# Крыло Люцифера

Том Мартин

Профессор экологии Оксфордского университета найден мертвым в горах Перу. Кэтрин Донован, его ученица, дает клятву разобраться в причинах смерти учителя. В ее руки попадает зашифрованное послание, из которого становится ясно, что наша Земля стоит на грани мировой катастрофы…

Роман тайн, действие которого перемещается из одной точки планеты в другую, где загадки древних цивилизаций сплетаются в единую цепь, а из звеньев этой цепи складывается судьба человечества.

> Джей

## Пролог

Профессор Кент бросил последний взгляд на залитый призрачным лунным светом таинственный пейзаж древних руин Мачу-Пикчу, вытянувшихся в ста ярдах внизу по краю высокогорной долины Анд. Каких-то десять минут назад он крепко спал в теплой постели отеля «Руинас», что неподалеку от знаменитого объекта Всемирного наследия ЮНЕСКО, как вдруг был грубо разбужен двумя чужаками.

Он не успел позвать на помощь – рот ему заткнули кляпом и вытащили из кровати. Затем, ни слова не говоря, вывели босым из номера в коридор и далее, через дверь пожарного выхода, – в холод ночи.

«Спустя столько лет они все-таки нашли меня».

Жутко это осознавать. Последние несколько месяцев он уже было начал сомневаться в собственном здравомыслии, однако это ночное похищение доказывало, что сделанные им открытия являются – как он и предполагал – фундаментальными…

Много лет профессор Кент подозревал, что если будет следовать далее по пути своих достижений, то выманит из теней силы зла. Каждое из этих открытий должно становиться для них все большим искушением – до тех пор, пока они наконец не поставят вопрос о целесообразности его пребывания на земле.

«Куда они меня ведут?»

Ночь была холодна, и его охватила дрожь. Спотыкаясь, он ковылял по крутой узкой тропе, взбирающейся куда-то к глухим уголкам горного склона. Он выглядел таким жалким рядом с кряжистой фигурой головореза, подталкивающего его в спину. Белая борода профессора растрепалась, редкие волосы спутались и прилипли к голове, а бледное, без кровинки лицо напоминало лик призрака. Но даже в эти мгновения он находил утешение в том, что видел вокруг: обласканный одним лишь лунным светом, горный ландшафт был торжественно красив.

Все трое выбрались на небольшое плато, и похититель пониже ростом, шедший всю дорогу впереди, развернулся, вытащил из кармана куртки маленькую коробочку и раскрыл ее. В темноте профессору Кенту было не разглядеть, что лежит внутри. Здоровяк, державший руки профессора за спиной, внезапно усилил захват и заставил несчастного старика опуститься на колени.

В слепой панике профессор попробовал было сопротивляться, но бандит просто надавил чуть сильнее и прижал его щекой к каменистой земле, а затем вытащил кляп.

И только когда профессор заметил, что второй похититель присел рядом на корточки со шприцем в руке, он начал кричать. Медленно – по крайней мере, казалось, будто невообразимо медленно, – человек поднес шприц к лицу профессора. Похожая в лунном свете на ртуть, на кончике иглы блеснула капля. Затем коротышка подал голос – будто само зло зашептало в ухо профессора:

– Ну, старик, есть что добавить к той брехне, что ты наплел?

В речи его слышался акцент, но какой – непонятно. Профессор Кент повернул голову, насколько смог, краешком глаза ему удалось увидеть лицо задавшего вопрос. С большим трудом он прохрипел:

– Если это «брехня», зачем же тогда вы пришли за мной?

Мрачный незнакомец презрительно рассмеялся, затем протянул руку и провел кончиком иглы поперек шеи профессора. Кент едва ощутил царапину, но он знал, что и ее достаточно. Легкие сразу же стали наливаться свинцом.

Чувствуя, как кровь разносит по телу яд, он вдруг ощутил, будто свалил с себя тяжелейшее бремя. Единственное, чего сейчас хотелось, – чтобы дали спокойно умереть, но палач продолжил его муки.

– Ты дьявол, профессор Кент. А дьяволам место в аду.

– В моей философии нет дьяволов, как нет и ада…

– Ну хватит! – взвизгнул коротышка.

Его сообщник с силой вдавил профессора лицом в листья, и тот почувствовал, что сознание покидает его.

– Не собираюсь слушать твои очередные враки. Неужто тебе никогда не приходило в голову, что прошлое и будущее суть частная собственность и никоим образом тебе принадлежать не могут, а, профессор Кент? А принадлежат они людям более значительным. – Сейчас в голосе мучителя не было ни капли гнева. – Думал, удастся обвести нас вокруг пальца? Думал, тебе позволят обнародовать то, что ты нарыл?

При этих словах что-то блеснуло в его руке. Лезвие бритвы.

«Что он собирается делать? – Профессор вяло посмотрел в его сторону. – Ведь он уже исполнил смертный приговор, отравив меня».

Коротышка продолжил речь, полную сарказма:

– Мы великодушны. Мы тебе, как греческому философу Сократу, которому предложили шанс самому распорядиться своей жизнью, тоже делаем достойное предложение… Умереть не ужасной смертью. Зачем будоражить следствие, возбуждать интерес к твоим туманным так называемым теориям. Самоубийство вызовет куда меньше шума – не правда ли, профессор?

С этими словами громила ослабил хватку. Инстинктивно профессор сделал попытку пошевелиться, но тело не послушалось. Его парализовало.

Почти без усилия коротышка перекатил профессора на спину, потянулся к его правой руке и полоснул бритвой вдоль запястья. Кровь ударила струей, а затем ровным потоком стала вытекать из раны на землю. Он дал руке безвольно упасть на землю, а затем вложил лезвие в пальцы левой и сжал их – эту руку он аккуратно опустил на землю.

– Мы предоставим Господу придумать тебе кару за богохульства. Твое время на Земле вышло, старик.

Профессор собрал всю волю в попытке разжать пальцы и дать лезвию выпасть, но ничего не вышло. Так он и остался лежать неподвижно – сам себе палач.

– Не существует того библейского Бога, что мог бы наказать меня. Мои доказательства все равно найдут… – Голос профессора угас: яд подействовал на мышцы гортани.

Коротышка проворчал своему спутнику:

– Вот же упертый! Откуда у него такая нездоровая вера? Он неистребим – прямо как таракан.

С этими словами он нагнулся и провел по шее профессора комочком ваты.

– Подумать только: рядовой ученый, и столько из-за него осложнений… Так, теперь возвращаемся в отель и обыщем его номер. Улик оставлять нельзя.

Несколько секунд они смотрели на неподвижное тело, а затем неслышно растворились в ночи.

Взгляд парализованного профессора Кента был устремлен вверх – к звездам. Долгие годы он исследовал таинственные небеса как область своего похода за великой правдой, и даже сейчас, когда силы оставили его, сознание привычно отметило все знакомые паутинки созвездий. Финальным проблеском угасающего рассудка была мысль о недавнем открытии.

«Что ж, интуиция меня не обманула. Я раскрыл последнюю тайну. Но это значит, что мир на краю страшной катастрофы. А карты – карты в безопасности? И когда меня не станет, поймет ли кто, в чем их смысл?»

Затем – тьма.

## Часть первая

### 1

За пять минут до полудня солнечного и не по сезону теплого мартовского вторника Кэтрин Донован, выпускница Оксфорда и, в свои двадцать девять, самый молодой за всю историю университета ученый стипендиат, прошла через небольшую дверь в массивных деревянных воротах и очутилась в уютной тиши приветливого квадратного кампуса колледжа Олл-Соулз.[1] Солнце заливало лужайку и согревало каменные стены Котсволда, а колокола университета рассыпались звоном, предвещая наступление полудня.

Олл-Соулз самый престижный и самым закрытый из всех пяти колледжей Оксфорда. Здесь нет студентов как таковых, в то время как в большинстве колледжей обучается по двести, а то и по четыреста человек. Все очень просто: Олл-Соулз – обитель избранных ученых мирового класса, посвятивших себя углублению познаний человечества в широчайшем спектре – от ядерной физики до искусства ислама.

Стать членом этого элитного клуба ученый любой страны мог лишь в результате скрупулезного отбора. Но те, кому это удавалось, никогда не жалели. Обращались с исследователями поистине как с членами королевской семьи. Винный погреб колледжа был одним из лучших в университете, а тех ученых, которые жили в предоставленных колледжем квартирах, как в старину, будил по утрам привратник, приносивший чай, тосты и утреннюю газету – все это на серебряном подносе. Но самое важное – ни один член ученого совета не был связан обязательством преподавать: каждый мог посвящать все свое время поиску истин, разрушающих каноны, в области, избранной им самим.

Пребывание в Олл-Соулз Кэтрин – красивой молодой женщины, к тому же еще и американки, – могло, наверное, кому-то показаться странным. Однако другие научные сотрудники, привыкшие здесь к разного рода странностям и чудачествам, просто уважали ее и без особого удивления относились как к белой вороне среди белых ворон. Они радушно приняли Кэтрин, удовлетворенные знанием о том, что она уже является мировым лидером в избранной ею области – астрономии.

Кэтрин Донован бросила взгляд на свои часы. «У меня всего пять минут».

Она метнулась к ящичку для корреспонденции и схватила лежащую там утреннюю почту: пара неинтересных коммюнике с факультета астрономии и большой коричневый конверт, явно из-за рубежа. В спешке осмотрев его, она тут же узнала почерк профессора Кента. Меньше всего ей сейчас хотелось бы опоздать на свою последнюю в этом семестре лекцию. Поэтому она сунула конверт в портфель и, стремительным шагом обойдя по периметру квадратный дворик, направилась к аудитории.

Как и всегда на лекциях доктора Донован, красивое старинное помещение в сердце колледжа полнилось студентами со всего университета. Лекции ее, несомненно, были самыми популярными на факультете. Кэтрин проводила их по своей инициативе, потому что ей нравился контакт со студентами. Те же были ей преданы, и число слушателей неуклонно росло. Только вчера во время кофе-брейка в профессорской один из ее приятелей-коллег озорно поддразнивал: мол, слышал, как двое студентов говорили о ней как о самом привлекательном преподавателе в университете.

Темные волосы до плеч, изящные черты лица с высокими скулами, спортивная грация – где бы она ни появлялась, всюду притягивала взгляды, прекрасно сознавая это.

Однако этим утром Кэтрин немного волновалась. По заведенной традиции, целью последней лекции семестра было наполнить студентов вдохновением перед долгими каникулами.

Сегодня она собиралась поразить их воображение рассказом об одной из самых странных и необъяснимых загадок космоса – тайне, грозящей поистине страшными последствиями всему человечеству. Студенты были из разряда блестящих, и все же все они были молоды, и важно было напомнить им о слабости человеческого знания перед лицом неизведанного.

С высоты подиума Кэтрин обвела взглядом море лиц, обращенных к ней. Прочистив горло, начала:

– Всем добрый день. Большое спасибо, что пришли. Сегодня для начала мне хочется узнать, в состоянии ли кто-нибудь из вас разгадать одну из величайших загадок всех времен.

Негромкий, но дружный гул восхищения прокатился по залу, и она почувствовала на себе десятки горящих нетерпением взглядов.

– Как всем нам известно, самая яркая звезда на ночном небосводе – Сириус. Существуют, правда, одна-две звезды, расположенные чуть ближе к нашей Солнечной системе, но ни одна из них не светит так ярко. Возможно, поэтому Сириус занимает центральную позицию почти во всех мифологиях Древнего мира.

Кэтрин подняла глаза на море лиц. «Отлично – такие у всех мордахи смышленые…» И, сменив вдруг тон на заговорщический, продолжила:

– Но давайте предположим – только лишь предположим, – что на это существуют и другие причины…

Она вновь сделала паузу, на этот раз – чтобы глотнуть воды из стакана, стоящего на столе. Затем посмотрела на свой лэптоп и кликнула мышкой. В то же мгновение на огромном белом экране, висящем на стене за ее спиной, появился слайд.

Слайд делил экран на две фотографии, расположенные бок о бок. На левом фото была диаграмма, нацарапанная то ли на песчанике, то ли на ровной, выжженной солнцем земле.

Второе изображение было явно сделано с помощью новейшей астрономической компьютерной программы. Это была графическая иллюстрация величественного движения отдаленного космического объекта по своей древней орбите. Виден был также и второй объект, поменьше. Его курс спиралью обвивал линию движения своего крупного соседа, словно в попытке ускользнуть от его притяжения.

Кэтрин подняла голову взглянуть, четко ли отображены два снимка на большом белом полотне экрана.

– Поскольку расстояниям между звездами свойственно меняться, в настоящее время Сириус виртуально наш ближайший сосед. Кто-нибудь может сказать, каково расстояние до него?

Она еще раз внимательно оглядела аудиторию. Лохматый паренек в третьем ряду поднял руку. Кэтрин ободряюще улыбнулась, но стоило ласковому взгляду ее красивых зеленых глаз остановиться на его лице – и юноша потерял дар речи. Улыбаясь благожелательно, но чуть-чуть подпустив нетерпения в интонацию, она мягко убедила его начать говорить:

– Слушаю вас.

Юноша залился ярким румянцем и, запинаясь, стал отвечать:

– …Это… В общем… До него две целых шестьдесят семь сотых парсека… Или восемь целых семь десятых световых лет, или же пятьдесят два триллиона миль.

Ответ его впечатлил Кэтрин.

– Верно! Отлично. Благодарю вас. Итак, в тысяча восемьсот сорок четвертом году Фридрих Бессель, немецкий астроном, высказал предположение, что у Сириуса имеется невидимый близнец. Бессель долгое время посвятил скрупулезным вычислениям медленного движения Сириуса и заметил небольшое отклонение от курса при следовании звезды по орбите. Бессель подумал, что это может быть вызвано только одним – гравитационным воздействием невидимого «соседа», однако доказать этого не смог. В то время людям было не под силу создать телескоп, в который можно было бы разглядеть объекты звездной системы Сириуса. Тем не менее в тысяча восемьсот шестьдесят втором году американский астроном Элван Кларк с помощью телескопа, который сам спроектировал и построил, впервые в истории человечества разглядел едва видимый спутник Сириуса, тем самым доказав правоту предположения Бесселя. Но был ли он первым?

И вновь после риторического вопроса Кэтрин снова возбужденный шумок прокатился по рядам, и лектор сделала драматическую паузу.

– Сегодня с помощью наших мощных телескопов мы, конечно же, в состоянии видеть оба этих объекта во всех деталях. Большую звезду, тот Сириус, что виден невооруженным глазом, мы называем Сириус-А, а его звезду-компаньона, тяжелый, невидимый Сириус, – Сириус-В… Итак, вопрос, который я вам сегодня припасла, очень прост, но если кому-нибудь из вас удастся на него ответить правильно, то очень может быть, что НАСА назначит ответившего главой своего исследовательского центра.

Глубоко вздохнув, Кэтрин начала медленно рассказывать о своей тайне:

– Если Сириус-В невооруженным глазом увидеть невозможно, тогда каким образом африканское племя ведет полные и точные записи астрономических наблюдений за ним в течение последних двух тысяч лет?

Переполненный зал ахнул.

– Племя, о котором идет речь, – догоны. Живут они на территории современного Мали в Западной Африке. Согласно их древнему устному преданию, яркую звезду Сириус сопровождает сверхтяжелый, очень темный объект под названием По. Надо здесь отметить, что Сириус-В на самом деле является «белым карликом»: он имеет такую же массу, как наше Солнце, но по сравнению с ним просто крошечный – чайная ложка его вещества имеет массу едва ли не четверть тонны. Выходит так, что догоны знали не только о существовании Сириуса-В, что уже само по себе довольно странно, но знали они также и о том, что это тип звезды высокой плотности… И более того, им было ведомо, что один оборот вокруг своего более крупного собрата он совершает каждые пятьдесят лет.

Видя изумленные лица слушателей, Кэтрин улыбнулась.

– Впервые миру о верованиях догонов – если это подходящее слово для их астрономии, – в тысяча девятьсот сороковом году поведал французский антрополог, но нам точно известно, что их теориям по меньшей мере тысяча восемьсот лет, а скорее всего, намного больше. Догоны использовали песочные диаграммы для отображения траекторий небесных светил. На этой лекции я расскажу вам, каким образом удалось их сохранить. Взгляните: в левой части экрана – снимок диаграммы догонов пересекающихся орбит Сириуса и его темного компаньона. А справа – современные астрономические записи движения Сириусов А и В.

Аудитория снова ахнула.

– Нетрудно заметить: совпадение полное. Теперь, как нам известно, орбитальный цикл Сириуса В, или По, в точности сорок девять и одна десятая года. Так что, согласитесь, пятьдесят лет – очень неплохая догадка для племени эпохи неолита! Но этим космические познания догонов не ограничиваются. Они, например, также утверждали, что у Юпитера четыре луны, а у Сатурна есть кольца. Выходит, как и с Сириусом-В: и кольца Сатурна, и луны Юпитера можно увидеть только в телескоп, причем телескоп сильный. Так как объяснить, откуда догонам было все это известно?

В переполненной аудитории стало очень тихо. Сама-то Кэтрин была уверена, что в один прекрасный день ученые обязательно найдут рациональное объяснение тайны знаний догонов о Сириусе. Ведь это уму непостижимо: в глубине примитивного прошлого человечество могло обладать высокими технологиями, позволяющими разглядеть меньшую звезду. Тем не менее это оставалось одной из любимых ею загадок космоса и всегда давало желаемый эффект. Раскрыв рты, с распахнутыми глазами, студенты на первых двух рядах повернули головы назад: не нашлось ли у кого из сидящих сзади ответа. Ответа не было ни у кого.

В этот самый момент, будто по сигналу, дверь в дальнем конце лектория со щелчком отворилась. Все в аудитории обернулась.

Это был один из привратников общежития колледжа. Он выглядел слегка обеспокоенным и смущенно кашлянул, прежде чем поднять руку в извиняющемся жесте.

Кэтрин быстро обвела взглядом слушателей.

– Прошу меня извинить.

Нервно расправив рукой юбку, она спустилась с кафедры и, чувствуя легкое смущение, направилась через весь зал к привратнику. Тот поспешил ей навстречу, и они встретились на полпути.

– Простите ради бога, что прервал вас, мэм. Ректор просит вас срочно прийти.

– Вот как? Это не может подождать полчаса?

– Он сказал, нет, мэм. Он сказал, у него очень плохие новости.

Сердце Кэтрин екнуло. Обернувшись, она вновь обратилась ко всей аудитории:

– Прошу меня извинить. Боюсь, произошло нечто серьезное, меня срочно вызывают. Мне очень жаль вот так прощаться с вами. Надеюсь, что эта загадка – поверьте, это настоящая загадка, – будет питать ваше вдохновение в ближайшие недели. Уверена, каждую минуту своих каникул вы посвятите чтению программной литературы следующего семестра, но если все же удастся улучить момент – попытайте счастья, вдруг вам удастся разгадать головоломку Сириуса догонов? Удачи! Тому, кто преуспеет, засчитаю весенний семестр.

### 2

Квартира ректора колледжа Олл-Соулз представляла собой несколько больших, отделанных дубовыми панелями комнат. Окна смотрели в роскошный сад колледжа с безукоризненной многовековой лужайкой из мха, обрамленной по периметру клумбами из многолетних цветов. В свои шестьдесят пять ректор был ветераном университетской жизни: энергичный седовласый мужчина с крупным носом и кустистыми бровями, его манера держаться с первого взгляда внушала уважение. Являясь главой администрации колледжа, он также был выдающимся философом и логиком.

Однако сегодня ректор оказался в печальной роли вестника ужасных событий. Офицер отделения полиции Тэмз-Вэлли только что сообщил ему, что профессор Кент, его блестящий коллега и добрый друг, был найден мертвым в горах Перу, в Мачу-Пикчу. Причина смерти – сердечный приступ, причиной которого, скорее всего, послужила попытка самоубийства. Офицер тем не менее заявил, что на таком раннем этапе следствия вдаваться в детали не стоит. Офицер по связям отдела уголовного розыска в Лиме находится в прямом контакте с перуанской полицией.

Сидя за огромным дубовым столом с опущенными плечами и склоненной головой, ректор подпирал лоб левой ладонью и медленно массировал бровь. Глубоко вздохнув, он почувствовал: впервые в жизни он не знает, что делать.

«Какие слова я скажу Кэтрин? Профессор был ей как второй отец».

В это мгновение в дверь постучали.

– Войдите.

Кэтрин, как всегда, была ослепительно хороша; при виде ее, такой юной, ректор вновь почувствовал острый укол жалости: ну почему именно он должен нести ей такие страшные новости? На лице молодой женщины можно было без труда заметить озабоченность и тревогу.

– Прошу вас, ректор… Что случилось?

– Девочка моя, мне очень жаль, но профессор Кент умер.

С мертвенно бледным лицом Кэтрин рухнула на ближайший стул. Затем собралась с силами:

– Как это произошло? Когда?

– На самом деле он скончался две ночи назад в Перу – в Мачу-Пикчу… Неподалеку от развалин города инков… Полиция приезжала – только что ушли. Я сразу же послал за вами.

Взгляд Кэтрин застыл – настолько сильно потрясли ее слова ректора.

– Нет, я не верю… То есть скажите, что произошло? Может, это ошибка? Профессор сказал мне, что собирается в Мехико, он должен был вернуться еще вчера вечером…

Ректор изо всех сил попытался быть деликатным:

– Мы еще не знаем всех подробностей… Однако полиция Перу считает, что это было самоубийство…

В одно мгновение состояние Кэтрин переменилось – от шока к неверию. Она резко выпрямилась на стуле:

– Нет! Быть того не может! Это какая-то ошибка.

Ректор поднялся и обошел стол. Не зная, что еще придумать, он наполнил стакан водой и понес его Кэтрин.

– Моя дорогая, мне так жаль… Полиция держит все под контролем… Попытайтесь все же хоть немножко успокоиться.

Кэтрин покачала головой. Когда ректор подошел, она подняла на него глаза:

– У профессора Кента никого не было. Его единственная сестра умерла три года назад. Некому даже рассказать о его смерти, некому позаботиться о похоронах. Какой ужас… Но я хочу знать все. Ручаюсь, здесь какая-то ошибка. Профессор просто не мог покончить с собой… Я хочу сама поговорить с полицией.

Ректор мягко улыбнулся ей:

– Кэтрин, милая, я понимаю вас. Но давайте дождемся полного отчета из Перу. Уверен, представитель британской полиции в Лиме держит все под контролем. Если пожелаете, как только рапорт будет готов, я поеду в полицию вместе с вами. Много сегодня сделать не успею, днем у меня несколько важных встреч, отменить которые я уже не в силах – как бы ни хотел…

На лице Кэтрин мелькнуло выражение решимости.

– Нет, не стоит. Я понимаю. Спасибо, что рассказали мне все и сразу. Вы правильно поступили. Я должна думать, что все делается правильно. Он был моим самым близким другом, по крайней мере в этой стране. Вы же знаете, что… Я сейчас поеду домой, мне надо решить, что предпринять…

– Да, конечно, милая. Ужасный день. Просто ужасный… Профессор Кент был блестящим ученым и, что более важно, прекрасной души человеком. Всем сердцем вам сочувствую…

Кэтрин поднялась со стула, взяла свой портфель и пошла к выходу. Когда ее пальцы коснулись ручки двери, ректор вновь заговорил:

– И последнее…

Она повернулась и взглянула на него. Ей показалось, что интонация его голоса чуточку изменилась… Хотя, возможно, она была слишком расстроена.

– Когда вы в последний раз виделись с профессором – не говорил ли он вам что-нибудь? Или, может быть, передавал?

Где-то глубоко в подсознании Кэтрин ворохнулась тревога:

– Простите, ректор, что конкретно вы имеете в виду?

Старик смотрел ей прямо в глаза.

– Ну, может, говорил что-то о том, над чем он работал, или же передал вам какой-либо материал? Я мог бы рассказать об этом полиции… Возможно, это помогло бы поискам.

Не теряя самообладания, Кэтрин выдержала прямой взгляд ректора:

– Нет. Ничего такого… Последний раз я видела профессора десять дней назад, мы с ним пили чай на его ферме в Котсволде. Никаких подарков или чего-то подобного. И могу вас заверить, он, как и всегда, был в отличном настроении.

Когда Кэтрин открыла дверь и ступила за порог, она услышала за спиной голос ректора:

– Что творится – просто ужас какой-то…

Кэтрин решительно закрыла дверь. Сердце бешено колотилось. Убедившись, что в коридоре ни души, она открыла портфель: письмо из Перу было все еще там.

### 3

Кэтрин сразу же пошла на квартиру профессора Кента при колледже. У нее был свой ключ – она часто пользовалась кабинетом и богатой библиотекой профессора, когда тот бывал в отъезде. В действительности, даже будучи в Англии, он предпочитал работать в своем доме на уединенной ферме в Оксфордшире, считая его идеальным местом для своих исследований. Дом этот был милым классическим зданием Котсволда – с живописным садом, окруженным каменными стенами сухой кладки, за которыми, покрытые полями, разбегались вдаль пологие холмы. Сколько счастливых часов провела она там, и вот, думала Кэтрин, дом стоит пустой и уже не встретит своего хозяина никогда.

Выйдя на двор, Кэтрин направилась к средневековой галерее, выходящей к лестнице у квартиры профессора. Пока она обходила квадратную травяную лужайку, вновь нахлынули воспоминания. Трагические новости были просто невыносимыми…

– Могу ли чем-то помочь, голубушка?

Это был голос привратника колледжа. Кэтрин почувствовала заботливое прикосновение руки к своему плечу и, очнувшись, увидела, что стоит во дворе, а по щекам катятся слезы.

– Простите, Фред. Просто немного расстроена. – Она попыталась улыбнуться и вытереть слезы.

– Может, вам принести что-нибудь?

– Нет, Фред, спасибо, простите, я… Сейчас все пройдет… Я просто поднимусь к профессору и немного там посижу.

Минутой позже Кэтрин вошла в полную книг профессорскую квартиру. В растерянности, не зная, чем заняться, она опустилась в свое любимое кресло у камина и попыталась осмыслить происходящее. Вот сидит она в тиши и покое уютного оксфордского кабинета профессора, в то время как в тысячах миль отсюда, где-то в горах, его постигла ужасная смерть… Это никак не могло быть самоубийством… О чем они вообще твердят?.. Да это даже вообразить страшно… Чушь, чушь… Мысли ее метались, и она все силилась вспомнить: когда они виделись в последний раз, могло ли что-то в его словах дать намек на случившееся впоследствии.

Никаких намеков не было. Всего две недели назад она приезжала к нему на ферму. Профессор был приветлив, оживлен и красноречив – как обычно. Говорили о делах колледжа. Профессор показывал ей редкую орхидею, которую ему прислал друг, – он посадил куст под окно кухни, надеясь, что орхидея будет цвести и разрастаться. Он говорил Кэтрин, что будет с удовольствием ждать своего возвращения, чтобы встретиться вновь, что хочет познакомить ее со своим старым другом, который интересуется областью ее исследований. Затем они расстались…

Она подняла портфель, положила себе на колени, достала конверт и еще раз внимательно рассмотрела его. Да, это почерк профессора – вне всяких сомнений. Но почему же она не сказала об этом ректору? Что остановило ее?

Кэтрин нервно разорвала конверт и достала прозрачный пластиковый чехол, в котором лежала связка карт. Сверху на карты был приклеен бумажный квадратик размером с почтовую открытку. На нем была какая-то надпись.

Взволнованно Кэтрин сунула руку в пластиковый кармашек, вытянула листок бумаги и перевернула его. Увидев надпись, она похолодела:

> «На случай, если я не вернусь.

> Эврика

> 40 10 4 400 30 9 30 70 100 5 200 30 10 40 1 80 5 100 400

> 40 10 50 10 200 300 100 8 70 9 1 50 300 10 20 800 10 300

> 10 200 0051172543672».

«Что происходит? И что это все означает?!»

Кэтрин поднялась на ноги и быстро подошла к письменному столу. Сдвинув все документы профессора в сторону, она положила на освободившееся место коллекцию карт. Всего их было семь. «Мое счастливое число», – с грустью подумала Кэтрин. Развернув карты, она принялась внимательно их разглядывать. Три были изготовлены на компьютере – такие можно увидеть на последних страницах атласов. Оставшиеся четыре представляли собой копии более ранних документов – скорее всего, очень старых карт, по всей видимости средневековых, и отображали они различные участки земного шара.

Ни на одной карте ей не удалось сразу распознать изображенную местность, но она обратила внимание, что карты изготовлены на совесть – это были не просто творческие иллюстрации: с нанесенными береговыми линиями, речными системами, горными хребтами и островами. Качество бумаги оставляло желать лучшего, как и качество копий.

Когда Кэтрин еще раз перечитала записку и с непониманием остановила взгляд на загадочных картах, в душе ее стала расти паника.

«Но что же изображено на этих картах? И в чем смысл записки профессора?»

### 4

Джеймс Рутерфорд взглянул на часы в углу экрана лэптопа. 12.55. В спешке он смахнул книги со стола в портфель и закрыл компьютер. Надо срочно убираться из библиотеки, чтобы успеть на встречу с профессором Кентом, одним из ведущих умов университета, пропускать которую он совсем не хотел.

С профессором он познакомился всего две недели назад. Один из коллег Рутерфорда пригласил профессора на обед, и по чистой случайности Рутерфорда за столом посадили рядом. Они сразу же окунулись в увлеченную беседу: старого ученого интересовала древняя мифология, хоть эта область не имела никакого отношения к области его исследований – так, во всяком случае, подумалось Рутерфорду, – но что удивило Джеймса, так это широта познаний профессора Кента. Целых три часа они говорили об этом и ни о чем другом.

Джеймс Рутерфорд был одним из ведущих экспертов университета в области мифологии. Все в Оксфорде знали, что старый профессор Кент полиглот, хотя основным его делом была экология. Но экология казалась такой далекой от древних текстов мира Рутерфорда и его исследований удивительных и загадочных мифов и легенд… Это-то его и озадачило.

А через два дня после их разговора за обедом профессор позвонил, очень его этим удивив, и попросил о встрече. Рутерфорд только что вернулся после десятимильной пробежки по университетским паркам в свою просторную квартиру в Северном Оксфорде, самом «академическом» пригороде города. Переступив порог, он увидел уборщицу Энни, усердно пылесосящую пол.

Джеймс без сил рухнул в большое кресло. В свои тридцать восемь он был стройным, носил короткую спортивную стрижку и поддерживал хорошую физическую форму. Он внимательно относился к своей диете, и все говорили, что он выглядит гораздо моложе своих лет, однако десять миль есть десять миль…

– К вам приходили.

Рутерфорд оживился.

– Только, к сожалению, не молодая леди.

По мнению Энни, Джеймсу пора было остепениться: жениться и завести детей, вместо того чтобы впустую тратить время на «изучение старых книжек», как она называла его занятия.

– Ну, надежда умирает последней… Так кто же это был, если не женщина моей мечты?

– Профессор Кент из Олл-Соулз.

Со стола на кухне она взяла конверт и протянула Рутерфорду.

– Он просил передать вам.

Вскочив с кресла, Джеймс взял у Энни конверт и вышел на широкий балкон с видом на игровые площадки колледжа и покатые спины холмов за ними. Уединившись, он начал читать.

> «Уважаемый доктор Рутерфорд!

> Наш с Вами разговор на недавнем обеде произвел на меня большое впечатление. Рискуя злоупотребить Вашим терпением, я хотел бы продолжить нашу беседу о древних мифах.

> Думается, я стою на пороге грандиозного открытия. Я считаю, что обнаружил скрытое в разрозненных и несопоставимых мифах и религиозных культах человечества устрашающее послание из прошлого, которое мне посчастливилось расшифровать. Это предостережение от давно исчезнувшей с лица Земли цивилизации людей, ставящее своей целью уберечь нас от природного катаклизма, погубившего их самих.

> Для спасения нашей цивилизации жизненно важно донести до всего человечества это сообщение, иначе такой же катаклизм обрушится на нас и на нашу планету. Древние знали, что человечество возродится из руин и настанет день, когда оно обретет возможность постичь смысл послания из прошлого. Однако есть силы, препятствующие обнародованию послания древних, и, полагаю, я открыл, по какой причине они это делают.

> Я буду очень рад, если на следующей неделе Вы сможете улучить минутку и заглянуть ко мне на служебную квартиру выпить чашечку кофе. Как насчет часа дня во вторник? Если Вам это удобно – буду с нетерпением ждать нашей встречи.

> С самыми добрыми пожеланиями, проф. Кент».

Рутерфорд не верил своим глазам. Утверждения профессора Кента были ошеломляющими. Подумать только: ведущий академик, блестящий ученый и к тому же осмотрительный человек заявляет, что открыл факты, не только разрушающие давно сложившиеся мнения об истории развития человечества, но также и доказывающие, что человечеству грозит смертельная опасность.

Все это звучало до крайности странно, но Рутерфорд годами воспитывал в себе восприимчивый и открытый ум, взяв на вооружение девиз Королевского общества:[2] «Nullius In Verba» – «Слова – ничто».

### 5

Кэтрин сидела в оцепенении. Что же делать? Она обвела взглядом кабинет профессора, знакомые книжные полки и мебель, и глаза вновь стали наполняться слезами. Все здесь напоминало о том, что она больше никогда не увидит старинного друга.

Ей припомнилось, как много лет назад она впервые приехала к профессору на ферму. В ту пору она была выпускницей Йеля и получала стипендию Родоса, а профессор Кент приходился ее родителям близким другом и пообещал им присмотреть за девушкой во время ее пребывания в Англии. Уже в те годы он щеголял своей фирменной белой бородой.

– О, мой образ жизни научного отшельника нравится далеко не всем, – со смехом сказал ей профессор. Они шли по саду, полному цветов и низких кустарников, с маленьким прудом посередине, а затем – через залитые солнцем поля направились к краю одного из обширных лесов, примыкающих к владениям профессора. Ландшафт был просто восхитителен – изящный и очень английский, и Кэтрин поняла, отчего именно здесь любил он черпать вдохновение.

– Разумеется, все тридцать пять акров мне ни к чему. Я не принадлежу к кругу землевладельцев. Купить столько земли меня побудила грустная эволюция деревни, в которой я жил последние десять лет и наблюдал, как она, еще живая, уничтожалась: деревню просто смели с лица земли, словно там пронеслась орда Чингисхана. Ее сердце было вырвано, когда снесли почту и паб, следом – сельскую школу. А люди большого бизнеса прибрали к рукам и дивные ее окрестности. Когда я впервые приехал сюда, гордостью местных жителей считались поля и луга с ярко-красными маками и небесными васильками, растущими бок о бок посреди золотого моря пшеницы. Летним днем под бирюзовым небом не было, наверное, более трепетного и блистательного пейзажа на этой стороне Юпитера! Но давным-давно канули в прошлое и луга, и дикие цветы, а там, где росли они, нынче раскинулись эти вот «покосы» высокоурожайной травы и бездушные бизнес-парки.

Профессор всегда говорил так – элегически, подумала Кэтрин. Он рассказывал о древних узах, связывавших людей, их землю и времена года, и о горькой потере этих уз, и оттого кое-кто из научных сотрудников посмеивался над ним. Когда он привлек в Оксфорд последователей зеленого движения, которые время от времени приезжали повидаться с ним, руководитель научной группы назвал его местным гуру и потешался по этому поводу за «высоким столом».[3] Но Кэтрин всегда считала профессора очень миролюбивым и необычайно добрым человеком.

Кэтрин вспомнила, как они спустились к речке и сели на берегу, слушая негромкое журчание воды. Профессор скинул туфли. Ей показалось едва ли не комичным наблюдать, как видный ученый болтает ногами в воде.

– Вы взгляните: повсюду на планете перспектива одна и та же. Леса вырубают, болота осушают. Загрязнение среды носит характер пандемии. Ежедневно исчезают сотни видов, магнитное поле Земли меняют в полном неведении, к каким последствиям это может привести. Озоновый слой, защищающий все живое от солнечного ультрафиолета, стремительно истончается; и в самом воздухе, которым мы дышим, все меньше и меньше кислорода и больше углекислого газа – яда, отравляющего нас и подогревающего планету. Почему мы делаем это? Потому, что приговорены к идее экономического прогресса, а наши социальные учреждения абсолютно не способны даже распознать проблему, не то что решить ее. Просто надо иметь достаточно воображения и уметь жертвовать многим. Ты попробуй водичку, доченька, так здорово – не передать!

И Кэтрин, улыбаясь, скинула обувь, сняла носки и опустила босые ноги в воду. Он был прав: так приятно вода ласкала кожу. Да, она, конечно, приезжая, американка, сказала она, поэтому очень важно учитывать и местные обычаи.

– Вот именно! Вы сами убедитесь, насколько это важно! Такой чудный жаркий выдался денек, вы должны насладиться им сполна! – воскликнул профессор.

– Однако чтобы ответить на все эти вопросы, – продолжил он, вновь став серьезным, – мы должны понять, что наше индустриальное общество, с могущественными как никогда учреждениями, с его неизменной тягой к росту и новым технологиям, все более и более упускает из виду, какими должны быть истинные цели жизни. Необходимо очнуться и осознать: именно сама структура нашего общества позволяет возникать всем этим скоплениям силы – агломерациям, отнимающим жизнь у самих себя, которые есть нечто большее, чем сумма своих составляющих. Нашим стремлением сегодня, в двадцать первом веке, должна быть неизменная уверенность в том, что сила рассредоточена и что деструктивным вихрям этой силы не будет дозволено разгуляться. Поскольку в противном случае эти вихри затянут всех нас и уничтожат. Однако я не оптимистичен, у силы есть свое рациональное объяснение и она знает, как взывать к самым темным аспектам человеческой натуры…

Кэтрин, сидя с ногами, опущенными в ласкающую прохладой воду и вглядываясь в убегавшие за горизонт поля, поняла, о чем он.

– Ну, я, наверное, наскучил вам, – вздохнул профессор. – И нам пора попить чайку. Какой ужас: заманить новенькую студентку к себе в жилище, а затем трещать без умолку, даже не предложив передохнуть!

Так, не обуваясь, они пошли через высокую траву по краю луга и вернулись в сад, смеющиеся и беззаботные.

– Я ожидала совсем другого, когда мне объявили, что еду в Оксфорд. Спасибо вам, профессор.

Внезапно Кэтрин будто выдернули из ее светлых воспоминаний в страшную реальность сегодняшнего дня: в дверь кабинета кто-то громко постучал…

### 6

В панике Кэтрин спрятала записку в портфель, а карты сложила в стопку и сунула под пачку документов на столе. Затем, глубоко вздохнув, подошла к двери и открыла ее. У порога терпеливо дожидался высокий темноволосый симпатичный молодой мужчина. Он улыбнулся ей и протянул руку. Голос его был мягким и доверительным:

– Здравствуйте, я доктор Джеймс Рутерфорд – мы с вами как-то раз встречались на коктейле у ректора. Я преподаю классицизм в колледже Брэйсноуз.

Кэтрин немного растерялась. Лицо его явно было ей знакомо: не много в университете таких лихих молодых педагогов, – хотя, возможно, она все еще пребывала в состоянии шока и была не готова к нормальному дружескому общению. Так и не придумав, что делать дальше, она распахнула дверь, и Рутерфорд шагнул в комнату. Он выглядел обеспокоенным и, прежде чем Кэтрин успела что-то сказать, проговорил:

– Мне только что рассказал привратник, я очень сочувствую вам. Просто не верится…

От его слов напряженность Кэтрин чуть спала, она вздохнула и помотала головой. На мгновение она забыла о картах и записке.

– И не говорите… Ужас какой. Я…

Оба помолчали секунду, затем Рутерфорд объяснил цель своего прихода.

– Простите. Я совсем не хотел вторгаться. Привратник сказал, что вы здесь, и я просто хотел спросить, может, вам известно чуть больше о случившемся. Могу ли я вам чем-то помочь?

Кэтрин вернулась к столу. Заметив, что уголок карты чуть торчит из-под бумаг, она постаралась встать так, чтобы гость ничего не заметил.

– Нет, спасибо… Это страшный удар, и даже несмотря на то, что я была его самым близким другом, знаю не больше вашего. Для меня все случившееся загадка. Притом лишенная всякого смысла.

Рутерфорд по-прежнему неловко мялся у самой двери.

– Он пригласил меня, мы на днях договорились о встрече. С профессором я едва знаком, то есть видел его по телевизору, конечно, читал его книги, но виделись мы только раз. Мне было очень лестно получить от него записку с предложением встретиться… Еще он написал, что очень хочет послушать мое мнение кое о чем… Знаете, я, пожалуй, пойду, извините меня. Просто все так странно, мне он показался счастливым человеком…

Он повернулся было уходить.

Кэтрин размышляла: «А может, Рутерфорд все-таки сможет помочь. Может, ему удастся распознать древние карты. Ведь он же ведущий классицист».

Рассудок ее, страстно ищущий разгадку тайны, ухватился за первый же шанс. Попытка не пытка – что она теряет?

– Постойте… Вообще-то вы можете мне помочь.

– О да, конечно… Я попробую… Что надо сделать? Может, мне позвонить его друзьям на факультете и сообщить им?

Она медлила в нерешительности.

«Могу я ему доверять? Совпадение ли, что именно на сегодняшнее утро профессор назначил ему встречу, или это какая-то зловещая игра?»

Прежде чем показать Рутерфорду карты и записку, надо узнать, с какой целью профессор назначил ему встречу сегодня.

– Могу ли я спросить у вас, что именно профессор хотел обсудить с вами?

Задавая вопрос, Кэтрин изучала лицо гостя, пытаясь найти в нем что-то, что могло бы рассказать об этом человеке. Рутерфорд пожал плечами.

– Что вы, конечно, я покажу вам записку, которую он мне оставил.

Покопавшись во внутреннем кармане пиджака, Рутерфорд вынул записку профессора, которую передала ему Энни, и протянул ее Кэтрин. Она быстро пробежала текст – мрачное неодобрение промелькнуло на ее лице.

Она подняла глаза.

– Совсем не характерные для профессора смелые заявления. Вам что-то еще о них известно? Вам приходилось обсуждать с ним эту тему раньше?

Рутерфорд попытался припомнить.

– Начнем с того, что обсуждение было всего одно. Но я всегда восхищался профессором. И полностью с ним согласен в том, что своей деятельностью мы губим сами себя… Но знакомы мы не были – нас совершенно случайно усадили рядом за одним столом на обеде в Бэллиоле. Как только он узнал, что мой главный интерес – классическая мифология, мы проговорили с ним до самого конца обеда. Ну а точнее – профессор задавал вопросы, а я пытался на них отвечать.

– Какого плана были вопросы?

– Больше всего профессора интересовали легенды о древнем катаклизме. Он явно считал, что они имеют определенное отношение к его исследованию. Например, библейская история о Всемирном потопе и Ноевом ковчеге. Всемирный потоп он рассматривал как настоящую экологическую катастрофу, разразившуюся в доисторические времена.

– О чем вы? Разве где-то еще на свете существуют легенды о потопе, подтверждающие эту гипотезу?

– Разумеется. – Рутерфорд не удержался и иронично рассмеялся. – Их насчитывается около семисот.

– Ничего себе! Выходит, история Ноя не уникальна?

– Это очень сильное преуменьшение. В какую бы часть света вы ни отправились – повсюду сыщутся подобные легенды.

– Повсюду?

Рутерфорд, благодарный возможности быть полезным, с энтузиазмом стал рассказывать:

– Да. Возьмем, к примеру, Китай – там существует миф о потопе, почти в точности повторяющий библейский. В нем рассказывается, как люди стали самонадеянными и потеряли почтение к богам и как боги отомстили им: перевернули Вселенную вверх тормашками и стали трясти ее, как детскую игрушку, – так, что все звезды, и планеты, и Земля полетели кувырком сквозь небеса. Дождь лил без конца, и всю Землю залило.

Глаза Кэтрин удивленно распахнулись, но, прежде чем ей удалось выудить из Рутерфорда подробности, он начал новый рассказ.

– Поближе к нам, в Европе, у греков, есть предание о великом потопе, и даже свой Ной у них имеется – человек по имени Девкалион.[4] Аналогичные предания у кельтов и викингов, да что там – даже у индусов. Позвольте мне рассказать вам их версию. Ману, главный герой легенды, видит в луже близ своего дома маленькую рыбку. На самом деле рыбка непростая – это бог Вишну. Он заговаривает с Ману и обращается к нему с просьбой, посулив Ману, что, если тот выполнит просьбу, получит щедрую награду. Ману достает ее и выпускает в пруд, но на следующий день рыбка так выросла, что Ману пересаживает ее в озеро. Очень скоро рыбе и в озере становится тесно. В конце концов Ману пришлось выпустить рыбу в море. В благодарность Вишну предостерегает Ману о надвигающемся потопе и велит ему построить надежную лодку, собрать семена всех растений мира и по паре каждого животного, а затем забраться в лодку самому. Когда разражается потоп, Ману спасен и Вишну буксирует лодку по океанам к горе на севере. Ману, Девкалион, Ной – один и тот же человек, или, я б сказал, мистический персонаж… Хотите еще примеры?

Кэтрин улыбнулась в молчаливом одобрении. Рассказ произвел на нее впечатление.

Рутерфорд вновь заговорил, на этот раз с глубокой печалью в голосе:

– Мне показалось, что профессор Кент верил: все эти легенды основываются на реальном событии, и видел их предназначение в том, чтобы передать потомкам тайное послание – именно тайное послание, – и что наши предки посредством этих легенд через бездну времен предупреждают нас о нависшей катастрофе.

– Вот почему в своей записке он сообщает, будто бы расшифровал тайное послание древних.

– Полагаю – да. И сам я очень хотел бы выяснить это. Настоящие открытия частенько достаются новичкам в области исследования, а это обещало быть самым крупным открытием за все времена. Я очень надеялся, что профессор окажется таким же, как Генрих Шлиман…

– Кто это?

– Шлиман был археологом-дилетантом. В тысяча восемьсот семьдесят первом году он обнаружил место древней Трои. В науке он был любителем. Преуспевающий бизнесмен, он к пятидесяти годам нажил приличное состояние. Решив, что работать больше не будет, он вновь взялся за учебу в университете и получил степень по классицизму в парижской Сорбонне. Там он изучал «Илиаду», в которой рассказывается о Трое. Шлиман считал, что в какой-то степени это была не просто сказка, что поэт Гомер описал реальный город и реальную войну и что Ахиллес и Елена Троянская были реальными людьми, а не просто поэтическим вымыслом. Нет нужды говорить, что никто не верил ему, в научных кругах его поднимали на смех. Однако он приступил к исследованиям на побережье Эгейского моря, спустя три года нашел развалины Трои и доказал, как они все ошибались… Мне думалось, профессор Кент мог бы стать вторым Шлиманом… Так сказать, новичком в области, делающим настоящее открытие, потому что новичок не стеснен общепризнанными предрассудками, это человек, который следует своей интуиции.

Кэтрин погрузилась в размышления. Ее интуиция подсказывала, что эзотерическое исследование профессора имеет какое-то отношение к загадочным картам и что Джеймс Рутерфорд заслуживает доверия, но сомнения все же оставались. Кэтрин заглянула ему глубоко в глаза и медленно вздохнула. И приняла решение. Карты она покажет, но записку пока утаит.

– Хочу показать вам нечто важное. Возможно, мой вопрос покажется вам странным, однако он имеет отношение к случившемуся сегодня: вы классицист – знаете ли вы что-либо о древних картах?

Рутерфорд опешил.

– Ну да… Кое-что…

Кэтрин повернулась к столу и вытащила карты из-под бумаг. Глядя на них сейчас, она еще больше склонялась к мысли, что на картах – реальные места.

– Взгляните, пожалуйста, на эти карты и скажите мне, знакомы ли они вам или значат ли хоть что-то для вас. Как бы странно ни звучала моя просьба – это очень важно. Их прислал мне профессор Кент перед смертью.

Рутерфорд подошел к столу и принялся дотошно рассматривать каждую карту. Примерно через минуту он поднял на Кэтрин глаза – взгляд их был серьезен.

– Боюсь, тут я вам ничем не помогу.

Сердце Кэтрин упало. Неожиданно Рутерфорд улыбнулся:

– Но я знаю, кто поможет! Доктор фон Дехенд, профессор географии в Эмеритусе. Я был на нескольких его лекциях – он блестящий знаток.

Глаза Кэтрин загорелись:

– Господи, ну конечно! Фон Дехенд – как же о нем-то не подумала? Тем более он сейчас здесь, в Олл-Соулз.

Рутерфорд удивился:

– Вы его знаете?

– И неплохо знаю, просто как-то выскочило из головы. О работе мы с ним никогда не говорили, но частенько общаемся в преподавательской.

Рутерфорд помрачнел. Ему так не хотелось, чтобы на этом закончилась встреча с красивой и загадочной Кэтрин Донован. Все складывалось замечательно и было так далеко от повседневной академической рутины…

– Хотите, я пойду с вами? Может, все-таки пригожусь – хотя на данный момент я сделал так мало…

Кэтрин не знала, что и сказать. Господи, во что она ввязывается? Ничего не подозревая, проводила свою последнюю в семестре лекцию, а через мгновение уже силилась осознать трагическую смерть дорогого друга и тот факт, что он явно занимался каким-то очень странным исследованием. Ну а сейчас она, похоже, собирается сделать шаг по его стопам в темноту…

Кэтрин взглянула на Джеймса. Она была благодарна Рутерфорду за его спокойное, ободряющее присутствие и поддержку: решившись встретиться лицом к лицу с мрачной загадкой смерти профессора в одиночку, она почувствовала, как зашевелился и стал разрастаться в душе страх. Но одновременно со страхом она ощутила уверенность – впервые с того момента, как оставила лекцию. Кэтрин приняла решение:

– Да, очень хочу.

## Часть вторая

### 7

Недремлющим стражем высится на пересечении 46-й улицы и 1-й авеню Нью-Йорка, на самом берегу Ист-Ривер, знаменитое здание Генеральной Ассамблеи ООН, и с него открывается замечательный вид на весь Манхэттен. С верхних этажей здания на западе виден Центральный парк, а на востоке – беспорядочно разрастающиеся предместья Квинса и Бруклина и вязь мостов, соединяющих остров Манхэттен с восточным берегом. Здание было спроектировано после Второй мировой, и конструкция в тридцать девять этажей была окончена в 1962-м. Всемирно известный зал заседаний Генеральной Ассамблеи, в котором отведено место для одного представителя от каждой нации на Земле, располагается на третьем этаже, в самом сердце здания.

Не всем известен тот факт, что здание ООН мало того что возносится к небесам, оно еще и уходит глубоко под землю. Целых одиннадцать подвальных этажей бетона, усиленного сталью, вгрызлись в илистый грунт острова Манхэттен. Трехуровневый гараж в состоянии принять много дипломатических автомобилей, курсирующих неизменными маршрутами между различными иностранными посольствами и штаб-квартирой ООН. Один из этажей разместил водопроводно-канализационные комплексы и системы кондиционирования воздуха, необходимые для обеспечения строения такого масштаба. Но под всеми этими техническими этажами существуют этажи другие – те, что были дальновидно спроектированы в дни, предшествовавшие Карибскому кризису, с целью приютить всю Ассамблею на случай массовой ракетной атаки на Нью-Йорк. Доступные через отдельную систему лифтов, расположенную в северо-восточном крыле здания, все жизненно важные устройства дублируются внизу, так же как и аварийное оборудование в комплексах ФБР или МО: здесь имеются и большая столовая, и три этажа офисных помещений, и даже целый этаж, отведенный для жилья. Но, что наиболее важно, есть там точная копия знаменитого зала заседаний Генеральной Ассамблеи ООН – на случай непредвиденного всемирного катаклизма.

Этот резервный зал, расположенный на седьмом подвальном этаже, никогда не использовался для заседаний Генеральной Ассамблеи. Сразу же после атак 11 сентября 2001 года Генеральный секретарь ООН действительно поначалу откликнулся на идею, но все же заключил, что она будет неправильно воспринята миром в целом. В конечном итоге все резервные помещения по-прежнему должны содержаться в должном порядке – и оставаться надежно запертыми на ключ.

В последний вторник марта, в 7 часов утра североамериканского восточного времени, два вместительных лифта шли вниз – к подземным этажам: последние два часа лифты трудились без перерыва. С шести утра почти непрерывной вереницей лимузины и «БМВ» причаливали, чуть не доезжая фронтона здания ООН, и высаживали пассажиров на внешнем дворе. Все прибывали по одному – это были мужчины в дорогих деловых костюмах. Большинство – белокожие, но создавалось впечатление, что представлены все расы планеты. Не глядя по сторонам, они направлялись прямиком к усиленному кордону безопасности, выставленному перед главным входом в здание сразу после событий 11 сентября, и, быстро предъявив удостоверения личности, проходили через огромные вращающиеся стеклянные двери и растворялись в преломленных солнечных лучах.

За стеклянными дверями и нешироким атриумом располагался коридор, ведущий к северо-восточному крылу здания и к лифтам вниз. Ни одна душа из обслуживающего персонала или охраны и бровью не повела при виде потока хорошо одетых гостей. Здание ООН принимает в год больше посетителей, чем любое другое общественное заведение в мире, и тем не менее каждый из сегодняшних ранних гостей был тщательно досмотрен службой безопасности. Мужчинами средних лет в стильных костюмах, энергично шагающими по одетым в мрамор коридорам власти, это воспринималось как должное.

Все прибывшие знали в точности, куда идти, и каждому был выдан магнитный ключ для лифтов северо-восточного крыла; к 7.15 утра седьмой подземный этаж гудел как улей. Девственно чистый резервный зал заседаний Генеральной Ассамблеи принимал участников чрезвычайного и невероятно мрачного собрания. К 7.30 аудитория была полна: почти 300 человек удобно расселись в креслах подковообразного ярусного зала. Собрание Корпорации вот-вот должно было начаться.

Впереди, за столом спикера, где обычно должен находиться Секретарь ООН, терпеливо сидел шестидесятилетний темноволосый мужчина с лицом землистого цвета: сложив на столе руки, он обводил сидящих в зале внимательным взглядом.

Это был секретарь Миллер, и в обязанности его как главы Корпорации в редких случаях, когда возникала необходимость, входило созывать собрание глобального руководящего Совета. Сегодня был именно такой случай.

Ровно в 7.40 он оттолкнул свой стул от стола и поднялся. Ростом он был около 5 футов 7 дюймов и, как и большинство мужчин в этом зале, видом своим напоминал преуспевающего банкира с Уолл-стрит или же влиятельного адвоката. Необычными в его внешности были лишь темные, с тяжелыми веками глаза, сквозь толстые линзы очков сканирующие зал ничего не упускающим взглядом.

Секретарь Миллер казался взволнованным. В нормальной ситуации он стал бы обмениваться любезностями с прибывающими гостями и «терся в толпе», но сегодня он был явно выбит из колеи. Миллер выскользнул из зала и принялся медленно расхаживать перед лифтами с маской мрачной сосредоточенности на лице.

Просьба сверхсекретного правления Корпорации о созыве собрания глобального руководящего Совета показалась ему довольно странной. Подобного собрания не проводилось с момента распада Советского Союза. Что все это значит? Какое заявление намеревается сделать Совет? Кого они сделают представителем?

Но прежде чем Миллер смог продолжить размышления, тишину коридора нарушил звоночек лифта. Прибыл представитель правления. Как только расползлись двери лифта, кровь секретаря Миллера застыла в жилах. Будто в кладбищенском склепе, в лифте стоял сенатор Куртц.

Миллеру с трудом удалось скрыть изумление. Сенатор Куртц был выдающимся и очень известным политиком. Он считался добрым другом многих из ближнего круга президента и в качестве такового частенько появлялся в телевизионных ток-шоу. Крепкая поддержка религиозного сообщества его южного избирательного округа означала наличие влиятельных сторонников его подъема к солидным политическим высотам. Его личные интересы в государственной безопасности и военной индустрии ни для кого не являлись секретом, как и тот факт, что многие прочили его на должность будущего Секретаря Совета Безопасности.

Хотя Корпорация могла гордиться наличием в своих рядах парой дюжин отставных сенаторов и конгрессменов – в дополнение к политическим деятелям каждого идеологического оттенка со всего света, – беспрецедентным фактом было то, что далеко не рядовой член действующей администрации является еще и активным членом правления Корпорации.

Самого секретаря Миллера можно было назвать прекрасным примером типа людей, составляющих костяк Корпорации. Это был финансист, который в сфере своей деятельности обладал такой властью, какой позавидовал бы римский император. От отца он унаследовал контроль над «GrippenAG», швейцарским частным банком, в дополнение к многочисленным и солидным долям в компаниях по добыче и разработке полезных ископаемых, в которые он нанимал тысячи рабочих рук по всему миру. Но слыл он серым кардиналом – человеком, избегавшим находиться в центре внимания.

Миллер преданно служил Корпорации, и его лояльность тысячи раз вознаграждалась, однако он не был посвящен в глубинные секреты власти и ее систему на уровне правления. Он не ведал, ни как избираются члены правления, ни каково их количество. Зато он твердо знал, что если сюда в открытую заявилась такая фигура, как действующий сенатор Куртц, значит, случилось нечто из ряда вон. Кстати, многие из собственной администрации Куртца – да и сам президент США – были бы шокированы, прознай они об истинной силе и власти Корпорации.

Сделав шаг вперед, секретарь Миллер проглотил комок в горле.

– Добро пожаловать, сенатор. Очень рад видеть вас здесь сегодня.

Сенатор вышел из лифта. Высокий, 6 футов 1 дюйм ростом, в жизни он выглядел таким же подтянутым и энергичным, как на экране. В юности он был успешным спортсменом и сейчас явно продолжал поддерживать форму. Его когда-то черные волосы слегка серебрились на висках, однако седина делала его еще более привлекательным. Сенатор протянул руку:

– Секретарь Миллер, не так ли?

– Совершенно верно, сэр. Добро пожаловать. Признаться, для меня настоящая честь…

Темные глаза сенатора просканировали коридор. Телохранители из его службы безопасности остались на первом этаже. Исключений здесь не делалось никому, даже действующим членам Сената Соединенных Штатов.

По голосу секретаря Миллера чувствовалось, как он нервничает:

– Все готово. Я созвал управляющий совет согласно директиве правления.

Опустив любезности, сенатор Куртц вновь заговорил – со стальной ноткой в голосе:

– Вы твердо уверены, что здесь обеспечена полная конфиденциальность нашего собрания?

Он огляделся по сторонам и затем неприветливо продолжил:

– Есть некая ирония в использовании штаб-квартиры ООН в качестве стартовой площадки для нашего финального восхождения к власти, тем более нам было бы крайне неудобно привлекать внимание к себе именно на этой, последней стадии.

Секретарь, выглядящий немного сконфуженным, повел рукой в сторону зала заседаний, обращаясь к сенатору, будто паж к королю:

– Место проведения мероприятия подбиралось не шутки ради. Здание ООН обеспечивает надежное укрытие для приходящих и уходящих. Земля эта принадлежит портовым властям города Нью-Йорк, которые у нас под контролем. Ну и, согласно правилам, это наше первое и последнее совещание в данном конкретном месте.

Сенатор немного расслабился и тепло улыбнулся:

– Хорошо. Отличная работа. Очень скоро нам все это не понадобится. – Он сделал широкий взмах левой рукой. – Позволим нашему суперправительству просуществовать в особо легальных условиях последние несколько дней. В понедельник утром, на рассвете дня весеннего равноденствия, мы разом покончим с этим фарсом. – Он помедлил и затем отрывисто обратился к секретарю, будто ожидая в ответ лжи: – А как с профессором?

Глаза Миллера едва заметно сузились. Под пристальным, испытующим взглядом сенатора ему было неуютно. Каждый нерв его тела сообщал ему о том, что здесь что-то не так: отчего сейчас, когда они уже почти на вершине успеха, сенатор так озабочен судьбой профессора и уничтожением результатов его работы? Какую угрозу могла представлять коллекция старых карт? Секретарь Миллер мог только догадываться, что у правления имеются свои, скрытые причины, – для него весь бизнес был непрозрачным. Он взглянул сенатору прямо в глаза и вновь проглотил комок.

– Сделано, – кивнул секретарь.

Сенатор Куртц одобрительно хмыкнул и следом, нахмурившись, проговорил:

– Да, непросто все, секретарь, ох как непросто… Как там в народе говорят? «Приходится идти, когда черт гонит».

Затем он неожиданно повернулся и с улыбкой хлопнул Миллера по спине.

– Да не корите вы себя, секретарь. Мы на войне, и профессор был прямой угрозой интересам Корпорации. Война – дело сложное и хлопотное, без потерь – никак.

Едва уловимая тень извиняющейся улыбки мелькнула в уголках сенаторского рта и тут же исчезла, уступив выражению мрачного недоверия. Тяжелый взгляд вновь сфокусировался на секретаре. Опять сменился и тон его голоса: с шутливо-одобряющего на холодно-подозрительный.

– Позвольте вам напомнить, секретарь, нечто крайне важное. Нет на свете ничего опаснее для нашего дела, чем личная инициатива. Ни-че-го. Профессор – именно такой случай. Одним из благ нашей Конституции является то, что мы предоставляем людям определенную свободу действий, некую «порцию свободы». Кому-то может даже показаться, что слишком большую порцию…

Секретарь стоял не шелохнувшись.

– …И это, несомненно, правильно, – продолжил Куртц. – Проблема, однако, в том, что в головы людям приходят идеи. А приходят они потому, что люди не в состоянии видеть картину в целом – это доступно только нам. Мы же, как это ни печально, рисковать не имеем права. И если в связи с этим кого-то надо заставить замолчать, значит, мы должны заплатить такую цену. Война без потерь есть неизбежное поражение… Корпорации надо дать завершить дело по спасению человечества. Что хорошо для Корпорации – хорошо для Америки. Господь отдал природные ресурсы в наше распоряжение, и мы должны использовать их, прежде чем это сделает кто-либо другой.

Они оба пошли от лифта к залу заседаний. Сенатор Куртц положил руку секретарю на плечо – как тренер покидающему поле игроку.

– Если люди узнают, сколько запасов осталось им на ближайшее будущее, наше правительство моментально потеряет контроль. Катастрофа в Новом Орлеане[5] покажется в сравнении с этим пикником, и все наши усилия пропадут в одночасье. Я не преувеличиваю. Начнутся стихийные бунты, цивилизация рухнет. Придут насилие и анархия. В наших силах предотвратить хаос.

Соглашаясь, секретарь что-то пробормотал. Они подходили к дверям главного зала заседаний. Сенатор вновь остановился, будто застигнутый врасплох неприятной мыслью.

– Правление настаивает, – вновь заговорил он, – на том, чтобы вы продолжили тщательное наблюдение за бывшими партнерами профессора. Сейчас первым делом необходимо обнаружить и уничтожить оставшиеся карты. А также любого, кто хотя бы находился в одном помещении с ними. Надеюсь, компетентные агенты проинформированы об этом и направлены в колледж? Я правильно понял – вы сожгли ту карту, что попала нам в руки в Перу?

– Да, сенатор. Конечно – согласно вашему приказу.

Сенатор Куртц подтянул галстук и глубоко вздохнул, прежде чем последний раз наедине обратиться к секретарю:

– Хорошо. Все идет по плану. То, что делает Корпорация, – в интересах народа, однако все это должно оставаться за закрытыми дверями… Только так, не иначе. А сейчас – представьте меня собравшимся. Пришло время удивить их добрыми вестями. Всего шесть суток отделяют нас от дня весеннего равноденствия – дня, когда наконец пробьет наш час.

### 8

Преодолев последние ступени, они очутились на верхней площадке лестницы номер двенадцать здания колледжа Олл-Соулз. Кэтрин, чуть запыхавшись, с облегчением выдохнула:

– Уф, он здесь… – Единственная деревянная дверь на площадке была открыта настежь. – И явно готов к приему.

Рутерфорд нахмурился:

– В смысле?

– Есть у нас в колледже традиция. В служебных квартирах двойные дубовые входные двери – и если внешняя распахнута настежь, значит, вы в настроении принимать визитеров. Пойдемте.

Рутерфорд, не отрывая руки от перил, помедлил на верху ступеней и посмотрел на Кэтрин.

– Вы считаете, нам следует рассказать о смерти профессора Кента, если он еще не знает?

К этому моменту Кэтрин уже была полна решимости, от былой растерянности не осталось и следа.

– Нет, думаю, не следует… Если он еще не в курсе, рассказывать не будем. Мы пришли только спросить о картах. – Она уверенно постучала.

Спустя томительную минуту дубовая дверь скрипнула петлями и распахнулась, явив маленькую темную прихожую, а в ней – низенькую пухлую фигуру. Доктору фон Дехенду было шестьдесят с небольшим, у него были седеющие волосы и пышные тускло-рыжие усы. Одет он был в отличную, чуть поношенную твидовую тройку «в елочку». Подавшись вперед, ученый впился взглядом в вошедших через толстые стекла очков. Комната полнилась ароматным дымком трубочного табака. Через секунду-другую лицо доктора просияло.

– Кэтрин! Какой приятный сюрприз! Ну, входи, входи же, выпей чайку. А кто это с тобой? Новый дружок?

Кэтрин почувствовала, что краснеет.

– Нет, это мой коллега из колледжа Брэйсноуз – Джеймс Рутерфорд. Джеймс – классицист и эксперт по Древнему миру.

Доктор фон Дехенд провел гостей в уютный кабинет, чувствуя, что пришли они не по служебной необходимости: Кэтрин выглядела необычайно напряженной. Как только с обменом любезностями было покончено и все удобно устроились в кожаных креслах вокруг спящего камина, хозяин спросил напрямик:

– Итак, чем вы обеспокоены?

Кэтрин смущенно глянула на Рутерфорда и заговорила:

– Мы принесли несколько карт, мы думали, возможно, вы, взглянув на них… Может, они покажутся вам знакомыми… – Она аккуратно положила на стол конверт.

Фон Дехенд закурил трубку, сменил очки с толстыми стеклами на очки для чтения и стал осторожно вынимать документы из конверта, бережно расправляя их на столе. Он видел, что двое молодых людей сгорают от нетерпения, охваченные чувством, далеко выходящим за пределы привычного любопытства ученого. «Очень надеюсь, удастся понять, что они мне принесли, иначе эти двое будут крайне разочарованы…»

Направив свет настольной лампы на первую карту, доктор фон Дехенд принялся изучать лежащий перед ним документ.

– Хм… Очень интересно… Весьма интересно…

Он взглянул на Кэтрин поверх очков.

– А где вы взяли эти карты, позвольте поинтересоваться?

Какое-то мгновение Кэтрин колебалась. Она быстро глянула на Рутерфорда – тот поднял брови, словно давая понять: решать ей.

– У профессора Кента.

– Да-а? У Кента? Чего ради ему вздумалось вдруг интересоваться этими картами?

– Может, если вы немного расскажете о них, нам удастся ответить вам.

– Отлично. Ну, тогда приготовьтесь. Это не просто карты. Эти карты смело можно назвать подрывающими каноны истории.

### 9

Секретарь Миллер поднялся и постучал пальцем по микрофону на столе. Шум голосов огромного зала постепенно стих. Прочистив горло, он начал:

– Джентльмены, слово предоставляется сенатору Куртцу.

Он почтительно установил микрофон перед сенатором и вновь сел на место. По залу прокатился негромкий гул одобрения, когда со своего стула поднялся сенатор Куртц. Крепко зажав микрофон в руке, он начал речь.

– Благодарю вас, секретарь Миллер, и вас, джентльмены, за то, что вы здесь. Я все еще верю, что даже в век видеоконференций ничто не заменит живой встречи лицом к лицу – или, например, совместной пары пива. Надеюсь, секретарь не будет возражать, если чуть позже мы позволим себе и это.

Волна одобрительного смеха прокатилась по залу. Сенатор опустил взгляд на секретаря и одарил его покровительственной улыбкой, прежде чем продолжить.

– Итак, кое-кто из вас, друзья, приехал на нашу встречу издалека, поэтому я хочу сразу же заверить вас: потраченные на долгий путь усилия не пропадут даром. Ибо сегодня нам предстоит преодолеть рубеж необратимости.

Аудитория восхищенно внимала ему.

– В понедельник, в восемь ноль пять утра, начнут разворачиваться события, итогом которых будет полное разрушение глобального статус-кво и наше восхождение к всемирной власти. Я сейчас говорю о финальном coup de grace…[6]

Ропот предвкушения прошелестел по рядам. Секретарь Миллер внимательно вгляделся в слушателей – сенатор уже сделал их ручными. Блестящий оратор. Нетрудно представить, каков он по телевизору: попеременно запугивающий, вселяющий ужас в сердца аудитории в масштабе всей страны, и тут же, следом, – всепрощающий и великодушный.

Секретарь взглянул на свои часы и, тихонько выскользнув из кресла, прокрался к двери. Никто не обратил на это внимания. Все с замиранием сердца вслушивались в речь сенатора, разворачивающего свой план. Когда Миллер приблизился к двери, здоровенный охранник открыл перед ним дверь, и он вышел в коридор.

Несмотря на свои сомнения по поводу преследования профессора и его коллег, приказ надо было выполнять. Карты профессора по-прежнему не были найдены, и, возможно, кто-то и где-то в данный момент разыскивает их. Пора задействовать агентов в Англии.

### 10

Доктор фон Дехенд указал на одну из разложенных на столе карт. Кэтрин и Рутерфорд беспомощно глядели на нее – такую истертую, что береговые линии, очертания островов и редкие нити рек были едва различимы.

– Эмпирическое познание Запада походит на огромную плотину, сложенную из великого множества индивидуальных кирпичиков познания, – начал пожилой ученый. – Порой исследователи наталкиваются на такой вот кирпичик, который элементарно не входит, не вписывается в предназначенное ему место. Карта Пири Рейса[7] – та, что сейчас перед нами, – отличный тому пример. Никто – повторяю: никто! – не ведает, как объяснить странные формы «кирпичика», который представляет собой карта Пири Рейса.

Доктор фон Дехенд поправил очки и продолжил:

– Она была изготовлена в Константинополе в тысяча пятьсот тринадцатом году Пири Рейсом, адмиралом турецкого флота, и начертана на коже газели. На ней изображены Южная Америка, Африка и северное побережье Антарктиды того периода, когда Антарктида представляла собой тропический рай, то есть до того, как покрылась льдом. Разумеется, Пири Рейс лично не являлся составителем карты, утверждая, что источником ему послужило множество различных карт из архивов Оттоманской империи.

Теперь-то мы можем быть твердо уверены, что антарктическое побережье не было покрыто льдом в период с четырнадцати тысяч лет примерно по четырехтысячный год до нашей эры. А до того был ледниковый период, и Антарктида была вся погребена под миллиардами тонн льда, как сейчас. Так что сами видите, какие вопросы поднимает карта. Очертания берега просто невозможно было зарисовать ни в какое время после четырехтысячного года до нашей эры – потому что с тех пор и до настоящего времени он покрыт льдом, – а также в период до четырехтысячного года, то есть до периода, известного нам как каменный век… Вкратце: эта простенькая карта может взорвать основы мировой истории, известные человечеству.

– Но это же просто невероятно, – сказала Кэтрин, коротко глянув на Рутерфорда, который выглядел просто испуганным.

– Именно так. Вот поэтому я рассматриваю сию карту как самую «возмутительную» карту всех времен. В коридорах этого университета и, уж конечно же, во всех университетах западного мира, – доктор фон Дехенд помахал рукой в сторону задней комнаты, – началом нашей цивилизации принято считать Шумерское царство примерно четырехтысячного года до нашей эры. Последний ледниковый период закончился, по сути, приблизительно к восьмитысячном году до нашей эры, и по мере отступления льдов в атмосферу попадало большое количество влаги и на Землю возвращалась жизнь. Охотники эпохи неолита, пережившие долгую суровую зиму ледникового периода, неожиданно для себя стали замечать, что жить стало немного проще, и это привело – в Шумерском государстве и землях «плодородного полумесяца»,[8] где территория современного Ирака, – к появлению и расцвету первых земледельческих общин. А до того, согласно общепринятой истории, до четвертого тысячелетия до нашей эры, человечество было «отсталым», то есть, вне всяких сомнений, не способным к точному картированию окружающего мира. С тех самых пор «цивилизация», и слово это, заметьте, я произнес с большой иронией, развилась до сегодняшнего дня, со всеми ее атрибутами в виде атомных бомб, космических кораблей и мировых войн.

«Явно не фанатик прогресса, – подумал Рутерфорд. – Однако новости просто удивительные. Как профессор раздобыл эти карты? И что собирался с ними делать?»

– Ну что ж, – подвел черту фон Дехенд, – как вы сами видите, нет никакой возможности хоть как-то увязать карты Пири Рейса с нашей историей, а посему их просто оставили без внимания.

– Но почему до сих пор доминирует консервативная версия истории? – спросил Рутерфорд. – Почему не рассказать людям об этой карте?

Доктор фон Дехенд быстро взглянул на него.

– Сынок, известнейший в мире физик Макс Планк произнес однажды следующие слова, – доктор фон Дехенд театрально прочистил горло: – «Научная истина торжествует по мере того, как вымирают ее противники».

«Что ж, если это так, – решила Кэтрин, – значит, прошлое было смыто вместе с давно забытыми истинами. И в равной степени конкретных людей можно уничтожать во имя торжества мировоззрения убийц».

Этот вывод напугал Кэтрин, и ее мысли вернулись к профессору. «Но разве людей убивают за идеи?» В сильном волнении она заставила себя прислушаться к тому, что говорит фон Дехенд, который в это время как раз поднялся из кресла.

– Раз уж мы затронули такую необычную тему, позвольте мне показать вам очень интересный документ. Где же он… Минуточку… Это письмо, которое подполковник ВВС США Ольмейер написал профессору Чарльзу Хэпгуду из Кин-колледжа, Нью-Гемпшир, исследователю и знатоку древних карт. Профессор Хэпгуд попросил его сравнить карту Пири Рейса с результатами аэрофотосъемки Антарктиды ВВС США – задание, выполнять которое еще не приходилось никому. Ответ Ольмейера говорит сам за себя.

Фон Дехенд, прихрамывая, подошел к книжной полке и, пробежав по ней взглядом, вытащил папку с подшивкой писем. Вернувшись к столу, он раскрыл ее, предоставив своим гостям прочитать:

> «ВВС США Военно-воздушная база Вестовер

> Уважаемый профессор Хэпгуд!

> Ваш запрос об оценке определенного рода необычных особенностей карты Пири Рейса, датированной 1513 годом, был рассмотрен. Утверждение о том, что нижняя часть карты отображает Берег Принцессы Марты, часть Земли Королевы Мод в Антарктике, а также полуостров Палмер, – имеет под собой основания. Мы нашли это объяснение наиболее логичным и, возможно, корректным. Географические детали в нижней части карты хорошо согласуются с данными сейсморазведки, выполненной сквозь толщу ледяной шапки шведско-британской экспедицией 1949 года. Из этого следует, что картографическая съемка береговой линии была выполнена до оледенения. В настоящее время толщина ледового покрова в этом регионе достигает одной мили. Мы не представляем, каким образом можно согласовать данные этой карты с предполагаемым уровнем географической науки в 1513 году.

> Хэрольд Олмейер, подполковник ВВС США».

Рутерфорд уже был не в силах сдерживаться:

– Но ведь это уму непостижимо! Как так получилось, что мы даже не слышали об этой карте? Почему о ней известно лишь в узких кругах?

Охваченный волнением, он поднялся на ноги и принялся расхаживать по комнате. Кэтрин обратила внимание на его широкие сильные плечи, на то, как аккуратно его волосы спускаются на воротник. Фон Дехенд глубокомысленно кивнул и продолжил:

– Видите ли, вот что еще странно: когда Хэпгуд сделал это открытие – с любезного позволения ВВС США, – он связался с Альбертом Эйнштейном. Видно, решил: коли искать поддержки – так уж заручиться ею у самого отца современной физики.

– Эйнштейн? Ого! Хэпгуд не терял времени даром… – проговорил Рутерфорд.

– Отнюдь не терял. И сделал самый правильный выбор. Эйнштейн, как все истинно великие мыслители, всегда был восприимчив к новым идеям, даже если те шли вразрез с мышлением научного истеблишмента того времени. Вот, полюбуйтесь-ка! Это отрывок из предисловия, которое Эйнштейн написал к одной из книг Хэпгуда. – Фон Дехенд достал с полки книгу, раскрыл ее на нужной странице и подтолкнул по столу к ним.

> «Я часто получаю сообщения от людей, желающих проконсультироваться со мной относительно их неопубликованных идей. Само собой разумеется, что эти идеи крайне редко наделены научной обоснованностью. Однако первое же сообщение, полученное мной от г. Хэпгуда, буквально наэлектризовало меня. Его идея оригинальна, невероятно проста и – в случае, если будет доказана, – обещает стать жизненно важной во всем, что связано с историей земной поверхности…

> А. Эйнштейн».

Кэтрин и Джеймс переглянулись. А доктор фон Дехенд, похоже, вошел в раж. Он сидел, откинувшись на спинку кресла и плотно сомкнув веки.

– Наш профессор Хэпгуд, – продолжал он, – интересовался картой Пири Рейса, ибо полагал, что она помогла доказать его гипотезу о подвижках земной коры. Суть гипотезы в том, что время от времени вся земная кора в целом смещается. Вы, наверное, знакомы с идеей о самопроизвольных подвижках тектонических пластов?

Оба ученых кивнули:

– В местах их встречи или соединения, как правило, наблюдается повышенная вулканическая активность, – добавила Кэтрин.

– Совершенно верно. Линия геологического разлома Сан-Андреас, идущая вдоль Калифорнии, – пример такой вот зоны соединения двух пластов. В итоге Калифорния страдает от регулярных землетрясений. Так вот, Хэпгуд предположил, что не только отдельные пласты сталкиваются и трутся друг о друга, но что иногда происходило одновременное перемещение всех пластов разом. Вообразите земную кору, литосферу, в виде гигантского куриного яйца. В некоторых точках толщина литосферы всего лишь тридцать миль. Под ней – настоящий коктейль из расплавленной породы, металлов, газов и жидкостей всех видов. Теоретически нет причин не признать правоту Хэпгуда. Он утверждал: Антарктида прежде была «разморожена», потому что находилась абсолютно в другом месте – примерно в тридцати градусах севернее. Интересно, не правда ли? Более того: Эйнштейн соглашался с ним – он тоже верил, что карта Пири Рейса реальна. Однако Эйнштейн не сделал попытки объяснить, кто был способен произвести картирование в период до четвертого тысячелетия до нашей эры… Это остается тайной.

Кэтрин и Рутерфорд наблюдали за тем, как доктор фон Дехенд изучал остальные карты. Наконец, удивленно пробормотав что-то себе под нос, он важно кивнул и отступил на шаг.

– Он собрал их все! – с изумлением произнес профессор географии.

– О чем вы? – быстро переспросила Кэтрин.

– Кент умудрился собрать вместе копии самых странных карт в мире. Смотрите!

Фон Дехенд в возбуждении ковылял взад и вперед перед столом, попеременно вглядываясь в одну карту за другой.

– Вот карта, составленная Меркатором,[9] одним из самых прославленных картографов всех времен: на ней Антарктида тоже представлена в том виде, какой была до обледенения, карта аккуратно воспроизводит ее географические особенности. А здесь вот знаменитая карта Боша.[10] Она поистине необъяснима! Бош опубликовал эту карту в тысяча семьсот тридцать седьмом, заявив, что пользовался многими древними картами, давным-давно утраченными. На ней свободная от льда Антарктида представлена двумя континентами, разделенными проливом. И вновь повторю: достоверность ее была доказана лишь в двадцатом веке в результате масштабных исследований.

Кэтрин и Рутерфорд ошеломленно смотрели друг на друга. Оба были чрезвычайно заинтригованы: настолько был значителен скрытый смысл карт. Как догоны, о тайне которых она рассказывала студентам буквально пару часов назад, карты будто ставили вопросы, ответов на которые не было, – с той лишь разницей, что сейчас это была не просто педагогическая игра. Невероятная коллекция карт была их единственной ниточкой к разгадке смерти профессора.

### 11

В дверь постучали, и доктор фон Дехенд резко обернулся. Горничная – миниатюрная молоденькая филиппинка – внесла поднос с большим чайником, кувшинчиком с молоком и тремя чашками с блюдцами.

– А, Молли. Чай. Замечательно!

Фон Дехенд проворно шагнул к столу и сдвинул карты на край. Горничная оставила чай и удалилась.

– Лапсанг Сушонг.[11] Желающие?

Кэтрин и Рутерфорд оба кивнули и поблагодарили, когда он налил им.

Отхлебнув чая и сразу взбодрившись, Рутерфорд почувствовал, что ему следует по крайней мере ввязаться в борьбу – как поборнику традиционного взгляда на историю.

– Но может статься, эти земли были нанесены на карту доисторическими, мигрировавшими народами? Может, за время своего путешествия вокруг земного шара в пятом или шестом тысячелетиях до нашей эры они фиксировали то, что видели? – предположил он.

Фон Дехенд озорно посмотрел на него:

– Ну да, я как сейчас вижу их! Плывут себе на челнах, обитых воловьей шкурой, а вокруг плещутся пятидесятифутовые волны Южной Атлантики. Как наяву передо мной – вот они роются в поисках компасов, ручек и бумаги. Бог ты мой! Совсем запамятовал: ручки, бумага и компасы еще не изобретены. Ну, тогда они, может, использовали кору, или ракушки, или каменные пластины – и выцарапывали на них карты… Но прежде всего скажите мне, каким образом они определяли свое местонахождение? Ведь с точки зрения современной концепции истории мы говорим о примитивных людях – людях каменного века с нулевой технологией и такими же знаниями. Как посреди жуткого океана они определяли свои координаты?!

– Простите – не понял…

– Что вам известно о таких понятиях, как широта и долгота? – спросил фон Дехенд.

– Самая малость, – признался Рутерфорд.

Кэтрин, чьи знания в астрономии делали ее достаточно подкованной в этой области, не могла понять, для чего они обсуждают это.

– Мне – известно, только не вижу связи, – сказала она.

– Что ж, может, тогда объясните своему другу, что есть широта и долгота. Уверяю, для него очень важно знать это.

Кэтрин взглянула поочередно на обоих мужчин, выдохнула и начала:

– Хорошо. Представьте себе рыболовную сеть, которой покрыт весь земной шар. Горизонтальные нити, идущие с востока на запад, называются параллелями, а вертикальные, от севера к югу, – меридианами. На них отложены широта и долгота. Пока понятно?

– Понятно. Я видел, такие нарисованы на картах мира, – проговорил Рутерфорд.

– А теперь вообразите, что я хочу сообщить вам, в какой точке мира нахожусь, и сообщила свои координаты на этой сетке, так что вы сможете точно определить мое местонахождение.

– И это понятно.

– Прежде всего нам понадобится нулевой меридиан – нулевой градус, от которого пойдет отсчет. Таковым может считаться любая линия долготы, бегущая от севера к югу, главное, чтобы мы оба приняли за точку отсчета одну и ту же долготу. Так вышло, что благодаря Британии, когда-то царице морей, линия долготы, проходящая от севера на юг через Королевскую обсерваторию Гринвич – это в Лондоне, – принята за нулевой меридиан. Так что если вы в Нью-Йорке, значит, вы на семьдесят четвертом градусе к западу от Гринвича, а если в Гонконге – то на сотом градусе к востоку от Гринвича. Вникаете?

– Вникаю. Пока что яснее ясного. – Рутерфорд улыбнулся ей.

– А вот теперь начинаются хитрости. Я не буду даже пытаться объяснить вам почему, поскольку это очень сложно, да и времени нет, но для того, чтобы во время плавания определять свою долготу, необходимо постоянно вести отсчет времени, которое идет в порту отправления, а также учет времени в течение всего плавания, причем записи должны быть предельно аккуратными. Задача может показаться совсем простой, но на самом деле это не так. Вплоть до восемнадцатого столетия хронометры отставали на минуту за час, а погрешность даже в несколько минут была чревата ошибкой в капитанских расчетах на десятки миль: моряки могли элементарно «промахнуться» мимо цели плавания. И представьте себе, на сколько они могли промахнуться за несколько дней, не говоря уж о нескольких месяцах. Поскольку в большинстве хронометров имелся маятник, в море они, естественно, работали не идеально – из-за качки. Я уж не говорю об изменениях в скорости работы хронометра в связи с колебаниями температуры воздуха и влажности. На протяжении истории человечества моряки мечтали о таком устройстве отсчета времени, которое не зависело бы от этих факторов. В конце концов, после гибели двух тысяч моряков в грандиозном кораблекрушении, Географическая комиссия, входящая в состав Британского правительства, объявила награду в двадцать тысяч фунтов стерлингов тому, кто сумеет изобрести навигационный хронометр, способный поддерживать точность до тридцати морских миль за период шестинедельного плавания в Вест-Индию. За дело взялся человек по имени Джон Харрисон. Ему потребовалось сорок лет, чтобы собрать удачную модель хронометра, но когда это ему наконец удалось, он его разбил! – рассказала Кэтрин.

– Вот так история. И когда это было?

– Приблизительно в тысяча семьсот шестидесятом.

Кэтрин взглянула на доктора фон Дехенда. Он одобрительно кивнул.

– В общем, по-моему, доктор фон Дехенд хочет подчеркнуть, что до этого изобретения никто – ни римляне, ни древние китайцы, ни шумеры, и уж тем более какая другая цивилизация…

– …известная нам, – вставил доктор фон Дехенд.

Кэтрин подняла брови и продолжала:

– …известная нам, – не имели никакой возможности определить долготу.

Фон Дехенд сделал глоточек чая и вновь озорно посмотрел на них.

– Как же тогда, скажите на милость, можем мы объяснить тот факт, что географические особенности, с такой скрупулезностью нанесенные на картах Кента, были помещены на «правильные» долготы и широты?

Кэтрин вновь испытала чувство благоговейного страха.

«О нет! Не надо больше развенчивания исторических догм».

Но доктор фон Дехенд, похоже, веселился вовсю.

– Да, отличный вопрос, скажу я вам. На лежащих перед нами картах земли изображены довольно точно. Даже карта Зино, датируемая тысяча триста восьмидесятым годом, на которой нанесены Гренландия и окружающие воды Исландии, отобразила крохотные островки, затерянные на задворках арктических морей, на их истинных широтах и долготах. Как такое стало возможным?

Доктор с важным видом расхаживал по комнате, его буквально распирало от воодушевления, навеянного работами средневековых картографов.

– Вы, наверное, видели много разных карт мира. На некоторых из них страны выглядят сплющенными, на других – более вытянутыми. Все карты имеют форму сферы – либо части сферы – на плоском листе бумаги. В этом и кроется трудность. Без глубокого знания математики невозможно изготовить ни карты, ни один из хитроумных приборов учета времени, о котором нам поведала Кэтрин. Традиционная история свидетельствует: в то время, когда эти карты были изготовлены – а произошло это после даты тринадцать тысяч лет до нашей эры и до даты четыре тысячи лет до нашей эры, – на Земле не существовало цивилизаций, которым по уровню развития и накопленному опыту было под силу что-либо подобное. Хэпгуд, желая кое-что в этом вопросе уточнить, связался с профессором Страчаном из МТИ.[12]

Доктор фон Дехенд повернулся к молодым людям и напряженно вгляделся в их лица.

– Страчан заявил: точность и эффективность карт означают, что они могли быть составлены только высокоразвитой цивилизацией, обладающей знаниями сферической тригонометрии, а также инструментами для точного определения широты и долготы. А как еще иначе можно объяснить эти подробные, точные карты, дошедшие до нас сквозь тьму веков? Подлинность неоспоримая. Было это в отдаленные времена, до зарождения каких-либо известных нам культур и развитой цивилизации. Более того, если и существовала таковая цивилизация – она загадочным образом исчезла…

Кэтрин ошеломленно воскликнула:

– Но это невозможно! Должны же были сохраниться хоть какие-то останки той цивилизации.

Фон Дехенд пожал плечами:

– Не знаю. Я просто разъясняю вам то, что кроется за этими картами. Я всего лишь скромный географ.

Все помолчали. Затем фон Дехенд вновь заговорил:

– Представьте себе, что эта цивилизация была настолько передовой, что не нуждалась в добыче металлов и нефти… Представьте, что она использовала силу ветра и возобновляемую энергию дерева. Представьте, что она сознательно решила не наносить вред природе, как это делаем мы. И что в итоге останется? По-моему, самая малость.

Кэтрин потрясенно молчала.

«Я всего лишь хотела выяснить, зачем профессору эти карты, и столкнулась с чем-то совершенно необъяснимым и пугающим».

Ей очень нужен был по крайней мере один практический ответ:

– Но почему профессор Кент придавал такое значение этим картам?

– А вот это для меня загадка еще более темная – боюсь, мне не удастся пролить на нее хоть лучик света.

### 12

Крепко сжимая в руке конверт с картами, Кэтрин вышла с лестницы доктора фон Дехенда на залитый солнцем двор колледжа. Ее едва не трясло от страха: мир вокруг рушился. Рутерфорд вышел за ней следом – голова шла кругом от всего услышанного. Объяснение, которое дал доктор фон Дехенд картам, необычайно взволновало его: никак не шла из головы записка, которую прислал ему профессор. Получалось, что вывод только один – к заявлению профессора карты имели прямое отношение.

Если на самом деле существовало послание из далекого прошлого, логично было заключить, что в глубокой древности, до первых исторических записей, существовала и великая цивилизация, сгинувшая во тьме веков. И вероятно, карты являются твердым доказательством этого.

«Возможно, профессор на самом деле расшифровал послание, пришедшее через тьму веков, – предостережение гиперцивилизованного народа детям будущего о том, что их вот-вот должна постигнуть та же страшная судьба».

Однако все это казалось странным и даже нелепым.

Кэтрин тяжко вздохнула, не зная, что делать. Она все еще не могла решиться рассказать Рутерфорду о том, что профессор отлично знал о грозившей ему опасности.

Не потому, что не доверяла Джеймсу, – просто боялась стать лицом к лицу со сложностями: ведь если она покажет ему записку и поделится с своими подозрениями, если вообще кому-то расскажет, – пути назад уже не будет.

С трудом скрывая отчаяние, она все же заговорила:

– Джеймс, у меня к вам еще один странный вопрос. Ведь вы классицист – можете объяснить мне толкование слова «эврика»?

Рутерфорд опешил.

«Кэтрин что-то от меня скрывает».

Искренне желая помочь ей, он сочувственно улыбнулся:

– «Эврика», вы сказали? Полагаю, мне нет смысла интересоваться, зачем вы спрашиваете это?

Кэтрин виновато проговорила:

– Нет… Но, прошу вас, доверьтесь мне. Это важно.

Рутерфорд рассмеялся и покачал головой, а Кэтрин продолжила:

– Насколько мне известно, первым это слово произнес Архимед. Он сел в ванну, и его вдруг осенило, что масса тела вытесняет пропорциональное количество воды, в которую помещено. И тогда он воскликнул: «Эврика!», что означает: «Нашел!», выпрыгнул из ванны и помчался голый по улице, визжа от радости.

Рутерфорд задумчиво посмотрел на нее.

– Подозреваю, вы сейчас рассказали мне заимствованную версию.

– В смысле?

– Первым крикнул: «Эврика» не Архимед, а Пифагор, открывший зависимость квадрата гипотенузы в прямоугольном треугольнике от суммы квадратов катетов. Версия с голым Архимедом и ванной с водой появилась позднее и всегда очень нравилась школьным учителям.

– А вы откуда знаете, что это был Пифагор, а не Архимед?

– Крикнуть: «Эврика» мог только Пифагор, потому что Пифагор обладал чувством юмора.

Кэтрин смутилась. «Причем здесь вообще чувство юмора?»

– Не поняла…

– Пифагор увлекался гематрией[13] – раскрытием зашифрованных литературных посланий.

«Гематрия? – повторила про себя Кэтрин, будто пробуя словно на вкус. – Никогда об этом не слышала».

– Как можно зашифровать послание в одном слове? Наверное, очень короткое послание.

– Конечно, но в данном случае это скорее игра слов. Сейчас объясню. Нужны ручка и бумага.

– Хорошо. Только, если не возражаете, я бы хотела выйти с территории колледжа, а то здесь у меня начинаются приступы клаустрофобии, – попросила Кэтрин. – Мы можем пойти к вам?

Рутерфорд помедлил, но одного взгляда в огромные искренние глаза Кэтрин достаточно было, чтобы понять: его объяснение было крайне важно для нее. Он решительно кивнул.

### 13

Высокий стройный мужчина лет сорока с небольшим в черной фетровой шляпе и темно-синем кашемировом пальто поверх элегантного серого костюма стоял в вестибюле колледжа Олл-Соулз, наполовину скрытом мрачными тенями.

Его звали Иван Безумов. Уже полчаса он стоял так, почти не двигаясь и едва дыша, в терпеливом ожидании, словно хищная птица: взгляд его темных глаз цепко провожал каждого, кто пересекал двор.

По мере приближения Кэтрин и Рутерфорда Безумов напряг слух в надежде услышать их разговор.

«Ну наконец-то. Это она. На ошибку права нет. Эта женщина – единственная ниточка к исследованию профессора».

Когда до них оставалось метров пять, Безумов вздохнул и вышел во двор. Стараясь выглядеть расслабленным и дружелюбным, он широко улыбнулся и снял шляпу.

– Здравствуйте. Меня зовут Иван Безумов. А вы, наверное, Кэтрин Донован…

Полностью игнорируя Рутерфорда, Безумов сердечно пожал руку Кэтрин и продолжил:

– Я столько слышал о вас от профессора…

Его русский акцент было трудно не заметить. Кэтрин выглядела смущенной. Рутерфорд шагнул вперед и протянул руку:

– Джеймс Рутерфорд.

– А, да, хорошо. – Безумов повернулся к Кэтрин. – Я был коллегой покойного профессора… Ужасная трагедия, и я искренне сочувствую вам… Я ждал вас в вестибюле, думал, вдруг случайно пройдете мимо. Понимаю, не совсем подходящее время, но мне очень надо поговорить с вами. Разрешите предложить вам чашечку кофе?

«Кто этот странный человек? – думала Кэтрин. – Уверена, его проблема не настолько важна, чтоб не дождаться окончания похорон профессора Кента. По-моему, неучтиво так бесцеремонно просить меня о разговоре сейчас».

– Боюсь, вы правы, мистер Безумов, момент и впрямь неподходящий. Однако, думаю, примерно через неделю… Вы в Оксфорде ненадолго?

Безумов изобразил сильное расстройство. Он резко сунул руку во внутренний карман кашемирового пальто. Инстинктивно Кэтрин и Рутерфорд отступили на шаг.

– Вот… Это рекомендательное письмо профессора.

Он сунул Кэтрин под нос листок бумаги с короткой запиской, набросанной зелеными чернилами рукой профессора. Не беря записки из руки Безумова, Кэтрин с недоверием прочла:

> «Дорогая Кэтрин!

> Мой коллега Иван Безумов едет из Санкт-Петербурга в Оксфорд. Не так давно мы с ним начали работу над проектом – пожалуйста, окажи ему посильную поддержку, пока он будет в Оксфорде, и обеспечь его всем необходимым.

> Спасибо.

> Кент».

«Странно, – подумала она. – Как-то отчужденно и формально. Совсем не в духе профессора».

Не дав ей времени на размышление, русский вновь подал голос:

– Доктор Донован, я тут подумал… Вы еще не ходили на квартиру к профессору? Понимаете, мы с профессором перед его смертью работали над одним серьезным проектом…

Безумов опустил глаза на конверт с картами в правой руке Кэтрин.

– …и я хотел посмотреть, может, найду кое-какие записи…

Кэтрин инстинктивно прижала к себе конверт. Безумов заметил ее реакцию и, продолжая говорить, не смог удержаться – и снова взглянул на конверт.

– Повторяю, мне очень неловко беспокоить вас в такое время, но не оставил он чего-либо? Документы, записи? Папку либо подшивку?

Губы Безумова вновь разлепились, сотворив тонкую просительную улыбку. Его взгляд был сосредоточен на конверте, который держала Кэтрин. Этот человек своими манерами начинал пугать ее. Она подумала о записке, что показал ей Безумов.

«Профессор в общении со мной никогда не называл себя «Кент». Может, его, – горло Кэтрин перехватило, – заставили написать это? И он ли вообще писал?»

После странных событий этого утра она бы не удивилась, узнав, что Безумов подделал записку. Голова ее шла кругом. Кэтрин вдруг почувствовала страшную усталость.

– Знаете что: я думаю, вам лучше подняться к ректору. Уверена, он будет рад помочь вам. А я с удовольствием поговорю с вами через несколько дней.

Мечтая поскорее отделаться от него и обводя взглядом двор, Кэтрин с испугом заметила ректора, который наблюдал за ними из окна своей библиотеки на втором этаже. Прежде чем она успела осмыслить этот факт, голова ректора скрылась.

Безумова, похоже, начало охватывать отчаяние.

– Доктор Донован, прошу вас, поверьте мне, я искренен с вами. Мне очень нужны документы… Это намного важнее, чем вы можете себе представить… Я убедительно прошу вас оказать мне помощь.

Рутерфорд вновь шагнул вперед, сильной атлетической фигурой заслонив Кэтрин:

– Мистер Безумов, доктор Донован ничего не знает о документах, о которых вы твердите. Рекомендую вам прислушаться к ее совету и поговорить с ректором… И вообще вам следовало бы относиться с большим сочувствием к людям, только что потерявшим близкого человека.

С этими словами он, взяв Кэтрин за руку, стал обходить пришедшего в ярость русского. В последней попытке Безумов порылся в кармане пиджака и достал визитку:

– Постойте! Извините! – Достав авторучку и сняв с нее колпачок, он что-то нацарапал на карточке. – Вот номер моего мобильного. Звоните. Я могу быть вам полезен. И, доктор Донован, прошу вас, если у вас и вправду есть документы, берегите их. Другие тоже будут просить их у вас. И они окажутся не такими любезными, как я, но они придут.

Обходя русского, Кэтрин взяла визитку, опустила себе в карман и, не глядя на Безумова, они вместе с Рутерфордом пригнулись на пороге низкой двери жилого корпуса и вышли на Хай-стрит. С выражением неподдельной муки глядел им вслед Безумов, смяв в руках поля фетровой шляпы. Придется испробовать другой подход.

### 14

Когда сенатор Куртц вышел из лифта и энергичной походкой направился через мраморный вестибюль к выходу из здания ООН, он оглянулся через плечо на секретаря Миллера:

– Вам понравилась моя речь, секретарь?

Секретарь нахмурился.

– Да, сенатор, она весьма своевременна. Но позвольте спросить, следовало ли обнародовать детали плана до того, как мы приведем его в действие? Еще только утро вторника. Можем ли мы доверять всем иностранным делегатам? До утра понедельника еще целых шесть дней.

Сенатор саркастически рассмеялся:

– Секретарь, это не имеет никакого значения. Нас никто не в силах остановить – даже если я сообщил им правду.

Секретарь тяжело сглотнул. Сенатор загадочно улыбнулся и задержался перед огромными стеклянными дверями главного входа, повернувшись лицом к секретарю, будто желая подчеркнуть сказанное. Равномерный людской поток входящих и выходящих через двери огибал их с обеих сторон.

– Ваше основное задание теперь – проинструктировать делегатов об их индивидуальных обязанностях и координировать их действия.

Сенатор помедлил и, чуть сузив глаза, продолжил:

– Однако будьте предельно осторожны. Наш час близится. – Он посмотрел через стеклянные двери на просыпающийся город. – Теперь мы встретимся в Каире, в воскресенье днем, но перед встречей еще переговорим. А пока займитесь тем, чтобы исключить появления каких-либо отголосков открытий профессора.

С этими словами он повернулся, сопровождаемый телохранителями, – шагнул к двери и растворился в суете наступающего дня. Секретарь, топтавшийся рядом и не находивший слов, тоже проследовал через дверь. Как только перед ними замер лимузин, сенатор задрал голову к небу и улыбнулся.

– Близится конец, секретарь… Советую приготовить свою душу.

Секретарь с изумлением наблюдал за тем, как сенатор скользнул на заднее сиденье лимузина. Автомобиль сорвался с места и растворился в потоке транспорта на площади ООН. И только теперь секретарь Миллер почувствовал, как разливается в животе холод. Мысли о мертвом профессоре сверлили мозг. Какую опасность мог представлять старик с какими-то картами? И почему сенатор посоветовал ему готовить душу? Довольно странные слова для главы могущественнейшего в мире светского братства. Странные и абсолютно неуместные. Кто он на самом деле, этот сенатор? Миллеру начало казаться, что он вконец перестал понимать происходящее.

Единственное, в чем он по-прежнему сохранял уверенность, было то, что через шесть дней – к утру понедельника – мир изменится навсегда, а сам он, во всяком случае, собирался занять сторону победителей.

### 15

Дверь квартиры Рутерфорда распахнулась настежь, и он предложил Кэтрин первой ступить за порог.

– Прошу вас…

– Благодарю… Как у вас уютно, – смущенно сказала Кэтрин, исподволь пытаясь определить социальный статус хозяина квартиры. – О, а книг-то у вас даже больше, чем у меня!

– Ну да… Просто, по-моему, чем больше у тебя книг, тем более управляемыми становятся студенты! Не хотите ли чего-нибудь выпить?

– Э-э… Да, стаканчик воды было бы просто замечательно.

Рутерфорд метнулся мимо нее на кухню. Кэтрин удобно устроилась на диване, рассматривая нескончаемые вереницы корешков книг, половина из которых была, кажется, на латыни, греческом и других древних языках. Она вытянула сборник стихов Катулла в переводе и принялась листать, не вчитываясь, когда вернулся Рутерфорд. Он сел рядом с Кэтрин и поставил стакан с водой на столик перед ними.

– Так о чем я? Гематрия. Хм… – Рутерфорд поскреб в голове, немного подумал, а затем начал серьезным тоном: – Гематрия во многом напоминает игру. Игру невероятно умную и хитрую. Более того – чертовски серьезную. Это шифр, который использовался пророками Древнего мира, и считалось, что он наделен волшебными свойствами. Но прежде чем мы перейдем к магии шифра, позвольте мне объяснить вам его литературный базис.

В отличие от нас философы Древнего мира не разделяли знание на дисциплины, поскольку считали, что в глубине своей все дисциплины и сферы познания связаны секретными формулами, на которых базируется мироздание. Они, наверное, пришли бы в ужас от того, как мы преподаем различные предметы в раздельных помещениях, потому что одной из главных целей образования считали доказательство единства множества знаний. Исследуя природу, они обратили внимание на периодическое повторение определенных чисел – в нотах на нотном стане и в движениях планет по орбитам: горстка одних и тех же чисел и формул является основой всего. Выяснив, какие числа и какие формулы являются критичными, можно получить доступ к законам мироздания и следом представить их в простом и доступном виде. Также нередко приводились аргументы за то, что числа и соотношения, выражающие скрытые механизмы Вселенной, были зашифрованы в письменности разных народов. Каждая буква в древнегреческом алфавите, как и в древнееврейском, и арабском, обладала собственным числовым значением. Истории и легенды, поэмы и религиозные тексты были составлены из букв и слов определенных номиналов. Следовательно, то, что на первый взгляд кажется простенькой сказкой, на деле является вместилищем более глубокого знания формулы, которая в свою очередь открывает путь к познанию Вселенной.

Кэтрин слушала как зачарованная.

– По-вашему, в самих словах, из которых составлены тексты древних книг, зашифрованы тайные послания? – спросила она.

– Совершенно верно. Именно это я и хотел сказать.

– А я знаю какую-нибудь из таких книг? Можете привести пример?

Рутерфорд не удержал улыбки.

– Вы когда-нибудь слышали о Библии?

– Библия! Правда?

– Конечно. Изначально Библия была написана на греческом. Многие не сознавали этого, но все эпизоды составлены с использованием гематрии, позволяя тем, кто разбирается, разглядеть истинное сообщение, скрытое за самим рассказом. Например, исторически достоверно, что составители Евангелий подбирали имена персонажей и ключевые фразы так, чтобы гематрическое числовое значение обладало соответствующим смыслом. Так они передавали знания в закодированной форме.

– Выходит… Вы утверждаете, что история жизни Иисуса, смерти и воскресения не просто его жизнь, смерть и воскресение?

– Ну, если упростить до предела, то – да.

Кэтрин не верила своим ушам:

– Но если это правда – значит, Библия наполнена словами, имеющими куда более глубокий смысл.

– Так оно и есть. Могу привести несколько примеров. Но для начала давайте вернемся к примеру вашему – первому: восклицанию Пифагора: «Эврика», или «ενρηκα» по-гречески. На самом деле скрытое значение этого слова «сопрягается» со сторонами прямоугольного треугольника, равными 5, 3 и 4, которые он использовал для доказательства своей теоремы. – Рутерфорд быстро набросал на листе греческий алфавит с цифрой под каждой буквой:

– Если придать числовые значения буквам, которые я написал, и сложить их, в сумме получится, что «ενρηκα» на греческом означает пятьсот тридцать четыре. Совпадение? Не думаю.

Рутерфорд усмехнулся, видя изумление на лице Кэтрин.

– Понимаете, Пифагор всего лишь хотел продемонстрировать свое знание простым запоминающимся способом, а заодно скаламбурить! И это очень типично для образованных людей того времени. История мира была бы совершенно иной, если б люди перестали воспринимать легенды и религиозные предания буквально, а вместо этого нашли бы скрытые значения, – рассказывая, Рутерфорд что-то увлеченно и быстро писал. – Вот вам еще пример: Иисус «Іησους», восемьсот восемьдесят восемь, плюс Мария «Μαριαμ», сто девяносто два, равно одна тысяча восемьдесят – «Πνευμα Аγιον», то есть «святой дух». А число одна тысяча восемьдесят есть точный радиус Луны в милях. Это, согласитесь, никакое не совпадение. Луна нарождается каждые двадцать семь дней и поэтому является идеальным символом воскрешения. Так же точно и Деву Марию отождествляют с Луной и возрождением. Я могу продолжать.

Кэтрин была словно наэлектризована от волнения.

– То есть вы утверждаете, что библейскую историю составили для того, чтобы «подогнать» определенные числа?

– Что вы, нет! – воскликнул Рутерфорд. – Я сам регулярно посещаю церковь колледжа. Евангелия учат любви и добру, и в учениях этих бездна пророческой мудрости. Я имею в виду только то, что составители Евангелий, вероятно, выбрали имена главных действующих лиц, а также подобрали определенные фразы в соответствии с гематрической схемой. И таким образом они так же передают скрытые послания о природе Вселенной и системе счисления, управляющей ей.

– Но зачем надо было шифровать, скрывать послания?

– Ну, допуская, что эти наши предки обладали высоким интеллектом, а так оно, наверное, и было, они наверняка предвидели, что спустя много лет некоторые не в меру старательные поклонники идей Иисуса могут намеренно «перестать видеть» правду. Поэтому они приняли меры предосторожности, скрыв ее в самом тексте так, чтобы истинное послание смогло дойти до потомков – в зашифрованном виде.

У Кэтрин голова шла кругом. Она смотрела на листки с причудливыми словами и цифрами, написанными аккуратным почерком Джеймса.

Но не было времени размышлять о выводах Рутерфорда сейчас – что-то подсказывало Кэтрин: надо торопиться.

Она была уверена: гематрия – это ключ к расшифровке странной записки профессора Кента.

### 16

Кэтрин решительно вздохнула – и взглянула Рутерфорду прямо в глаза.

– Джеймс, я хочу показать вам нечто значительное. То, что на самом деле явилось причиной моего обращения к вам за помощью.

Она достала из портфеля записку профессора Кента и выложила на стол.

– Происходит что-то ужасное. Профессора Кента я знаю с ранней юности. Мои родители преподавали в Йеле, и профессор был их другом. По сути он являлся членом нашей семьи, и мы были очень близки… Джеймс, ректор сказал, что это самоубийство. Вот только причин для самоубийства не было. Подобный акт для него был равносилен анафеме. И потом, когда я открыла конверт с картами, я нашла в нем записку. Вот – смотрите.

Она передала записку Рутерфорду.

> «На случай, если я не вернусь.

> Эврика

> 40 10 4 400 30 9 30 70 100 5 200 30 10 40 1 80 5 100 400

> 40 10 50 10 200 300 100 8 70 9 1 50 300 10 20 800 10 300

> 10 200 0051172543672».

– Я рассказываю вам все это, потому что он, как я поняла, вам доверял… Я тоже вам доверяю.

Когда Рутерфорд прочитал записку, первая мысль его была о том, что по крайней мере теперь понятно, почему Кэтрин так вдруг заинтересовалась гематрией. Но взгляд его все время возвращался к первому предложению: «Если я не вернусь».

Рутерфорд нервно сглотнул. Он не находил в себе и тени уверенности, что стоит ввязываться во все это. То, что несколько мгновений назад казалось увлекательным интеллектуальным приключением, внезапно приняло пугающий и зловещий оборот.

«Открытия, приглашение от профессора, таинственные карты, а теперь вот эта зашифрованная записка, из которой явствует, что профессор знал о грозящей ему опасности. Кэтрин нужна помощь – она обратилась ко мне. И возможно, профессор что-то обнаружил: нечто важное для всего человечества. Но тогда все очень, очень скверно».

Остановив пристальный взгляд на записке, прокручивая в уме события сегодняшнего утра, Рутерфорд внезапно догадался, о чем думает Кэтрин. Ни слова не говоря, он выложил на столе рядом с запиской гематрический код и начал расставлять в тексте цифры профессора Кента в обратном порядке.

Как только Джеймс подставил первые цифры в таблицу перевода, оба тут же поняли: интуиция их не подвела. Шифр выдал имя: «Мигель Флорес».

В крайнем возбуждении Кэтрин схватила ручку и перевела оставшиеся цифры в слова:

> «Мигель Флорес Лима Перу Министерство памятников древности 0051172543672».

Рутерфорд наблюдал с возрастающим изумлением.

«Господи – все получается! Профессор общается с нами из могилы».

Кэтрин распрямилась и выдохнула. Подняв голову и глядя прямо перед собой, она терялась в догадках.

– Но что это значит? И почему не расшифровывается конец послания? Какая-то тарабарщина…

Рутерфорд заговорил – выражение лица выдавало, как ему страшно:

– Это номер… Телефонный номер в Перу. Думаю, он хотел, чтобы мы позвонили по нему.

### 17

Оба какое-то время глядели на стоящий на столе телефон, прежде чем Рутерфорд включил динамик и набрал номер. Раздался щелчок – звук соединения через тысячи миль.

– Hola. Buenos di'as.

Кэтрин, немного знавшая испанский, резко подалась вперед.

– Hola! Habla ingles?[14]

– Да, я говорю по-английски… Кто это?

– Доброе утро, сеньор Флорес, говорит доктор Кэтрин Донован, я звоню из Оксфорда, из Англии. Рядом со мной мой коллега Джеймс Рутерфорд. Простите за неожиданный звонок – я хотела бы поговорить с вами о профессоре Кенте.

Последовала долгая пауза, а затем с явным подозрением в голосе на том конце спросили:

– Кто сообщил вам мое имя?

– Э-э… мы нашли его… Мы друзья профессора Кента.

– Что происходит? Кто вы? Где профессор Кент?

Рутерфорд и Кэтрин удивленно переглянулись. Не зная, что предпринять, Кэтрин проговорила:

– Сеньор Флорес, профессор Кент мертв…

Долгая жуткая пауза.

– Сеньор Флорес, пожалуйста, помогите – нам очень надо поговорить с вами о профессоре Кенте. Вы с ним работали над чем-то?

Ответа не последовало.

– Сеньор Флорес, вы здесь?

– Вы сказали, вас зовут Кэтрин?

– Да, верно.

– Бог мой, профессор говорил, что вы когда-нибудь можете позвонить.

Повисла еще одна пауза. Наконец перуанец заговорил – теперь в голосе его явно слышался страх:

– …По телефону нельзя. Это касается слишком опасных вещей. Работу мы еще не завершили…

– Мы можем встретиться?

– Приезжайте в Лиму. Позвоните, когда будете здесь. Пожалуйста, не рассказывайте никому обо мне.

В трубке щелкнуло – на том конце дали отбой. Рутерфорд посмотрел на Кэтрин.

– Весьма странный разговор.

– Слышали, как он напуган? Вот и мне с каждым часом все страшнее… – Кэтрин покачала головой и вновь заговорила. Голос ее дрожал, но чувствовалось, что решимость ее не оставила: – Я точно поеду. Но поеду одна. Я пойму, если вы не захотите во все это ввязываться. У вас, наверное, свои планы на каникулы.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Олл-Соулз – научно-исследовательский колледж в Оксфордском университете. Основан в 1438 г. королем Генрихом VI и архиепископом Кентерберийским Г. Чичеле. В его состав входят ректор и 60 членов совета колледжа. Студенты в колледж не зачисляются. Звание члена совета является почетным и присваивается выпускникам Оксфордского университета после сдачи особых экзаменов, а также видным ученым Оксфордского и других университетов.

2

Учреждено в 1660 г. Ведущий научный центр, выполняющий функции национальной Академии наук, самое старое научное общество Великобритании, членство в котором считается наиболее почетным званием для ученого.

3

«Высокий стол» в столовой колледжа для профессоров и членов совета, как правило, находится на небольшом возвышении.

4

Прародитель людей, сын Прометея.

5

В 2005 году ураган Катрина стал причиной страшного наводнения в Новом Орлеане.

6

Последний, смертельный удар (фр.), которым добивают раненого, чтобы прекратить его страдания.

7

Географические карты, принадлежавшие турецкому адмиралу Пири Рейсу, найденные в начале XVIII столетия и содержащие точное изображение бассейна Средиземного моря и менее точное изображение всех континентов, в том числе Антарктиды.

8

Полоса плодородных земель в Передней Азии; месторасположение древнейших земледельческих поселений и колыбель ассирийской, вавилонской, финикийской и шумерской цивилизаций.

9

Герхард Меркатор (1512–1594) – латинизированное имя Герхарда Кремера, фламандского картографа и географа.

10

Филип Бош (1700–1773) – французский картограф.

11

Лапсанг Сушонг – один из самых известных сортов китайского чая.

12

Массачусетский технологический институт.

13

Гематрия – один из трех каббалистических методов раскрытия тайного смысла слова.

14

Здравствуйте! Вы говорите по-английски? (исп.)