почтительным учеником и верным другом,

Седрик Оуэн, лекарь, бакалавр искусств

(колледж Бидз, выпускник Кембриджа 1543 г.)

и доктор философии (1555 г.)».

ГЛАВА 1

У подножия горы Инглборо, Йоркшир-Дейлс

Май 2007 года

Это был свадебный подарок для нее, и потому Стелла выбралась из туннеля первой. Грязная, мокрая, дрожащая после тяжелого пятидесятиметрового подъема, она, согнувшись, рискнула отправиться в черную пустоту впереди.

Она двигалась медленно, не выпуская страховочный трос, соединявший ее с Китом; сначала, наклонившись, нащупывала руками пол, затем делала шаг вперед, но ровно настолько, насколько хватало света от фонарика, закрепленного у нее на голове.

Как и туннель, пещера была меловой. Руками в перчатках Стелла касалась камня, гладко отполированного вековыми стараниями воды. Фонарик высвечивал блестящие полоски влаги, стекающей по неровной поверхности известняка. За желтым кругом света лежала неизведанная территория, никем не исследованная и не обозначенная на картах, там вполне мог оказаться уступ, а дальше – или бездонная пропасть, или ровный пол пещеры.

Онемевшими от холода пальцами Стелла вбила крюк в стену у входа в туннель, защелкнула замок, зацепила трос и дернула, чтобы показать Киту, что она остановилась и ему не нужно больше выпускать трос. В свете фонаря, закрепленного на голове, она проверила компас и часы, а затем восковым карандашом пометила на карте, которую держала в нагрудном кармане, место, где не смогла зацепиться за стену туннеля.

Только после этого Стелла повернулась, подняла голову, а потом осмотрелась по сторонам и направила луч фонарика в огромное, похожее на просторный собор помещение, которое Кит для нее нашел.

– Господи… Кит, иди сюда, посмотри.

Стелла обращалась к самой себе, потому что он был слишком далеко, чтобы ее услышать. Она дважды дернула за трос, повторяя свои слова, и почувствовала, как он шевельнулся в ответ, а потом повис, когда Кит начал двигаться в ее сторону.

Ее руки по привычке, неосознанно вцепились в страховочный канат. Выключив фонарик, Стелла стояла в оглушительной тишине, позволив подарку Кита окружить ее бескрайним, абсолютным мраком, стараясь запомнить свои ощущения, чтобы сохранить до конца дней.

– Брак – это прекрасно для всего остального мира, но я хочу найти тебе подарок, который будет с нами навсегда, нечто такое, чтобы ты его помнила, когда волшебство этих мгновений сменится тихой, уютной семейной жизнью. Чего ты хочешь больше всего на свете, моя красавица, что позволит тебе любить меня вечно?

Кит сказал это в своей Речной комнате, гордо возвышающейся над Кембриджем и зеленоватым глянцем реки, в то утро, когда они с двумя свидетелями отправились узаконить свои отношения в глазах остального мира.

Стелла знала его меньше года; он работал в Бидзе и был ученым до мозга костей, а она – девушкой из Йоркшира, получившей диплом в столичном университете и не имевшей ни малейшего представления о башнях из слоновой кости. Несмотря на все различия, они сумели обнаружить общность, которая за девять головокружительных месяцев привела их от обсуждения теории связей к браку.

В то утро она находилась в гармонии с самой собой и целым миром, и ей казалось, что Кит уже дал ей все, о чем только можно мечтать. Но день стоял великолепный, и она вспомнила о скалах и о том, как редко они встречаются в болотистой местности Кембриджа.

– Найди мне пещеру, – попросила она, не успев хорошенько подумать. – Такую, какую еще никто никогда не видел. И за это я буду любить тебя вечно.

Кит опустился на колени возле кровати и взглянул на нее своими необычными, карими с прозеленью глазами. Они был и совершенно спокойными, в тот момент скорее карими, чем изумрудными, с намеком на лето и зелень листьев. Он поцеловал ее в лоб и улыбнулся своей сдержанной и хитрой улыбкой.

– А что, если я найду для тебя пещеру с сокровищем, в которую никто не входил четыреста девятнадцать лет? – спросил он. – Это подойдет?

– Четыреста девятнадцать?

Стелла быстро села, слишком резко для такого жаркого дня. Кит постоянно удивлял ее; именно поэтому она решила выйти за него замуж.

– Ты нашел пещеру Оуэна? Храм земли? Почему ты мне ничего не сказал?

– Потому что хотел быть уверен.

– А сейчас ты уверен?

– Настолько, насколько это возможно. Все описано в зашифрованном виде в дневниках: нависающие колючие растения, падающая река и радуга. Пещера должна находиться в таком месте, которое Оуэн знал как свои пять пальцев, и единственным таким местом является гора Инглборо в Йоркшире. Он там родился. Колючих растений уже нет, конечно, но я нашел упоминание о них в старом дневнике, а в Гейпинг-Гилл впадает река.

Гейпинг-Гилл? Кит, это самая глубокая пещера в Англии, а туннели, которые из нее выходят, тянутся на многие мили.

Совершенно верно. Некоторые из них еще не исследованы, и, возможно, мы найдем там храм земли, о котором Оуэн написал в своей поэме. Хочешь туда отправиться – в качестве подарка нам обоим? Найти хрустальную пещеру и белую воду и нырнуть в нее, чтобы отыскать спрятанную там жемчужину?

Стелла поняла, что это подарок не только для нее, но и для него тоже. Драгоценный голубой камень Седрика Оуэна был мечтой всей его жизни, его главным проектом, Граалем, который Кит искал столько, сколько она его знала; величайшее сокровище его колледжа, за которым охотились на протяжении многих веков самые могущественные люди, но так и не смогли найти.

Они не знали, где следует искать, не сумели прочитать между строк и увидеть потаенные слова и фразы, которые открылись Киту. Это было его главным достижением и самой великой тайной; став его женой, она стала и союзницей в деле всей его жизни.

Но все равно… Стелла, нахмурившись, посмотрела в окно на библиотеку, выстроенную из песчаника, обширные лужайки колледжа Вида, за которыми старательно ухаживали на протяжении пятисот лот, и вспомнила легенды, связанные с ним. Теперь она их хорошо изучила.

– Я думала, череп убивает каждого, кто к нему прикоснется.

Кит рассмеялся. Полуодетый, он скользнул в постель и навис на локтях над Стеллой.

– Только того, кто впадет в грех вожделения и алчности. А с нами этого не произойдет.

Они глядели в глаза друг другу, соприкасались носами, чувствуя, как бьются в унисон сердца. Он перестал опираться на локти, и она удерживала вес его тела ладонями. Заглянув в его лицо, она сказала чистую правду:

– Я могу впасть в грех вожделения, спускаясь первой в неисследованную пещеру. Ты даже не представляешь себе, какой это ценный подарок.

– Очень даже представляю. Ты спелеолог, и для тебя это то же самое, что для меня возможность найти камень Оуэна. А потом мы сможем рассказать миру о наших находках.

Она действительно обожала пещеры и была спелеологом; именно от нее зависело претворение в жизнь их мечты. Вот почему, когда они наткнулись на участок туннеля, засыпанный камнями, и небольшую щель, которая могла привести их туда, куда они хотели попасть, она настояла на том, что пойдет первой по длинному, давящему со всех сторон проходу. Воображая себя сначала змеей, потом угрем и напоследок червем, она огибала углы, ползла под нависающими уступами, дюйм за дюймом поднялась на пятьдесят метров по одной из десяти наклонных шахт и наконец оказалась у входа в пещеру.

Стелла пометила шахту на своей карте, указав примерно длину и направление. Трос натянулся у нее в руках и обвис, когда Кит завернул за последний угол. Она включила фонарик, чтобы он видел, куда идти.

Словно мерцающий свет кинопроектора, луч выхватывал сталактиты и сталагмиты, торчащие, как акульи зубы, снизу и сверху. Она достала из рюкзака фотоаппарат и принялась делать снимки пещеры от потолка до пола и от пола до потолка.

Вспышка высвечивала разноцветные пятна кальцита и сияющие радужные пятна на покрытых водой поверхностях камня – будто ослепительные алмазы украшали каждую щель и каждый выступ в камне.

Стелла делала снимки, наслаждаясь процессом и полностью отдавшись окружающей красоте. Только когда Кит выбрался из туннеля и встал рядом с ней, она повернулась к западу, откуда доносился оглушительный грохот, и осветила фонариком каскады водопада.

– Боже праведный…

– Храм земли. Ты умница, умница. Я уже решил, что камнепад, преградивший нам дорогу, означает конец нашего приключения.

Она больше не была одна. Голос Кита согревал ее, муж обнял ее за талию, и она погрузилась в сладкую и одновременно горькую радость. Она слишком ценила состояние абсолютной уединенности и всегда с трудом из него выходила, а Кит оказался единственным в мире мужчиной, который понимал ее потребность в уединении и нарушал его, только когда ей самой этого хотелось.

Стелла прижалась к мужу, гидрокостюм к гидрокостюму, и направила свет на его лицо. Все, что не скрывалось под неопреном, было грязным, но она видела, что Кит охвачен эйфорией – человек, предвкушающий осуществление своей мечты.

– Не думаю, что Седрик Оуэн знал эту дорогу, туннель, по которому мы прошли; лекарь времен Тюдоров, в камзоле и обтягивающих панталонах, вряд ли полез бы сюда.

– А также ни один здравомыслящий человек, если только он не следует за любимой женщиной. – Кит изобразил рыцарский поклон и послал ей воздушный поцелуй. – Миссис О'Коннор, я обожаю вас и все, что с вами связано, но не могу поцеловать, пока у вас на голове фонарик.

Рассмеявшись, она одарила его ослепительной улыбкой, благодарная за нежные слова.

– Я – доктор Коди, до тех пор пока не стану профессором Коди, и постарайся этого не забывать.

Они были женаты сорок восемь часов, но эта тема уже стала для них камнем преткновения: Стелла категорически отказывалась расставаться со своей фамилией.

– У тебя есть факел? – спросила она. – Хотелось бы разглядеть все как следует.

– Есть, – ответил Кит и принялся рыться в рюкзаке. – А потом нам нужно будет выяснить, как сюда приходил Оуэн – наверняка более простым путем. Я очень надеюсь, что такой путь имеется. Спускаться вниз, а потом подниматься, одновременно заворачивая за углы, не слишком приятно.

– Но возможно. Важно это помнить.

Однажды она оказалась в пещере, из которой не смогла выйти тем же путем, которым вошла. И в самые худшие ночи, когда становилось слишком тяжело, она возвращалась туда в своих кошмарах.

– Зажги факел и давай посмотрим на то, что еще не видели, – предложила Стелла.

– Ты только попроси – и все получишь. – Кит закрепил факел в щели высоко на стене, так что он мог до него дотянуться, а Стелла нет; лишние шесть дюймов роста оказываются полезными в некоторых случаях, но иногда ужасно мешают. – Отойди подальше.

Он зажег факел, прикрывая рукой лицо, как Стелла его научила, и отошел назад, когда магний загорелся.

Сплошная белизна! Стены пещеры ослепительно засверкали, сталагмиты оказались цвета нетронутого снега, а падающая вода представлялась каскадом живого льда. За острыми акульими зубами они наконец смогли рассмотреть потолок пещеры из светло-серого известняка, уходящий аркой ввысь.

– Как ты думаешь, какая здесь высота? – спросил Кит, его голос почти не был слышен из-за рева водопада.

– Метров сто? Или немного больше. Если хочешь, можем забраться по одной из стен, чтобы проверить.

– Когда это я добровольно отрывал ноги от земли без особой необходимости? – Кит смущенно улыбнулся. – Я бы лучше поискал череп.

Он прислонился к стене, снял зубами перчатку, засунул руку в потайной карман рюкзака и вытащил драгоценный листок, распечатку расшифрованного послания Седрика Оуэна, результат трехлетней работы.

– «То, что ты ищешь, скрыто под белой водой». Водопад белый.

– А в воде до сих пор полно известковой крошки – вот одна из причин белизны. Прочитай мне еще раз, что там говорится после призыва идти вперед без страха.

В душе Кит был поэтом, вот почему он посвятил свою жизнь шестнадцатеричным шифрам и компьютерным языкам. Он повернулся так, чтобы листок не был затенен, и громко прочитал:

– «Входи без страха. Иди вперед, пока позволит мрак. Войди под арку ночи, и ты окажешься у храма земли. Взгляни в лицо встающему и заходящему солнцу, минуй завесу и остановись у колодца с живой водой, и тогда ты наконец найдешь погребенную там жемчужину».

Затем он опустил листок и тихо проговорил:

– Мы нашли храм земли.

– Да, нашли. Теперь нужно взглянуть в лицо встающему и заходящему солнцу. Но чтобы сюда попасть, мы не прошли в арку ночи, мы ползли по туннелю, которого здесь не было до того, как полтонны камней упало на тропу Седрика Оуэна. Необходимо найти место, где он входил, прежде чем пытаться понять, куда он направился дальше.

Стелла стояла на границе белого света факела и медленно поворачивалась вокруг своей оси. Луч ее фонарика отбрасывал прямую линию света на стены, выхватывая из темноты скопления сталактитов.

– Вон там.

Она побежала, мягко ступая по влажным камням. Арка больше походила на расщелину с неровными, асимметричными краями, выше ее вытянутых вверх рук и шире разведенных в стороны. Стелла осторожно шагнула в темноту, завернула за угол и оказалась в более узком проходе.

– Стелла?

Кит стоял у входа в туннель и заглядывал внутрь.

– Это здесь, – крикнула она в ответ, сложив руки у рта, чтобы не было эха. – Засыпанная камнями тропа. Препятствие примерно двадцать футов шириной. Туннель, по которому мы проползли, делает петлю и выходит сюда, к этой стене.

Стелла повернулась к нему и осветила стены прохода. Тут и там виднелись цветовые блики, едва различимые в луче фонарика.

– Мне кажется, на стене какие-то рисунки, – с благоговением произнесла она. – Надо будет рассказать о них.

Она вернулась в пещеру, где было достаточно света, и принялась разглядывать стены в поисках других признаков древней жизни.

– Господи, Кит… Я беру все свои слова назад. Есть вещи получше пещеры, в которой еще никто не бывал.

Она улыбнулась ему, чувствуя, как играет в жилах кровь.

– Стелла?

Факел быстро прогорал, и куски сгоревшего магния с шипением падали на землю. В тускнеющем свете Стелла увидела, как Кит снял с головы фонарик и сбросил черный неопреновый капюшон. Его волосы блеснули золотом в неверном сиянии ракеты, и она разглядела полоску белой кожи на том месте, где голову прикрывал капюшон. Его щеки, заросшие за полдня щетиной, были перепачканы грязью. Она поняла, что он собирается сделать, и стащила перчатки, а потом прикоснулась к своему лицу, радуясь, что оно тоже не слишком чистое.

Кит наклонился вперед, снял с ее головы фонарик, а потом капюшон, как пару мгновений назад свой. Медные отблески света заплясали на ее волосах и отразились от воды. Он был таким близким и теплым, от него пахло потом, страхом и возбуждением, и она его любила.

Они поцеловались в темноте, при погасших фонариках и ракете, и Стелла неожиданно испугалась за них обоих, подумав, что отсюда, с такой высоты, вниз ведет только один длинный спуск.

Кит уловил ее мысли и хрипло проговорил:

– Готова взглянуть в лицо встающему и заходящему солнцу?

Она посмотрела на компас у себя на запястье.

– Думаю, это означает, что нам нужно идти на восток от входа, а потом свернуть на запад. В северной стороне пещеры находится река. Ты не мог бы установить там еще один факел, чтобы освещались стена и вода одновременно?

Всего у них было три факела. Стелла редко использовала больше одного во время своих походов в пещеры. Кит установил второй факел между сталагмитами, сбоку от канала, прорезанного водой в меловой породе, там, где она ему показала. Магний поплевался, но загорелся ровным пламенем, и черная лента реки превратилась в серебристую нить.

– Мы не знаем, насколько она глубокая, а перепрыгнуть ее не удастся, слишком уж широкая, – констатировала Стелла. – Будем искать мост или камни, чтобы перейти на другой берег. Может быть, нам попадется место, где она сужается.

Кит шел впереди и искал переправу. Он снова надел капюшон и закрепил на голове фонарь. Грязь на щеках делала его лицо более худым и изможденным, чем оно было на самом деле.

– А зачем нам на другой берег? – спросил он.

– Потому что это единственный способ двинуться на восток, прежде чем свернем на запад. Водопад – это та самая завеса, а у его основания имеется пруд – уверена, что другого «колодца с живой водой» нам не найти. Кроме того, он находится на максимальном удалении от арки ночи. Оуэн спрятал свой драгоценный камень, желая сберечь его на будущее. Он хотел, чтобы найти его было нелегко, но возможно. Таким образом, он должен находиться на другом берегу реки, которую ты не станешь пересекать случайно или даже намеренно – только если в этом будет необходимость.

– Тогда давай переберемся здесь, – неуверенно проговорил Кит. – По этим камням, похожим на куски мрамора.

Камни действительно гладкостью походили на мрамор, поэтому, осторожно ступив на первый, Стелла попросила Кита остановиться, закрепила два троса для максимальной безопасности, а затем предприняла новую попытку. Она порадовалась, что сделала это, когда ступила на третий камень и почувствовала сильное течение.

– Ты замерзла, – добравшись до нее, сказал Кит.

Она могла бы это отрицать, но его рука у нее на плече подрагивала в такт сильной дрожи, которая сотрясала ее тело. Она пожала плечами и попыталась стиснуть зубы, чтобы они не стучали.

– В пещерах всегда холодно. Когда снова пойдем по суше, все будет в порядке. Зато теперь, если нам придется нырять за черепом, мы уже мокрые.

– У тебя нет снаряжения для того, чтобы нырять.

Она услышала в его голосе беспокойство; вода вывела его из равновесия больше, чем они оба могли ожидать.

– У меня есть ты, Кит, что еще мне нужно? – Банальные слова, но ей требовалось его тепло. – Да и вообще, не будем же мы возвращаться, верно? Слишком далеко, и, должна тебе сказать, ни одна пещера в мире не доставляет большой радости, когда попадаешь в нее во второй раз. У меня есть маска и подводный фонарь. Этого хватит.

– Нам может понадобиться третий факел.

– Нет. Мы не знаем, что там впереди. Он может нам потребоваться, чтобы выйти отсюда. Идем посмотрим на водопад.

Она уже пожалела о том, что истратила два факела.

– «Взгляни в лицо встающему и заходящему солнцу, минуй завесу и остановись у колодца с живой водой, и тогда ты наконец найдешь…» И так далее, и тому подобное.

Ее мир был ограничен двумя кругами света от фонариков у них на головах. Но, несмотря на окружавшую со всех сторон темноту, шум водопада рассказал ей о его размерах, мощи и глубине пруда у основания.

Стелла откинула голову, чтобы взглянуть на водопад и оценить его высоту, но луч не доставал до того места, где воды уже не было. Поток бушевал за границей света, а летящие во все стороны брызги, пляшущие и посверкивающие, словно китайские фонарики, указывали на то, что ниже начинает свой путь река.

Посмотрев вниз, Стелла увидела бурлящую ледяную воду, которая ниспадала в бездонный мрак. Она нашла камень размером со свой кулак и бросила в поток. Он завертелся на поверхности, точно листок, и тут же исчез.

– Минуй завесу, – сказал Кит. – Боже праведный, как?

– Я не знаю, но Седрик Оуэн сделал это четыреста девятнадцать лет назад, без факелов с магнием и неопреновых костюмов, и вышел оттуда живым. Давай будем считать, что все не так страшно, как кажется. Думаю, если мы…

– Стелла!

– …посмотрим на северную часть скал, где заканчивается водопад, то…

– Стелла…

– …сумеем найти за водой проход… Что?

– Я не думаю, что у него получилось, – ровным голосом, лишенным каких бы то ни было интонаций, сказал Кит.

– У кого не получилось?

– Я не думаю, что Седрик Оуэн вышел живым. Здесь лежит скелет без остатков одежды и плоти и огромная куча известняка. Даже на мой взгляд неспециалиста, он здесь уже очень давно.

ГЛАВА 2

У подножия горы Инглборо, Йоркшир-Дейлс

Май 2007 года

Скелет был ослепительно белого цвета; кости казались толстыми и неровными из-за мелового налета, засыпавшего его так, что видна была только верхняя часть.

Стелла опустилась на колени и направила луч фонарика, высветив весь скелет от пальцев ног до черепа. В отдаленном уголке ее сознания звучали, как заклинание, фразы из учебника анатомии: «Пальцы ног соединяются с костями стопы. Кость стопы соединяется с…» Словно это помогало ей сдержать нарастающую панику.

Она тряхнула головой.

– Трудно что-нибудь разглядеть под таким толстым кальциевым налетом, но на первый взгляд кажется, что ничего не сломано: позвоночник в полном порядке, ноги не согнуты под необычными углами.

Кит стоял по другую сторону, немного дальше от скелета, чем она. Его фонарик освещал только череп, самый настоящий, а не сделанный из цветного камня, который они рассчитывали найти.

– Он кажется таким умиротворенным, – сказал он. – Будто рыцарь в гробнице, сплошные прямые линии, и руки сложены на груди. Не хватает только меча и…

– А у него есть меч. Смотри.

У Стеллы имелся многофункциональный альпинистский инструмент, восемь дюймов легкого алюминия, достаточно прочный, чтобы доставать застрявшее в камнях оборудование. Концом его Стелла принялась очищать предмет, похожий на меч, но он был покрыт слишком толстым слоем извести.

– Может, он умер до того, как здесь оказался. Или пришел сюда умирать.

– Раньше ты была не склонна делать предположения насчет пола. Ты уверена, что это «он»?

– Я ни в чем не уверена. Не имею обыкновения смотреть беседы со всякими сексопатологами по телевизору. Но кем бы он ни был, он носил что-то на шее.

Под возможным мечом лежал какой-то мягкий предмет, который не сгнил, а оброс известняком. Стелла вытащила его концом своего инструмента и помяла в руках, чтобы раскрошить оболочку.

– Кожаный мешочек, покрытый чем-то, что не пропускает влагу. – С трудом она раскрыла мешочек и вытряхнула содержимое на ладонь. – Медальон. Бронзовый или, возможно, медный. – Она стерла с поверхности грязь. – Это твоя область. На обратной стороне нацарапан знак зодиака – Весы.

В другое время и в другом месте они бы обязательно пошутили по поводу своей находки; их объединяло презрительное отношение к людям, верившим в подобные вещи. Но в присутствии мертвеца диковинный медальон обретал особую ценность.

– Покажи.

Свет от фонарика Кита скользнул по ее плечу.

– Знак нацарапан гвоздем или острием ножа, видишь? Весы, а по обеим сторонам солнце и луна. Если мы его перевернем. – Стелла перевернула медальон и принялась тереть большим пальцем. – Герб. Одна из твоих таинственных средневековых печатей. Смотри.

Кит взял медальон в руку, с которой снял перчатку, и поднес к свету. Поскольку он наклонился, чтобы разглядеть изображение, Стелла увидела, что он побледнел.

– Что? – спросила она.

– Дракон, который смотрит на встающую луну. – В его голосе вдруг появился сильный ирландский акцент, словно все английское в нем исчезло перед ликом смерти. – Это герб колледжа Бидз. Такой же я видел на витражном окне перед моей комнатой, над воротами в Большой двор и на арке, ведущей в Ланкастерский двор, а еще на двери в апартаменты магистра. Подобные медальоны носили только магистры Бидза или их посланники, в те дни, когда у них были посланники.

Он повесил медальон на палец, как четки.

– Это не может быть Седрик Оуэн. Он никогда не был чьим-либо посланником. – Кит повернулся вокруг своей оси, и луч света заметался в темноте. – В любом случае он умер у ворот колледжа в Рождество тысяча пятьсот пятьдесят восьмого года, это всем известно. Интересно, может, кто-то еще здесь побывал в поисках черепа?

– Каким образом? Ведь до нас никому не удалось разгадать шифр.

– Мы думаем, что никому. – Кит медленно выпрямился и вернул Стелле медальон, вложив ей в ладонь и сжав ее пальцы. – Пусть он будет у тебя. Мы попытаемся выяснить, кому он принадлежал, когда вернемся.

Сквозь перчатки Стелла почувствовала, какой медальон холодный.

– Если это не Седрик Оуэн, значит, кто-то другой умер рядом с его камнем, совсем как утверждалось в легендах. «Каждый, кто когда-либо касался камня, умирал из-за него». Тони Буклесс сказал это на свадьбе. Я точно помню.

– И ты по-прежнему хочешь отыскать этот камень?

– Естественно. – Стелла провела лучом фонарика по водопаду вверх, а потом вниз. – Только давай попытаемся не увеличить статистику.

В конце концов Стелла была вынуждена нырнуть, но далее порадовалась этому.

Правда, после пугающего мрака пещеры вода оказалась еще одним испытанием: от холода пришлось сжать зубы, чтобы не закричать. Водоустойчивый фонарик отбрасывал луч в три дюйма шириной. Кит держал веревку и медленно ее отпускал. Стелла всплыла, чтобы набрать воздуха и выдохнуть весь накопившийся углекислый газ, и снова нырнула.

В хороший день, в реке, когда светит солнце, она могла задерживать дыхание на целых три минуты. Под землей, да еще при такой низкой температуре, рассчитывала на половину. У нее появилась идея, но было очень мало воздуха, чтобы ее проверить. Стелла отправила луч фонарика на запад, мимо границы бурлящей воды туда, где под ее напором образовались ниши и отверстия в скале. Все вокруг было белым – белая вода, белый свет, белый камень, так что лишь на ощупь можно было отличить одно от другого, и ей оставалось рассчитывать только на свои руки.

Однако идея продолжала ее преследовать, более того, чем ближе она подбиралась к цели, тем более усиливалось ощущение, будто ее кто-то ждет, приглашает, нашептывает ей, уговаривая не останавливаться, молит набраться храбрости, наполняет все ее тело жаром возбуждения, несмотря на ужасающий холод.

Стелла три раза поднималась на поверхность, чтобы набрать воздуха. Три раза сильные водовороты отбрасывали ее в сторону, прежде чем она успевала добраться до места, где аномалия течения создала небольшой прудик с неподвижной водой и где лежал большой белый камень, похожий на котелок.

У нее было правило: сделай три попытки, а затем остановись. Оно позволило ей оставаться в живых в пещерах, где еще одна попытка могла превратиться в десять и лишить ее сил повернуть назад и всплыть на поверхность.

Она уже была готова отказаться от своей затеи, но ее удерживал шепот, толкавший вперед, его смутные обещания и настойчивые требования продолжать поиски, он заставил ее потянуть веревку, снова нырнуть и, напрягая последние силы, пробиться сквозь стену белой бурлящей воды к окутанному мраком участку дна.

Там, в тусклом свете фонаря, она увидела камень с углублением внутри и, наклонив голову, направила на него луч фонарика, чтобы рассмотреть, что спрятал там Седрик Оуэн.

Они пришли сюда в поисках голубого камня в форме человеческого черепа. В черной воде перед ней лежал бесформенный белый кусок камня с едва различимым намеком на глазницы, рот и нос. Но даже в таком виде он показался ей невероятно красивым. Она легла на живот и потянулась вниз.

Голубой!

Ослепительно яркий голубой цвет заставил ее вскрикнуть, и сердце, точно рыба на крючке, затрепетало в груди. Она захлебнулась, выплюнула воду и, отчаянно кашляя, всплыла на поверхность.

– Стелла, ты слишком долго была под водой. Выходи. Никакой кусок камня не стоит того, чтобы ради него умереть. Давай оставим его там.

Кит стоял у кромки воды, зажав в руке страховочную веревку.

– Нет! – Она помахала рукой. – Он там! Я могу его достать. Еще разок…

Она снова нырнула в темную воду, подобралась к белому камню и направила на него свет. Она так замерзла, что едва могла шевелиться, но все равно ее руки потянулись в водоворот мрака к бесценному живому камню, принадлежавшему когда-то Седрику Оуэну.

Во второй раз голубой цвет показался ей не таким насыщенным, потому что она была готова к его сиянию. Череп скользнул ей в руки и пропел приветственную песнь.

– Стелла, ты совсем окоченела. Мы должны двигаться, уйти отсюда, выбраться на солнце.

– Дай мне шоколада, обними, и у меня все будет в порядке.

Она невероятно, безумно замерзла. Ей казалось, что в голове у нее образовался большой кусок льда, а руки потеряли чувствительность. По опыту она знала, что через два дня начнется ангина, а через пять она будет задыхаться от кашля. Она сидела в поглощающем свет мраке, в десяти футах от скелета неизвестного пола, возраста, расы и имени, крепко держа в руках уродливый кусок извести, в котором лишь с большим трудом можно было распознать череп, – и была счастлива, как никогда в жизни.

Она не стала возражать, когда Кит обнял ее, прижавшись к ней всем телом, и старалась согреться его теплом и чувством безопасности.

– Кит?

– Да?

Он выглядел несчастным, но не замерзшим, впрочем, иногда такое состояние гораздо хуже. Он так и не попросил ее показать череп, и это ее удивило.

– Это самый лучший свадебный подарок в мире, – сказала она. – Спасибо тебе.

– Мы еще отсюда не выбрались.

– Не выбрались, но это не займет много времени. Вода течет с востока на запад. Если мы повернем налево от водопада, туда, где еще не были, могу поставить на кон кусок орехового пирога, или что там еще, что мы обнаружим дорогу, которая выведет нас к Белым скалам и к нашей машине.

– Если бы все было так просто, люди валили бы сюда толпами.

Он держал ее уже не так крепко, и теперь оба дрожали одинаково, что можно было расценить как сдвиг в лучшую сторону. Стелла высвободилась из его рук, взяла свой рюкзак и принялась засовывать в него череп, поближе к медальону, на котором был нацарапан дракон, смотрящий на встающее солнце. Она протянула Киту руку, чтобы он помог ей подняться, и усмехнулась в неверном свете его фонарика.

– Ну ладно, придется немного покарабкаться наверх. А потом чуть-чуть проползти по узкому проходу, куда еще не забирался ни один болван. Но в дневнике говорится: «Найди меня и живи», так что придется именно это и сделать.

– Смело и вместе?

А она-то думала, что он про это забыл! Стелла поцеловала ого ладонь.

– Именно. Знаешь, мы еще сделаем из тебя спелеолога.

Они поднялись наверх, проползли по узкому туннелю и уже выбрались на второй уровень, когда Стелла услышала, как в темноте упал камень. Она сидела у страховочного крюка и сматывала веревку.

Она подняла голову и осветила лучом своего фонарика ноги Кита.

– Ты что-нибудь слышал?

– Кроме шума крови в ушах и стука собственных зубов от страха, что мое тело свалится вниз на десять тысяч футов, к самое сердце земли, когда мы будем спускаться по этому дьявольскому склону, который ты создала словно по волшебству? Нет, больше ничего. А хотел бы я услышать рев машин и голоса живых, настоящих людей. Мне кажется, мы здесь уже целую вечность.

– Два часа. Точнее, два часа с тех пор, как покинули пещеру. Четыре часа назад мы видели солнце. Кроме того, здесь нигде нет десяти тысяч футов. В Йоркшире вообще самая большая пропасть достигает четырехсот футов.

– Этого хватит, чтобы отдать концы, свалившись вниз.

– Мы не свалимся вниз.

Там не было даже девятисот футов, но и простым спуск вряд ли можно было назвать. Кроме того, они ползли вниз, и это всегда труднее, чем подниматься. Для человека, который открыто заявлял, что он не любитель подобных развлечений, Кит справлялся на удивление хорошо. Да и настроение у него исправилось, что вовсе было похоже на чудо.

Стелла встала у края уступа и натянула страховочный трос, но не слишком сильно, чтобы не сдернуть Кита со скалы.

Сначала появились его ноги, потом руки, и вскоре он приземлился рядом с ней.

– Куда теперь?

Она направила луч фонарика на пластиковую карманную нарту.

– Если карта не врет, этот уступ является частью комплекса Белых скал, только он находится в глубине. Мы на тропе, открытой всего девять месяцев назад. Неудивительно, что никто еще не нашел дорогу в пещеру; идти по этому уступу довольно трудно, а другие маршруты требуют специального снаряжения и команды, которая точно знает, что делает. С нами все будет в порядке, если мы не забредем в Гейпинг-Гилл.

– Это пещера, в которую падает река?

– Пещера с самым длинным водопадом в Англии, самой большой карстовой пустотой под ним, под которой находится громадный колодец. Чтобы оттуда выбраться, нужно преодолеть восемь уровней очень непростого подъема, когда мимо проносятся потоки воды. Ни ты, ни я к такому не готовы.

Она хорошо знала эти места, именно из-за них полюбила пещеры так, что постоянно туда возвращалась, но не настолько, чтобы рисковать остаться в них навечно.

Она провела указательным пальцем линию.

– По моим представлениям, этот уступ тянется примерно на полмили, а затем разделяется на два. Мы пойдем налево. После этого уступ станет уже, а пропасть внизу глубже. Если нам повезет, мы сможем закрепить страховочные крюки и держаться за веревку, а если нет, нужно будет постараться не подходить к краю. Легкая прогулка.

– Легкая прогулка…

Кит провел лучом фонарика по боковой стене, по уступу, а затем направил его в пустоту под ними. В качестве эксперимента сбросил вниз камешек, и тот коротко стукнул о край, а затем упал в абсолютной тишине на дно, такое далекое, что они ничего не услышали.

– И ты делаешь это ради удовольствия. Стелла Коди, ты совершенно безумна, но я не лучше, раз на тебе женился. Напомни мне развестись с тобой, как только мы увидим дневной свет. Это душевная жестокость. Никаких сомнений.

Кит потянулся к ней и сжал ее плечо. Его акцент лишь отдаленно напоминал ирландский, он больше не дрожал от холода или страха. Стелла попыталась вспомнить свою первую пещеру, а также сколько ей потребовалось времени, чтобы научиться любить страх не меньше темноты.

Он достал флягу с водой, напился и передал ей. Плеск воды едва не заглушил стук камня вдалеке.

– Слышал? – спросила она.

– Что?

– Камень упал.

Больше она ничего не сказала. Как объяснить ему, что череп из голубого камня начал оживать и она чувствует его присутствие краем сознания, а еще – ощущает близкую опасность?

– Чуть раньше я слышала еще один, – все-таки проговорила она. – Перед тем как ты спустился.

– В самом сердце горы, состоящей из нагромождения камней, ты услышала, как упал один камень? – Он посветил фонариком ей в лицо. – Разве это необычно?

Его веселье было заразительным, и ей хотелось парить на нем до самого дома. Но камень-череп заставлял ее нервничать. Она улыбнулась, чтобы не пугать Кита.

– На самом деле да. В пещерах можно услышать, как падают камни, лишь когда кто-то их бросает, как это только что сделал ты. Думаю, у нас гости.

– А мы против?

– Может, и нет, но мы находимся в неизвестной части неисследованной пещеры, и у нас артефакт, за которым охотятся последние четыреста лет. С ним связано множество кровавых историй. Если кто-то отчаянно хочет его заполучить, в этой пещере могут появиться два новых скелета, и никто об этом никогда не узнает. Думаю, нам нужно двигаться вперед и стараться не особенно шуметь.

– Стелла, это был всего лишь камень, который упал и ударился о другой камень.

– Я его слышала. И тот, что упал чуть раньше. Они падают с интервалом в девяносто секунд.

Уступ, по которому они шли, начал сужаться, и теперь его ширина достигала не более восемнадцати дюймов. Стелла направляла луч своего фонарика таким образом, чтобы свет падал ей под ноги, и продвигалась вперед, только когда видела, что там. Им не удалось закрепить страховочные крюки и воспользоваться веревками. Справа зияла черная пустота, наделенная особым притяжением, затягивающая в себя все живое. Эффект гравитации. Каждый спелеолог знает, что под землей она особенно сильна. Стелла никогда не говорила об этом Киту.

– Тот, кто нас преследует, хочет, чтобы мы о нем знали, – сказала она. – Это входит в его планы.

– И что мы станем делать?

– Если я скажу, что череп советует нам бежать из последних сил, ты снова станешь угрожать мне разводом?

Теперь в ее голосе появился ирландский акцент. Кит часто говорил, что со своей способностью к мимикрии она похожа на хамелеона и это хамелеонство возрастает по мере ее продвижения на запад, из Йоркшира в Дублин, с каждой новой волной адреналина.

– Погоди, этот вопрос нужно хорошенько обдумать. А он не сказал, почему мы должны бежать?

Кит изо всех сил старался, чтобы голос звучал спокойно, и она его за это любила.

– Он не хочет встречаться с тем, кто нас преследует, – ответила Стелла.

– Охотник за этим камнем?

– Самого мерзкого сорта.

– Из тех, что оставляют за собой скелеты?

– Вне всякого сомнения.

– В таком случае побежали. Тот, кто последним выберется на свет, проиграл. А мы можем выключить фонарики и рассчитывать остаться в живых?

– Ни в коем случае. И мы не сможем бежать. Можем только пойти быстрее.

– Кит!

Голос Стеллы прозвучал приглушенно, потому что Кит зажал ей рот рукой, другой он нащупал ее фонарик и выключил его. Его фонарик уже был погашен. Всем своим телом он прижимал ее к скале. Они стояли в кромешной темноте, а в восьми дюймах от них зияла пропасть, глубины которой они не знали. Где-то совсем близко, за левым поворотом на шестьдесят градусов, в пустоту улетел камень.

– Говори шепотом, – прошипел Кит ей в ухо. – Нас куда-то загоняют, а не преследуют. Тот, кто за нами идет, хочет, чтобы мы пошли быстрее. Там, впереди, какая-нибудь ужасная ловушка, в которую мы можем угодить? Или этот уступ просто кончается и мы окажемся перед пустотой?

Стелла прекрасно помнила карту.

– Примерно в двухстах метрах начинается спуск. На карте не обозначено никаких подробностей, кроме того, что он очень сложный. Там должны быть страховочные крюки и веревки.

– Но если мы пойдем слишком быстро, мы их пропустим и свалимся вниз.

Губы Кита касались ее лба сразу под фонариком. Стелла чувствовала, что он больше не боится, теперь им овладел обжигающий гнев, который помогал сдвинуть с места горы.

– Значит, вот что мы сделаем: я возьму запасной фонарик, чтобы сложилось впечатление, будто нас двое. Пойду вперед и постараюсь создавать как можно больше шума. Ты же подождешь, когда этот мерзавец пройдет мимо тебя, и догонишь меня. Если он попытается сбросить нас вниз, ему не удастся прикончить нас обоих, а если нам повезет, ты успеешь его разглядеть. Только не делай ничего здесь. Дождись, когда мы выберемся на свет.

– Кит, это безумие. Кто из нас спелеолог? Если мы должны разделиться, давай я пойду первой.

Он покачал головой, и она почувствовала, как дрогнули его плечи.

– У меня будет два фонарика. Ты останешься в темноте. – Он наклонился так, что их головы оказались на одном уровне, и она увидела, как заблестели его глаза. – Стелла, неужели ты мне не доверяешь?

Снова упал камень, на сей раз ближе.

– Дело не в этом, – быстро прошептала она.

– Ну хорошо, но череп находится у тебя, и его нужно защитить. «Найди меня и живи» – помнишь? Если будет нужно, ты сможешь забраться вверх по стене, он тебя не увидит, и ты не окажешься у него на дороге. Я же не смогу сделать ничего подобного даже под страхом смерти.

На это ей было нечего сказать. Он сжал ее руку, приняв молчание за согласие.

– После того спуска сколько еще до выхода?

– Примерно полмили нетрудного пути, и ты попадешь в Военный зал. Это одна из самых больших пещер Англии, которые показывают туристам: куча сверкающих сталактитов и доисторических илистых луж. Там бывает сотня посетителей в день, и они могут гулять с закрытыми глазами.

– Отлично. – Он слегка сжал руками ее лицо и потянулся к ней. Они столкнулись фонариками, но сумели поцеловаться. – Я тебя люблю. А теперь дай мне подводный фонарик. Увидимся в машине.

Стелла остро ощутила, насколько сильно любит этого человека. Она отдала ему второй фонарик и услышала, как он принялся шуметь за двоих, делая вид, что они пытаются не привлекать к себе внимания. Он был прав; один он мог передвигаться быстрее, чем когда шел за ней и беспрестанно оберегал ее.

Камни на мгновение перестали падать, а затем застучали с удвоенной силой.

«Если будет нужно, ты сможешь забраться вверх по стене, он тебя не увидит, и ты не окажешься у него на дороге».

Это казалось настоящим безумием, но другого выхода у них не было. Стелла в темноте попыталась нащупать углубления в каменной стене, воображая себя гекконом, белкой, древесной лягушкой, прилепившейся к мокрому камню, чтобы не свалиться в засасывающую пустоту и мрак.

Она отыскала упоры для рук и ног – маленькие выемки в камне, принявшие предложенный им неопрен и зацепившиеся за него. Она повернула голову набок и прижалась щекой к скале, дыша в сырой, жесткий камень, словно само дыхание могло ее удержать.

Со всех сторон ее окружали мрак и пустота, и единственное, что сохраняло ей жизнь, это четыре углубления в мокром камне. В рот попал песок, соленый, с привкусом ила, но она не стала его выплевывать, а, наоборот, пошире раскрыла рот, используя еще один способ приклеиться к стене. Она не позволяла себе думать о том, как будет спускаться.

Он появился очень скоро, кем бы он ни был; промелькнули очертания тела, и Стелла уловила шум дыхания, запах мужского пота, неопрена и тины. Он двигался быстро и уверенно, освещая себе путь игольно-тонким лучом света.

Он не поднял головы и не увидел ее, хотя череп выкрикнул яростное предупреждение и испустил ослепительно голубое сияние, существовавшее, насколько она поняла, только в ее сознании.

Стелла ждала довольно долго, цепляясь за сырой камень пальцами, онемевшими от холода и страха. Топот и шум стихли, Кит давно скрылся вдалеке.

– Кит! Прошу Тебя, Господи, пусть у Кита все будет хорошо.

Ответом ей была тишина, даже камни не падали.

Стелла досчитала до тысячи, а потом еще раз и наконец рискнула включить свет. Уступ оказался более узким, чем она думала, а углубления в камне совсем крошечными. Дальше была черная, непроглядная пустота.

Она пошевелила пальцами, засунула их в щель и начала спускаться, зацепилась за углубления, где до этого стояли ее ноги, и встала на уступ, оказавшийся шириной с ее стопу. Дальше луч фонарика уткнулся в темноту и ничего не высветил. Она рискнула наклониться вперед и послала луч света вниз, за край уступа. Его хватило на двести пятьдесят метров, но до дна свет не достал. Стелла повернула фонарик и начала выбираться из пещеры.

Карта была верной, спуск оказался очень сложным. Впрочем, на карте не обозначалось, что уступ сужался до восьми дюймов и у него появился уклон с внешнего края, который медленно, мягко, незаметно пытался утащить ее в черную бездну. Стена у левого плеча, которая до сих пор была другом, поддержкой и надежной опорой в мире, жаждущем затянуть ее в свое брюхо гравитацией, тоже ее предала и теперь пыталась вытолкнуть наружу, переместив центр тяжести за край уступа.

Стелле удавалось идти вперед только усилием воли. Когда она поняла, что больше не может передвигать ноги, то опустилась на четвереньки и поползла, ощупывая уступ, на котором едва умещались колени. Правой рукой она цеплялась за уходящий вниз край, и дважды он ускользал от нее, толкая вбок и в пустоту. Гравитация засасывала. Но ей удалось не свалиться вниз. Камень-череп тянул ее влево, чтобы удержать на уступе.

– Кит… умоляю тебя, только не говори, что ты попытался здесь пройти.

Когда и ползти уже не удавалось, она легла на живот, вытянула перед собой руки и, используя только левую, стала подтягивать свое тело вперед, прижимаясь к стене, сражаясь с темнотой, которая нашептывала ей, что легче всего перестать цепляться и мягко скатиться туда, где нет никакого сопротивления.

«Найди меня и живи». Теперь эти слова звучали обещанием для нее – для них обоих.

Наконец она добралась до безопасного места и встала на колени, всхлипывая от страха, говоря сама с собой. Слова лились безумным потоком сквозь стиснутые зубы, которые так сильно стучали, что разобрать что-нибудь было невозможно.

Стелла глотнула воды и заставила себя успокоиться. С усилием она нарисовала мысленный портрет Кита, целого и невредимого, который ждет ее у входа в пещеру.

При мысли о нем она не сдержалась и расплакалась.

– Кит… умоляю тебя, пусть с тобой все будет хорошо.

Стелла вспомнила его последние слова: «Я буду ждать тебя у машины».

Она посмотрела на часы. Половина третьего. С того момента, как она вошла в пещеру, прошло ровно пять часов.

– Я буду около машины в три часа, – сказала она вслух. – Мы перекусим в отеле. Нет, лучше закажем ланч в номер, никуда не будем выходить и отпразднуем свадебный подарок.

Она стояла в широком туннеле, где ей совершенно ничего не угрожало. Камень был сухим и гладким и уходил полого вверх. Где-то вдалеке виднелось серое пятно на черном фоне. Стелла Коди посмотрела на компас, затем на карту и на часы, поправила рюкзак и побежала к свету.

Очень тихо, так, что ей пришлось напрячься, чтобы расслышать, камень-череп пропел одну-единственную предупреждающую об опасности ноту.

ГЛАВА 3

Париж

Август 1556 года

Париж плавился в лучах летнего солнца.

Дым от костров, на которых готовилась еда, висел, точно одеяло, над черепичными крышами, вонь канализации пропитала улицы. Жизнь почти остановилась. Улицы и переулки, вьющиеся по обоим берегам Сены, ждали дождя, или ветра, или, если на то будет воля Господа, и того и другого, чтобы очистить воздух и промыть канавы.

Однако жизнь текла вне зависимости от холода или жары, существовали вещи более важные, нежели погода: например, смерть и рождение. Вот почему Седрик Оуэн, известный всем окружающим под именем месье Дэвида Монтгомери – якобы шотландца, ярого приверженца великого короля Франции и его союзника Папы, – был вынужден принимать невероятно тяжелые роды.

Четвертые с тех пор, как он приехал во Францию. Первые прошли прекрасно и создали ему репутацию среди уличных бродяг, которых он лечил. Вторые роды он принимал у жены портного, однажды пришившего шнурки с металлическими наконечниками к панталонам месье де Монпелье, какой-то мелкой сошки при дворе.

На третьи роды его вызвали ночью, из постели, мужчина прискакал верхом, вооруженный шпагой. Женщина была его любовницей, она лежала на белоснежных льняных простынях, частично разорванных на полосы, чтобы остановить кровотечение. То, что она осталась в живых, считалось чудом и приписывалось тому, что Оуэн категорически отказался использовать пиявок. Выяснилось, что ее любовник являлся кузеном месье де Монпелье и занимал более солидное положение при дворе.

Таким образом, без особого желания и усилий с его стороны, если не считать того, что он делал свое дело, днем двадцать шестого августа, меньше чем через три недели после прибытия во Францию, когда Венера находилась в средней точке Весов, а Юпитер в трине к Марсу, Седрика Оуэна позвали к придворной фрейлине, у которой начались схватки на месяц раньше срока, и, судя по охрипшим от воплей женщинам, она должна была произвести на свет кролика или еще того хуже.

Конечно, не кролика, но кого-нибудь ненамного лучше. Обнаженный по пояс Оуэн лежал на полу у изножья кровати, закрыв глаза, чтобы лучше «видеть» пальцами, которые находились внутри роженицы, в том месте, где лежат младенцы. Он нащупал плохие новости.

Он вполне прилично говорил по-французски, а его акцент обычно принимали за шотландский.

– Мадам, – сказал он, – я нащупал две головки. Вам предстоит родить близнецов. Будут ли они жить, я не могу сказать, но точка Фортуны, если рассчитывать ее современными методами, сейчас находится в созвездии Близнецов, а это благоприятный знак.

Ее лицо практически скрывал огромный живот, но она посмотрела ему в глаза, и он ответил ей самой сострадательной улыбкой, на какую был способен, зная, что этот момент важнее даже, чем само зачатие, и не желая его портить.

Оба ребенка расположены на одинаковом расстоянии от выхода, поэтому мне придется отодвинуть назад одного, чтобы другой смог выйти. Могу ли я получить у вас и вашего мужа позволение решить, кто из них появится на свет первым?

Это был совсем не праздный вопрос; судьбы строились и рушились на основании порядка рождения. Оуэн ожидал, что супруги будут колебаться или захотят принять участие в обсуждении. Он ощупывал головки, стараясь оценить все три элемента, составлявшие их природу, и отыскать признаки, которые позже можно будет выдвинуть в качестве доказательства, что один из детей сильнее.

Ему показалось, что у одного есть небольшая шишка на макушке, которая могла указывать на влияние Меркурия, и он решил, что этого достаточно. Ощупывая другую головку, чтобы убедиться в том, что не совершает ошибки, он вдруг заметил, что вокруг него воцарилась глубокая тишина, вызванная вовсе не тем, что родители не могли принять решение.

Снова открыв глаза, он огляделся по сторонам и увидел, что собравшиеся в комнате люди лихорадочно осеняют себя крестным знамением, особенно Шарль, юноша, совсем недавно ставший мужчиной и объявивший себя отцом детей. Его лицо посерело, он прислонился к оштукатуренной стене и безостановочно крестился.

Оуэна никогда особо не впечатляло сочетание юности и богатства, так часто встречавшееся при королевских дворах. Он позволил себе заговорить более резко, чем обычно во время родов.

– Сир, Бог может направить мою руку, но мне нужно получить ваше разрешение, прежде чем я начну действовать.

Судя по реакции окружающих, его слова могли быть произнесены на португальском или английском. Наконец юноша проговорил тусклым, ничего не выражающим голосом:

– В июне королева родила близнецов; девочку и мальчика. Девочка умерла во время родов. Мальчик, Виктор, поручен заботам лучших лекарей страны. Одни из них говорят, что он выживет, большинство в это не верят. Мы не можем произвести на свет близнецов. Король посчитает это дурным знаком.

Оуэн вынул руку из узкого родового канала и посмотрел на мать, чьи глаза были едва видны из-за огромного живота. Он прочитал в ее взгляде страх, но причиной были не предрассудки двора, а опасение за детей и боль, которая терзала ее тело.

Он положил окровавленные руки так, чтобы она их не видела, но почувствовала утешительное тепло, и обратился прямо к ней:

– Мадам, вполне возможно, что внутри вас находятся трое детей. Такие случаи известны. Но даже если это и не так, мы должны позволить им увидеть свет дня. Король Анри человек разумный, и я сомневаюсь, что он посчитает появление на свет ваших детей дурным предзнаменованием для своего сына.

Он увидел, как она пытается что-то сказать, но не смог различить слова. Она облизнула губы сухим языком и предприняла новую попытку:

– Делайте то, что вы должны. Поступайте по собственному усмотрению.

Решимость, читавшаяся в ее взгляде, была именно тем, что когда-то заставило Седрика Оуэна выбрать именно эту профессию и что не позволяло ему от нее отказаться, несмотря на идиотизм окружающих, предрассудки и чуму. В груди у него возникло диковинное и одновременно знакомое ощущение, и он послал самую сообразительную служанку за горячей водой и чистыми простынями, а сам обратился к живущему в его сознании голубому камню, который определял его дорогу в жизни и всегда помогал в выбранном деле. Завернутый в кусок мешковины драгоценный камень был надежно спрятан под одной из половиц в его комнате, но он чувствовал его присутствие с тех самых пор, как занялся медициной. Несколько мгновений он парил в чистом голубом небе и сверху смотрел на мир, где суетились похожие на муравьев люди. Среди этих муравьев выделялись, точно драгоценная золотая пыль, его пациенты, и он болел за них всей душой.

Когда Седрик Оуэн вернулся в реальность, одновременно удерживая в себе все, что было далеко и рядом с ним, он обратил обостренное внимание на женщину и две новые жизни, которые ощущал под своими пальцами.

– Месье де Монтгомери?

Голос доносился до него словно издалека. Седрик сел на выскобленный пол, еще сырой после того, как его вымыли служанки, и прислушался к звукам, которые издавал выживший малыш, сосавший грудь матери. Точка Фортуны оставалась в созвездии Близнецов ровно столько, сколько понадобилось, чтобы младенец появился на свет при ее благословении, но изменила свое положение, прежде чем смог благополучно родиться второй ребенок, и Рак раздавил его своими клешнями. Мертвое тельце уже завернули в чистую ткань и отложили в сторону. Позвали священника, который произнес молитву на латыни, а затем на архаичной форме французского, понятной матери, и ушел, перекрестившись.

Оуэн погрузился в мир за гранью усталости, где мучительная боль в руке стала сладостной наградой, а близость к новой жизни – даром, возвысившим его над страхами, надеждами и мелкими заботами тех, кто его окружал.

А еще он забыл о своем вымышленном имени.

– Месье де Монтгомери! Королева требует вас к себе.

– Королева? – Неожиданно он вспомнил, кто он такой и где находится. Терпение не было отличительной чертой Екатерины Медичи. – Почему?

Шарль, отец одной живой девочки и одной мертвой, побледнел как полотно. Он изобразил на лице подобие улыбки и ответил:

– Королева узнала о нашей… радости. Она хочет взглянуть на молодого доктора из Шотландии, который сумел привести в мир живую девочку.

Оба ребенка были девочками. Живую родители были вынуждены назвать Викторией, в честь больного принца, осчастливившего своим появлением на свет королеву Франции Екатерину и Генриха II, ее мужа.

Здесь-то и крылась проблема. Сестра короля, вдовствующая королева-мать Шотландии, являлась самым могущественным союзником Франции в сложных политических войнах и воевала с Европой. Ее дочь Мария, официальная королева Шотландии, жила во Франции, вверенная заботам своего дяди, а при французском дворе находилось шотландцев ничуть не меньше, чем самих французов, и любой из них мог в первые минуты разговора догадаться, что шотландец с полосами морковного цвета и опасными для дам глазами, которые при определенном освещении казались карими, а порой становились зелеными, мало что знает о Шотландии, о ее народе и политике.

Если они поймут, что он англичанин, его могут отправить в Англию, чтобы там предать суду за ересь. Или пригласить одного из представителей его преосвященства Папы Павла IV, чтобы он свершил правосудие прямо здесь. Инквизиция активно действовала во всей Европе, в том числе и во Франции. В любом случае он умрет на костре, если ему повезет, или под пытками, если удача от него отвернется.

Седрик Оуэн поднялся на ноги и потянулся за своей рубашкой, которую аккуратно положил на комод в углу комнаты. Он никогда не придерживался моды, принятой в Лондоне и пробравшейся в Кембридж – двор в миниатюре.

Французский двор даже больше английского славился своим трепетным отношением к одежде, а королева являлась законодательницей моды. Оуэн окинул себя придирчивым взглядом. Панталоны были чистыми, но это лучшее, что про них можно было сказать; ткань хоть и самая хорошая, какую удалось достать в Кембридже, но домотканая, она вряд ли могла произвести впечатление на самых роскошных аристократов Европы. Зато плащ из коричневого бархата отлично сочетался с костюмом такого же цвета. Оуэн вспомнил – и теперь пожалел, – что поверил дочери торговца тканями, уверявшей его, будто этот цвет прекрасно подходит к цвету его глаз. Правда, плащ вместе со шляпой все равно остался у него дома.

Он поднял глаза и обнаружил, что на него смотрит Шарль.

– Королева будет снисходительна к вашему внешнему виду. Ей важны ваши умения, а не демонстрация мастерства вашего портного.

Оуэн низко поклонился, потому что это было легче, чем говорить, и показал на дверь. На пути к ней они миновали маленький гроб, в котором лежало тельце младенца.

Седрик Оуэн ни разу в жизни не был при дворе. Он шагал по коридорам, по сравнению с которыми коридоры его родного Кембриджа казались серыми и непримечательными, а ведь он считал их великолепными. Они поднялись по бесконечным лестницам, и в конце концов его завели в переднюю перед спальней маленького принца: обшитое дубовыми панелями помещение, где пахло серой и маслом розмарина и едва различимо – розовой водой и болезнью. Ставни на окнах были закрыты с одной стороны, чтобы не впускать внутрь вечернее солнце, и открыты с другой, так что в комнате гулял легкий ветерок, что само по себе показалось Седрику Оуэну чудом.

В одном углу комнаты столпились несколько мужчин средних лет, которые, судя по всему, считали, будто длинные бороды и черные одеяния придают им ученый вид. Оуэн заметил их краем глаза и решил, что они не представляют для него опасности.

Все внимание в комнате было приковано к королеве, облаченной в шелковое платье цвета слоновой кости, с бантиками на талии и по подолу; алмазы, чья стоимость вполне могла составить выкуп за императора, украшали ее волосы и шею. Оуэну хватило одного взгляда, чтобы понять, что ее величество недавно плакала, хотя фрейлины, занимавшиеся ее внешностью, постарались это скрыть при помощи косметики.

Как профессионал, он не мог не восхититься выдержкой королевы. Прошло всего два месяца после родов, но Екатерина Медичи выглядела так, словно миновало два года. Весь двор знал, что ее муж, король Франции, обожает свою любовницу Диану де Пуатье, а с женой спит, исполняя свой долг, чтобы дать наследников короне. То, что брошенная женщина может выглядеть так царственно, как выглядела она в данных обстоятельствах, являлось очередным свидетельством ее воспитания в семье Медичи. Власть порождает власть, а Медичи никогда не страдали от ее отсутствия. Сейчас она окружала королеву ореолом, делая всех остальных маленькими и незначительными.

Оставшись перед королевой в одиночестве, Седрик Оуэн низко поклонился и смущенно стоял, опустив глаза и сложив перед собой руки, не имея ни малейшего понятия, как вести себя в присутствии королевы.

– Ты можешь на нас посмотреть. – Она великолепно говорила по-французски, лишь с едва заметным итальянским акцентом. – А затем ты осмотришь нашего сына и скажешь нам, какие еще можно использовать методы, чтобы его вылечить.

– Миледи… Ваше величество… – Неожиданно Оуэну отказало его знание французского. – Я принимаю роды и даю лекарства, которые, по моим представлениям, могут помочь моим пациентам. Я обращаюсь к небесам за мудрым советом, а также изучаю сущности мужчин и женщин, чтобы вернуть их в равновесие. К сожалению, я не обладаю умением лечить детей. Ваше величество собрали в этой комнате гораздо более опытных и достойных лекарей, чем я.

Среди одетых в черное мужчин, которые делали вид, что не слушают их разговор, пронесся легкий шорох. Оуэн понял, что вряд ли сумел завоевать их расположение.

– Никому из этих людей так и не удалось избавить нашего сына от лихорадки, я уже не говорю о том, чтобы вылечить его совсем. Мы желаем, чтобы ты посмотрел на него свежим взглядом и оценил его состояние. Говорят, что ты не считаешь телесные жидкости главным показателем при постановке диагноза.

Это было спорным заявлением и чуть не стоило Оуэну обучения в Кембридже. В комнате повисло напряжение, хрупкое, словно тонкий лед, что может проломиться от одного неверного движения.

Где-то в глубине сознания Оуэна, неслышный для других, родился высокий, прозрачный звук – предупреждение голубого камня.

Всякий раз, когда он это слышал, его жизнь круто менялась.

Он вздохнул, вытер вспотевшие ладони о полу рубашки и сказал:

– Ваше величество, я считаю, что Парацельс[2] был прав и что жизнь определяется равновесием трех элементов: солей, серы и ртути. Я продолжаю полагаться на проверку шести пульсов на каждом запястье, но даю им объяснение другим, новым языком. Оценка качества телесных жидкостей играет свою роль, но не является единственным и полным объяснением законов жизни.

Они возненавидели его за эти слова – похожие на воронов мужчины в черных одеяниях, и они не были глупы; они улавливали фальшь так же легко, как чувствовали запах разложения. По закону больших чисел по крайней мере один из них наверняка был шотландцем и, значит, мог раскрыть его обман.

Оуэн уже собрался повернуться к ним спиной, когда один из них, моложе остальных лет на десять, посмотрел на него через всю комнату и едва заметно кивнул. Королева это заметила.

– Мишель, друг мой, у вас появился союзник.

– И я очень этому рад. – Мужчина поклонился так низко, что Оуэн разглядел жирное пятно на его шапочке. У него оказался на удивление приятный голос. – В таком случае, возможно, мы с ним могли бы начать…

В спальне у них за спиной раздался стон, который перешел в крик, к нему присоединился еще один. Королева резко повернулась и покачнулась, она была в туфлях на высоком каблуке, увеличивавших ее рост, но не предназначенных для быстрой ходьбы.

В спальне принца чей-то бас заставил крики стихнуть, но всего лишь на мгновение. Затем королева добралась до двери, распахнула ее, и наружу вырвалось горе, которое окутало всех присутствующих.

Внутри царили неразбериха и страшный шум, понять можно было только то, что юный принц умер.

Невысокий юноша с приятным голосом незаметно пробрался сквозь хаос и остановился, прижавшись плечом к плечу Оуэна, а затем отвел его назад, к дальней стене.

– Мы уйдем, когда это будет можно. Вы живете неподалеку?

– На южном берегу, дом Анжу.

– Насколько я помню, это довольно невзрачное место, но там чисто. Вы сделали хороший выбор для человека, приехавшего в чужой город. Мы должны туда отправиться, только сначала сделаем небольшой крюк и зайдем ко мне. У меня есть письмо от некоего молодого человека, и в конверт вложена еще и рекомендательная записка от доктора Джона Ди, весьма знаменитого джентльмена. Вам что-нибудь о нем известно?

Несмотря на страшную жару, внутри у Седрика Оуэна все заледенело.

– Я отправил письмо еще более знаменитому врачу в Салон, – сказал он. – И ничего не посылал в Париж.

С радостью отметив, что голос прозвучал ровно и спокойно, он посмотрел в глаза, которые смеялись и одновременно пытались его предостеречь.

– Меня призвали сюда три дня назад из моего дома в Салоне. Ваше письмо догнало меня, а за ним второе, от моего друга доктора Ди, в котором он рассказал мне об очень талантливом молодом человеке, владеющем одним особенным камнем, – сообщил Мишель де Нострадамус, врач, астролог и предсказатель. – Возможно, нам следует…

И снова ему помешали неотложные дела королевской семьи. Королева с грациозностью кошки вышла из спальни и принялась раздавать приказы всем, кто попадался у нее на пути.

Все происходило очень быстро.

Возле двери возник герольд в голубой ливрее, получил указания и исчез.

Сквозь толпу прошел священник, словно пронеся с собой застоявшийся воздух, и присоединился к двум другим, которые уже находились в комнате принца. Одеяние этого служителя церкви было золотым, а распятие могло посоревноваться стоимостью с алмазами королевы.

Появилась женщина с черным платьем и черными драгоценностями, а также гагатовыми украшениями и кружевами для волос королевы. После того как ее величество их одобрила, их отнесли в соседнюю комнату.

Врачи, не сумевшие спасти принца, столпились в углу, похожие на овец в черных шапочках. От них волнами исходил запах страха.

Екатерина Медичи окинула их взглядом и ледяным тоном сказала:

– Вы пойдете с нами. Прямо сейчас.

Предложение прозвучало довольно зловеще.

Седрику Оуэну можно было и не слушать предостерегающий сигнал, прозвучавший у него в ушах, он и без того понял, как близко к нему подступила смерть. Волею судьбы и благодаря тому, что Мишель де Нострадамус вовремя отвел его в сторону, они оказались далеко от одетых в черное врачей. А королева, похоже, забыла об их существовании.

Оуэн почувствовал, как кто-то потянул его за рукав. Приятный голос проговорил:

– Думаю, нам лучше уйти. Я тоже не успел осмотреть юного принца и, значит, невиновен в его смерти. Я почту за честь, если вы согласитесь выпить со мной вина и пообедать у вас дома. Нам нужно поговорить о вещах, которые не стоит обсуждать при посторонних. Особенно я бы хотел взглянуть на камень, который вам принадлежит и является наследием вашей семьи.

– А этому камню нужна ваша смерть? – к концу трапезы спросил как бы между прочим Нострадамус.

Голубой камень лежал на столе, этот третий участник необычного разговора успокаивал и одновременно тревожил.

Вино было красным и не слишком кислым. Мадам де Руэн, хозяйка дома Анжу, хотя и содержала ничем не примечательный дом, но сделала из него нечто особенное, к тому же она превосходно готовила. Жареные голуби с миндалем и портвейном могли бы посоперничать с блюдами, которые подавали при дворе. Она сама принесла обед в комнату Седрика Оуэна на втором этаже, застелив белой льняной скатертью стол, а вино разливала в чаши из хорошо вываренной кожи.

Теперь, когда вина осталось лишь на дне бутылки, оно немного помутнело. Седрик Оуэн вертел свою чашу в руках и раздумывал над вопросом гостя. Он до сих пор не знал, как относиться к Нострадамусу; молодой человек не был назойливым, как раз наоборот, демонстрировал безупречные манеры. И не пытался главенствовать, как это иногда позволял себе доктор Ди. Короче говоря, он не боялся камня и не пытался им завладеть.

Оуэн решился показать свое сокровище только нескольким людям, которым мог доверить саму жизнь. Большинство из них, увидев сходство с человеческим черепом, в первый момент испытывали смущение. Некоторых охватывал страх, они старались отойти подальше и избегали разговоров о камне, но другие – и, по его мнению, они представляли самую серьезную опасность – смотрели на него, охваченные страстью, граничащей с вожделением, и их приходилось избегать.

С врачом королевы дело обстояло иначе; Нострадамус аккуратно разложил свою салфетку, чтобы Оуэн смог устроить на ней камень, потом встал, проверил, хорошо ли заперта дверь, и открыл ставни окна, выходящего на запад, чтобы впустить прохладные лучи закатного солнца.

Свет разбудил дремавший в глубине голубого камня огонь, который наполнил пустые глазницы и заострил идеальной формы скулы. В этой компании признавали мудрость и опыт древнего артефакта, и он ожил, ощущая доверие.

– Можно его потрогать? – спросил Нострадамус. Оуэн кивнул, и молодой врач положил руку на основание каменной идеи, а потом надолго замолчал. Убрав руку и подняв чашу с вином, он задал свой необычный вопрос:

– А этому камню нужна ваша смерть?

Оуэн задумался над ответом. Он не ощущал никакой опасности. Тревожный сигнал, который он услышал в комнате королевы, давно стих; какая бы возможная судьба ни ждала его тогда, сейчас все успокоилось, и перед ним лежала новая дорога.

– Я получил камень от своей бабушки, – выговорил он наконец. – Мое первое осознанное воспоминание – голубой огонь в его глубине, который звал меня и которому я ответил; так всегда обстояло с избранниками. Я должен был получить его в свой двадцать первый день рождения, но мою бабушку убили по приказу советников короля Генриха, отца нынешней королевы.

– За ересь? – осторожно спросил Нострадамус.

– За что же еще? Ее должны были повесить, но она вступила в схватку с мужчинами, пришедшими за ней, и погибла от удара меча. Мой двоюродный дедушка, который был хранителем до нее, умер точно так же, а его мать погибла от удара ножа, когда вор решил завладеть камнем. В нашей семье все знают, что хранитель голубого камня умрет из-за него, но жизнь с ним будет богатой событиями и долгой – никто из моих родных не умер раньше, чем достиг шестидесяти лет. Таким образом, получается, что камень является одновременно даром и проклятием, что он дает долгую жизнь, наполненную всевозможными радостями, – и сулит насильственную смерть.

Нострадамус сплел пальцы и посмотрел поверх них на Оуэна. Он несколько раз моргнул и так же мягко спросил:

– И, несмотря на это, вы любите свой камень?

Оуэн не ожидал такого вопроса и потому задумался. Но раньше, чем ответ созрел в мозгу, заговорило сердце.

– Он суть и свет моей жизни, моя величайшая любовь, – честно признался Седрик.

Даже самому себе он никогда этого не говорил. Обнажив свою душу, Оуэн обхватил обеими руками камень, который так любил. Он был такого же размера и формы, что человеческий череп, какие врачу доводилось держать в руках во время обучения, с высокими, выступающими скулами и глубокими глазницами; казалось, они не были пустыми и череп следил за врачом, когда тот перемещался. Нижняя челюсть свободно двигалась, но была каким-то образом надежно закреплена и неотделима от черепа, в отличие от человеческой, – только этим он отличался от своей модели.

Поверхность камня была идеально гладкой, и на ней не оставляли следов ни пыль, ни грязь, ни человеческие пальцы. Сегодня в комнате на втором этаже дома Анжу он был теплым на ощупь, как уже случалось один или два раза после перехода к новому владельцу. Он вибрировал, и его песня звучала у Оуэна в ушах.

От голубого цвета, который испускал камень, захватывало дух – бледная, пронзительная, холодная чистота рассветного неба над открытым морем. Глядя на него, можно было представить, будто смотришь в бесконечность, место, где нет ни потолка, ни стен, только вечный мир и покой.

Оуэну потребовалось лишь небольшое усилие, чтобы полностью открыть камню свое сознание. У него возникло ощущение, будто он вошел в огромное помещение или читальный зал библиотеки, где его ждет старый друг. Это переживание всегда было для него личным, глубоко запрятанным. Теперь же он погрузился в него осторожно, опасаясь обнаружить Нострадамуса впереди. Облегчение, испытанное им, когда этого не произошло, лишило его сил и наполнило глаза слезами. Он потянулся к чаше с вином и почувствовал, как кто-то вложил ее ему в руку.

– Нет ничего, постыдного в том, чтобы любить этот камень, – сказал Мишель де Нострадамус. – Он столь же великолепен, как и египетские пирамиды, такой же древний и наделен такой же мудростью. Но одновременно он намного уязвимее любого древнего памятника, потому что в нашем мире есть люди, готовые его уничтожить и лишить землю даров, которые он сулит. Хорошо, что вам удалось пройти такой длинный путь и сохранить жизнь.

Еще ни разу до сих пор суть камня не была угадана так точно. Даже Джон Ди, обладавший удивительной проницательностью, не задавал своих вопросов с таким тактом и не соглашался с готовностью с тем, что есть вещи, о которых говорить нельзя.

Ощутив свободу, какой он не знал в Кембридже, Оуэн сказал:

– Доктор Ди считает, что этот камень не одинок, что есть еще и другие, они будут собраны вместе в далеком будущем, чтобы защитить мир от страшного зла. Вы с ним согласны?

Собеседники, не отдавая себе в том отчета, перешли на греческий, язык врачей, который мало кто из окружающих знал. Это добавило значимости их разговору и углубило взаимопонимание.

Задумчиво, по-прежнему на греческом, не сводя глаз с голубого сияния камня, Нострадамус сказал:

– У меня есть еще бутылочка вина, которую я купил у милейшей мадам Руэн. Если вы нальете нам обоим, вероятно, мы сможем поговорить о том, что следует хранить в тайне.

Они выплеснули остатки старого вина в очаг и налили в чаши другое, гораздо лучшего качества, и его фруктовый аромат наполнил комнату, соединившись с голубым сиянием камня.

– Я согласен со всем, что сказал вам доктор Ди, – удовлетворенно вздохнув, проговорил Нострадамус. – И могу добавить то, что мне удалось узнать в Египте. Ваш камень – один из тринадцати таких же камней, созданных после наводнения, поглотившего великую Атлантиду. Те, кто остался в живых, хотели сохранить свою мудрость, чтобы противопоставить ее наступающему потоку невежества, грозящему натопить землю. Для этого они собрали со всего мира камни разных оттенков и мастерски вырезали из них прекрасные вещи. Девять камней имеют цвет и форму черепов человеческих рас. Четыре, прозрачные, точно стекло, изображают животных, которые ходят, ползают или летают.

Он говорил правду. Об этом замерший в неподвижности камень сказал Оуэну. Тот внимал всем своим существом, кожей и сердцем, словам француза, рассказывавшего ему историю камня по-гречески.

– Магия, с помощью которой вырезаны камни, и наполнившие их знания выше нашего понимания, но это было сделано. Через многие поколения, когда работа подошла к концу, камни-черепа разделили, как бусины с нитки. Каждый вернулся в место своего рождения на хранение до тех времен, когда возникнет нужда их объединить, чтобы предотвратить грядущую катастрофу. В каждой стране выбрали хранителей, чтобы они берегли знание о том, что следует сделать с камнями в случае необходимости.

Несмотря на то что вечер был холодным, на лбу Оуэна выступил пот.

– В таком случае я потерпел поражение в самом начале, – сказал он. – Моя бабушка умерла, не успев передать мне то малое, что знала. Слишком многие члены нашей семьи расстались с жизнью из-за этого камня. Если мы и обладали когда-то необходимыми знаниями, они до меня не дошли, и я ничем не смогу поделиться с теми, к кому камень перейдет после меня.

– Вы ошибаетесь! – Нострадамус стукнул рукой по столу. – То, что утеряно, можно снова найти. Это дело вашей жизни. Перед вами стоят три задачи, Седрик Оуэн: понять, в чем состоит мудрость живого камня, записать свое знание так, чтобы оно не было снова утеряно или обнаружено теми, кто захочет использовать его в дурных целях, и спрятать камень, чтобы никто не наткнулся на него случайно или с порочными намерениями, до тех пор пока не возникнет необходимость его использовать.

В самом начале Нострадамус произвел на Седрика Оуэна впечатление человека сдержанного, со спокойным, веселым голосом. Сейчас он больше не был таким. Он наклонился вперед в тускнеющем свете дня, и его лицо превратилось в зловещую маску, состоящую из теней и резких линий, голос звучал хрипло.

Он потянулся через стол и схватил обеими руками ледяные ладони Оуэна.

– Вы должны это сделать. Если один из тринадцати камней-черепов будет утерян до наступления решающего момента, невозможно будет составить целое и мир погрузится в такой мрак и отчаяние, что наше нынешнее печальное положение покажется раем по сравнению с ним.

Выпустив руки Оуэна, Нострадамус приблизил ладони к камню, не касаясь его, но держа их совсем рядом, словно пытался передать ему свои слова или услышать послание камня, воспользовавшись заклинанием, которого Оуэн не знал.

– Постарайтесь не совершить ошибки, – продолжил он. – Атаки на вашу семью не были случайностью. В мире действуют силы, которые не хотят, чтобы он стал лучше, их питают смерть и разрушение, страх и боль, они желают, чтобы так продолжалось и дальше, чтобы на земле правило царство зла. Они подчиняют людей своей воле; умных, думающих людей, уверенных в том, что они могут взять предложенную им власть и направить ее на служение добру. Но у этой власти иная суть, она ломает их всегда, а ее главная цель – сделать так, чтобы тринадцать камней никогда не соединились и не спасли нас от страшных страданий.

– Вы имеете в виду церковь? – шепотом спросил Оуэн.

– Ха! – Предсказатель королевы выплюнул вино в очаг. – Церковью правят глупцы с извращенными умами шлюх и ревностью брошенной королевы. Они знают о существовании мест, куда не могут – и не смеют – попасть, и они будут сжигать нас на кострах, чтобы не признаваться в своей несостоятельности и не позволить тем из нас, кто путешествует между мирами, рассказать остальным о том, что мы видели, поскольку это не соответствует их убогому взгляду на вселенную.

Словно под влиянием еретических слов, волосы его вздыбились, окружив голову ореолом, и он посмотрел на Оуэна диким, свирепым взглядом.

– Да, я говорю о церкви, но она не всегда такой была и изменится в будущем. Церковь является инструментом для тех, кто стремится к власти. Через несколько веков государство станет таким же сильным, и жалкие священники лишатся своего влияния. Появятся люди, обладающие могуществом, о котором мы можем только мечтать, и вашему камню будет угрожать еще более страшная опасность. Вот почему необходимо положить конец роду хранителей, а камень спрятать, чтобы защитить его от алчности этих людей.

– Я вас не понимаю.

– Подождите. – Нострадамус поднял руку. – Нужно закрыть ставни, прежде чем мы поговорим об этом. Но сначала вы должны кое-что увидеть, чтобы понять, что находится у нас в руках. Доктор Ди показал вам, как в кристалле преломляется солнечный свет?

– Да, показал.

Это было последним уроком доктора Ди – дар, расширяющий границы духа и интеллекта. Оуэн до сих пор испытывал восторг от своего нового знания.

– Прекрасно. Тогда приступим.

В глубине души Нострадамус был магом. Он достал из кармана осколок прозрачного кристалла и широким жестом положил на стол в том месте, куда падали последние лучи заходящего солнца. Он пощелкал языком, сдвинул кристалл, а затем переместил белую льняную салфетку, чтобы свет, льющийся из кристалла, соединился с солнечным, не касаясь поверхности стола.

Он помедлил мгновение, а затем убрал руку. На столе расцвела радуга в форме веера, красная с одной стороны и фиолетовая – с другой.

Оуэн тихонько вскрикнул. Он уже видел такое однажды, но на столь безграничную красоту человек готов смотреть снова и снова.

– Таким образом, становится ясно, что солнечный свет состоит из семи цветов, – сказал довольный Нострадамус. – Радуга возникает, когда свет встречается с дождем, вот на небе и появляется разноцветная арка.

– Пятый – голубой цвет дневного неба, такой же, как у живого камня, – подхватил Оуэн. – Когда я был совсем маленьким, бабушка мне это показала. Мы носим с собой частичку радуги.

На столе перед ним лежало доказательство, пятый цвет, находящийся между зеленым и темно-синим, точно такой же, как небесно-голубой цвет черепа.

– А рассказала вам бабушка, почему ваш камень назван сердцем мира?

Оуэн покачал головой. Нострадамус улыбнулся, довольный тем, что обладает знанием, которого не было у пожилой женщины.

– В таком случае я вам покажу.

Он ловко вытащил из кармана кусочек черного янтаря и белый камешек и положил их в конце радуги, сначала черный, потом белый.

– Всего в мире девять цветов; семь цветов радуги, а также черный, принадлежащий темноте, и белый – свету. Голубой является пятым цветом из девяти, иными словами, центральным, точкой, вокруг которой все вращается, ключевым камнем в мировой арке. Древние это знали, а мы забыли. Голубому дано сердце зверя и сила вызвать остальные двенадцать частей духа и плоти, чтобы составить целое.

– Какого зверя? – нахмурившись, спросил Оуэн.

– Уробороса,[3] о котором говорил Платон. Он обладает безграничным могуществом, а также воплощает в себе дух земли и восстанет, когда ей будет грозить смертельная опасность. Что еще может спасти мир от ярости Армагеддона?

Увидев непонимание на лице Оуэна, Нострадамус встал, словно затем, чтобы придать весу своим словам.

– Плоть великого змея состоит из четырех звериных камней. Мне неизвестна природа этих зверей, и я не знаю, как сделать так, чтобы собрать их вместе, – вы должны это выяснить. Единственное, что я могу вам сказать: жизнедух змея рожден девятью камнями радуги, окружающими землю. Древние знали о струящихся вокруг нас потоках могущества, хотя мы их не видим и не чувствуем. Они их изучили и создали на основании своих знаний великие артефакты: пирамиды и каменные круги, а также гробницы, где мертвые охраняют источники великой силы. В девяти таких источниках они добыли камни. В назначенное время, при благоприятном расположении звезд, если будут собраны все девять камней, цветные камни радуги смогут соединиться со звериными камнями и превратиться в Уробороса.

Оуэн смотрел на него, пытаясь представить себе, как такое возможно. Предсказатель королевы наклонился вперед, положив руки ладонями вниз на стол и прищурившись.

– Тринадцать камней порождают змея. Вы понимаете?

– Но зачем? – спросил Оуэн. – Зачем это нужно? Что может сделать змей?

Нострадамус устало опустился на свой стул.

– Этого мы не знаем и не можем знать, потому что ситуация, требующая его появления, еще не сложилась. Если человек действительно причина всего зла, тогда единственный ответ: змей очистит землю от нашего жалкого присутствия. Я надеюсь, что это не так, что великий змей сумеет найти в людях проблески добра и повернуть поток разрушений вспять, но наверняка ничего сказать нельзя.

Солнце почти село, и радуга практически погасла. Живой камень притягивал свет огня и проливал его теплое сияние на стол.

– В таком случае получается, что я, возможно, держу в руках судьбу человечества, – с тяжелым сердцем проговорил Оуэн. – Мне совсем не хочется брать на себя такую ответственность.

– И возможно, от вас зависит его спасение. Не берите на себя роль судьи, потому что она не ваша.

Нострадамус пробежался руками по столу, собирая свои камни, затем закрыл ставни, быстро достал кремень и трут и зажег две короткие сальные свечи, стоящие на столе. Новый свет и новые тени окутали камень-череп, и в его глубине засиял огонь.

Нострадамус налил вина в чаши и, наклонившись вперед, чтобы его не подслушали, сказал:

– А теперь давайте рассмотрим ваши задачи в обратном порядке. Когда придет время, вы должны спрятать камень так, чтобы его не нашли до наступления нужного момента. А до того вам следует восстановить знания, которыми владели ваши предки, и сохранить для тех, кто придет после вас.

Оуэн в отчаянии опустился на стул.

– Как? Вся Европа находится во власти инквизиции, из тех, кто мог бы меня чему-нибудь научить, никого не осталось.

– Вы покинете Европу.

Нострадамус развернул свой стул и сел, касаясь плечом плеча Оуэна. Затем переставил свечи так, что их свет пролился на безупречный голубой камень в тех местах, где должны были быть глаза.

– Пришло время откровений, хотя и им есть предел, – печально проговорил он. – Вы, Седрик Оуэн, девятый член вашей семьи, носящий это имя, избраны для того, чтобы построить мост между прошлым, настоящим и будущим. Вы не можете этого изменить, так же как я должен исполнить свой долг и открыть вам правду. Камень действительно потребует вашей смерти, но он предлагает вам, и вы это знаете, долгую, наполненную жизнь, в которой великие радости уравновесят боль от потери в конце.

Глаза предсказателя потемнели, руки лежали неподвижно, точно у мертвого, белее, чем кость. Его голос, казалось, доносился с другой стороны комнаты и был проникнут мощью, хотя и звучал не громче шепота. Позже Оуэн даже не мог вспомнить, на каком языке говорил Нострадамус. Но ему показалось, что это была латынь.

– Вы отправитесь в местечко к югу отсюда, где когда-то правили мусульмане и где река впадает в океан. Там вы сядете на корабль и поплывете в Новый Свет, чтобы отыскать его древнейшую область и встретить тех, кто сможет объяснить вам природу войны, которая разразится в конце времен, а также расскажет, что мы должны сделать, если хотим выжить. Им известна природа и душа голубого камня. Они поведают вам, как лучше раскрыть его секреты и сохранить их навечно. Я всего лишь любитель в подобных вещах, и моя роль состоит в том, чтобы передавать провидения других, но я могу вам сказать, что в конце концов вы должны будете вернуться в Англию и найти место белой воды и камня. Спрячьте там вашу тайну, а затем позаботьтесь о том, чтобы те, кто придет после вас, смогли понять, что они получили и что должны сделать.

Оуэн долго ждал, когда в глаза его собеседника вернется жизнь. Достаточно долго, чтобы подумать о том, как он поедет на юг, туда, где река впадает в море. Он слышал крики чаек и голоса рыбаков и не сомневался в реальности происходящего. Он почувствовал, как пол под ним закачался, словно палуба корабля, и уловил острый, соленый запах моря.

И, будто издалека, увидел, что Мишель де Нострадамус пришел в себя, замер, посмотрел на него и коротко улыбнулся.

– Хорошо. Дело сделано. Я выполнил свою часть сделки. А теперь я хочу задать вам вопрос, который, возможно, покажется вам странным. Вы целитель или хирург?

– Я только целитель. Я не имею ничего общего с брадобреями, отворяющими кровь, и теми, кто работает ножами.

– И тем не менее вам понадобятся кое-какие знания. У меня дома есть монография доктора Джованни да Виго, который был хирургом самого Папы, а также несколько работ мавра аз-Захрави, которого вы наверняка знаете как Абулкасиса. Я считаю, что он лучше остальных сумел соединить медицину, хирургию и астрономию. Вы говорите по-испански?

– Да. Во время обучения я провел полгода в Кадисе, где изучал приемы мавританских врачей.

– В таком случае у вас уже есть основа для того, чему я собираюсь вас научить. Великолепно.

Нострадамус поклонился, и Оуэн снова увидел верхушку его шапочки.

– Для того чтобы отправиться в путешествие, сейчас слишком жарко, а в Париже будет объявлен траур по юному принцу. Вы не сможете покинуть город по меньшей мере десять дней. Если вы придете ко мне завтра в шесть часов утра, я дам вам две книги, о которых говорил, и вы сможете прочитать их в моем присутствии, задавая мне любые вопросы. После этого вы будете знать достаточно для того, чтобы делать операции, если возникнет необходимость. Главным образом вы будете изучать ампутации.

У двери он повернулся, и Оуэн заметил, что глаза его по-прежнему черны.

– До завтра. Я оставляю вас наедине с вашим живым камнем. И желаю вам успеха в вашем предприятии. От вас зависит судьба миров и людей.

ГЛАВА 4

Гора Инглборо, Йоркшир-Дейлс

Май 2007 года

Стелла хотела вернуться в пещеру, но спасатели ее не пустили.

Она добралась до машины в восемнадцать минут четвертого. К половине она сняла свой костюм и переоделась в шорты и чистую футболку, протерла руки и лицо влажной салфеткой, выпила половину бутылки воды, а остальное вылила себе на голову, затем нашла место, скрытое от дороги, чтобы облегчиться, съела бутерброды с сыром и томатом, которые слегка закисли после целого дня на солнце, но Кита так и не было. Она позвонила ему на мобильный телефон.

Без четверти четыре, когда он ей не ответил, она позвонила в отель, колледж Бидз в Кембридже и двум его лучшим друзьям, с которыми познакомилась в Северном Йоркшире и которые не должны были запаниковать. Она сказала всем, что не может его найти. Она не стала говорить про череп и охотника за драгоценностями.

В половине пятого, несмотря на то что солнце еще пригревало ей спину, у нее были такие ледяные руки, что она едва могла удержать мобильный телефон. В конце концов она позвонила в полицию, а те вызвали спасателей-спелеологов. Тут же я вился большой отряд – двенадцать мужчин и женщин, живших ради возможности спуститься под землю.

Их было много, и в высшей степени квалифицированных, к тому же они привезли с собой кучу самого разного оборудования: коротковолновые радиоприемники, клинометры, приспособления для спуска и подъема, блоки и вороты, веревки, компасы и карты всего комплекса Белых скал, рядом с которыми ее нарисованная от руки карта выглядела детской мазней.

Однако они были спелеологами и знали, что она принадлежит к их числу, поэтому сочувствовали ей и старались быть помягче.

– Это хорошо… правда хорошо. Мы работали здесь в ноябре, и это было ужасно. Вполне понятно, как он мог свалиться в том узком проходе.

– А проползти по этому уступу… просто фильм ужасов… нам следовало его закрыть, когда мы увидели его в первый раз. Он пошел туда, да?

– Глубина не меньше четырехсот футов. Он ведь там упал? В том месте?

– Внизу вода. Он мог остаться в живых…

– Вы считаете, что в стене есть проход? Правда? И настенные рисунки в пещере? Может, завтра сходим посмотреть. Разумеется, вы будете считаться первооткрывательницей, но мы составим подробную карту. Энди! Где Энди? Кто-нибудь видел…

– Хорошо, что вы не были связаны веревками. Это правильно. Это было вот здесь, в проходе, да?

– Я не знаю!

Эхо ее крика пронеслось над горами. Следом воцарилась мертвая тишина. Стелла чувствовала, как они обмениваются взглядами у нее за спиной, как закатывают глаза, а в следующее мгновение они занялись делом, собрали свое оборудование, переговариваясь при помощи сигналов, которые подавали руками и глазами.

Они оставили ее на попечение молодой женщины, сержанта полиции, которая держала в руках радиоприемник и задавала правильные вопросы. И все это время камень-череп лежал в ее рюкзаке, сияющий, точно молния, и нашептывал ей бесконечные предупреждения.

Из-за него, из-за его настойчивого шепота она рассказала полуправду и не стала говорить, чем закончилось их приключение. Ради камня и Кита, рискнувшего жизнью, а еще из-за опасности, которая была реальной, и она не знала, может ли сейчас чувствовать себя защищенной.

Из-за всего этого она не сказала, что они делали в пещере и что там нашли, не сообщила, что их преследовали, что они разделились и что она не имеет ни малейшего представления о том, где он упал и упал ли вообще, потому что находилась слишком далеко позади; она только предположила, где это могло случиться, и молила Бога, чтобы ошиблась.

– Мы проведем там час. Может быть, чуть больше. Вам нужно перекусить, хорошо?

Неопреновая рука похлопала ее по плечу. Полдюжины лиц наградили улыбкой и отдали себя во власть мрака ради нее и ради глупой лжи. Она улыбнулась в ответ, стараясь выглядеть не слишком испуганной, и отправилась к своей машине.

– Миссис О'Коннор?

К ней направлялся другой полицейский – высокий мужчина в плоской шляпе и более впечатляющей форме, чем у молодой женщины, которую она оставила у входа в пещеру. Он вышагивал по склону и возбужденно размахивал руками.

– Миссис О'Коннор…

Среди папоротника паслись овцы; ярочки и ягнята с длинными хвостами резвились, забыв о сочной траве. В голубом небе пронесся канюк. Камень пропел высокую ноту, предупреждая об опасности, как это было в пещере.

Стелла спросила себя, не сходит ли она с ума, и наклонилась, чтобы заглянуть в зеркало машины и убедиться, что она все та же женщина, которая проснулась сегодня утром с переполняющей сердце радостью. На нее смотрело ее собственное лицо, худое, с резкими чертами и таким количеством веснушек, что его никто не назовет изысканным, а сейчас на коже еще к тому же была грязь в тех местах, где она не стерла ее салфетками, и уродливые красные полосы, а под глазами залегла синева, говорившая об усталости. Призрак Кита поцеловал ее волосы. «Прекрасная женщина, я люблю тебя, в каком бы количестве грязи ты ни извалялась».

– Кит…

– Миссис О'Коннор…

До нее наконец добрался запыхавшийся полицейский. Он наклонился и положил ладони на согнутые колени, пытаясь отдышаться.

– Миссис О'Коннор… нам нужно, чтобы вы… поднялись на склон. Ребята из отряда спасателей… связались с нами по радио. Им кажется, они нашли…

С громким стуком захлопнулась дверца машины.

– Ее зовут Коди. Доктор Стелла Коди. От того, что вы станете принижать ее достижения, никому не будет лучше.

– Тони!

Стелла покачнулась, и у нее подогнулись колени. Тони Буклесс, высокий мужчина с короткими седыми волосами и в безупречном костюме, охватил ее за руку и удержал. Стелла заставила себя заговорить ради него.

– Вам не нужно было приезжать… Я вам не звонила, чтобы вы приехали… это так далеко.

Он прижал ее к себе, и его голос прозвучал где-то глубоко у нее в груди.

– Я приехал не из Кембриджа. Я был в Харрогите, на конференции, а это совсем близко. Мне позвонили из офиса после того, как ты с ними связалась, и я выехал сразу, как только смог. Скажи, что мне сделать?

Тони Буклесс, сорок третий ректор колледжа Бидз в Кембридже, надежный, уверенный человек с военной выправкой, полученной много лет назад, и отточенным научными занятиями умом, по возрасту годился Стелле в отцы. Он был одним из двух свидетелей на их свадьбе. Стелла взяла предложенную руку и наконец, впервые за последние часы, ощутила реальную поддержку.

– Сделайте так, чтобы Кит был жив.

Ее голос прозвучал слишком резко в неожиданно наступившей тишине.

– О Стелла…

Он прижал ее к своей груди, словно хотел укрыть от всяких опасностей. Через ее голову он протянул полицейскому руку и представился.

– Профессор Энтони Буклесс, ректор колледжа Бидз, Кембридж. Доктор О'Коннор работал… работает у меня. И доктор Коди скоро будет работать. Если я могу чем-то помочь, прошу вас, скажите мне. Вы…

– Детектив-инспектор Флеминг, сэр, из полицейского управления Северного Йоркшира. Команда спасателей выполнила очень точные указания миссис О'Конн… то есть доктора Коди, и они нашли… место, о котором она говорила. Они находятся на глубине четырехсот футов, и им кажется, что они обнаружили… то, что искали.

Четыреста футов. Гравитация снова набросилась на нее: бездонный мрак, скользкий уступ, ведущий в зияющую пропасть.

«Этого хватит, чтобы отдать концы, свалившись вниз».

«Мы не свалимся вниз».

Четыреста футов.

Стелла подняла голову. Двое мужчин смотрели на нее, они ждали.

– Что я должна сделать? – словно в оцепенении спросила она.

Флеминг смотрел под ноги. Он был умным и воспитанным человеком, но не обладал умением разговаривать с людьми, которым была наделена его коллега, женщина-сержант.

– Нам потребуется… идентификация, но только когда они поднимутся на поверхность, через некоторое время. А пока, кажется, нам придется заняться… расследованием убийства. Сержант Джонс сказала мне, что вас кто-то преследовал в пещере… возможно, доктора О'Коннора столкнули с уступа. Вы дали показания на этот счет?

Он говорил не слишком ясными фразами, словно ходил по кругу, но она сумела понять из его слов только одно.

– Вы нашли Кита? С ним все в порядке?

– Дорогая моя, мы редко просим идентифицировать живых людей.

Тони Буклесс никогда не обращался с ней иначе как с равной. Пока Флеминг, поджав губы, пытался придумать новый способ запутать ее, ректор Бидза, наставник Кита, его начальник и друг, взял Стеллу за плечо и повернул к себе, глядя ей в глаза. В этом простом, спокойном акте сострадания была правда, которую она отказывалась увидеть и осознать.

Впервые в жизни Стелла почувствовала, как вокруг нее рушится мир. Она как будто раздвоилась: стояла на склоне холма и смотрела на инспектора полиции, который хотел начать расследование убийства, и одновременно замерла в полной темноте на узком уступе, не отводя глаз от удаляющегося света фонарика. Только в этой реальности Кит был жив.

Она видела, как Тони Буклесс открывает и закрывает рот, словно рыба под водой. Будто издалека она услышала, как он задал вопрос:

– Инспектор Флеминг спрашивает, был ли еще кто-нибудь в пещере, кто-то, кто хотел причинить вам вред. Ты можешь вспомнить?

Та часть ее, которая продолжала воспринимать окружающий мир, ответила:

– Я смотрела на него сверху вниз. Перспектива творит странные вещи, но мне показалось, что это был крупный мужчина, вроде вас обоих.

– Значит, это был мужчина, вы уверены? Вы его видели? Флеминг выхватил блокнот.

Неожиданно Стелла поняла, что с нее хватит инспектора Флеминга и его клинического энтузиазма.

– Нет, я его не видела, – с трудом сдерживая гнев, ответила она. – Да, я думаю, что это был мужчина, но уверенности у меня нет. Я находилась на стене над уступом. Кит забрал запасной фонарик и ушел вперед – он хорошо бегает и решил, что без меня сможет быстрее выбраться наружу. Я забралась на стену над уступом, чтобы не оказаться на дороге. Тот, кто прошел мимо, был подо мной. Я видела только фонарик у него на голове.

– Ты забралась на стену в пещере в темноте, без света? – Тони Буклесс посмотрел на нее с ужасом и благоговением. – Стелла, это… невероятно опасно.

Это был своего рода комплимент, и она почувствовала, что краснеет.

– У меня не было выхода.

Однако произвести впечатление на Флеминга оказалось не так просто. Он подошел к ней и положил руку на крышу машины.

– Наверняка вы можете мне рассказать что-нибудь полезное. С тех пор прошло четыре часа. Время уходит, а с ним мы теряем улики. Вы ведь это понимаете?

Она отошла в сторону, стараясь оказаться вне пределов досягаемости его взгляда.

– У меня не было света. Я цеплялась за стену, которая находилась под углом в десять градусов к уступу. Больше всего на свете мне хотелось не упасть и остаться в живых.

– Думаю, мы сможем отправить туда кого-нибудь, чтобы поискать следы, согласны?

В кармане у Флеминга оказался маленький радиоприемник. Инспектор отвернулся и быстро в него заговорил.

Тони Буклесс закатил глаза и сказал так, чтобы слышала только Стелла:

– Перед нами человек, который верит тому, что показывают по телевизору. Могу спорить, он заставит целую команду работать всю ночь, чтобы они попытались воссоздать все, что тут случилось. – Он не сводил глаз с ее лица. – Ну, по крайней мере, ты улыбнулась. Я рад. Но я все равно не понимаю, зачем кому-то преследовать вас в пещере. Представить себе, что вы с Китом могли кому-то так досадить, просто невозможно. Кто угодно, но только не вы.

– Он преследовал не нас. Мы нашли…

Она сбросила рюкзак, чтобы показать ему камень. Слова уже начали формироваться у нее в голове, она хотела рассказать о сделанном открытии, объяснить, поделиться радостью, которую только такой человек, как Буклесс, мог оценить.

Она так и не произнесла этих слов. В голубом уголке ее сознания живой камень отнял их у нее и подменил на свои.

– У Кита был хрустальный череп. Живой камень Седрика Оуэна. В рюкзаке. Я уверена, что тот, кто нас преследовал, охотился за ним.

– Живой камень Седрика Оуэна? – Глаза Тони Буклесса неожиданно превратились в окна, распахнутые в его душу, и в них застыла боль. – И рюкзак упал с уступа вместе с ним? Он пропал?

Стараясь спрятать лицо у него на груди, она снова его обняла.

– Мне очень жаль. Он не мог не пострадать после падения на камни с высоты четырехсот футов. Лучшее, на что мы можем рассчитывать, это что они найдут рюкзак. У нас будут осколки, и мы сможем объяснить, зачем туда пошли.

Ее ложь, как и всякая, пустила корни и стала реальностью.

Вместе с Тони Буклессом и инспектором Флемингом, которые шли за ней, Стелла вернулась к входу в пещеру, где сержант Цери Джонс выступала в роли радиооператора для команды спасателей. Она сидела рядом с приемником и вслушивалась в треск и шипение коротких волн, которые передавались на поверхность, потому что, какими бы продвинутыми ни были технологии, человеческие возможности ограниченны, когда речь идет об общении с теми, кто находится под землей.

Сержант рассказала новости под треск статических помех, даря надежду и отнимая ее.

– У основания стены обнаружили воду. До сих пор там никто не бывал. Они про нее не знали.

Цери Джонс была жилистой, с крупным носом и очень доброй. Она обращалась к Стелле, не глядя на мужчин. Специалист по пещерам разговаривала со своей коллегой, уроженка Йоркшира – с другой уроженкой Йоркшира, и ее акцент сам по себе нес надежду.

– Воду? – переспросила Стелла. – Не камни?

– Воду.

Надежда.

Легкий ветерок примчался из-за холма, взметнул волосы, прогнал на мгновение летнюю жару. Стелла обхватила себя руками, она не сводила глаз с входа в пещеру и ничего не видела.

Радио снова ожило, Цери наклонилась к нему и принялась крутить ручки.

– Его поднимают на носилках. Врачи думают… – Добрые глаза встретились с глазами Стеллы. – Надежды не слишком много.

– Его рюкзак у них? – спросил Тони Буклесс, положив руки на плечи Стеллы. – Извини, но ведь речь идет о камне Седрика Оуэна.

Цери Джонс посмотрела на него совершенно спокойно.

– Они не сказали. Скорее всего, это не было для них главным. Они будут здесь примерно через девяносто минут. До тех пор вам придется потерпеть.

Прежде всего она была спелеологом; в ее мире главное место занимали те, кто мог проползти по наклонному уступу или вскарабкаться на стену. Профессор Энтони Буклесс не входил в число людей, достойных ее внимания, и она этого не скрывала.

Стелла впервые в жизни увидела, что он волнуется. Он отошел от нее и сел на камень, сцепив руки на коленях.

– Я не знал, что вы отправились за камнем. Я бы мог вам помочь: сделал бы бутерброды, остался снаружи с радиоприемником… ну, что-нибудь в этом роде.

– Это был подарок Кита, мы хотели отправиться за ним вдвоем. После пятницы…

В пятницу они поженились, и Тони Буклесс бросал пригоршни риса им на головы.

– Понятно. – Его улыбка получилась мимолетной и грустной. – Только вы двое.

– Кит думал, что вы догадались, когда после регистрации рассказали нам о смертях, тянущихся следом за камнем. Он решил, что проговорился и все испортил.

– Правда? Извини, наверное, я был слишком рассеян. Я знал, что вы ищете живой камень, но даже подумать не мог, что найдете его. Наверное, я был слишком самонадеян, когда предположил, что Кит рассказал бы мне о нем.

Профессор Энтони Буклесс прославился тем, что стал соавтором биографии Седрика Оуэна. Его имя, больше чем чье-либо, было связано с голубым живым камнем и всем, что представлял собой артефакт. Она видела боль в глазах Буклесса.

– Кит хотел найти камень и сделать вам сюрприз, – мягко проговорила Стелла. – Вы так верили в легенды, рассказывавшие об опасностях, которые несет камень, и он подумал, что вы могли бы передумать, если бы…

– Стелла…

Буклесс встал с камня и уселся на вереск у ее ног. Затем взял ее руки в свои и посмотрел на нее.

Он был таким вежливым, англичанином до мозга костей.

– Что? – спросила она.

Он опустил голову и посмотрел на свои руки. Кольцо с печаткой на безымянном пальце украшал символ колледжа Бидз – вооруженный рыцарь с мечом искусной работы, стоящий перед драконом.

– Дело не в том, что я мог передумать, дело в целостности знания. Седрик Оуэн для нашего колледжа является кем-то вроде святого. Он получил у нас степень, пролил кровь у наших ворот, чтобы передать нам свое весьма значительное состояние. Он оставил нам столько золота и бриллиантов, что мы смогли превратиться из второсортного учебного заведения Плантагенетов в колледж, занимающий равное положение с Тринити и Кингс, а также со старейшими университетами Новой Англии. Кроме того, он оставил нам свои дневники, которые вел исключительно аккуратно в течение тридцати двух лет, благодаря чему невероятно поднялся наш статус в академическом мире.

– Тони, я в Бидзе уже год. Мне известна история…

Он схватил ее за руку и снова ее выпустил.

– Я знаю, но послушай меня. Камень-череп никто не видел с тех пор, как Оуэн умер. Сэр Фрэнсис Уолсингем, шпион при дворе Елизаветы Первой, человек, имевший такую разветвленную сеть информаторов, какой не видел средневековый мир, прочесал всю Англию в поисках камня Оуэна после его смерти. Но безрезультатно, найти не смог. Как и по меньшей мере три дюжины охотников после него. Пожалуйста, скажи, что такое сумел обнаружить Кит, чего не заметили ученые, упорно искавшие эту реликвию на протяжении четырехсот лет?

Сказать правду было труднее, чем соврать. Стелла взяла бутылку с водой, напилась и потянулась к тому уголку своего сознания, где прятался голубой камень, точно кот перед прыжком или загнанный в угол зверь; она не могла определить, что с ним происходило.

Ее ногти были по-прежнему грязными, она вычистила один и спрятала руки под коленями.

– Стелла, ты можешь мне все рассказать, – проговорил Буклесс мягко, своим безупречным, уверенным, кембриджским голосом. – В любом случае это не будет хуже смерти Кита. Поверь мне, если бы его можно было оживить, я бы отдал за это свою кровь.

Они находились на склоне холма, день близился к вечеру, и их разговор слушали как минимум еще двое. И тем не менее ее мир сократился до этого одного человека и той легкости, с которой она могла поколебать все его представления о мире.

– Мы прочитали зашифрованный текст в дневнике Оуэна, – спокойно, четко, не обращая внимания на треск помех и шипение приемника Цери, сказала она. – Его автор не Седрик Оуэн. Кит считает, что эти записи сделал после его смерти Фрэнсис Уокер.

– Уокер? – нахмурившись, переспросил Тони Буклесс.

– Дневники – фальшивка, Тони. По крайней мере часть, и если это так, то и остальные могут быть сфабрикованы.

Способа смягчить ее слова не было, и она не стала даже пытаться. Буклесс молча уставился на нее. Его светло-карие глаза, цвет которых стал глубже в лучах заходящего солнца, изучающе смотрели на нее, словно ответ прятался под слоем грязи из пещеры.

Говорить было легче, чем молчать.

– Когда Кит наконец отладил компьютерную программу, он решил проверить ее на дневниках Оуэна, – терпеливо начала объяснять она. – Тридцать два тома, написанные одним человеком за тридцать два года, состоящие примерно в равном соотношении из текста и цифр. Кит подумал, что если с помощью алгоритмов можно разобраться в средневековом манускрипте, то легко будет справиться и с более современными документами.

– Я знаю, он приходил ко мне за разрешением поработать в архиве.

Прежде всего Тони Буклесс был ректором Бидза; он стремился к тому, чтобы мир знал историю его колледжа. Он посмотрел на Цери Джонс и Флеминга.

– Колледж Бидз может похвастать одним из самых замечательных архивов в Европе. Манускрипты Оуэна – это дневники-отчеты, относящиеся к тому времени, когда он побывал в Новом Свете. Они являются нашим самым драгоценным научным источником, и мы храним их в закрытом архиве, оборудованном приборами для контроля температуры, влажности и состояния атмосферы. Процесс копирования занял очень много времени. Киту поручили написать программу, которая будет анализировать и сравнивать любые рукописи любых людей, написанные в разные периоды времени, на предмет их подлинности. Он приступил к анализу только в январе этого года. И с тех пор вел себя очень сдержанно. Я подумал – прости меня, Стелла, – что его занимают другие проблемы.

«Другие проблемы. Ты».

Она попробовала представить что-нибудь, что могло бы отвлечь Кита от дела и радости его жизни, и не смогла.

– Нет. Он пытался решить, как сообщить вам, что вся научная основа Бидза – это подделка, – сказала она Тони Буклессу. – Дневники были написаны за пять лет и двумя разными людьми. Седрик Оуэн написал примерно первые две дюжины томов, остальные шесть томов – кто-то другой. Этот кто-то старался копировать его почерк, и при обычном взгляде они очень похожи, но, когда Кит просканировал дневники, его программа выявила подделку. Возможно, Седрик Оуэн и написал первые тома, но последние полдюжины принадлежат не ему – их почерк совпадает с почерком в письме, отправленном Барнабасу Тайту после смерти Оуэна и подписанном человеком, называвшим себя Фрэнсис Уокер.

– Зачем? – Буклесс вскочил на ноги и принялся взволнованно расхаживать среди зарослей вереска. – Эти дневники являются основанием, на котором стоит Бидз. Оуэн знал, что так будет, вот почему он спрятал их после своей смерти, чтобы приспешники Уолсингема их не уничтожили. Зачем, зачем он так поступил с колледжем, который любил?

Они с Китом задавали себе этот вопрос, сидя в его Речной комнате, парящей между воздухом и водой. Зачем? Ответ родился из вопроса.

– Чтобы спрятать череп в таком месте, где только человек вроде Кита сумеет его найти, – просто сказала Стелла. – В дневниках содержится шифр. На последних двадцати страницах последнего тома имеется запись, в которой используется шифр Джона Ди, астролога Елизаветы. Он рассказал нам, где искать камень-череп: в храме земли, под белой водой. Мы отправились туда и нашли его, он был у Кита, и если они не поднимут рюкзак вместе с ним, значит, он действительно потерян.

«Найди меня и живи, потому что я твоя надежда в конце времен». Ей больше нечего было сказать. И они ничего не говорили. В тишине близящегося вечера зашипело и ожило радио. Цери наклонилась к своим наушникам и неуверенно улыбнулась.

– Они выйдут через десять минут. Попросили прислать вертолет. Им кажется, у него есть пульс.

ГЛАВА 5

Гора Инглборо, Йоркшир-Дейлс

Май 2007 года

Кита вынесли к ней в лучах вечернего солнца. Его голова, руки и ноги были привязаны к алюминиевым носилкам.

Руки были сложены на груди, словно он мирно отдыхал, ноги вытянуты, и она не видела перелома, о котором ей сообщила Цери. Солнце озарило его лицо, придав ему более живой цвет там, где его отняла вода. Глаза были закрыты. Кровь из огромной ссадины на одной стороне лица превратила волосы над левым ухом в кровавое месиво.

Стелле очень хотелось к нему прикоснуться, но она не могла себя заставить и потому дотронулась до запекшейся крови у него на голове. За несколько часов на холоде она стала жесткой и похожей на пластмассу, и пальцы заскользили по поверхности.

– Как?.. – не обращаясь ни к кому в отдельности, спросила Стелла.

Один из членов команды спасателей, невысокий мужчина старше остальных, был врачом. Он говорил и одновременно разрезал костюм Кита, чтобы установить датчики для ЭКГ.

– Мы думаем, что он ударился головой о боковую стену, прежде чем начал падать. Скорее всего, когда он упал в воду, то был без сознания. Его спас рюкзак: в нем лежала пластмассовая коробка для завтрака, в которой остался воздух, он его и поднял на поверхность.

– А камня не нашли? – спросил Тони Буклесс из-за спины Стеллы.

Врач посмотрел сквозь него и ничего не сказал. Он подсоединил провода и установил монитор на краю носилок. Зеленая линия замигала… снова и снова.

Стелла посмотрела на нее, задохнулась и засунула в рот кулак.

– Так я и думал, – сказал врач, потянулся к ее руке, похлопал и сдержанно улыбнулся. – Ваш муж жив. Придет ли он в сознание и когда, это уже совсем другой вопрос. Нам нужно его согреть, подключить к кислороду и сделать томографию мозга. Если его мозг превратился в кашу, возможно, вы пожалеете, что он не остался на дне.

– Обещаю вам, не пожалею. Никогда.

У них за спиной рев лопастей вертолета разогнал ягнят, а от поднятого ветра полегла трава.

– Можно мне полететь с вами в больницу?

– Конечно. – Врач посмотрел ей за плечо. – Вашему отцу тоже можно, если он пожелает.

Ложь всплыла на поверхность в больнице, поздно ночью, и слышал ее только Тони Буклесс.

Кит лежал в белой комнате, под белой простыней, окруженный белой занавеской. Провода и капельницы опутывали его, точно паутина. Зеленые огоньки ритмично мигали, отбивая ритм его жизни, а цифры отмечали наполнение легких кислородом, пульс, давление и биение сердца. У него было белое лицо, только на левой стороне до самого подбородка расползся черный синяк. Он еще не открывал глаза и ничего не говорил. Врачи не знали, произойдет ли это вообще.

Чудесным образом получилось так, что правая сторона его лица осталась нетронутой, и, если только она была видна, Стелла могла представить себе, что он просто спит. Когда Тони Буклесс ушел, чтобы позвонить, она сидела, держа Кита за руку, смотрела на правую сторону его лица и вспоминала все, что между ними было, от первой встречи до того момента, когда они расстались в пещере.

Самым ярким и чудесным было воспоминание о первой встрече, и она вернулась к нему, когда все остальные унеслись прочь. Тогда он тоже спал, точнее, она так думала; один из полудюжины выпускников, он лежал на солнышке на Джезус-Грин. Была среда, середина весеннего семестра, вокруг студенты играли в лапту, а первые туристы катались на лодках по реке.

Стелла совсем недавно приехала в Кембридж, еще не слишком хорошо изучила его географию и плохо понимала политику, пыталась разобраться в расположении скрытых минных полей этикета и была чересчур занята, чтобы валяться на траве в жаркий весенний денек, слишком волновалась по поводу завтрашней презентации своей работы, чтобы заметить, как длинная худая рука метнулась к ней и схватила за лодыжку.

В Манчестере она бы завизжала и бросилась бежать. В Кембридже замерла на месте и посмотрела вниз. В одиннадцать часов утра мужчина, лежавший у ее ног, был небрит, волосы растрепаны, футболка в травяных пятнах.

– Я присутствовал вчера вечером на вашем выступлении в Клубе спелеологов, – сказал он нараспев с ирландским акцентом. – Гордон говорит, что вы лучшая из всех, кого ему доводилось встречать. Если я приглашу вас сегодня на ужин с Мартином Рисом в Тринити, вы откроете мне на выходных чудеса пещер?

Ее заворожили его голос и умные глаза и лишь потом то, что он сказал.

– Мартин Рис? Тот самый Мартин Рис?

Ее акцент показался ему нездешним, совсем как у него, таким глубинно йоркширским, что это могла быть другая страна.

– Тот самый Мартин Рис. Королевский астроном, профессор космологии и астрофизики и президент Королевского общества, а также магистр колледжа Тринити. Тот самый. В Тринити есть общий зал, и я могу получить для нас приглашение. Точнее, я могу получить приглашение и привести с собой ту, кто в настоящий момент является моей подругой.

– Вашей подругой?

От этой мысли у нее закружилась голова. Три года в качестве старшекурсницы в Манчестере были академическим чудом, которое испортили катастрофы на личном фронте. Оказавшись в Кембридже, она обещала себе, что будет три года упорно трудиться и не отвлекаться на всякие пустяки. Сейчас шел ее второй семестр.

Кит пожал плечами, и уже тогда она многое о нем поняла.

– Это может быть временное соглашение, если вы того захотите. Потом мы поговорим про пещеры. По правде говоря, я боюсь темноты. Но Гордон и в самом деле сказал, что лучше вас еще никого не встречал.

Гордон был лучшим спелеологом в стране. И оба это знали. Она пошла в общий зал Тринити на ужин и сидела в трех столах от Мартина Риса, но почти не замечала присутствия великого человека, а потом, на выходных, отвела Кита в маленькую пещеру, просто чтобы выполнить условия договора, и больше за много месяцев, насыщенных событиями, продуктивных и весьма отвлекающих от занятий, они не ходили в пещеры – до сих пор.

«А что, если я найду для тебя пещеру с сокровищем, в которую никто не входил четыреста девятнадцать лет?»

В пронзительном белом свете больницы она прижала его руку к своему лицу и почувствовала, какая у него холодная кожа, и не услышала шагов Тони Буклесса, который вернулся, поговорив с кем-то по телефону.

Он легко коснулся рукой ее плеча.

– Ты слишком много думаешь. Может, тебе станет легче, если мы поговорим?

– Я считала себя спелеологом. Как я могла отпустить Кита, зачем позволила ему идти первым?

– Но вы думали, что вас кто-то преследует, а он бегает лучше. – Буклесс нашел стул и придвинул к кровати. – Если ты, конечно, уверена, что там кто-то был. Старательный инспектор Флеминг не слишком серьезно к этому относится. Если повезет, он объявит случившееся покушением на убийство. Если нет, спишет на несчастный случай, а тебя выставит истеричкой, страдающей паранойей.

– Там кто-то был, Тони. Он хотел получить камень Седрика Оуэна.

Она почувствовала себя довольно глупо, когда произнесла эти слова, ведь вокруг все было таким ослепительно белым и безупречным. Она долго смотрела на кардиограмму. А подняв голову, увидела, что Тони Буклесс ждет продолжения.

– А что он делал, этот… охотник?

Они подбирались к правде. Окруженная последними достижениями техники, Стелла продолжала думать о камне, который заставлял ее быть настороже. Она отпила кофе из пластикового стаканчика, какие продают в автоматах.

– Он швырял камни, чтобы мы его услышали; по одному каждые девяносто секунд, в этом был четкий ритм, так что приписать происходящее случайности было невозможно. Кит сказал, что он пытается загнать нас в опасное место и что, если мы разделимся, он сможет отвести опасность. Он взял запасной фонарик и побежал. Думал, что сможет выбраться.

– По уступу?

– Мы не знали, насколько он опасен.

– И он упал, а вместе с ним череп. Еще одна жертва прибавилась к дюжинам других, причиной которых он стал.

Буклесс без сил откинулся на спинку стула. Он перестал быть самим собой с того самого момента, как она сказала ему, что дневники Оуэна были фальшивкой, и Стелла хотела дать ему утешение. Она допила остатки кофе, чтобы заглушить предупреждения камня-черепа, и предложила ему единственный дар, который у нее имелся.

– Нет. Он упал, но камень остался у меня. В этом и была хитрость. Кит отвлек нашего преследователя на себя.

Ей потребовалось собрать всю силу воли, чтобы это сказать. Камень кричал так громко, что вскоре она слышала только его вопль; ей в мозг точно вгоняли гвозди.

Она обхватила голову руками.

– Что такое?

– Череп. Он стал частью меня и сводит меня с ума. Раньше мне казалось, что он пытается помочь Киту – дотянуться до него, когда он находился в томографе, но сейчас он так ужасно шумит…

Она прижала ладони к глазам, одновременно закрыв пальцами уши, но это не помогло.

– Тони, нам нельзя было к нему даже прикасаться. Он сводит меня с ума, а где-то прячется безумец, готовый убивать, чтобы его заполучить. Что мне делать?

– Хочешь услышать мой искренний и абсолютно честный совет?

Тони Буклесс выглядел усталым. Его лицо прорезали морщины, которых она не видела прежде. Он печально улыбнулся.

– Это, наверное, величайший из артефактов, который мог принадлежать нашему колледжу. Он бы превратил правду дневников в победу, а не в полное поражение. Но насколько нам известно, вся его история говорит о том, что всякий, кто к нему прикасался, умирал, включая и самого Седрика Оуэна. Ни один камень не стоит того, чтобы отдать за него жизнь, а на этом и без того уже слишком много крови. Избавься от него, Стелла.

– Как?

– Отнеси назад в пещеру, к тому месту, где Кит упал, и выброси в воду, куда ему следовало отправиться сегодня днем. Когда ты это сделаешь и миру больше не будет угрожать опасность, возвращайся ко мне, и я использую все свое влияние и добьюсь перевода Кита в Адденбрукс, где работают лучшие в мире специалисты по коматозным состояниям, а потом отвезу тебя в Кембридж, и ты будешь рядом с ним. Я переговорю с влиятельными людьми в институте Макса Планка, чтобы тебя туда приняли. Впрочем, тебя и без меня туда возьмут. Ты сможешь вести нормальную жизнь до тех пор, пока к тебе не вернется Кит, когда бы это ни было.

Его тон подсказал ей, что этого может никогда не произойти, в то время как слова скрывали правду.

– Я не могу…

Он схватил ее за руку.

– Стелла, ты специалист по пещерам. Ты можешь сделать все, что посчитаешь нужным. А Кит будет здесь, когда ты вернешься. Если тебе будет так спокойнее, я могу за ним присмотреть или поеду с тобой.

– Дело не в этом. Я не могу сегодня вернуться в ту пещеру. Не смогу, и все, Тони. Сомневаюсь, что я вообще когда-нибудь сумею заставить себя войти в пещеру.

Ему хватило ума с ней не спорить.

– А есть еще какое-нибудь место… менее пугающее?

– Может быть, Гейпинг-Гилл. Это первая пещера с водой, в которую я спустилась, а нынешний год первый за десять лет, когда я туда не возвращалась. Она самая глубокая в Англии, и вход находится достаточно близко, но я не хочу идти туда в темноте.

– Тогда я отвезу тебя завтра утром, а потом займемся нашим возвращением в Кембридж.

– А разве вам не нужно на конференцию?

– Я должен председательствовать, но они справятся и без меня. Есть вещи поважнее, чем слушать, как сотня профессионалов с самым серьезным видом обсуждает правительство, которое целенаправленно отнимает у нас наши гражданские свободы. Если ты собираешься остаться здесь на ночь, нужно организовать тебе кровать. Или ты предпочтешь вернуться в отель?

– Думаю, я не должна оставлять…

Буклесс увидел сомнение в ее глазах и улыбнулся. Взяв ее за локоть, он помог ей встать.

– Вычеркни из своего словаря слово «должна», – мягко проговорил он. – Кит не придет в себя в ближайшие двенадцать часов. Доктора в этом совершенно уверены. Ты ничем не навредишь ему, если уйдешь, а если хорошенько выспишься, утром тебе будет легче принимать решения. Ты позволишь мне отвезти тебя в отель?

Время для споров и возражений было неподходящим. Стелла наклонилась, поцеловала холодную, будто сделанную из пластмассы щеку Кита и позволила Тони Буклессу отвезти ее в отель. Ей дали другой номер, потому что он переговорил с менеджером, и они перенесли их вещи из номера, который Стелла занимала с Китом, в угловую комнату на нижнем этаже. Она была меньше, но из нее открывался великолепный вид на горы, если бы Стелла смогла заставить себя снова посмотреть на них и почувствовать себя там как дома.

– Увидимся завтра. Не забудь, что я сказал.

Он сжал ее руку, тихонько, успокаивающе. Стелла открыла дверь в спальню, пустую впервые за несколько месяцев. Спрятанный в рюкзаке камень, окутанный волнами голубого сияния, пел свою грустную песню.

ГЛАВА 6

Севилья

Конец августа 1556 года

– Сеньор Оуэн, мой корабль готов выйти в море с утренним приливом. Он доставит меня в Новую Испанию, где я разбогатею. На пути туда он войдет в состав небольшого конвоя, включающего два боевых корабля, которые будут защищать нас от пиратов, поэтому нам не понадобится вооруженная охрана. Вы хотите, чтобы я взял вас с собой, но того же желает половина Севильи. Однако я отказал многим, невзирая на их происхождение, если они не могли доказать мне, что будут полезны. Должен сказать, что до сих пор никто в этом не преуспел. Если ни один из благородных сыновей Испании мне не подошел, можете ли вы назвать хотя бы одну причину, почему я должен отдать вам предпочтение перед ними.

– Я могу назвать вам целых три причины, а вы выбирайте ту, которая вам больше понравится, – ровным голосом ответил Оуэн.

Стояла страшная жара, а в его стакане с вином плавали две зеленые мухи. По его мнению, Фернандес Гарсиа де Агилар был разряженным хлыщом, он обожал дорогие камзолы, указывавшие на его чрезвычайно высокое мнение о себе, и золотые украшения в мочке левого уха.

Ветер и прилив, а также легкое побуждение голубого живого камня привели Оуэна сюда, за стол с этим человеком, и он предполагал, что у него имеются все основания ожидать теплого приема. Он устал от пустой болтовни еще прежде, чем разговор начался, и только английские манеры вынуждали его остаться на месте.

Навес из полосатого шелка защищал их от яркого солнца, справа его лучи отражались от серебряной поверхности реки, которая упрямо несла свои воды в море.

За спиной Оуэна высились белые стены мавританской крепости; изогнутые, словно ятаган, очертания ее вырисовывались на фоне ослепительно голубого неба. Кто-то совсем недавно вырезал распятие в камне, и его линии были четкими и резкими; Севилья всего два века назад вернулась в лоно христианской церкви и еще похвалялась своими сражениями.

Фернандес де Агилар, вне всякого сомнения, гордился историей своего города, его войнами, прошлым, настоящим и будущим. А еще он, возможно, не меньше гордился собой, своей семьей и своим кораблем, хотя Оуэну казалось, что главным образом – только собой.

Испанец провел пальцем по идеальной линии своих губ и сказал:

– Три причины, сеньор?

– Во-первых… – Оуэн намочил в вине палец и провел линию на видавшей виды дубовой поверхности стола. – Я достаточно хороший врач, что доказывает рекомендательное письмо Мишеля де Нострадамуса, врача королевы Франции. Я готов бесплатно лечить больных на вашем корабле во время всего нашего путешествия.

– Нашего путешествия?

У испанца была безупречная, оливкового цвета кожа, как и у всех представителей его народа, и черные как смоль волосы, ниспадавшие крупными локонами на плечи. И лишь глаза отличались от глаз его земляков: большие, серо-голубые и вызывавшие вопросы касательно его происхождения. Сейчас их наполнило оскорбленное чувство собственного достоинства.

– Вы слишком самонадеянны, – объявил Фернандес де Агилар. – И заносчивы. Говорят, что королева Франции потеряла обоих своих детей в течение нескольких месяцев после их рождения. Несмотря на то что подданные его наихристианнейшего величества короля Испании могут лишь радоваться, что французский козел Анри не произвел на свет живых козлят, их смерть не с лучшей стороны характеризует врача его жены. Я очень высоко ценю свою команду. И не хочу, чтобы человек вроде вас занимался ими, если они заболеют, да и в любом случае наш корабль гораздо больше нуждается в хирурге, а вы мне сами сказали, что не являетесь таковым специалистом, разве что в крайнем случае, когда возникнет нужда в ампутации, хотя и в этой области вы всего лишь ученик. Вам не удалось произвести на меня достойное впечатление. Вторая причина?

– Отец моей матери плавал с адмиралом сэром Эдуардом Говардом, который служил королю Англии Генриху, покойному отцу нашей королевы. Мой дед был с Говардом, когда тот захватил испанского пирата Эндрю Бартона. В конце жизни он поселился недалеко от нас и часто об этом рассказывал.

– В таком случае, возможно, вы возьмете на себя роль капитана моего корабля? Я могу сказать вам, что дядя моего отца, Херонимо де Агилар, плавал с Хуаном де Вальдивиа, хранителем священного кошелька его величества. Их корабль затонул неподалеку от берегов Новой Испании, и мой двоюродный дед стал одним из девятнадцати счастливчиков, которым удалось выбраться на спасательной лодке. Они провели под палящим солнцем и немилосердными ветрами две недели, пока не добрались до суши, где попали в плен к дикарям. Пятерых съели сразу – вы шокированы, не так ли, англичанин? Там, куда мы направляемся, едят людей.

Его улыбка, обнажившая ослепительно белые на фоне смуглой кожи зубы, была насмешливой.

– Мой дядя и еще один человек остались в живых, но их превратили в рабов. Лишь через восемь лет моему родственнику удалось бежать и вернуться в объятия христианства.

Он стал переводчиком у великого Эрнана Кортеса, когда тот отправился покорять ацтеков, и разбогател. Он писал нам, своим родным, о том, какие там серые, скучные земли, и о нищете тех, кто на них живет, однако он остался и умер на чужбине, хотя мог вернуться домой и стать героем. Вам не кажется это странным, англичанин? Мне кажется. Вот почему я поведу туда корабль – хочу понять, почему он там остался, а еще хочу сделать себе состояние на зеленом золоте, которое он не оценил. Я пока так и не услышал причины, по которой должен взять вас с собой, в то время как ответил отказом стольким достойным и великим жителям моего города.

Испанец медленно протянул длинную руку и, не предлагая Оуэну, налил себе вина. В Англии люди умирали за менее серьезные оскорбления, хотя и не от руки Оуэна: он стал настоящим разочарованием для своего наставника во владении шпагой, который прогнал его, сказав, что ему не следует ввязываться в дуэли.

Де Агилар злобно ухмыльнулся.

– Две названные вами причины меня нисколько не впечатлили. Надеюсь, вы не собираетесь сказать, что я должен вас взять, потому что мой король вот уже два года женат на этой уродине, вашей королеве? Его брак – настоящая катастрофа, и все истинные мужчины сочувствуют ему из-за того, что он стал жертвой необходимости ради блага своего народа.

Седрик Оуэн встал из-за стола. Он собирался сказать именно это, хотя и другими словами, и почувствовал себя униженным, потому что эта мысль явилась ему в виде шутки во время его путешествия и он собирался высказать ее в хорошей компании, где ирония будет понятна тем, кто знает о превратностях судьбы королевских особ. Очевидным образом де Агилар был не в ладах с иронией, а его доброе отношение распространялось только на его земляков.

В начале разговора Оуэн снял шляпу. Сейчас он ее надел, и она показалась ему жалкой по сравнению с шелковым, украшенным перьями произведением искусства, лежавшим рядом с де Агиларом. Он сдержанно поклонился, кивнув головой.

– Сеньор, я трачу ваше и мое время. Я найду другой способ добраться до голых серых земель, о которых вы мне рассказали, хотя лично я слышал, что они представляют собой плодородные леса потрясающей красоты, где живут высокоцивилизованные люди. Прошу меня простить за то, что оторвал вас от дел и испортил вам настроение. Позвольте мне заплатить за вино…

Он не ожидал, что его предложение будет принято. Тот факт, что де Агилар не стал возражать и что хозяин таверны попросил за вино примерно в десять раз больше, чем оно стоило, испортил ему настроение и заметно сократил его средства к существованию.

Несколькими часами позже, когда спустился прохладный вечер, Седрик Оуэн нашел таверну, где его не слишком хороший испанский был встречен с добродушным пониманием, на которое он рассчитывал, приехав сюда. К тому же рыбный суп оказался густым, его было много, и материальное благополучие от него не пострадало.

Оуэн разговорился со служащим, который когда-то работал в банке Медичи, и они обсудили Новый Свет, потом Старый и снова Новый, а затем способы разбогатеть и сохранить деньги, чтобы не стать жертвой налогов и монархов, считающих банки своей личной кормушкой.

Они не касались «зеленого золота», о котором мечтал Агилар, но разговор получился интересным и возбуждающим и становился все более захватывающим по мере того, как вечер превращался в ночь.

Оуэн выпил больше вина, чем, возможно, следовало, но ему впервые удалось расслабиться в приятной компании, с тех пор как он покинул Францию, и, когда хозяин таверны сказал, что им пора закрываться, ушел в прекрасном расположении духа и направился в свою комнату у мавританских стен.

Севилья ночью нравилась ему больше, чем днем. Воздух был теплым, но не жарким, к тому же мухи пропали. На небе сияли звезды, казавшиеся ярче и ближе, чем те, на которые он смотрел с плоских, заросших папоротником равнин Кембриджа. Оуэн остановился на середине холма и, вытянув шею, стал смотреть на небо и звезды. Небесный свод перед его глазами медленно вращался, это его не удивило, хотя и несколько обеспокоило.

– Помогите! Убивают! Помогите!

Кричали по-испански, слева от Оуэна. Не раздумывая, он помчался на голос и, завернув за угол, оказался в узком крипом переулке, где он едва помещался, скорее это была канава между двумя виллами из белого известняка. Ни свечи, ни факелы не горели. Молочное сияние звездного света было практически скрыто нависшими черепичными крышами домов.

Темнота пожрала его тень и превратила землю под ногами и черную неизвестность, и он не знал, что ждет его впереди, твердая поверхность или яма – или разлагающиеся рыбьи внутренности. Он поскользнулся и полетел на груду ящиков, которых не видел, потом наткнулся на бочонок с тухлой рыбой, тот перевернулся, и Оуэн в конце концов упал на землю, оказавшуюся такой жесткой, что он задохнулся от боли.

– А-а-а-а-а!

Крик сначала прозвучал не слишком громко, затем превратился в визг и неожиданно смолк. Тишину нарушали лишь глухие удары чего-то деревянного по человеческому толу.

Оуэн поднялся на ноги, опираясь обеими руками о стену дома, чтобы не упасть и не потерять направление, и поспешил, насколько это было возможно, завернув за угол, на шум.

И свете, струящемся из приоткрытой двери, он увидел скорчившегося на земле человека, над которым склонились двое. Стоны боли, издаваемые человеком на земле, были животными по своей природе, я Оуэн не смог сразу определить, кто это, мужчина или женщина, и к какому народу принадлежит жертва. Неожиданно шум избиения прекратился, и в тусклом свете блеснуло лезвие ножа.

– Прекратите! Немедленно остановитесь!

Один, без оружия, не слишком трезвый, забыв о наставлениях своего учителя по фехтованию, Седрик Оуэн бросился на того из двоих, кто держал нож.

Схватка получилась короткой и болезненной, и первой мыслью, удивившей Оуэна, было то, что он не умер мгновенно.

Вторым поразившим его открытием стало то, что, хотя он и лежал на земле в грязной канаве, с раскроенной головой, из которой текла кровь, заливавшая лицо, а тот самый нож был занесен над ним, он не испытал страха перед смертью. У него лишь возникло ощущение, будто в его сознании распахнулась дверь, ведущая к голубому живому камню, а за ней его ждало сияющее будущее, открытое и прекрасное, и он мог совершенно спокойно идти к нему, забыв об ответственности, возложенной на него Нострадамусом.

И последним сюрпризом стало то, что нож так и не поразил его. Пока Оуэн заглядывал в будущее и пытался привести в порядок свои мысли, чья-то рука схватила его за плечо и заставила сесть.

– Какая поразительная вещь, не так ли, сеньор Оуэн? На меня напали головорезы в моем родном городе, и единственным во всей Севилье, кто пришел ко мне на помощь, оказался подвыпивший, воняющий рыбой врач-англичанин.

Покрытое синяками и перепачканное кровью лицо Фернандеса де Агилара смотрело, ухмыляясь, на Оуэна. Одной рукой испанец помог ему подняться на ноги, другая безжизненно висела вдоль тела, повернутая под неестественным углом. Кровь стекала из его запястья и капала на землю.

Оуэн выплюнул свою собственную кровь на камни у себя под ногами и сквозь распухшие губы проговорил:

– Вам нужно срочно вправить руку.

– Нужно. А врачу такое по силам?

– Да, я могу это сделать.

Он послал безмолвную благодарность Нострадамусу за преподанные уроки.

Испанец был возбужден, как это бывает с мужчинами, оказавшимися в трудном положении и победившими. Однако его глаза оставались спокойными, а сам он уже не выглядел самовлюбленным хлыщом, с которым Седрик Оуэн встречался днем.

– Если вы сумеете мне помочь, возможно, позже мы пересмотрим наш утренний разговор. Вполне вероятно, ваша королева вовсе не мерзкое отродье сластолюбивого борова, коей я ее считал, а на «Авроре» отыщется место для врача, который умеет вправлять кости, а также сможет сказать, когда Луна будет находиться в противоположной фазе к воинственной звезде. Мы отплываем через две недели. Насколько я понимаю, теперь моя очередь платить за вино?

ГЛАВА 7

На борту «Авроры», третьего корабля конвоя короля Испании под управлением Фернандеса де Агилара, Атлантический океан, курс на запад

Сентябрь 1556 года

Рассчитывая точку Фортуны ночным методом, он понял, что она перешла из созвездия Козерога в созвездие Водолея и находится в квадрате с неблагоприятно расположенными Венерой и Сатурном. Соответственно, с неба лил бесконечный дождь, а рыба не клевала. Седрик Оуэн сидел на корме корабля, свесив ноги за борт, держал в руке бесполезную удочку, страдал от морской болезни и отчаянно себя жалел, когда его нашел Фернандес де Агилар.

Дождь, который тихо и настойчиво стучал по палубе, был недостаточно сильным, чтобы прогнать Оуэна внутрь, но промочил насквозь шерстяной костюм, и вскоре ткань начала натирать ему кожу во всех местах.

Теперь он уже не так страдал от морской болезни, чтобы оставаться в своей каюте, как это было в первые десять дней путешествия. Во время своего начального обучения медицине он дважды плавал на кораблях во Францию и Испанию и считал себя закаленным путешественником, но, когда они вышли в открытый океан, направившись к юго-западу от Севильи, он впал в полубессознательное состояние и его так часто тошнило, что Фернандес де Агилар пригрозил, что покинет конвой и повернет «Аврору» назад, а затем высадит врача в ближайшем порту, чтобы он выблевал все свои внутренности и не умер на палубе.

Оуэн умолял его не делать этого, частично потому, что гордость не позволяла ему повернуть назад, но главным образом из-за того, что голубой камень еще никогда не был так счастлив. Он оставался спокойным в глубине его сознания, излучал удовлетворение, точно любовник, получивший бесценный дар, и Оуэн не мог лишить его радости ради такой тривиальной вещи, как свои собственные неудобства.

Таким образом, он остался и умудрился выпить невероятное количество пресной воды, чтобы помешать солям своего тела поглотить ртуть и серу, и в это, десятое утро пути выбрался из каюты и с опаской уселся на корме «Авроры», свесив ноги в сапогах за борт и держа в руках длинную удочку. Он терпеливо дожидался, когда верткие блестящие рыбы, плавающие близко к поверхности воды, схватят наживку из вяленой говядины, но, похоже, они не собирались на нее клевать.

Де Агилар, будучи капитаном корабля, совсем не страдал от морской болезни и не намеревался страдать от нее в будущем. Чувствуя себя совершенно комфортно, он поставил локти на перила и смотрел вдоль длинного серебристого хвоста вспененной воды, стелющегося за кораблем, одновременно демонстрируя свой идеальный профиль.

Оуэн решил, что он скорее из романской расы, чем испанец, молодой, энергичный, сильный, ему не хватало, пожалуй, только бороды, чтобы выглядеть более авторитетно. Длинные густые волосы окутывали его плечи влажными прядями. Серые глаза оттенялись густыми, как у девушки, ресницами. Даже промокший до нитки, капитан умудрялся выглядеть великолепно. Определенному типу людей он показался бы красивым.

Оуэн встречался с подобными людьми в Кембридже, но лишь издалека и старался их избегать. Усмехнувшись мысленно возникшей вдруг ассоциации, он попытался представить себе, кто из команды стал бы так смотреть на капитана, и осмелился бы кто-нибудь из них предпринять по этому поводу какие-то шаги, и как повел бы себя де Агилар.

– Теперь, когда вам стало лучше, ходите босиком, так легче передвигаться по палубе, – произнес де Агилар.

Его слова оказались для Оуэна столь неожиданными, что ему потребовалось несколько мгновений, чтобы сообразить, что они обращены к нему.

– А как насчет вас? – сдержанно поинтересовался он.

– Панталоны и сапоги – это наказание, которое должны нести капитан и первый помощник. Но для тех, кого не ограничивают рамки чина, в них нет никакой необходимости. Вас подобные вещи не касаются. Если вы расстанетесь с обувью и курткой, прочих деталей вашего коричневого костюма хватит на все случаи жизни: они согреют, когда станет холодно, быстро высохнут, если намокнут, и вам не будет жарко. Нужно только время от времени менять рубашку, и все будут думать, что вы одеваетесь просто роскошно. Таким образом вы не потеряете своего достоинства.

– Понятно.

Они погрузились в неловкое молчание.

Де Агилар задумчиво смотрел на море и три корабля конвоя, которые были достаточно далеко, но оставались в поле зрения.

– Вам еще не доводилось бывать в долгом морском путешествии?

– Нет.

Оуэн собирался закрепить удочку и снять веревку, которой был обвязан, когда что-то большое схватило его наживку и надежно зацепилось за крючок.

Он бы выпустил удочку, но поскольку одолжил ее, то не хотел, чтобы корабельный юнга Доминик ее лишился. Он мог просто сидеть и смотреть, как рыба бьется в волнах, но в его представлениях об устройстве мира существовали определенные уровни глупости, до которых он не позволял себе опускаться. Ругаясь, он принялся тянуть на себя добычу, медленно перебирая руками, в ужасе ожидая момента, когда ему придется вступить в весьма неизящную схватку с рыбой, чтобы затащить ее на борт.

– Вам это не нравится? – неожиданно спросил де Агилар.

– Ловить рыбу или наше путешествие?

– И то и другое. Или что-то одно.

Капитан не собирался помогать ему с ответом.

– Я отправился в это путешествие не ради удовольствия, а потому что так угодно судьбе.

Рыба, которая отчаянно билась на крючке, появилась на поверхности воды. Она была большой и сильной и не хотела покидать море. Оуэн расставил ноги, опираясь о борт, и вытащил ее, неожиданно почувствовав, что весь пропах рыбой, болезнью, морской солью и потому категорически отличается от де Агилара, который благодаря какому-то необъяснимому алхимическому процессу оставался свежим и выглядел безупречно.

Рыба, продолжавшая сражаться за жизнь, упала на палубу. Крючок впился ей в щеку под глазом. Неожиданно Оуэна охватило чувство вины из-за того, что он вытащил это ни в чем не повинное существо из его родной, безопасной стихии и чужую для него среду и угрожает ему смертью.

Он мог бы засунуть пальцы под плавники, вытащить крючок и прикончить свою добычу при помощи металлического с деревянной ручкой молоточка, оставленного ему юнгой.

Вместо этого он сумел проделать очень ловкий маневр: принялся вынимать крючок и сделал вид, что пытается вытащить рыбу на палубу, но на самом деле позволил ей выскользнуть за борт. Она ударилась о белую воду, перевернулась и исчезла. Оуэн решил, что она осталась жива.

В наступившей тишине было слышно, как волны бьются о борт корабля, а через несколько мгновений де Агилар задумчиво сказал то, что Оуэн меньше всего ожидал от него услышать:

– Отлично проделано!

Дождь почти прекратился, и сквозь тучи то и дело просвечивало солнце, разбрасывая тени по корме корабля. В этом сиянии было какое-то необъяснимое волшебство, и настроение у Оуэна немного улучшилось. Он отвязал удочку, а затем занялся мокрой веревкой у себя на поясе.

Его действия разрушили очарование момента, капитан повернулся и прислонился спиной к лееру с таким легкомысленным видом, что Оуэну стало не по себе.

– Если перила сломаются…

– Тогда выяснится, что у меня ненадежный корабль, я свалюсь за борт, и мои золотые украшения утащат меня на дно вслед за вашей рыбой. Я знаю. Но будем надеяться, что я позаботился об этом, когда строил свой корабль, а мои многочисленные золотые украшения служат доказательством моей веры в прочность судна, а не указывают на мое легкомыслие.

До того момента Оуэну не приходило в голову, что избыток украшений является чем-то кроме тщеславия. Мысль о том, что команда может смотреть на это иначе, заставила его вновь подумать о положении капитана, который считался здесь полубогом.

– Когда мы обсуждали ваше путешествие с нами, – внимательно глядя на него, проговорил де Агилар, – мы не упомянули вашу семью и то, как оно на ней скажется. У вас есть жена, которая горюет о вашем отсутствии?

– У меня нет жены.

– У такого одаренного человека и нет жены? В это трудно поверить. Значит, любовница или что-нибудь похлеще?

Он слишком близко подошел к истине, и Оуэн покраснел. С ним это редко происходило и было зрелищем, на которое стоило посмотреть. Так и сейчас алая краска залила его шею и лицо.

– У меня нет любовницы и нет желания ее заводить, – сдержанно ответил он. – Я надеюсь, что в моей жизни наступит момент, когда я решу создать семью, но до этого еще далеко. А пока меня все устраивает. Возможно, это не популярно в Испании и, можете не сомневаться, совсем не характерно для Англии правления покойного короля Генриха, но я не имею ни малейшего желания вступать в интимные отношения с женщиной, если не намерен заключить с ней брак. Если это кажется вам смешным, я попрошу вас, пока мы находимся на корабле, держать свое мнение при себе. Врачу необходима определенная толика уважения его пациентов, иначе все, что он делает, не возымеет нужного результата. Вы, разумеется, являетесь исключением. От вас я не жду и не требую уважения.

«Что бы ты ни делал, не ввязывайся в дуэль, если только это не состязание ума. Старайся, чтобы твои оскорбления были достаточно завуалированы для тех, кого ты собираешься обидеть, это единственный способ, который позволит тебе остаться в живых». Так говорил его наставник по фехтованию. Оуэн мысленно перед ним извинился.

Он понял, что должен как можно скорее уйти. Его охватила такая ярость, что пальцы обрели какую-то противоестественную ловкость, он сумел развязать узел, который удерживал его в сидячем положении, и занялся последними петельками.

– Прошу меня простить за то, что оскорбил вас, – мирно проговорил де Агилар. – Вы исключительно редкое явление, аристократ и благородный человек в настоящем смысле этого слова. Мне приходила в голову такая мысль, но я не был до конца уверен. Поэтому сегодня вечером я не стану присылать к вам в каюту Доминика. Уверен, он будет очень рад.

– Вне всякого сомнения, как и тот, к кому он отправится вместо меня. Вы, возможно? Или это место отдано первому помощнику, чье плечо я вправлял вчера? Вам следует знать, что, как врач, я посоветовал Хуану-Крузу в течение полумесяца избегать тяжелой физической нагрузки. Приношу свои извинения, если это доставляет неудобства.

Если не считать мелкого происшествия с такелажем, выбившим ему плечо, Хуан-Круз был весьма умелым моряком. И самым уродливым человеком на борту корабля, и предположение, что его может связывать с капитаном нечто подобное, являлось оскорблением. Оуэн сожалел о своих словах во всех отношениях. Он стоял, глядя на де Агилара, и его отчаянно трясло, он не сомневался, что сейчас умрет, но так же твердо знал, что ничто на свете не заставит его взять назад свои слова.

Он так разозлился, что не сразу поднял голову и понял, что вместо ответа де Агилар громко расхохотался.

– Я сказал что-то смешное?

– Нет… да. Очевидно… Да.

Тыльной стороной ладони капитан вытер свои необыкновенно красивые серые глаза, потом достал из рукава льняной платок и высморкал изящный нос.

– Тяжелая физическая нагрузка? Господи, напомните мне, чтобы я никогда не пытался вас оскорбить. Уверен, что Хуан-Круз постарается избегать тяжелой физической нагрузки, если вы сказали ему, что это необходимо, а если нет, я буду совершенно в этом не виноват. А также ни я, ни он, ни кто-либо еще не обидит юного Доминика, если только в какой-нибудь не слишком удачный день его заикание не доведет кого-нибудь до исступления и его не вышвырнут за борт, чтобы немного полечить. Однако если вы им скажете, что это не поможет, я уверен, они вас послушают. Вас считают ангелом те, кто в них верит, и богом – все остальные, кто не верит ни во что.

– Я бы предпочел, чтобы они считали меня человеком, который старается делать все, что в его силах, и далек от идеала в изучении медицины.

Против воли его голос прозвучал холодно, и капитан пожал плечами.

– Слишком поздно. Полезно знать правду о положении, в котором ты оказался, и получать от этого удовольствие. А еще лучше быть уверенным в том, что тебе не угрожает нежеланное внимание. На моем корабле такое не делается. Я стал причиной ваших страхов и приношу свои извинения, но я считаю, что необходимо говорить о подобных вещах вслух. Если в конце нашего путешествия Доминик лишится невинности, это произойдет по его собственной воле или не произойдет вовсе. Мне хотелось бы, чтобы вы это понимали.

С этими словами де Агилар дружелюбно кивнул, отодвинулся от леера и пошел прочь.

Оуэн снова сел. Он еще долго оставался на палубе, наблюдая за тем, как тихо опускается солнце, целуя море, а потом поднялся и ушел в свою каюту.

Вечером он поел в одиночестве и плохо спал. На следующий день он расстался с чулками и крепкими ботинками и вышел на палубу босиком. Никто ничего ему не сказал, к полудню он обнаружил, что чувствует себя значительно увереннее, а когда спустились сумерки, понял, что может прогуливаться по кораблю с такой же легкостью, как по набережной реки Кем.

Седрик Оуэн разбил губу на ходящей вверх-вниз палубе к почувствовал привкус теплой крови, приправленной морской солью.

Ведро для отходов сорвалось с крючка, и вонь испражнений и мочи наполнила его каюту, а потом шторм ударил в корпус корабля, и все вокруг напиталось водой, холодом, запахом морских водорослей и резким, безжалостным воздухом.

Он проснулся, задыхаясь, и поднес руку ко рту, но не обнаружил крови и не почувствовал боли. «Аврора» мягко покачивалась на волнах, как и в тот момент, когда он уснул. Ночь была наполнена сладкими ароматами мирного океана, а вовсе не мерзкой вонью, которая ему приснилась. Голубой живой камень, деливший с ним постель, слегка откатился в сторону, когда корабль покачнулся, и снова вернулся к нему, замерев около его бока – теплое присутствие в теплую ночь. Оуэн ощущал его, точно спящую рядом любовницу, но камень хотел ему что-то сказать, что-то срочное, и потому нарушил его ночной сон.

«Этому камню нужна ваша смерть?»

Голос Нострадамуса зазвучал у него в ушах в тот момент, когда он вскочил и начал одеваться. Его пальцы в темноте нащупали пуговицы, заправили рубашку в панталоны, чтобы он мог выглядеть как настоящий джентльмен. Он давно перестал носить куртку, но оставил рубашку, хотя ткань стала жесткой от морской соли и натирала кожу под мышками и на запястьях.

Он зевнул, поморщился и вышел в бездонную черную ночь, озаренную светом звезд, имен которых он не знал, и круглолицей луной, проливавшей свое сияние на спокойное море.

За ними плыли три других торговых корабля такого же размера, что и «Аврора», а вдалеке по левому борту – боевой корабль, оснащенный пушками, установленными, чтобы защитить их от пиратов одним своим наличием. Еще дальше виднелся второй боевой корабль, хотя все знали, что пираты нападают на богатые суда, возвращающиеся из Новой Испании, а не на те, что плывут из Старой.

С самого начала Оуэн рассматривал боевые корабли как страховку, а не как необходимость. Голубой камень показал ему сейчас, что они являются ненужным балластом, от которого следует избавиться, причем как можно быстрее, только он не знал, почему и как это нужно сделать.

– Сэр?

Оуэн тихонько постучал в дверь капитанской каюты. Но все звуки заглушал шорох волн и скрип снастей. Он постучал сильнее.

– Дон Фернандес, вы здесь?

– Сэр Оуэн? Подождите… сейчас я выйду.

Фернандес де Агилар обладал поразительным качеством – одним из нескольких, – он с невероятной скоростью умудрялся натягивать на себя свои роскошные камзолы. Очевидно, он спал, не снимая золотых украшений, но не мог же он ложиться в камзолах и появляться на людях свежим, как сейчас, словно и не спал совсем.

Несколько недель назад, когда их путешествие только начиналось, Оуэн дал себе обещание посмотреть, как капитан одевается, чтобы понять, каким образом он это проделывает. Но не сегодня ночью и не в такое время. В этот момент появился де Агилар, бодрый, в темно-синем костюме и с украшениями в ухе, которых хватило бы, чтобы заплатить выкуп за члена королевской семьи.

– Прекрасная ночь. – Де Агилар положил руку на леер правого борта и внимательно посмотрел на англичанина. – Могу я спросить, что заставило вас покинуть каюту так поздно, а заодно и меня вместе с вами?

– Надвигается шторм. – Слова Оуэна прозвучали неубедительно, здесь, на палубе, под ослепительно сияющими звездами. – Гораздо более страшный, чем-то, что было с нами до сих пор. Он разбросает конвой, возможно, потопит нас. Нам нужно…

Оуэн пытался подыскать правильные слова. Его испанский был вполне приличным в начале путешествия, а через шесть недель стал таким же уверенным, как и у Доминика, но он не смог бы найти правильные слова на любом языке.

– Нам необходимо что-то сделать, но я не знаю что. Уверен только, что вы должны это сделать, чтобы мы остались в живых и в конце концов перестали быть частью конвоя.

– Перестали быть частью… Я не понимаю.

По крайней мере, де Агилар его слушал, а не отправил назад, в каюту, посоветовав принять настойку опия, чтобы прогнать ночные страхи.

– Мы не должны пытаться удержаться вместе с другими кораблями, – сказал Оуэн. – Потому что это опасно. Если мы сможем отойти от них как можно дальше, у нас появится шанс. Пиратов нет, но нам следует добраться до Новой Испании одним, без тех, кто может нам помешать или изменить наше решение.

– Я уже сказал как-то, что вы можете попытаться управлять моим кораблем. На самом деле я не верил, что такое возможно, – задумчиво проговорил де Агилар, без резких горделивых интонаций, присущих ему. – Вы мне не объясните, откуда вы знаете про надвигающийся шторм?

Пришла очередь Оуэна взглянуть на море. Нострадамус заверил его, что голубой камень является смертным приговором, если окажется в неверной компании, но Оуэн и сам это знал. Те, кто им владел на протяжении прошедших веков, полностью осознавали, что им принадлежит, и привыкли к необходимости скрывать правду.

– Как я уже вам говорил, мой дед плавал с сэром Эдуардом Говардом. Когда я был ребенком, он рассказывал мне о необычном запахе, возникающем на море перед штормом: точно от раскаленного добела железа, опущенного в воду. Я почувствовал этот запах, он идет с левого борта. Шторм надвигается оттуда. Что же до остального, я сравнил вашу натальную карту с нынешним расположением звезд, обозначив, насколько возможно, наше положение в океане. Мне следовало увидеть это значительно раньше, и я глубоко сожалею, что не проявил дальновидности.

Это, по крайней мере, было правдой.

– Точка Фортуны на эту ночь находится в соединении с Сатурном и образует квинтиль[4] к соединению вашей точки Фортуны и Луны, – сказал Оуэн более уверенно. – Если бы они находились в оппозиции, думаю, это означало бы смертельную опасность. А в данной ситуации мы можем одержать победу благодаря вашей храбрости и внутреннему чутью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Точка (парс) Фортуны – астрологическая величина, определяющая благоприятное взаимоположение планет.

Вернуться

2

Парацельс, настоящее имя Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм (1493–1541) – знаменитый алхимик, врач и оккультист.

Вернуться

3

Уроборос, буквально «пожирающий свой хвост», – мифологический мировой змей, который обвивает кольцом Землю, ухватив себя за хвост. Считался символом бесконечности возрождения, одним из первых символов бесконечности в истории человечества. Также было распространено его изображение не в виде кольца, а в виде восьмерки. Алхимический символ.

Вернуться

4

Аспект двух небесных тел в астрологии – на расстоянии 72 градуса друг от друга по окружности.

Вернуться