Марк Фрост
Список семи

Посвящается Джоди

Все, чего от нас требует Дьявол, – это безмолвное согласие… не борьба, не бунт. Безмолвное согласие.

Глава 1
КОНВЕРТ

Конверт был кремового цвета из тонкой, но плотной бумаги с едва заметными бороздками, без водяных знаков. Дорогой конверт. На него кое-где налипла грязь, когда его подсунули под дверь, нечаянно замяв уголки. Доктор даже шороха не услышал, хотя слух у него был великолепный, как, впрочем, и зрение.

Он весь вечер сидел в гостиной, подбрасывая поленья в камин, погруженный в чтение весьма туманного сочинения. Минут сорок назад доктор отвлекся от текста, увидев краем глаза, как по лестнице поднимается госпожа Петрович со своей доходягой таксой. Собака упиралась и тянула хозяйку назад на кухню, к кастрюлям с тошнотворным варевом из тушеной капусты. Доктор заметил, как по натертому до блеска полу у двери промелькнули их колеблющиеся, расплывчатые тени. Тогда никакого конверта там не было.

Доктору было лень каждый час доставать часы из кармана и щелкать крышкой, проверяя время. И потому он положил их открытыми на письменный стол. Время, точнее, бессмысленная необходимость как-то его тратить донельзя досаждала ему. Он взглянул на часы, когда собака, морда которой почему-то казалась ему крысиной, и ее худосочная меланхоличная хозяйка прошаркали мимо. Было четверть десятого.

Доктор снова обратился к чтению. „Неизвестная Исида“. Наверняка эта Блаватская просто сумасшедшая. Тоже русская, как и Петрович, которая любила побаловаться сливянкой собственного приготовления. Кто мог предвидеть, что разрешение русским подданным поселяться на английской земле станет роковой ошибкой? Пожив какое-то время на чужбине, эти люди просто начинали сходить с ума. Впрочем, это может быть и совпадение. Старая дева с больным сердцем и свихнувшаяся на сумасбродной идее маньячка-трансценденталистка с вечно торчащей во рту сигарой – еще не доказательства…

Доктор вернулся к началу книги, чтобы еще раз взглянуть на фотографию Елены Петровны Блаватской, помещенную на фронтисписе: сверхъестественное спокойствие, ясный пронзительный взгляд. Большинство людей инстинктивно отдергиваются от фотокамеры, жужжащей, как насекомое; Блаватская, наоборот, словно потянулась к ней и застыла… „Но кто я такой, чтобы комментировать внешность этой высокоученой дамы?“ – подумал Дойл. „Неизвестная Исида“. На сегодняшний день издано уже восемь томов, и обещают опубликовать новые, каждый том свыше пятисот страниц. И это только четвертая часть всех ее работ, смысл которых – проанализировать и посрамить все известные человечеству духовные открытия и философские системы; иными словами, создать новую теорию, переосмысляющую все сущее.

Факты биографии Блаватской свидетельствуют, что лучшие годы из своих пятидесяти с небольшим она провела, колеся по свету, общаясь с разными оккультистами. Происхождение своей книги она объясняет святым вдохновением, снизошедшим на нее благодаря милости богов, явившихся пред ней наподобие тени отца Гамлета. Далее она заявляет, что время от времени кто-то из святых вселяется в нее, берет бразды правления в свои руки и таким образом происходит процесс автоматического письма, как она изволит это называть. Действительно, в книге чувствуются два совершенно разных стиля – доктор не был уверен, что их стоит называть разными „голосами“. Что же касается содержания, то все это несусветная чушь и мышиная возня: какие-то исчезнувшие континенты, космические лучи, коренные расы и вдобавок к этому каббалистические проделки черных магов. Справедливости ради надо сказать, что в своих собственных сочинениях он использовал сходные понятия, однако то были художественные произведения, а не новоиспеченная религия, которую подсовывает эта дамочка, черт ее побери.

Размышляя обо всем этом, доктор обернулся… и заметил конверт. Как он здесь оказался? Вероятно, что-то отвлекло внимание доктора и он не заметил, как кто-то сунул конверт под дверь. Он не помнил и не слышал ровным счетом ничего: ни шагов, ни шороха одежды, ни звука опустившегося на пол колена – в общем, ничего. Между тем на полу лежал предмет, свидетельствовавший о побывавшем здесь визитере. Неужели его так захватили мысли о Блаватской, что он потерял всякое ощущение времени и пространства? Маловероятно. Даже в операционной, полностью сосредоточившись на пациенте, он улавливал любой посторонний звук, словно спящая кошка.

И все-таки конверт лежал на пороге. И пролежал там… сейчас десять часов… целых сорок пять минут. А может быть, его принесли только что и визитер до сих пор стоит за дверью?

Доктор прислушался, чувствуя, как учащенно бьется его сердце и во рту от непонятного страха появляется противный привкус. Все это ему было слишком хорошо знакомо. Он встал из-за стола и взял из стойки у двери тяжелую трость. Выставив вперед блестящий шар набалдашника, доктор резко распахнул дверь.

То, что он успел разглядеть в полумраке освещенного газовым рожком коридора – хотя, возможно, он вообще ничего не видел, – было, скорее всего, лишь зацепкой для самоуспокоения: подгоняемая сквозняком, из холла выпорхнула легкая тень. „Это похоже на взмах черного шелкового платка мага“, – подумал Дойл. Во всяком случае, так ему показалось в тот момент.

Коридор был пуст. Дойл не заметил ничего свидетельствовавшего о недавнем присутствии здесь постороннего человека. Где-то поблизости послышались заунывные звуки плохо настроенной скрипки; потом завопил младенец, а с улицы, вымощенной булыжником, доносился цокот копыт.

„Это все из-за Блаватской, – решил он. – Вот что значит читать ее белиберду после наступления темноты. Вероятно, я легко поддаюсь чужому влиянию“, – пробормотал доктор, удаляясь в свою комнату и запирая дверь. Он поставил трость на место и вновь стал рассматривать конверт, который до сих пор держал в руке.

Конверт был квадратным. Без какой-либо надписи. Дойл поднес его к лампе, но бумага не просвечивала, и рассмотреть, что в нем, было невозможно. Обычный конверт.

Достав саквояж, он вытащил острый ланцет и уверенным движением хирурга вскрыл конверт. Тонкий пергаментный листок лежал у него на ладони. Никакой монограммы или другого знака на листке не было, и все же было ясно, что письмо мог отправить состоятельный джентльмен или благородная дама. Развернув сложенный вдвое листок, Дойл прочел:

„Сэр,

Требуется Ваше присутствие по делу чрезвычайной важности и срочности, имеющему касательство к мошеннической практике спиритуалистов. Мне известно о Вашем сочувственном отношении к людям, ставшим жертвами этих негодяев. Вы окажете поистине неоценимую помощь тому, чье имя не может быть названо в этом коротком послании. Как человека набожного и ученого, умоляю вас не опаздывать и явиться вовремя. Жизнь невинного находится под угрозой. Жду Вас завтра в восемь вечера в доме 13 по Чешир-стрит.

Да благословит Вас Бог“.

Дойл повертел листок в руках. Письмо было написано печатными буквами, четко и разборчиво: писал человек, без сомнения, образованный. Перо словно врезалось в податливый пергамент; почерк был твердый, с нажимом; писавший не спешил, но и не раздумывал над каждым словом; все послание было пронизано плохо скрытым страхом.

Это был не первый случай, когда он получал письмо с просьбой такого рода. Деятельность доктора, направленная на разоблачение мошенничества бесчисленных медиумов и их прихвостней, была хорошо известна в определенных кругах Лондона. И хотя доктор не любил появляться в обществе и принимал различные меры к тому, чтобы о нем не распространялись нежелательные толки, слухи о его деятельности все же доходили до людей, нуждавшихся в его помощи. Итак, это была не первая просьба, хотя, пожалуй, самая страстная.

Ни запаха духов, ни другого запаха от листка не исходило. Почерк без всяких цветистых закорючек. Угадать по нему пол писавшего невозможно. Настоящая анонимка.

„И все-таки писала женщина, – подумал Дойл. – Богатая, образованная, испытывающая отвращение к скандалам. Замужняя или состоящая в известных отношениях с человеком, занимающим высокое положение в обществе. Новичок среди любителей спиритических сеансов. Вероятно, отправительница письма недавно перенесла тяжелую утрату или страшилась ее“.

„Жизнь невинного находится под угрозой“. Это мог быть ее супруг или ребенок…

Указанная улица находилась в Ист-Энде, возле Бетнал-Грин. Гнусное местечко. Приличная дама не рискнула бы разгуливать там одна. Но решительный, не знающий сомнения мужчина без колебаний ответит на брошенный ему вызов.

Прежде чем снова углубиться в чтение Блаватской, доктор Артур Конан Дойл подумал, что надо почистить и зарядить револьвер. Был канун Рождества 1884 года.

Квартира, в которой жил и работал Дойл, занимала второй этаж ветхого здания в рабочем пригороде Лондона. Это были скромные апартаменты, состоящие из гостиной и тесной спаленки, – квартира человека неприхотливого, ограниченного в средствах. Дойл обладал привлекательной внешностью и имел свой взгляд на вещи. Целитель по призванию и вот уже три года практикующий хирург, он приближался к своему двадцатишестилетию и должен был стать равноправным членом братства людей, с достоинством выполняющих свой долг и в то же время лучше других осознавших собственную смертность.

Как врач, он был абсолютно убежден в непогрешимости и надежности науки, однако это почему-то не ограждало Дойла от совершения ошибок на избранном поприще. Хотя он покинул лоно католической церкви почти десять лет назад, неутоленная жажда веры в Бога терзала его постоянно, и он надеялся, что религиозное чувство остается единственным фактором, который с помощью науки может доказать существование души в человеке. Он всерьез полагал, что именно наука откроет ему высшие тайны духа. Однако рядом с этой непоколебимой уверенностью в нем так же прочно уживалось дикое, абсолютно беспочвенное желание вырваться из пут до тошноты осязаемой реальности и с головой окунуться в мистический мир магии, не считающий смерть конечной точкой бытия. Эта страсть преследовала его, как неотвязный призрак. Но он никогда и никому не рассказывал об этом.

Чтобы хоть как-то усмирить желание бросить все и сдать свои позиции, он погрузился в чтение Блаватской, Сведенборга и других неисправимых мистиков. Он разыскивал их сочинения в неведомых никому книжных лавках, надеясь найти для себя доказательства их правоты, ощутимые и бесспорные. Он стал постоянным посетителем собраний Лондонского союза спиритуалистов. Он знакомился с медиумами, пророками и провидцами, устраивал спиритические сеансы у себя, посещал дома, где, по слухам, витали души умерших. Дойл твердо придерживался трех принципов: наблюдательности, точности и дедукции, именно они являлись краеугольными камнями теории, на которой он проверял собственные ощущения. Свои наблюдения он записывал по-врачебному тщательно, не делая поспешных выводов. Это была своего рода преамбула к более обширной работе, смысл и очертания которой со временем должны были определиться сами.

По мере того как углублялись исследования, его внутренние борения между наукой и верой, этими двумя непримиримыми полюсами, становились все более жестокими и неодолимыми. Тем не менее он не сдавался, слишком хорошо зная, что ждет проигравшего в подобной борьбе. По одну сторону баррикады сплотились оголтелые радетели общественной морали, прикрывавшиеся знаменами церкви и государства, заклятые враги любых перемен, давно никого не вдохновлявшие, но не желавшие отступать; по другую – тысячи несчастных, привязанных к койкам в домах для умалишенных и гноящихся в собственных испражнениях; их глаза загорались только тогда, когда помутненное сознание рождало в них совершенные образы божеств, посылавших им откровения.

Дойл не проводил четкой границы между этими крайностями, ибо отлично знал, что путь совершенствования человека – а именно его он жаждал найти – пролегает посередине. Доктора не покидала надежда, что если наука окажется бессильна помочь в поисках этого пути, то, возможно, его исследования дадут истинное направление самой науке.

Решимость Дойла принесла определенные результаты. Во-первых, когда ему доводилось сталкиваться с подлогами и бессовестным обманом слабых наглыми проходимцами, он без колебаний разоблачал этих мерзавцев. Большинство из них были обычными преступниками, понимавшими лишь язык грубой силы: бранные слова, разбитые головы, угрозы физической расправы… По настоянию инспектора Скотленд-Ярда Дойл с недавнего времени носил револьвер. Это произошло после того, как на него набросился с ножом разоблаченный им шарлатан. Ножевое ранение в грудь чуть не отправило доктора в Великое запределье.

Во-вторых, постоянно разрываясь между двумя несовместимыми стремлениями – жаждой веры и попыткой ее научного осмысления, вместо того чтобы безраздельно отдаться вере, Дойл остро нуждался в том, чтобы излить кому-то свою изболевшуюся душу.

Казалось, он нашел идеальный способ, начав писать художественные произведения. В них все его разнородные впечатления и знания, почерпнутые в этом безумном мире, сильно смахивавшем на преисподнюю, вылились в понятные всем рассказы с необычным содержанием: о страшных и загадочных поступках, совершаемых злодеями, которым бросали вызов люди просветленные и умные – в некотором роде похожие на него самого, – осознанно и бесстрашно кидавшиеся в бездну подстерегавших их опасностей.

Став беспристрастным биографом своих героев, Дойл за несколько лет закончил четыре рукописи. Следуя писательской традиции, он отослал три из них в разные издательства. Все они были единодушно отвергнуты и возвращены автору, и Дойл с чистой совестью сложил их в тростниковую корзину, привезенную им из странствий по теплым морям. Но он все еще ждал отзыва на свое последнее сочинение, озаглавленное „Темное братство“. Дойл считал этот рассказ завершенным произведением, вполне пригодным для печати. Для такого суждения существовал целый ряд причин, немаловажной из которых являлось его горячее желание вырваться из сетей бедности и убогой обстановки всей его жизни.

Дойл был человеком, что называется, сделавшим себя. Он не особенно заботился о своем внешнем виде, но испытывал определенную неловкость при встречах со светскими щеголями, ибо вынужден был втягивать в рукава вытертые кромки манжет, красноречиво свидетельствовавшие о его финансовых трудностях.

Пороков за свою жизнь Дойл насмотрелся достаточно, его нимало не привлекали соблазны, манившие своей доступностью, и до сих пор ему удавалось их избегать. Хвастуном он не был никогда, предпочитая больше слушать, чем говорить. Как всякий нормальный человек, Дойл надеялся, что со временем его жизнь станет лучше, однако не особенно сокрушался, сталкиваясь с неизбежными разочарованиями. Представительницы прекрасного пола вызывали в Дойле естественный и здоровый интерес, и равнодушный взгляд женщины задевал его за живое, вместе с тем порождая в нем определенную нерешительность. Такое отношение пока что надежно защищало молодого человека от переживаний больших, чем обычная досада. Но, как ему вскоре предстояло узнать, переживания могли привести и к более серьезным последствиям.

Глава 2
ДОМ 13 ПО ЧЕШИР-СТРИТ

Дом 13 по Чешир-стрит был расположен в центре квартала. Его окружали точно такие же ветхие строения, более похожие на театральные декорации, чем на жилые дома. Четыре ступеньки вели к покосившейся входной двери. Дом нельзя было назвать развалюхой, но вид у него был обшарпанный и убогий. Однако зловещим он вовсе не казался. Обычное безликое здание, как десятки других вокруг.

Дойл наблюдал за домом с противоположной стороны улицы. Он прибыл за час до назначенного времени, а потому не торопился. Уличное освещение было никудышным, прохожие и экипажи были редки. Дойл расположился в тени какого-то строения, уверенный, что его никто не заметил, и следил в небольшую подзорную трубу за входом в дом, куда его пригласили.

Тусклый свет газового рожка пробивался сквозь легкие занавеси гостиной. Дважды в течение последней четверти часа в окне мелькали неясные тени. Один раз невидимая рука раздвинула занавеси, и какой-то мужчина выглянул на улицу…

В 7.20 Дойл увидел человека, закутанного в пестрый плед. Некто торопливо протопал вниз по улице, поднялся по ступеням и трижды, с короткими паузами, постучал в дверь. Помедлив секунду, постучал в четвертый раз. Рост, вероятно, чуть больше полутора метров, вес больше восьмидесяти килограммов. Лицо человека закрывал большой воротник, но Дойл успел заметить новые ботинки, застегивающиеся на пуговки. Значит, это женщина. Дверь отворилась, и тучная дама вошла внутрь. Но открывшего дверь человека Дойл разглядеть не успел.

Пять, минут спустя к дверям подлетел мальчишка и повторил условный стук. Он был одет кое-как, в руках держал увесистый сверток, обернутый в газету. Но и его Дойл как следует не рассмотрел.

Между 7.40 и 7.50 прибыли две пары. Первая – пешком. И мужчина и женщина явно люди простые; женщина с лицом землистого цвета была в положении. Мужчина крепкого телосложения занимался, по-видимому, тяжелым физическим трудом. Костюм был ему маловат, и он чувствовал себя крайне неловко. Они тоже постучали в дверь условным стуком. В подзорную трубу Дойл видел, что мужчина чертыхается, стараясь излить свою злость, а женщина, опустив глаза, терпеливо выслушивает его ругань. Дойл пытался понять по движению губ, что говорит мужчина. Получилось что-то вроде "Деннис" и "болтун". Болтун? Они вошли в дом; дверь захлопнулась.

Вторая пара приехала в кебе. Не в дешевом городском, а в собственном, с кожаным верхом, запряженном прекрасной гнедой лошадью. Судя по тяжелому дыханию животного, экипаж гнали не меньше часа. Если они приехали с западной стороны, то, значит, из Кенсингтона или из Риджентс-парка, который расположен в самой северной части города, предположил Дойл.

Кучер спустился со своего места и открыл дверцу экипажа. Платье кучера и его почтительность говорили о том, что это старый слуга, хорошо знающий свои обязанности. Ему было около пятидесяти, и выглядел он мрачновато. Первым вышел молодой человек, стройный, бледный, одетый в модный костюм с галстуком и манишкой. Он был в бобровой шапке, это говорило о том, что он, отправляясь на сеанс, либо перестарался в выборе туалета, либо прибыл с какого-то торжественного обеда. Молодой человек огляделся вокруг с видом наигранного превосходства, свойственного студентам Кембриджа или Оксфорда, – этих всезнаек Дойл недолюбливал. Отстранив кучера в сторону, он протянул руку, помогая своей спутнице выйти из экипажа.

Женщина, одетая в черное, была высокого роста, как и ее кавалер, изящная, с гибким станом и скользящей походкой, привлекавшей к ней внимание. Капор оттенял ее бледное лицо с высокими скулами; сходство с молодым человеком было поразительным. "Наверняка его сестра, – решил Дойл, – только чуть старше". Это все, что он успел разглядеть, пока молодые люди поднимались по ступеням. Мужчина постучал в дверь, ни о каком пароле, по всей видимости, и не подозревая. Пока они ждали, молодой человек в чем-то бурно упрекал свою сестру – возможно, выражая недовольство тем, что его занесло сюда. Похоже, он сопровождал молодую даму без особого энтузиазма, однако она не обращала внимания на упреки брата. Дойл почему-то решил, что, несмотря на внешнюю хрупкость, эта женщина обладает твердым характером.

Женщина беспокойно огляделась по сторонам. "Это она писала письмо, – подумал Дойл, – и, может быть, ищет меня". Он чуть было не бросился через дорогу, но в этот момент дверь отворилась, и пара исчезла в глубине дома.

На занавесях гостиной плясали тени. В подзорную трубу Дойл увидел, что к молодой женщине приближается человек, силуэт которого он недавно разглядел в окне. Человек подошел в сопровождении беременной женщины, которая взяла у вновь прибывших головные уборы. Мужчина жестом пригласил сестру и брата пройти в другую комнату, и Дойл не мог далее наблюдать за ними.

"Отчаяние в ее поведении вовсе не ощущается, – подумал Дойл. – Эта женщина движима прежде всего страхом. И если дом 13 по Чешир-стрит – ловушка, то она с готовностью устремилась в нее".

Сунув подзорную трубу в карман и убедившись, что револьвер в порядке, Дойл покинул наблюдательный пост, пересек улицу и подошел к кучеру, который в это время раскуривал трубку, опершись о дверцу кеба.

– Извините, любезнейший, – обратился к нему Дойл со сдержанной полуулыбкой. – Не здесь ли проходит спиритический сеанс? Мне сказали, это на Чешир-стрит, тринадцать.

– Не могу знать, сэр.

"Голос равнодушный, ничего не выражающий. Возможно, действительно не знает", – подумал Дойл.

– Но разве эта леди… Леди и ее брат… ну да, а вы их кучер, не так ли? Сид, верно?

– Тим, сэр.

– Тим, правильно. Это вы летом подвозили нас с женой с вокзала, когда мы возвращались из деревни.

Кучер искоса посмотрел на Дойла, видимо решив как-то поддержать разговор:

– Из Топпинга, стало быть.

– Именно. Из Топпинга. Туда приезжала…

– Опера.

– Конечно… Ладно, признайтесь, Тим: вы меня помните или нет?

– У леди Николсон каждое лето собирается куча народу, – словно извиняясь, пояснил Тим. – А уж особенно когда приезжает опера.

– Я пытаюсь припомнить, был ли ее брат в те выходные или он оставался в Оксфорде?

– В Кембридже. Полагаю, он был там, сэр.

– Конечно, теперь вспомнил. Хотя что удивляться, я ведь был в Топпинге всего однажды.

"Пожалуй, нужно прекратить этот идиотский разговор, – промелькнуло в голове у Дойла, – иначе все испорчу".

– А вы любите оперу, Тим?

– Я, сэр? Нет, такие штуки не для меня. Я кучер, мое дело господ возить.

– Ну и хорошо. – Дойл посмотрел на часы. – Надо же, уже почти восемь. Мне пора. Будьте здоровы, дружище. Не замерзните тут.

– Благодарю, сэр, – выразил свою признательность Тим и повернулся к лошади.

Дойл взбежал по ступенькам. Леди Кэролайн Николсон – он сразу вспомнил ее полное имя. Ее свекор занимает какой-то важный пост в правительстве, к тому же он один из пэров Англии. Топпинг – их родовое поместье, где-то в Сассексе.

Как лучше постучать? Пожалуй, условным стуком: три коротких удара, пауза, четвертый удар. Главное – вызвать кого-нибудь к двери, а там будет видно. Дойл собирался постучать своей тростью, однако едва он коснулся двери, как она широко распахнулась. Звука открываемой щеколды он не слышал, возможно, дверь была плохо заперта.

Дойл вошел. В просторном холле было темно и пусто, на дощатом полу не было даже обычного коврика. Он увидел закрытые двери справа, слева и впереди. Обшарпанная лестница вела куда-то наверх. Ступени заскрипели, когда он ступил на лестницу. Не успел он подняться на третью ступеньку, как услышал, что входная дверь захлопнулась. На этот раз он отчетливо различил звук падающей щеколды. Может быть, дверь захлопнуло сквозняком?

Кругом было темно, но на столе в бронзовом подсвечнике теплился огонек. Протянув руку к свече, пламя которой задрожало в ответ на его движение, Дойл заметил возле подсвечника стеклянную чашу, на поверхности которой плясали причудливые черные тени.

Чаша была большого диаметра; ее стенки покрывал толстый слой копоти, но под ним легко угадывался какой-то рисунок. Дойл нащупал пальцами заостренные рога, венчавшие голову животного. Чаша была наполнена каким-то варевом, черным и пенившимся, от которого исходил густой неприятный запах. Инстинктивно передернувшись от отвращения, Дойл хотел было тронуть жидкость, но в этот момент на ее поверхности что-то зашевелилось. Сосуд задрожал, ударяясь донышком о стол. Из него послышался звенящий, режущий ухо свист.

– Ну ладно, к этому мы еще вернемся, – пробормотал Дойл, отпрянув от стола.

Из-за двери донеслись тихие ритмичные звуки голосов, почти сливавшиеся с этим свистом и, возможно, как-то способствовавшие его появлению. "Похоже на ритуальное песнопение… Жаль, что слов не разобрать", – подумал Дойл, напрягая слух.

Дверь справа отворилась. Перед ним появился мальчик, тот самый, которого он заметил на улице. Мальчик смотрел на доктора, нисколько не удивляясь, что видит его здесь.

– Я пришел на сеанс, – сказал Дойл.

Мальчик нахмурил брови, внимательно изучая Дойла. "Он старше, чем мне показалось. И пожалуй, намного. Все дело в маленьком росте, – пронеслось в голове у доктора. – Лицо измазано сажей, и на уши надвинута вязаная шапчонка, но мелкие морщинки в уголках глаз все равно заметны, и этих морщин полным-полно. А в холодном блеске неподвижных глаз вообще нет ничего детского".

– Леди Николсон ждет меня, – добавил Дойл.

Мальчик словно высчитывал что-то в уме, его взгляд стал пустым и холодным, как у мертвеца. Дойл испугался. Ему казалось, что мальчик свалится сейчас у его ног, и он уже собрался протянуть вперед руку, когда взгляд мальчика снова стал осознанным. Он открыл дверь и неловким жестом пригласил Дойла войти. Похоже, эпилептик, которого постоянно подвергают унижениям, да и ростом не вышел из-за скверного питания. А может, он глухонемой? Улицы Ист-Энда как раз такое гнусное местечко, где обитают легионы подобных бедолаг. Дойл отлично знал, что услуги этих несчастных оплачиваются самой мелкой монетой.

Дойл направился в гостиную, откуда все отчетливее доносился хор голосов, проникавший сквозь неплотно закрытую дверь. Через мгновение дверь в холл за его спиной захлопнулась – мальчик ушел. Дойл ступал осторожно, вслушиваясь в ритмичные звуки пения, но оно внезапно оборвалось, и до его слуха долетало только шипение газа из рожков. Вдруг створки двери распахнулись – на пороге стоял все тот же мальчик, жестом приглашая Дойла войти. Комната была на удивление просторной, и сеанс уже начался.

* * *

Начало современному движению спиритуалистов положил случай банального мошенничества. 31 марта 1848 года в доме неких Фоксов – заурядной семьи, проживавшей в Нью-Йорке, – послышался загадочный стук. В течение последующих месяцев стук возобновлялся каждый раз, когда две взрослые дочери Фоксов находились вместе в одной и той же комнате. Сестры Фокс, нимало не смущаясь, быстренько превратили все возраставший интерес к мистическим стукам в процветающий семейный бизнес. Сначала издавали дешевые книжонки, а потом стали устраивать показательные сеансы, разъезжая по всей стране с лекциями, на которые непременно зазывали местных знаменитостей.

Только на закате жизни Маргарет Фокс призналась, что все их мистические стуки были не чем иным, как все более усложнявшимися трюками, которые они проделывали у себя в гостиной. Но к тому времени уже нельзя было унять разбушевавшиеся страсти vox populi,[1] жаждавшего убедительных доказательств существования паранормальных явлений. Утверждение приоритета науки над мрачными тенетами христианских догм создало ту благодатную почву, на которой спиритуализм расцвел бурно и безудержно.

Движение поставило своей целью подтвердить существование сфер бытия за пределами физического мира, непосредственно связываясь с миром духов через медиумов – людей, способных настраиваться на высшие частоты бестелесного мира. Однажды обнаружив и развив в себе подобные способности, медиум первым делом устанавливал "контакт" с духом-проводником, служившим посредником между медиумом и затерявшимися в космических сферах душами умерших. А поскольку с мольбой о помощи к медиумам обращались в основном люди, потерявшие недавно кого-то из своих родных и близких, то им не требовалось ничего, кроме доказательств, что их близкие, ушедшие в мир иной, благополучно миновали берега Стикса. Дух-проводник должен был установить контакт, подтвердив его "у тети Минни или брата Билли". Как правило, для этого было достаточно какого-нибудь семейного предания, известного лишь почившему и его здравствующим родственникам.

Ответом на такие несложные требования были сигналы от духа, поступавшие в форме разнообразных стуков и ударов по столу. Более опытные медиумы входили в состояние транса, во время которого дух-проводник словно бы "заимствовал" голос вызываемого духа умершего, повторяя его с изумительной точностью. Некоторые медиумы проявляли талант поистине редкостный: они выпускали из носа, ушей или рта клубы густого молочно-белого дыма, на самом деле являвшегося вовсе не дымом, а некой неизвестной субстанцией, не имевшей ничего общего со свойствами дыма. Эта субстанция не рассеивалась и не реагировала на окружающую среду, появлялась в виде трехмерных образов, принимавших очертания духовной или материальной сущности. Одно дело, когда слышишь, как "дорогая тетя Минни" шлет тебе послание в виде стука, и совсем другое, когда на твоих глазах клочковатый туман приобретает очертания ее тела. Странную субстанцию назвали эктоплазмом, ее много раз фотографировали, но никакого вразумительного объяснения ей так никогда и не было дано.

Кроме бесчисленных страдальцев, потерявших ориентиры в этом жестоком мире, поддержки медиумов, окруженных ореолом мистики, искали и другие люди. Эти люди были движимы сходными мотивами. Однако тех и других разделяла незримая, но четкая граница, по одну сторону которой находились жаждущие света и истины, а по другую – приверженцы царства тьмы. Дойл, например, был искренне убежден, что, овладев глубинной тайной знания, можно постичь многие неразрешимые загадки человеческого организма, делавшие одних больными, а других – здоровыми.

Он тщательнейшим образом изучил историю некоего Эндрю Джексона Дэвиса, неграмотного американца, родившегося в 1826 году. Еще подростком Дэвис обнаружил в себе способность распознавать болезни с помощью своего духовного зрения, позволявшего ему видеть тело человека насквозь. Для него тело было прозрачным, и каждый из видимых им внутренних органов имел свой цвет; по их оттенкам он мог определять, здоров человек или болен. С таким талантом, думал Дойл, Дэвис мог бы стать гениальным целителем.

Приверженцы царства тьмы стремились к познанию мистических тайн исключительно ради корысти. Примером тому было поведение первооткрывателей электромагнетизма, решивших держать свое открытие под спудом. Дойл с сожалением признавал, что подобных людей среди спиритуалистов гораздо больше, чем их оппонентов, и что они продвинулись на пути к своей цели намного дальше.

* * *

В тот же самый вечер и в то же самое время, когда происходили события на Чешир-стрит, меньше чем в миле от нее из пивной на Митрсквер вышла, покачиваясь, потасканная уличная проститутка. Она чувствовала себя в этот вечер совершенно несчастной. Праздник, когда люди дарят друг другу рождественские подарки, оказался для нее страшно неудачным. Несколько монет, которые ей удалось заработать, были тут же истрачены на рюмку джина, лишь едва-едва подбодрившего ее.

Уже давно ее жизненный тонус целиком и полностью зависел от глотка этого дешевого напитка, как правило повышавшего настроение. Выпивка была особенно кстати после коротких минут, проведенных с клиентом зачастую в какой-нибудь темной подворотне, пропитанной отвратительным запахом отбросов. Она давным-давно перестала заботиться о внешности и теперь ничем не отличалась от своих товарок, которыми буквально кишел этот рабочий район Лондона.

А ведь ее жизнь начиналась в настоящем раю. Она была когда-то любимицей счастливых родителей и считалась самой красивой девушкой в деревне. И как же она могла поверить в рассказы о сказочной городской жизни, которые нашептывал ей какой-то заезжий молодчик? Она отдалась ему, не задумываясь, и сбежала в Лондон, полная надежд, но не успела оглянуться, как оказалась на панели. Занятие проституцией и алкоголь разрушили молодой организм, и сладким мечтам о счастливой жизни пришел конец; в душе она ощущала пугающую пустоту, ее воля была окончательно сломлена.

Холод пронизывал девушку насквозь, драное пальтишко нисколько не помогало согреться. Как сквозь сон промелькнула вдруг мысль о тех счастливцах, которые сидят сейчас за семейным рождественским ужином в теплых столовых за подернутыми инеем окнами. И ей смутно вспомнилось что-то давно забытое из прежней жизни. В памяти всплыли слова из красивой поздравительной открытки, присланной ей когда-то. Но видение быстро исчезло, и она с тоской представила себе тесную грязную каморку за рекой, где она ютилась с тремя товарками. При мысли о скором отдыхе она немного оживилась; заледеневшие ноги кое-как понесли ее вперед. Ей хотелось поскорее очутиться в тепле, думать о чем-нибудь другом она была не в состоянии. Перейдя мост, она решила срезать угол на пути к Олдгейту и пройти по темному проулку между торговых рядов.

Глава 3
ИСТИННОЕ ЛИЦО

Леди Николсон первой заметила Дойла, стоявшего в дверном проеме. Дойл понял, что она узнала его. Леди Николсон постаралась скрыть это, хотя по ее щекам разлился легкий румянец и с губ слетел вздох облегчения. У Дойла мелькнула мысль, что более красивого лица он в жизни не видел. Взглянув на леди Николсон, он подумал, что она не только красива, но и умна.

Посередине комнаты стоял круглый стол, покрытый светлой скатертью. Свет струился справа и слева, но стены комнаты тонули в темноте. Воздух, как бы насыщенный электричеством, источал густой аромат пачулей.[2] Когда глаза Дойла привыкли к темноте, он обратил внимание на плотные парчовые шторы, а затем смог разглядеть фигуры шестерых человек, сидевших вокруг стола и державших друг друга за руки. Справа от леди Николсон расположился ее брат, по правую руку от него сидела беременная женщина; рядом с ней – мужчина, которого Дойл посчитал за ее мужа, дальше сидел человек, одетый в черное, силуэт которого Дойл видел в окне. Замыкала круг женщина-медиум, державшая руку леди Николсон.

Уместно отметить, что большинство медиумов заимствовали обстановку и ритуал проведения сеансов непосредственно из церковной литургии: тот же полумрак, ароматические курения, торжественные интонации в голосе медиума, бормочущего что-то неразборчивое. Собравшиеся за столом подхватывали невнятные слова, вылетавшие из уст медиума и служившие своеобразным прологом к тому, чтобы создать соответствующую атмосферу пугающего таинства. Именно это своеобразное пение слышал Дойл, стоя за дверью.

Глаза медиума были закрыты, голова откинута назад. Дойл решил, что это та тучная дама в новеньких ботинках. За годы наблюдений он составил каталог практикующих медиумов Лондона, в который он включил как настоящих мастеров своего дела, так и разных шарлатанов. Но эта дама-медиум была ему незнакома. Она была в черном шерстяном платье, не дешевом, но и не экстравагантном, с белым жабо. В лице женщины, усыпанном родинками, не было ни кровинки. Она прерывисто дышала, и было похоже, что она вот-вот впадет в транс.

На щеках леди Николсон пылал румянец, крепко сжатые пальцы побелели, она вздрагивала как бы в ответ на прикосновение руки медиума. Брат леди Николсон часто и обеспокоенно посматривал на нее. Это подтверждало, что он воспринимает разворачивающийся на его глазах спектакль с крайним недоумением. Беременная женщина напряженно вскинула голову, словно отказываясь безропотно подчиниться магической силе медиума. А вот ее супруг, чей профиль был хорошо виден Дойлу, тупо взирал на толстуху, ожесточенно поскрипывая зубами.

Следующим Дойла заметил Черный человек. Его глубоко посаженные глаза сверкнули, словно два горящих уголька, впалые щеки со следами оспы судорожно дернулись, тонкие губы сжались еще плотнее. Дойлу показалось, что взгляд этого человека словно прожигает его насквозь, но выражения глаз он не мог уловить. Мужчина отпустил руку сидевшего слева от него человека и махнул Дойлу.

– Присоединяйтесь к нам, – произнес он шепотом, но голоса его Дойл не услышал.

Переведя взгляд с Дойла на мальчика, Черный человек как будто отдал приказ. Мальчик послушно направился к доктору и взял его за руку. Прикосновение шершавых пальцев словно встряхнуло Дойла. Он позволил подвести себя к столу; в висках стучало: "За всем этим что-то кроется".

Дойла усадили на свободный стул между двумя мужчинами. Брат леди Николсон озадаченно уставился на него, как будто само появление Дойла требовало дополнительных пояснений.

Пожав протянутую Черным человеком руку, Дойл сел на указанный стул, и мужчина слева от него тут же схватил его за руку. Взглянув на леди Николсон, сидевшую напротив, Дойл встретил горячий взгляд женщины, по которому без труда можно было понять, что надежда возвращается к ней после столкновения с чем-то непостижимым и страшным. Ее красивое лицо сияло от возбуждения, в зеленых глазах сверкали искорки. Дойл с удивлением отметил про себя, что лицо леди Николсон покрыто тонким слоем грима. Губы женщины беззвучно прошептали: "Спасибо". Дойл чувствовал, что сердце его бешено колотится. Избыток адреналина в крови…

Их короткий безмолвный диалог нарушил резкий голос:

– У нас сегодня незваный гость.

Это был явно мужской голос. Глубокий, проникновенный и вместе с тем до странности холодный, словно струя ледяной воды.

– Мы приветствуем всех присутствующих.

Дойл перевел взгляд на медиума. Глаза женщины были широко раскрыты, говорила именно она. Она совершенно преобразилась, расплывчатые черты лица заострились, оно стало похоже на посмертную маску. Глаза засверкали странным хищным блеском, губы искривила улыбка сладострастия.

Удивительное дело: в своих исследованиях Дойл дважды зафиксировал подобное явление. Он назвал его физиологической трансмогрификацией, но никогда раньше ему не приходилось видеть это воочию.

Пронзительный взгляд медиума скользил по лицам сидевших за столом, но избегал Дойла. Рука мужчины слева от Дойла нервно подергивалась, словно под действием слабого тока. Брат леди Николсон не выдержал взгляда, отвернулся и посмотрел на сестру.

– Вы просили меня о помощи.

Губы леди Николсон дрогнули. Дойл усомнился, найдет ли она в себе силы ответить медиуму… Но неожиданно заговорил Черный человек:

– Мы все смиренно ждем твоей помощи и выражаем глубочайшую признательность за сегодняшний визит.

Слова, произнесенные Черным человеком, вырвались из его горла с тяжелым хрипом, как будто грудь говорившего сдавливало что-то. Он говорил с акцентом, свойственным скорее всего жителям Средиземноморья; впрочем, Дойл не стал бы это утверждать безоговорочно.

Итак, говоривший был связующим звеном между медиумом и обратившимся к нему за помощью клиентом. В нем чувствовался высокий артистизм, и свою роль человека, непоколебимо верившего в возможности спиритизма, он исполнял отменно. Но вот тут-то обычно и начиналось мошенничество, отметил Дойл. Клиента, как неразумного ребенка, заставляют принимать абсолютную чушь за чистую монету. Это и приносит участникам подобного спектакля приличный доход. Один знакомый Дойла, сын которого попал в весьма щекотливую ситуацию, так сформулировал этот феномен: "Когда вам дают уникальную возможность заглянуть за пределы реального мира, вы соглашаетесь на убытки, забыв обо всем на свете".

В данном случае налицо сплоченная команда актеров: медиум, ее помощник, мальчишка, беременная женщина, ее муж, этакий мускулистый здоровяк. Других пока не видно, но в такой темноте может притаиться кто угодно. Совершенно очевидно, что они собрались здесь из-за леди Николсон, которая, конечно, далеко не глупа, если решилась пригласить на этот сеанс Дойла. Ее опасения могли оказаться вполне оправданными. Любопытно узнать, как все-таки эта компания станет действовать в связи с неожиданным приходом Дойла? Впрочем, не так уж все было неожиданно.

– Мы все суть свет и дух как по эту сторону мира, так и в запределье. Жизнь есть выражение жизни, жизнь – смысл творения. Мы чтим свет жизни в тебе, как и ты чтишь его в нас. По эту сторону мы все едины, и тебе в твоей жизни по другую сторону мира желаем добра, благословения и вечного мира.

Речь медиума была плавной и прочувствованной и походила на многократно исполнявшуюся прелюдию. Женщина-медиум обернулась к Черному человеку и благосклонно кивнула, будто позволяя перейти к тому главному, ради чего все собрались здесь.

– Дух приветствует тебя. Дух знает о твоей печали и желает помочь тебе, если это в его силах. Ты можешь обратиться к Нему, – проговорил Черный человек, обернувшись к леди Николсон.

Охваченная глубочайшим волнением, леди Николсон ничего не ответила, как бы подтверждая, что сбывается все, во что она всю жизнь верила.

– Мы готовы, да, вполне, – охрипшим голосом подхватил ее брат.

– Начните с сына, – произнесла медиум.

Леди Николсон вскинула глаза, в которых промелькнуло искреннее изумление.

– Ты ведь пришла, чтобы спросить о сыне, разве не так?

– О господи, – дрожащим голосом прошептала леди Николсон.

– О чем ты хочешь спросить духа? – На губах медиума появилась натянутая улыбка.

По щекам леди Николсон заструились слезы.

– Откуда вы узнали?

– Твой сын ушел в мир иной? – спросила медиум все с той же улыбкой.

Молодая женщина неуверенно покачала головой.

– Ты видела его смерть? – спросил Черный человек.

– Я не знаю. То есть, в общем…

Леди Николсон запнулась.

– Видите ли, он исчез. Ему всего три года. Он пропал четыре дня назад, – пришел на помощь брат леди Николсон.

– Его зовут Уильям, – уверенно изрекла медиум.

"Наверняка имя ребенка разузнал Черный человек", – решил Дойл.

– Билли, – сдавленным голосом повторила мать малыша.

Легко же она проглотила наживку!

Дойл исподволь разглядывал комнату, надеясь заметить какие-нибудь приспособления: тщательно спрятанные провода или что-то вроде этого. Однако ничего подозрительного он не заметил.

– Ты уже обращалась в полицию. Это нехорошо…

– Но мы не знаем, жив он или мертв! – воскликнула леди Николсон. Долго сдерживаемые чувства выплеснулись наконец наружу. – Ради всего святого, вам известно так много, вы знаете, для чего я пришла сюда.

На какой-то краткий миг ее взгляд остановился на Дойле, словно ища поддержки.

– Умоляю вас, скажите, что с ним! Иначе я сойду с ума.

Улыбка слетела с губ медиума. Она понимающе кивнула.

– Мне необходимо время, – сказала она, закрыв глаза и откинув голову назад.

В комнате воцарилось гнетущее молчание.

Беременная женщина тягостно застонала. Широко раскрытыми глазами она с изумлением смотрела на клубившийся над столом густой белый дым. Он расходился кругами, постепенно приобретая очертания какой-то местности, – это был гористый полуостров, его границы были отчетливо видны.

Что это? Карта? Дым неподвижно повис в воздухе, и картинка стала проявляться все яснее. "Чисто сработано", – подумал Дойл, завороженный игрой света и тени на дымчатой картинке, чуть более размытой, чем фотография. И все же она была живой, полной движения и каких-то приглушенных звуков. Казалось, что видишь эту картинку в подзорную трубу с большого расстояния.

Видна была фигурка ребенка, свернувшегося калачиком под деревом. Он был в коротких штанишках, свободной рубашке и чулочках. Его руки и ноги были крепко связаны веревкой. На первый взгляд казалось, что мальчик спит, но при внимательном рассмотрении стало видно, что он тяжело дышит. Определить, задыхается малыш или плачет, было очень трудно… Тишину комнаты взорвал душераздирающий крик.

– Боже милостивый! Это он, он! – воскликнула леди Николсон. Увидев сына, она вскочила на ноги, тело ее дрожало как в лихорадке.

Перед собравшимися возникла новая картинка: теперь мальчик лежал на покрытой инеем опавшей листве, у ног его протекал ручеек. Веревка, которой были связаны его руки и ноги, тянулась к нижней ветке дерева. Позади малыша сплошной стеной стояли деревья. Рядом с ним можно было разглядеть какой-то предмет: это была маленькая коробочка с надписью "Мам…".

– Билли! – снова вскрикнула леди Николсон.

– Где он? Где? – настойчиво спрашивал ее брат, но осекся, смущенный общим молчанием.

Погруженная в транс женщина-медиум была безмолвна.

– Скажите же! – Молодой человек обрел дар речи и был готов снова и снова повторять свой вопрос.

Неожиданно раздался оглушительный рев труб, беспорядочный, без всякого строя. Потрясенный, Дойл не смел шелохнуться, словно пригвожденный к месту.

– Архангел Гавриил! – завопил сидевший слева от Дойла мужчина.

Расплывчатая картина перед глазами собравшихся стала внезапно чернеть, от нее повеяло чем-то жутким. Грозная тень надвигалась на беззащитного ребенка из призрачного леса, она источала отвратительное зловоние. Было странно, что присутствующие почувствовали смрад раньше, чем успели разглядеть эту зловещую тень.

Неожиданная мысль, что он уже видел эту тень накануне вечером у себя в холле, заставила Дойла прийти в себя и задуматься о рациональном объяснении всего происходящего. В голове возникла прочитанная где-то фраза: "Это не смерть, а уничтожение".

От безудержной какофонии у Дойла невыносимо разболелась голова. Прямо перед ним, как бы из воздуха, возник раструб медного горна, трубившего не переставая. "А вот это их первая грубая ошибка", – сказал себе Дойл, увидев тонкую нить, привязанную к горну. Возможно, ему это только показалось?

Свернувшись тугой спиралью вокруг малыша, черная тень заполнила собой всю картинку, фигурка мальчика должна была вот-вот исчезнуть в страшном объятии. Леди Николсон пронзительно закричала.

Дойл вскочил, резким движением высвободив обе руки, схватил стул и запустил им в расползающуюся тень. Покачнувшись в сторону, призрак с шипением рассеялся в воздухе. Державшие горн нити оборвались, и медный инструмент с грохотом упал на стол.

Дойл пригнулся, словно опасаясь удара. И все-таки удар настиг его. Чем-то тяжелым его огрели по спине. Он вскрикнул от боли, стремительно обернулся, схватил со стола горн и обрушил его на голову нападавшего. Из раны хлынула кровь, человек покачнулся, схватившись за лицо.

– Мерзкие злодеи! – заорал Дойл и решил пустить в ход револьвер. Однако удар по шее помешал ему сделать это.

Оглянувшись, он едва успел увернуться от нового удара палкой, которую занес над ним Черный человек.

– Болван!

Голос принадлежал медиуму. Со злобной ухмылкой, сверкая глазами, она вдруг распрямилась над столом.

Черный человек на мгновение замер, но палку из рук не выпустил. В ту же секунду Дойла крепко ухватил за ноги раненный им мужчина.

– Вообразил себя поборником истины? – зловещим тоном прошипела медиум.

Она вытянула перед собой руки ладонями кверху. Кожа на них вспучивалась, лопаясь с устрашающим треском. Из открытого рта вырвались серые клочья дыма, на мгновение скрывшие лицо злобной твари. Повиснув в воздухе, дым заструился вокруг возникшего из темноты зеркала, в котором появилось отражение женщины-медиума, поднявшейся во весь рост.

– Взгляни на мое истинное лицо!

Из пустоты всплыли неясные очертания фигуры, постепенно стиравшие отражение медиума. В зеркале появился мертвец с полуобнажившимся серым черепом, из черных провалов глазниц которого струилась красная жидкость, похожая на кровь. Клочья черных волос вздыбились на его черепе. Мертвец уставился на Дойла, словно собираясь ему что-то сказать. Медиум отстранилась, и из зеркала раздался глухой голос, который они слышали на протяжении всего вечера:

– Решил творить добро? Ну так полюбуйся, чем это кончится.

Из-за ширмы вдруг вынырнули две фигуры в капюшонах, двигавшиеся столь стремительно, что Дойл не успел отреагировать на их появление. Один из них занес кинжал над головой брата леди Николсон, и через секунду молодой человек рухнул на пол, обливаясь кровью. Другой схватил онемевшую от ужаса леди Николсон и тонким лезвием полоснул по шее – из рассеченной артерии хлынула кровь.

Слабый крик женщины замер у нее в горле, и она упала на стол.

– Боже! Нет! Нет! Нет! – не своим голосом заорал Дойл.

Раздался торжествующий рев обезумевшего чудовища; эктоплазматическое зеркало, неестественно ярко вспыхнув, взорвалось и исчезло.

Один из убийц переключил внимание на Дойла. Легко вспрыгнув на стол, он выставил вперед кинжал, которым только что убил брата леди Николсон, готовый перерезать глотку новому врагу. В этот миг Дойлу показалось, что над его головой просвистела стрела. Мелькнула черная тень, и в горло убийцы по самую рукоятку вонзился кинжал. Тот судорожно схватился за горло, вокруг которого обмотался капюшон, пришпиленный кинжалом. Пошатнувшись, убийца замертво рухнул на крышку стола.

Неожиданный спаситель Дойла отпрянул от стола и настойчиво потянул доктора за собой. Незнакомый голос проговорил:

– Доставайте наконец ваш револьвер, Дойл.

Заметив, что на него надвигается Черный человек, Дойл выхватил из кармана револьвер и выстрелил. Черный человек упал как подкошенный.

Дойл почувствовал какое-то движение у себя за спиной и услышал, как падает канделябр; в комнате стало совсем темно. Дойл успел заметить, что женщина-медиум исчезла, а к нему устремился второй убийца в сером капюшоне. По-прежнему невидимый спаситель Дойла рывком опрокинул стол, отбросив убийцу к стене. Он с силой потянул Дойла за рукав.

– Следуйте за мной, – сказал тот же незнакомый голос.

– Но леди Николсон…

– Слишком поздно…

Дойл последовал за своим спасителем в полной темноте. Они вышли через какую-то дверь и миновали длинный коридор. Дойл понял, что они направляются к заднему выходу. Ударом ноги мужчина распахнул дверь в конце коридора, и сумрачный свет проник в помещение. Они все еще находились в доме. Теперь наконец Дойл смог рассмотреть высокого мужчину с четко очерченным профилем.

– Сюда, – проговорил незнакомец.

Они собирались выйти, когда из темноты с глухим рычанием на них бросилось какое-то животное. Оно вцепилось в ногу незнакомца, и он пошатнулся. Не медля ни секунды, Дойл выстрелил несколько раз. Раненое животное отступило, завыв от боли. Дойл выстрелил еще раз, и вой прекратился.

Спаситель Дойла высадил дверь плечом. В лунном свете они увидели, что нападавшее на них животное – мальчишка-эпилептик. На его одежде расплывались темные пятна крови; острые зубы маленького хищника были стиснуты, на них тоже виднелась кровь.

– Ну что же, он получил по заслугам, – пробормотал мужчина, и они наконец покинули этот страшный дом.

Глава 4
СПАСЕНИЕ

Неожиданный спаситель Дойла, не оглядываясь, устремился вниз по темному переулку. Какое-то время, не видя ничего перед собой, Дойл силился не упустить из виду развевавшийся впереди плащ незнакомца. Они повернули один раз, другой и снова повернули. "Похоже, он знает, куда идти", – машинально подумал Дойл, когда они в темноте пробирались между домами и другими постройками.

Выбравшись из мрачных переулков на освещенную улицу, мужчина остановился. Дойл по инерции выскочил на проезжую часть, но рука незнакомца затащила его обратно в тень. Хватка была поистине железной. Дойл хотел было сказать что-то, но осекся, заметив поданный ему знак молчать. Мужчина указывал Дойлу на перекресток.

Из-за угла показалась фигура человека в сером капюшоне. Он крался вдоль улицы, двигаясь медленно, словно ищейка, взявшая след. "Любопытно, что за следы можно обнаружить на булыжной мостовой?" – подумал Дойл. И тут же удивился: как же это их преследователь смог оказаться здесь так быстро?

Дойл услышал скрежет стали и, обернувшись, увидел, как его спаситель вытаскивает из трости тускло сверкнувший стилет. Дойл потянулся за револьвером.

Слева от них прогрохотал экипаж. Из переулка показалась черная шестиместная коляска, запряженная четверкой вороных. Возничего видно не было. Человек в сером капюшоне приблизился к экипажу. Окно неслышно опустилось, внутри экипажа было темно. "Серый капюшон" кивнул, а громкое фырканье лошадей заглушило слова его невидимого собеседника.

"Капюшон" отступил от коляски и повернул голову туда, где прятались Дойл и его неожиданный друг. Оба инстинктивно вжались в стену. Человек сделал шаг вперед, остановился, задрал голову и втянул в себя воздух, будто гончая, учуявшая добычу. Он стоял так некоторое время, и от его неподвижной фигуры, как от каменного изваяния, веяло холодом. Дойл замер: ему показалось, будто он увидел нечто поистине странное. Приглядевшись внимательнее, он заметил, что на капюшоне не было прорезей для глаз.

Дверца черного экипажа распахнулась. Короткий пронзительный звук, больше похожий на свист хищной птицы, чем на человеческий голос, рассек воздух. В ту же секунду "серый капюшон" прыгнул в коляску. Дверца захлопнулась, и по каменной мостовой снова застучали копыта лошадей, уносивших тяжелый экипаж в мглистую даль.

Шум колес стих, и спутник Дойла спрятал клинок в трость.

– Какого черта… – нетерпеливо начал Дойл.

– Мы еще не совсем в безопасности, – тихим голосом произнес незнакомец.

– Согласен. Однако думаю, что пора бы нам и познакомиться.

– Не возражаю.

И мужчина снова замолчал, зашагав вперед. Дойл последовал за ним. Держась все время в тени, они замедляли шаг дважды, когда до их слуха доносился пронзительный свист. Дойл стал понимать, что их преследует не один "серый капюшон", а несколько. И только он собрался заговорить со своим спасителем, как увидел за углом еще один экипаж. Теперь на сиденье возвышалась складная фигура возницы. Спутник Дойла тихонько свистнул, и кебмен тут же обернулся. Его правую щеку пересекал грубый шрам, тянувшийся до подбородка. Коротко кивнув, он щелкнул кнутом, и спаситель Дойла, распахнув дверцу, быстро вскочил в экипаж.

– Ну же, Дойл, давайте, – поторопил он.

Дойл поставил ногу на ступеньку, однако невольно обернулся, услышав справа тупой звук удара. Длинное, зловеще поблескивающее в свете фонарей лезвие, пронзив дверцу кеба, подрагивало в каком-нибудь дюйме от груди Дойла. Все тот же пронзительный настойчивый свист, от которого по спине Дойла пробежал холодок, раздался вновь. Дойл оглянулся: "серый капюшон" был всего в двадцати ярдах от него и нагонял карету с невероятной скоростью, вытаскивая на бегу из-за пояса еще один кинжал. Высоко подпрыгнув, человек ухватился за крышу коляски и повис в дверном проеме. В ту же секунду сильные руки спасителя втащили Дойла внутрь кеба, и он рухнул на пол, судорожно пытаясь вытащить револьвер. Хлопнула дверца с другой стороны коляски, и Дойл успел заметить промелькнувшую тень плаща незнакомца. Дойл остался в экипаже один, лицом к лицу с безжалостным врагом.

Между тем "капюшон" пытался удержать равновесие, стоя на ступеньке в дверном проеме. Над головой Дойла послышался шорох, и он увидел, как его друг с силой захлопнул ногой дверцу экипажа. Острие торчавшего в двери клинка проткнуло нападавшего насквозь.

Из-под капюшона раздался пронзительный вопль, и человек с воем ухватился за лезвие, раскроив ладонь чуть ли не пополам. Потом он разом обмяк и повис, пришпиленный к дверце экипажа, словно чудовищное насекомое.

Кеб несся с большой скоростью. Дойл с трудом поднялся на колени, держась за сиденье. Он подполз к человеку в капюшоне, с любопытством разглядывая изодранный плащ и высокие сапоги на толстой подошве. Затем потрогал пульс и, не нащупав его, с удивлением отметил про себя, что рана не кровоточит. Не успев додумать эту мысль до конца, Дойл увидел, как в дверцу пролезает его спаситель. Он сорвал серый капюшон с головы убитого и отшвырнул его в сторону.

– Господи Иисусе! – воскликнул Дойл.

Белое как мел лицо мертвеца пересекали чудовищные шрамы; рот был зашит толстой голубой ниткой.

Придерживаясь за крышу, спутник Дойла приоткрыл дверцу снова. Труп болтался на ней, словно куль с мякиной, тяжело ударяясь о дверцу при каждом толчке экипажа. Просунув под пришпиленное тело длинный нож, спутник Дойла освободил труп, и он полетел куда-то в темноту.

Легко подтянувшись, мужчина проскользнул в кеб и опустился на сиденье напротив ошарашенного Дойла. Сделав два глубоких вдоха, он проговорил:

– Хотите выпить?

– Что это?

– Коньяк. В медицинских целях, – ответил незнакомец, протягивая Дойлу серебряную фляжку.

Дойл отхлебнул. Это был действительно коньяк, и преотличнейший, как заметил незнакомец. Теперь Дойл мог впервые как следует рассмотреть его лицо. Оно было худым и скуластым, с лихорадочным румянцем на щеках; длинные жгуче-черные кудри ниспадали на плечи незнакомца, открывая высокий лоб и крепкую шею. Орлиный нос и большие, пристально смотревшие глаза, в которых вспыхивали искорки веселого смеха, делали лицо этого человека по-настоящему замечательным.

– Вот теперь можем и поболтать, – произнес спаситель Дойла.

– Действительно. Вы и начинайте.

– С чего же мне начать?

– Ну, вам хотя бы известно мое имя…

– Дойл, не так ли?

– А вас зовут…

– Сэкер. Армонд Сэкер. Приятно познакомиться.

– Мне тоже, мистер Сэкер. В некотором смысле приятно.

– Хотите еще глоток?

– Да. Ваше здоровье.

Отхлебнув из фляжки, Дойл вернул ее Сэкеру.

Сэкер неторопливо расстегивал свой плащ. Он был одет во все черное. Приподняв штанину, он осмотрел рану от укуса мальчишки-эпилептика. Кровь давно запеклась, но вид раны Дойлу не понравился.

– Отвратительный укус, – сказал он. – Разрешите взглянуть?

– Не беспокойтесь. – Сэкер вытащил из кармана носовой платок и обильно смочил его коньяком. – Сам укус не так уж страшен, хуже, когда зверь рвет на тебе кожу…

– Значит, вы кое-что смыслите в медицине.

Сэкер улыбнулся и, даже не поморщившись, плотно приложил платок к ране. Лишь на мгновение он зажмурил глаза, как будто уступая минутной слабости. Но Дойл, как никто другой, знал, что боль от такой раны бывает нестерпимой.

– Ну вот, так-то лучше. А теперь объясните мне, Дойл, как вы оказались в этом доме?

Дойл рассказал о письме и о том, почему он решил прийти на сеанс.

– И правильно, – заметил Сэкер. – Хотя вовсе не обязательно рассказывать мне об этом. Однако вы попали в неприятную ситуацию.

– В самом деле?

– Еще в какую неприятную, – повторил Сэкер.

– А если яснее?

– Ну… Это длинная история, – пробормотал Сэкер, словно предупреждая Дойла.

– Но у нас, кажется, есть время…

– Да. Полагаю, в настоящий момент мы от них отделались, – сказал Сэкер, выглядывая в окошко.

– Тогда, если позволите, я задам вам несколько вопросов.

– Лучше бы вы их не задавали…

– Нет, я все-таки спрошу, – произнес Дойл, доставая револьвер.

Губы Сэкера растянулись в широкой улыбке.

– Правильно. Палите прямо сейчас.

– Сначала ответьте, кто вы?

– Профессор Кембриджского университета. Специалист по древностям.

– Чем вы можете это доказать?

Сэкер достал визитную карточку, которая подтверждала его слова. "Выглядит убедительно, – подумал Дойл, – хотя все это не столь уж и важно".

– Пусть она останется у меня, – сказал Дойл, пряча визитку Сэкера в карман.

– Как вам будет угодно, дорогой Дойл.

– Это ваш экипаж, профессор Сэкер? – спросил Дойл.

– Мой, – ответил Сэкер.

– И куда мы направляемся, если не секрет?

– А куда бы вы хотели? – вопросом на вопрос ответил Сэкер.

– Туда, где побезопаснее.

– Признаюсь: это довольно трудно, – сказал Сэкер.

– Потому что вы не знаете такого места или просто не хотите говорить мне о нем? – попробовал уточнить Дойл.

– В сложившейся ситуации осталось не так много мест, где вы по-настоящему можете чувствовать себя в безопасности. Должен вам сказать, что нам теперь далеко не убежать.

Он снова улыбнулся.

– И вы находите это забавным? – хмыкнул Дойл.

– Наоборот. Ваши дела складываются хуже некуда.

– Мои дела? – в изумлении поднял брови Дойл.

– Зная об угрожающей вам опасности, стоит принять соответствующие меры и начать действовать, а не паниковать впустую. Именно так, и никак иначе. Мой девиз: действовать при любых обстоятельствах.

– А сейчас мы действуем, профессор? – с иронией спросил Дойл.

– Ну конечно, – утвердительно кивнул Сэкер.

– Тогда доверяюсь вам целиком и полностью, – устало проговорил Дойл. Ему надоело строить догадки по поводу этого странного весельчака, который дважды в течение одного часа спас ему жизнь.

– Не хотите ли глотнуть еще? – Сэкер протянул фляжку. Дойл отрицательно покачал головой.

– Настоятельно рекомендую, – улыбнулся Сэкер.

– Ладно, давайте. – Дойл пригубил из фляжки. – И валяйте рассказывайте.

– Недавно вы пытались опубликовать кое-что из написанного вами, – начал Сэкер.

– Какое это имеет отношение ко всему происшедшему? – удивился Дойл.

– Именно об этом я и пытаюсь вам рассказать. – Улыбка не сходила с губ Сэкера.

– Ну так рассказывайте, – нетерпеливо заерзал на сиденье Дойл.

– Гмм. Тяжелое это дело – издать книгу. Общение с издателями быстро разочаровывает, так мне это представляется. Однако вы не производите впечатления человека обескураженного или отчаявшегося. Наоборот, вам, очевидно, присущи недюжинные упорство и настойчивость.

Дойл молчал, ожидая, когда Сэкер в очередной раз протянет ему фляжку.

– А совсем недавно вы попробовали предложить для публикации вашу рукопись под названием, если я не ошибаюсь, "Темное братство".

– Верно.

– Однако боюсь, что без особого успеха, – усмехнулся Сэкер.

– Ну так нечего мне напоминать об этом.

– Я просто констатирую факт, старина. Жаль, что я не читал рукопись. Однако, судя по тому, что мне удалось узнать, сюжет вашего рассказа – а это художественное произведение – строится вокруг… магических тайн.

– Да, отчасти.

"Интересно, откуда он узнал об этом?" – подумал Дойл.

– Что-то вроде ордена колдунов, – продолжал Сэкер.

– Вы недалеки от истины: речь действительно идет о сообществе негодяев, – не стал отрицать Дойл.

– Ну да, о тех, кто вершит темные дела, общаясь, скажем так, со злыми духами.

– Но ведь это обычный приключенческий рассказ, разве нет? – попытался защищаться Дойл.

– С элементами сверхъестественного, – добавил Сэкер.

– В общем, да, – подтвердил Дойл.

– Добро в борьбе против зла, и все такое.

– Вечная тема, – согласно кивнул Дойл.

– А проще говоря, "жареное".

– Вот как? Я почему-то надеялся, что мои произведения можно оценить и повыше, – с огорчением произнес Дойл.

– Не принимайте так близко к сердцу, друг мой. Я вовсе не литературный критик. Вы где-нибудь раньше публиковались?

– Да, несколько рассказов были напечатаны, – скромно пояснил Дойл, преувеличив самую малость. – Я сотрудничаю с одним из периодических изданий.

– Что за издание, разрешите узнать? – спросил Сэкер.

– Это детский журнал. Уверен, вы его не знаете.

– И все-таки, как он называется? – настаивал профессор.

– "Журнал для мальчиков", – ответил Дойл.

– Действительно, никогда не слышал о таком. Но скажу, что я думаю об этом. Совсем не плохо, если ваши рассказы развлекают. В конце концов, всем людям хочется именно этого – немного развеяться, забыть о своих тревогах и печалях, почитать нечто необыкновенное.

– Ну да. И чтобы голова немного работала, пока читаешь, – добавил Дойл.

– Само собой. Высокие устремления всегда подталкивают нас к подлинным свершениям, – без всякой иронии произнес Сэкер.

Дойл не без удивления посмотрел на него:

– Мне, естественно, интересны ваши взгляды, однако не могли бы вы все-таки сказать, какое отношение к сегодняшним событиям имеет моя книга?

Сэкер помедлил с ответом, затем доверительно проговорил:

– С вашей рукописи сняли несколько копий.

– Кто, хотелось бы узнать? – спросил Дойл.

– Те, у кого есть связи.

– И кому же в руки попала моя рукопись?

– В очень плохие руки, – со вздохом произнес Сэкер.

– Боюсь, вам придется кое-что уточнить.

Посмотрев на Дойла так, словно хотел его загипнотизировать, Сэкер заговорил вполголоса:

– Представьте себе группу совершенно необычных людей. Жестоких, но очень умных, в известном смысле просто блестящих. У каждого из них прочное положение в обществе, которое осыпало их многочисленными почестями и наградами за их достижения. И все они насквозь… аморальны. Этих людей объединяет одно – желание обрести безраздельную власть над миром. И даже больше. Они жаждут чего-то большего, и все, что связано с ними, абсолютно секретно. Никто не знает, чем занимаются эти люди. Однако в том, что они реально существуют, нет никаких сомнений. Вам не кажется это знакомым?

Дойл на минуту потерял дар речи. Потом ошеломленно сказал:

– Это мой сюжет.

– Да, Дойл, ваш сюжет. Вы написали художественное произведение, но каким-то непостижимым образом умудрились описать типы, потрясающе похожие на секту этих злобных негодяев, преследующих по сути те же цели, что и черные маги. Ведь и ваши герои стремились к тому… – …чтобы призвать на помощь злых духов, уничтожив ту тонкую грань, которая отделяет физический мир от эфирного.

– Для того чтобы…

– … владычествовать над материальным миром и теми, кто его населяет.

– Все правильно. И если сегодняшний сеанс научил вас хоть чему-то, друг мой, то вы должны были понять, что эти люди, вступив в схватку, уже переступили грань дозволенного.

– Но это невозможно! – воскликнул Дойл.

– Вы не верите тому, что видели собственными глазами? – с недоумением спросил Сэкер.

Отвечать на этот вопрос Дойлу не хотелось.

– Вот именно. Такое, оказывается, возможно, – ответил за него Сэкер.

Дойла охватило странное чувство. Казалось, что все происшедшее ему только что приснилось. Он пытался сосредоточиться, однако впечатление от разговора с Сэкером было слишком сильным. Дело в том, что не только название рассказа, но и идеи придуманных им негодяев он позаимствовал из самых запутанных сочинений госпожи Блаватской. Кто бы мог предположить, что мелкий плагиат приведет к таким ужасным последствиям?

– Если они завладели моей рукописью… – попытался объяснить что-то Дойл.

– А вы поставьте себя на их место, – сказал Сэкер. – Этим мерзавцам скучно жить без постоянной угрозы – реальной или выдуманной, неважно – со стороны ненавистных врагов или кого-то другого. Ведь само наличие противника оправдывает их безумные устремления к завоеванию мира.

– Ну да. И они решили, что я каким-то образом раскрыл их, – уныло произнес Дойл.

– Если бы они хотели просто убить вас, то, разумеется, не слишком бы утруждали себя поиском встреч с вами. Это наводит меня на мысль, что вы нужны им живым. Я понимаю, это слабое утешение.

– Но они должны знать… Я имею в виду, они же не могут всерьез полагать… Я хочу сказать, что это всего лишь вымысел, художественное произведение.

– Ну да. Понимаю. Жаль, конечно, – сказал со вздохом Сэкер.

Дойл пристально посмотрел на него.

– А к вам какое это имеет отношение? – недоуменно спросил Дойл.

– О-о, эти мерзавцы давно в поле моего зрения, – усмехнулся Сэкер.

– Понятно. Но я-то ими не занимался вовсе. До сегодняшнего дня я слыхом о них не слыхивал и даже не подозревал об их существовании.

– Видимо, так. Однако их в этом убеждать, наверное, бесполезно. Вы не согласны?

Дойл молчал.

– Благодаря слежке за ними я оказался сегодня рядом с вами. К несчастью, это означает, что за мной, как и за вами, будут теперь охотиться.

Сэкер громко постучал в стенку кеба. Экипаж тотчас остановился.

– На некоторое время отдых нам обеспечен. Сегодня мы им подложили большую свинью. Но держите ухо востро, друг мой, и не теряйте времени зря. И еще: на вашем месте в полицию я бы обращаться не стал, потому что вас непременно сочтут сумасшедшим, а уж слухи об этом разлетятся моментально, и как бы вам тогда не причинили вред еще больший.

– Больший, чем смерть? – вскинул брови Дойл.

Сэкер с грустью посмотрел на него.

– Есть вещи и пострашнее, – сказал он, открывая дверцу. – Удачи вам, Дойл. Мы еще увидимся.

И Сэкер протянул ему руку.

Выйдя из экипажа, Дойл, к своему изумлению, обнаружил, что стоит напротив собственного дома. В полной растерянности он наблюдал, как кебмен со шрамом приветственно приподнял свою шляпу, а затем повернулся к лошадям и, щелкнув кнутом, погнал экипаж по ночной улице.

Дойл раскрыл руку, которую на прощание пожал Сэкер. На ладони лежал тончайшей работы серебряный амулет в форме человеческого глаза.

Глава 5
ИНСПЕКТОР ЛЕВУ

В голове Дойла царила сумятица. Он взглянул на часы: 9.52. Где-то поблизости прогромыхала тележка жестянщика. Дойл вздрогнул, словно вся его обычная, каждодневная жизнь, за исключением последних двух часов, отодвинулась куда-то, рассеялась, как утренний туман. За время, достаточное для того, чтобы спокойно пообедать, вся его жизнь перевернулась с ног на голову.

На улице было тихо, но ему казалось, что за каждым углом таится опасность, в мелькавших тенях чудились злобные чудовища. Дойл поспешил к дверям своего дома, надеясь, что там он будет недосягаем для них.

Из окна верхнего этажа выглянуло чье-то лицо. Вероятно, это Петрович, его русская соседка. Стоп. Не мелькнуло ли в окне еще одно лицо? Дойл посмотрел еще раз. И точно: оба лица скрылись за покачнувшимися занавесками.

Неужели за этой дверью, ведущей в его тихую обитель, теперь тоже скрывается смертельная угроза? Не полагаясь на интуицию, Дойл достал револьвер. "Теперь я готов встретиться с кем угодно", – подумал Дойл и начал медленно подниматься по лестнице. Еще издали он увидел, что дверь его комнаты приоткрыта.

Дверная ручка была вырвана и валялась рядом. Дойл прислонился к стене и прислушался. В комнате было тихо. Он легонько толкнул дверь и остолбенел при виде своего жилища.

Вся его комната была залита какой-то прозрачной липкой жидкостью. Все внутри, от пола до потолка, было измазано этой дрянью, как будто по всем предметам и мебели прошлись огромной кистью. Воздух был пропитан отвратительным запахом, какой бывает при дезинфекции. В тех местах, где слой прозрачной жидкости был толще, курился слабый дымок. Дойл шагнул в комнату и почувствовал, как под ногами захлюпало, но подошвы не прилипали. Жидкость колыхалась под затвердевшей пленкой. Дойл смог разглядеть под ней рисунок своего персидского ковра, каждая ворсинка которого застыла, словно насекомое в янтаре. Стулья, диван-кровать, письменный стол у окна, керосиновая лампа, оттоманка, подсвечники, чашки, чернильница – буквально все вещи были облиты этой непонятной жидкостью.

Если это предупреждение – а такой вывод напрашивался сам собой, – тогда спрашивается, что ему пытались сообщить? Может быть, это намек на то, что они могут сделать с человеком? Дойл взял с полки одну из книг. Казалось, вес ее не изменился, хотя разбухшие страницы топорщились во все стороны. Книга стала разваливаться у него в руках. Ему удалось перевернуть несколько страниц и даже прочесть несколько строк расплывшегося текста. И все же то, что он держал в руках, уже нельзя было назвать книгой.

С трудом двигаясь по скользкому полу, Дойл добрался до спальни. Открывая дверь, он чуть не упал, так как верхний край двери загнулся, как уголок замусоленной страницы. Обнаружив, что жидкость проникла в спальню всего на несколько дюймов, Дойл облегченно вздохнул: все предметы здесь остались нетронутыми.

– Слава богу, – пробормотал Дойл, доставая из кладовки саквояж. Он положил в него смену белья, бритвенные принадлежности, коробку с патронами, которую хранил на верхней полке шкафа, а также полуразвалившуюся книжку без обложки и стал пробираться через гостиную, похожую теперь на декорацию из страшной сказки. За дверью послышались робкие, шаркающие шаги. Через дыру от выломанной дверной ручки Дойл увидел, что возле лестницы стоит его соседка Петрович, сложив руки на впалой груди.

– Миссис Петрович, что здесь произошло? – спросил Дойл, выходя из квартиры.

– Доктор, слава богу, это вы, – едва слышно проговорила женщина, цепляясь за рукав Дойла.

– Кто здесь был? Вы слышали что-нибудь?

Петрович выразительно закивала головой. Дойл не имел представления о том, насколько Петрович владела английским, но теперь он понял, что ее познания весьма невелики.

– Большой, большой, – сказала она. – Поезд.

– Звук, похожий на гудок паровоза? – попытался уточнить Дойл.

Петрович кивнула и постаралась воспроизвести звук, помогая себе размашистыми жестами. Опять она пила сливянку, сообразил Дойл. И результат налицо… Отвернувшись от соседки, он увидел вторую женщину, стоявшую у лестницы, ту самую, которая промелькнула в окне. Невысокая плотная особа пронзительно смотрела на Дойла. Что-то в ее облике показалось Дойл у знакомым.

– Дорогая миссис Петрович, что вы видели?

Глаза Петрович округлились от ужаса, она размахивала руками, рисуя очертания какой-то большой фигуры.

– Большой? Очень большой? – допытывался Дойл. – Это был мужчина, да?

Петрович отрицательно покачала головой.

– Черный, – сказала она. – Просто черный.

– Миссис Петрович, прошу вас: идите в свою комнату и не выходите оттуда до самого утра. Вы поняли?

Она утвердительно кивнула, а когда Дойл собрался уходить, потянула его за рукав, указывая на женщину.

– Мой друг…

– Я познакомлюсь с вашей подругой в другой раз. Сделайте, как я прошу вас, миссис Петрович. Пожалуйста, – сказал он, мягко отстраняясь. – А сейчас мне пора идти.

– Нет, доктор, нет… она… – забормотала Петрович.

– Вам необходимо отдохнуть, – сказал Дойл. – Пропустите стаканчик-другой и ложитесь спать. Спокойной ночи. Вы молодец, миссис Петрович.

С этими словами он поспешил к выходу.

* * *

Дойл шел по самым освещенным улицам, где, несмотря на поздний час, было довольно многолюдно. Но, вопреки его опасениям, никто не пытался подойти и остановить его. Дойл не почувствовал и никакого подозрительного взгляда, хотя повсюду ему мерещились сотни горящих злобой глаз.

Остаток ночи он провел в госпитале Святого Варфоломея, где его хорошо знали. Дойл устроился на узкой больничной койке в комнате для дежурных врачей; их было не меньше десятка, так что ни о каком уединении говорить не приходилось. Боясь показаться смешным, Дойл даже не заикнулся о том, что с ним произошло, не делая исключения даже для ближайших коллег.

С наступлением дня события прошедшей ночи представлялись ему несколько в ином свете. "Всему, что произошло на сеансе, должно быть какое-то разумное объяснение, – подумал Дойл. – Но этих мерзавцев я еще не раскусил. Стоп! Не стоит торопиться с выводами. Безусловно, я был в возбужденном состоянии, и теперь организму требуется отдых, это его естественная реакция. Но это не значит, будто я безоговорочно принимаю все, о чем говорил Сэкер. Бесспорно, что вчера вечером я перешел невидимую границу, и теперь отступление невозможно. Следовательно, Сэкер прав, нужно действовать, нужно атаковать".

Выйдя во двор госпиталя и вдохнув в себя прохладный утренний воздух, Дойл почувствовал, что страх и растерянность постепенно исчезают. При воспоминании о зверском убийстве леди Николсон и ее брата его охватила ярость. Вновь лицо несчастной женщины возникло перед глазами. Ее умоляющий взгляд словно просил о помощи. "А я едва унес оттуда ноги… Этого я так не оставлю", – поклялся себе Дойл.

И, несмотря на предостережение Сэкера, Дойл прямо из госпиталя направился в Скотленд-Ярд.

* * *

Час спустя вместе с инспектором Клодом Лебу Дойл стоял перед домом 13 по Чешир-стрит. Неяркий утренний свет не прибавил дому сколько-нибудь привлекательности, скорее наоборот, подчеркнул безликость и убожество этого строения.

– Так вы говорите, это произошло здесь? – спросил Лебу.

Дойл утвердительно кивнул. Он не стал выкладывать своему другу все детали того, что происходило во время сеанса, но слово "убийство" прозвучало в его рассказе весьма определенно. Показав инспектору письмо леди Николсон, Дойл решил пока не рассказывать ни о "серых капюшонах", ни о явившемся духе, ни о голубой нитке, которой был зашит рот мертвеца. Он также ни словом не обмолвился о профессоре Армонде Сэкере.

Инспектор Лебу – здоровяк с пышными рыжими усами, за которыми он тщательнейшим образом ухаживал и которые делали его совершенно неотразимым, – поднялся по ступеням и постучал в дверь.

Дойл познакомился с ним на флоте, в бытность свою судовым врачом. Целый год он бороздил моря и океаны на борту небольшой военной шхуны, заходившей в Марокко и другие южные порты. К удивлению многих, странная дружба Дойла и Лебу крепла день ото дня. Лебу, служивший на флоте простым матросом, был на пятнадцать лет старше Дойла. Человек он был весьма сдержанный, и те остряки, которым иногда приходило в голову подшутить над ним, ни разу не видели его вспылившим. Дойл и Лебу, частенько коротая время за картами и валяясь в гамаках на носу шхуны, вели ленивый разговор под жарким тропическим солнцем. Мало-помалу Дойл пришел к выводу, что за внешней сдержанностью Лебу скрывались чувствительное сердце и твердый характер. Лебу не интересовало то, что выходило за рамки реальной жизни, но именно этим он и гордился, считая разные фантазии занятием пустым и никчемным. Эти качества характера привели Лебу после службы на флоте прямехонько в лондонскую полицию. Он быстро продвигался по служебной лестнице и в настоящее время занимал пост инспектора.

Дверь открыла низенькая рыжеволосая ирландка, которую накануне вечером Дойл не видел.

– Что угодно?

– Скотленд-Ярд, мисс. Нам бы хотелось кое-что здесь осмотреть.

– А что тут осматривать?

Наклонившись к женщине, Лебу внушительно произнес:

– Приключилась большая беда, мисс.

– Меня это не касается, знаете ли. Я тут в гостях у матери, – произнесла она, посторонившись и пропустив мужчин внутрь. – Моя мать наверху, больная, уже несколько недель не встает с постели. Она-то уж здесь ни при чем…

– Ваша мать здесь квартирует? – спросил Лебу.

– Да.

– А кто живет внизу? – поинтересовался Лебу, останавливаясь у той самой двери справа, где накануне Дойла встретил мальчишка-эпилептик.

– Откуда мне знать? Кто-то нездешний, так мне представляется. Он редко сюда наведывается. Вроде меня. Признаюсь, я прихожу сюда только из-за матери.

Дойл сделал знак Лебу. Слово "нездешний" вполне соответствовало Черному человеку, которого он принял за иностранца. Инспектор постучал в дверь.

– Вы знаете, как зовут этого господина? – спросил он.

– Увы, сэр, не знаю.

– А вчера вечером вы были здесь?

– Нет, сэр, – ответила женщина. – Я была у себя. На Чипсайде.

Войдя в комнату, Дойл заметил, что странная стеклянная чаша исчезла со стола. Судя по застывшим каплям воска на полу, свечу тоже вынесли из комнаты. Лебу прошел в гостиную.

– Так это происходило здесь, Артур? – обратился Лебу к Дойлу.

– Да, – ответил Дойл. – Это случилось здесь…

И он направился в комнату с раздвижными дверями. Комната показалась Дойлу совсем другой, не такой, как вчера. Она была тесной, пыльной, забитой старой вычурной мебелью. Круглый стол, ширмы и занавеси на окнах отсутствовали. Потолок нависал прямо над головой.

– Что-то не то, – пробормотал Дойл, проходя вглубь комнаты.

– Стало быть, с этим жильцом случилось несчастье? – поинтересовалась женщина.

– Идите к себе, – приказал Лебу. – Если потребуется, мы вас пригласим. – И он захлопнул дверь.

– Они напихали сюда мебель из других комнат. Здесь было почти пусто, – сказал Дойл.

– Убийство произошло здесь? – спросил Лебу.

Дойл подошел к тому месту, где накануне стоял стол. Там, где упала леди Николсон, громоздилось тяжелое неуклюжее кресло.

– Да, это случилось здесь, – сказал Дойл, опустившись на колено. – Но ковра не было.

Отодвинув кресло, он увидел, что вмятина от его ножки глубокая и забита пылью. Вместе с Лебу они приподняли кресло и завернули ковер. Ожидаемых пятен крови на полу не было. Он был натертым и гладким.

– Они все вычистили, разве вы не видите? – обернулся к инспектору Дойл. – Надраили все от пола до потолка! И уничтожили все следы!

Лебу стоял не шелохнувшись, как будто равнодушный ко всему, что говорит ему Дойл. Дойл снова наклонился, чтобы получше рассмотреть пол. Он вытащил из кармана ершик, которым обычно чистил трубку, и поскреб между половицами. Ему удалось выковырять темные крошки какой-то засохшей массы. Осторожно собрав их на обрывок бумаги, Дойл протянул инспектору самодельный пакетик.

– Убежден, что здесь будет обнаружена человеческая кровь. Леди Николсон и ее брат были убиты в этой комнате вчера вечером. Советую известить об этом ее семью.

Засунув пакетик в карман, Лебу вытащил блокнот и записал имена погибших. Еще некоторое время они внимательно осматривали комнату, однако не заметили ничего, что бы говорило о совершенном здесь злодеянии или как-то характеризовало жившего здесь человека. Ничего не прибавило и то, что они вышли на улицу теми же темными коридорами, по которым накануне Дойл и Сэкер спасались от преследования.

Пока они осматривали часть дома, выходящую во двор, Дойл еще раз обрисовал все детали убийства, свидетелем которого он был. И на этот раз он ни словом не обмолвился о Сэкере и о том, что палил из револьвера, который вручил ему Лебу несколько месяцев назад. Скрестив руки на груди, Лебу стоял совершенно неподвижно, и ничто в его лице не выражало отношения к сказанному. Прошло довольно много времени, прежде чем он заговорил. Дойл привык к таким паузам, и порой ему казалось, будто он слышал, как медленно вращаются шестеренки мыслей в голове Лебу.

– Итак, вы говорите, что женщину убили кинжалом, – сказал Лебу.

– Да, это была жуткая картина, – подтвердил Дойл. Лебу кивнул, а затем неожиданно, словно у него появилась смутная догадка, предложил:

– Вам надо посмотреть кое-что. Пойдемте со мной.

* * *

Миновав три квартала, они оказались на пустынном углу торговых рядов и Олдгейта. Весь район был оцеплен полицией, и лондонские "бобби" без разговоров заворачивали редких прохожих. Лебу провел Дойла через оцепление к тому месту, где прошлой ночью как раз в то же время, когда Дойл возвращался домой, оборвалась короткая и безрадостная жизнь уличной потаскушки по имени Фэри Фей. Она была зверски зарезана.

Грубая накидка, служившая ей теперь саваном, была приподнята. Тело девушки было искромсано, внутренности удалены. Некоторые органы лежали рядом с телом, казалось уложенные в определенном порядке, смысл которого оставался тайной для всех. Тот, кто совершил это страшное преступление, использовал чрезвычайно острое оружие, ибо, как отметил Дойл, края раны были очень чистыми.

Дойл подал знак, и труп закрыли. Лебу молча прохаживался чуть поодаль.

– Это не леди Николсон? Что скажете, Артур? – спросил наконец Лебу.

– Нет, это не она.

– А эта женщина присутствовала на сеансе?

– Нет. Никогда раньше я ее не видел.

Неожиданно для себя Дойл понял, что Лебу выискивает в его рассказе слабые места. И это неудивительно, ведь он прежде всего полицейский. А настроение у всех полицейских сегодня – хуже не придумаешь. Ни одному из них прежде не приходилось сталкиваться с таким продуманным и жестоким убийством.

– Кто, по-вашему, эта несчастная? – спросил Дойл.

Лебу покачал головой.

– Похоже, проститутка. Послушайте, Дойл, как вы думаете, тем кинжалом, который вы мне описали, можно было проделать подобное?

– Да. Думаю, вполне.

Лебу заморгал, близоруко щурясь.

– А вы не могли бы еще раз описать нападавших на вас?

– Они были в серых капюшонах, – сдержанно ответил Дойл, не собираясь уточнять, что нападавшие были мертвецами. Рты, грубо зашитые ниткой, и смертельные раны без капли крови – вряд ли Лебу удержится от вопроса: и как это вы ухитрились убить мертвеца, Дойл?

Лебу чувствовал, что Дойл скрывает от него некоторые моменты случившегося, но, памятуя об их давней дружбе и убежденный в том, что Дойлу действительно пришлось пройти через жуткое испытание, он допускал такую недоговоренность. Глядя вслед уходящему Дойлу, инспектор с раздражением подумал о нескольких запутанных делах, о которых ему надо было срочно отчитаться. Но время терпит, любил повторять инспектор Лебу.

Мысленно вернувшись к обезображенному трупу женщины, он в который раз подумал о том, что такое мог сделать лишь человек, имеющий навыки практикующего хирурга.

Глава 6
КЕМБРИДЖ

Хорошо думается на сытый желудок, а у него не было и крошки во рту с того самого момента, как начался весь этот ужас. Рассуждая таким образом, Дойл зашел в первую попавшуюся таверну, устроился у камина и заказал плотный завтрак. Он благодарил Бога за то, что деньги, которые были у него дома, оказались не залиты липкой дрянью.

Покончив с едой, Дойл раскурил трубку и, пододвинувшись поближе к огню, попытался расслабиться. Теперь его мозг напряженно работал.

Если согласиться с мнением Сэкера, что за всеми этими событиями стоит какая-то тайная организация, то в ней должно быть хотя бы несколько человек. Организация действует, сохраняя полную секретность, но чем больше людей участвует в деле, тем труднее удержать все в тайне, тут уж ничего не попишешь. Вчерашние события на Чешир-стрит заставляют предположить, что такая организация существует. Что побудило прислуживавших на сеансе действовать строго по плану? Привычка подчиняться? Вероятно, не только. Упрекнуть этих мерзавцев в том, что они работали без вдохновения, нельзя. Кто они на самом деле? Адепты черной магии? Дойл никогда с подобными людьми не встречался и понятия не имел, как много их на свете. Может быть, их сотни? Тысячи?

Что до его рукописи, то выведенные в ней типы полностью вымышленные – тут его воображение поработало на славу, ничего не скажешь. А концепцию их зловещей деятельности и все, что с этим связано, он почти целиком позаимствовал у Блаватской, как ни стыдно в этом признаться. Отсюда естественный вывод: если они накинулись на него только из-за рукописи, то можно представить, насколько близко подобралась к истине эта ненормальная госпожа Блаватская. И если согласиться, что в данном случае она оказалась права, то значит ли это, что можно безоговорочно верить всему написанному ею в остальных книгах?

Вернемся ко вчерашнему сеансу. Сказать что-то определенное достаточно трудно. Хотя… Возьмем, к примеру, левитацию. Это делается элементарно: с помощью ниток и разных шкивов это зеркало можно соорудить из обычных зеркал. Голова зверя – просто чучело, которое притащил в свертке тот растреклятый мальчишка. Делаем вывод: всем этим эффектам можно найти логическое объяснение, если только… это не какая-то заумь, с которой Дойлу сталкиваться не приходилось…

"Стоп! Слишком легковесные объяснения, а это подозрительно. Ведь отвратительные мертвецы с кинжалами действительно гонялись за мной по Лондону, пытаясь зарезать меня, как рождественскую индейку. Я видел все это: жирную мерзавку, парившую в воздухе, черную тень, от которой замирало сердце, монстров с горящими глазами, отражавшихся в призрачном зеркале. Я видел брата леди Николсон, упавшего на пол бездыханным. И ее маленького сына, рыдавшего в темном лесу. Я помню взгляд молодой леди за секунду до того, как ей перерезали горло…"

Дойл вздрогнул. Но, оглянувшись, увидел, что никто в таверне не обращает на него никакого внимания.

"Не стоит обманывать самого себя, я успел влюбиться в эту женщину, – подумал Дойл. – Может, эти твари действительно охотились за мной… Но при воспоминании о том, что они сделали с несчастной женщиной и ее братом, кровь стынет в жилах. Брат и сестра попали в ловушку, приготовленную для другого человека. Эти чудовища уверены, что выследили меня. Отлично. Испокон веков ирландцы мстят за безвинно погибших… Кто бы ни были эти мерзавцы, вскоре они узнают на собственной шкуре, что жестоко просчитались, задев честь ирландца. Теперь Сэкер… Шокирующие обстоятельства встречи, драка в кебе и все прочее не позволили мне задать этому человеку ни одного важного вопроса".

Дойл вытащил из кармана визитную карточку Сэкера. Нужно срочно найти профессора, чтобы окончательно не потерять голову из-за всех этих тайных организаций. До Кембриджа каких-нибудь два часа на поезде. Помнится, кебмен Тим сказал, что брат леди Николсон учится в тамошнем университете. Возможно, это играет какую-то роль. И наконец, надо благодарить судьбу за то, что его врачебная практика достаточно скромна; он может не беспокоиться, что бросает больных, для которых его отсутствие было бы ощутимым. Итак, он немедленно отправляется на вокзал на Ливерпуль-стрит.

Пряча визитку в саквояж, Дойл увидел книгу, лежавшую сверху. "Неизвестная Исида". Вчера он был настолько взбудоражен, что не обратил внимания, какую именно книгу поднял с пола в своей разоренной квартире. Сочинение госпожи Блаватской – вполне подходящее чтение во время короткого путешествия… Сквозь тонкую пленку покрывшего страницу вещества можно разглядеть ее фотографию. О господи! Нет, не может быть! Он поднес книгу поближе к глазам. Да, так и есть!

С фотографии смотрело лицо женщины, которую он видел вместе с Петрович вчера вечером. Сомнений нет! Это была Елена Петровна Блаватская!

Кеб резко затормозил у двери дома. Дойл выскочил и побежал по лестнице.

– Миссис Петрович!

Он пробежал мимо своей квартиры, успев заметить через приоткрытую дверь, что там ничего не изменилось. Перескакивая через три ступеньки, Дойл влетел на третий этаж и заколотил в дверь Петрович.

– Миссис Петрович, это я, Дойл!

Только тут он заметил струйки дыма, выползавшие из-под двери.

– Миссис Петрович!

Отступив на несколько шагов, Дойл разбежался и плечом высадил дверь.

Петрович лежала посередине комнаты. Тяжелые портьеры на окнах полыхали, легкие занавеси почернели, съежившись от жара. С каждой секундой удушливый дым становился все гуще.

Дойл сорвал портьеры, пытаясь сбить огонь, который преграждал путь к распростертой на полу женщине. Погасив пламя, он склонился над телом соседки, но, едва дотронувшись до нее, понял, что Петрович мертва. Еще какое-то время он боролся с огнем и, убедившись, что с пожаром покончено, без сил опустился на пол. Дойл пытался представить, что здесь произошло.

Такса госпожи Петрович, повизгивая, выползла из-под дивана и стала беспомощно тыкаться мордой в ухо хозяйки.

Дойл внимательно осмотрел комнату. На столе стоял графин с наливкой, пробка лежала рядом, возле нее коробочка с пилюлями, на которой застыли капли воска. На полу возле тела валялся маленький хрустальный стаканчик, от него тянулся тонкий темный след, который заканчивался расплывшимся пятном. Стол, откуда упала свеча, стоял между окном и телом женщины. Окно было раскрыто.

Итак, вероятно, она зажгла свечу… Внезапно почувствовала боль в груди (Петрович страдала болезнью сердца – это Дойлу было хорошо известно)… Налила в рюмку сливянки… Открыла коробочку с пилюлями… Боль становилась невыносимой и пугающе острой… Почувствовав, что задыхается, Петрович распахнула окно и нечаянно опрокинула свечу… Увидев, что загорелись портьеры, страшно перепугалась… Сердце не выдержало, и Петрович замертво рухнула на пол…

Есть два возражения. Во-первых, на столе виднеется свежее мокрое пятно, а стаканчик должен был бы отлететь к портьере, как и свеча. Во-вторых, возле тела рассыпаны пилюли (одну из них сейчас пытается разгрызть такса). Может быть, Петрович уронила коробочку и собирала пилюли, когда… Но ни одной пилюли в руках у нее нет.

Дойл тщательно осмотрел коробочку. В ней были пыль и какой-то мелкий мусор вперемешку с пилюлями. Итак, пилюли рассыпались, а потом их снова собрали в коробочку.

Заскулила собака. Обернувшись, Дойл увидел, что тельце таксы сводит судорога; через минуту собака затихла. Сдохла, наверное. "Может, это и к лучшему, – подумал Дойл, – такая доходяга едва ли приглянулась бы кому-нибудь…"

Возможно, Петрович отравили, и сделали это нагло, в открытую. Дойл приподнял тело – под ним тоже валялись пилюли. На скулах женщины свежие царапины: наверное, она сопротивлялась как могла и отшвырнула коробочку… Тогда-то они и рассыпались… Но убийца силой всыпал отраву в рот несчастной и выскочил в открытое окно. Конечно, вот и грязный след на подоконнике. А свеча упала во время борьбы или, скорее всего, была намеренно сброшена со стола убийцей, чтобы запутать полицию. Тело Петрович было еще теплым. Следовательно, все произошло минут десять назад.

Еще одна смерть… Бедная Петрович, невозможно представить, чтобы у этой женщины могли быть враги, безжалостно убившие ее.

Стараясь не касаться пилюль, Дойл закрыл коробочку и положил ее в саквояж. Он был возле двери, когда заметил клочок бумаги, выглядывавший из-за зеркала. Вытащив листок, Дойл прочел:

Доктор Дойл!

Нам необходимо поговорить. Я уезжаю в Кембридж. Госпожа Петрович сообщит Вам, где меня найти. Не доверяйте никому. В действительности ничто не является тем, чем кажется.

Е. П. Б.

Записка была датирована сегодняшним числом. Итак, Блаватская в Кембридже. Убийца прикончил Петрович, но не заметил этот листок. Он отправил Петрович на небеса, приблизив свой страшный и неминуемый конец…

* * *

По пути на вокзал Дойл несколько раз проверял, нет ли за ним слежки, но ни возле кассы, ни в самом вагоне не заметил ничего, что вызывало бы подозрение. Заняв место в углу, откуда хорошо была видна дверь, он внимательно разглядывал каждого, кто входил в вагон. Однако никто из пассажиров не задержался возле него.

Постукивая колесами, поезд набирал скорость. Дойл неторопливо листал свежие газеты, сложенные на откидном столике, в надежде найти заметку об исчезновении леди Николсон. Тщетно: никакого сообщения об этом происшествии не было. Густой туман вперемешку с дымом, давно ставший привычной частью городского пейзажа, окутал последние вагоны поезда и почти скрыл их. Поглядывая из окна на спешивших куда-то людей, Дойл почувствовал, что его мечты о безмятежном существовании, состоящем из череды ничем не омраченных будней, уступили место неожиданному воодушевлению. "Да, мне грозит смертельная опасность, но я выполняю миссию, которую принял добровольно и которая освящена благородной целью. Мною руководит собственное понимание идей добра и зла". Сэндвич, купленный в дорогу, показался Дойлу неожиданно вкусным, как и теплое пенистое пиво, которое он прихлебывал прямо из бутылки. Покончив с едой, Дойл с удовольствием раскурил трубку – крепкий табак приятно закружил ему голову.

Напротив Дойла расположилась дородная индуска. Ее лицо закрывала узорчатая шаль; видны были лишь большие миндалевидные глаза и традиционный алый знак над бровями.

Из своих скудных познаний по индуистской философии Дойл извлек, что это олицетворяет мистический третий глаз и считается окном в человеческую душу и символом "лотоса". Он поймал себя на том, что тупо смотрит на женщину; она шелестела своими бесчисленными свертками и коробочками, и это вернуло Дойла к действительности. Приподняв шляпу, он вежливо поклонился. Реакция женщины была весьма сдержанной. Вероятно, она принадлежит к одной из высших каст, решил Дойл, разглядывая ее одеяние. "Странно, почему она не в первом классе? Вдобавок одна, без слуг?" – без особого интереса подумал Дойл.

Ритмичный перестук колес и плавное покачивание вагона незаметно убаюкивали, и, когда поезд миновал окрестности Лондона, Дойл уже дремал. Какое-то время он боролся со сном, вскидывая голову, его затуманенный взгляд постоянно натыкался на смуглолицую соседку, которая читала книжку, водя по строчкам пальцем. В конце концов Дойл погрузился в забытье. Оно было коротким, с обрывками неясных сновидений, в которых погоня сменялась страшными темными лицами и вспышками яркого белого света.

Дойл пробудился от резкого толчка. Раскрыв глаза, он увидел, что пассажиры, включая его соседку, чем-то обеспокоены и выглядывают в окно.

Поезд стоял посередине поля. Вдоль железнодорожного полотна тянулась узкая проселочная дорога, за которой виднелась широкая полоса земли, засеянная озимыми. Огромная повозка, груженная сеном и запряженная двумя тяжеловозами, перевернулась и лежала в канаве. Норовистый гнедой жеребец, запутавшись в упряжи, брыкался, болтая копытами в воздухе. Второй конь, серый в яблоках, лежал на боку в канаве; он хрипел и задыхался… Молодой парень, по-видимому возничий, пытался вырваться из рук двух здоровенных работяг, не подпускавших его к умирающему животному. Дойл посмотрел на дорогу, пытаясь сообразить, что же могло послужить причиной происшествия.

Неужели пугало, стоявшее на поле? Стоп! Но это не пугало, хотя и очень похоже. Сооружение было гораздо крупнее обычного пугала, примерно десяти футов в высоту, и сделано не из соломы, а из чего-то более прочного и гибкого, возможно из лозы. Это был крест, в перекладину которого были вбиты… толстые костыли, применяемые для скрепления рельсов. Да, никакой ошибки, посредине засеянного поля, лицом к железнодорожному полотну, возвышается огромное распятие. Только на голове распятого не терновый венок, а изогнутые рога. В памяти Дойла мгновенно возник образ мерзкого зверя, изображенного на стеклянной чаше в гостиной дома 13 по Чешир-стрит. Распятый был точной копией того отвратительного чудовища.

Пассажиры с ужасом смотрели на это богохульное творение. Раздавались возгласы, призывавшие немедленно сжечь эту мерзость. Но прежде чем праведный гнев пассажиров принял действенную форму, паровоз дал гудок, и поезд, убыстряя ход, помчался вперед. Жуткое видение осталось позади.

Индуска, сидевшая напротив, не сводила глаз с Дойла, но, едва он перехватил ее взгляд, женщина углубилась в чтение.

В остальном путешествие прошло без всяких неожиданностей.

* * *

На вокзале в Кембридже были расклеены афиши, приглашавшие желающих посетить лекцию Е. П. Блаватской. Афиша, украшенная фотографией лектора, гласила:

СЕГОДНЯ В 8 ЧАС. ВЕЧЕРА В ТЕОСОФСКОМ ОБЩЕСТВЕ СОСТОИТСЯ ЛЕКЦИЯ.

"Это в Грейндж-холле, недалеко от рынка", – подумал Дойл. Зная теперь с точностью до минуты, где найти госпожу Блаватскую, Дойл решительно направился в Кингз-колледж. Судя по визитной карточке профессора Сэкера, именно там находился его рабочий кабинет.

Короткий зимний день угасал. Закутавшись шарфом, защищавшим от порывов холодного ветра, Дойл зашагал по набережной реки Кем и далее вниз по Кингс-парад к центру старого города. Когда-то по этой дороге в бытность свою студентом ходил Чарлз Дарвин. А еще раньше Исаак Ньютон, а также Байрон, Мильтон, Теннисон и Колридж. Дойл почему-то вспомнил, что сам он учился в более дешевом университете в Эдинбурге, так как финансовые возможности его родителей были ограниченны. По возрасту Дойл был значительно старше своих сокурсников, и, вспоминая о мелких уколах самолюбия, он чувствовал, как у него щемит сердце.

Громадное здание Кингс-колледжа возвышалось напротив церкви Святой Марии. Миновав ворота, Дойл оказался во внутреннем дворике, безлюдном и темном.

В одном из окон горел свет. Дойл вошел в здание и уже в холле понял, что это библиотека. До его слуха донесся какой-то шаркающий звук, а затем хриплое посапывание. Дойл пошел на звук и увидел возле книжных стеллажей старичка библиотекаря, который, пыхтя и отдуваясь, перетаскивал тяжелые стопки книг с полок на неуклюжую тележку. Лицо старичка побагровело от натуги. Несуразный растрепанный парик и черная служебная форма целиком скрывали его тщедушное тело.

– Простите, сэр, не могли бы вы подсказать, как найти кабинет профессора Сэкера? – спросил Дойл.

Старичок шмыгал носом, не обращая на Дойла никакого внимания.

– Кабинет профессора Сэкера, специалиста по древностям, – повторил Дойл, повысив голос. – Египетским древностям и греческим…

– О господи! – испуганно воскликнул старичок, заметив наконец Дойла. Он покачнулся, почти упав на тележку, и в страхе прижал руки к груди.

– Очень сожалею. Я и не думал вас напугать…

– Но есть же звонок! – перебив Дойла, заверещал библиотекарь. – Полагается звонить в звонок!

Он попытался было выпрямиться, оттолкнувшись от тележки, но легкого толчка оказалось достаточно, чтобы и старичок, и тележка начали медленно-медленно откатываться по длинному библиотечному коридору.

– Извините, но я не видел никакого звонка, – попытался оправдаться Дойл.

– Вот это и отвратительно в нынешней молодежи! В былые времена студенты отлично знали, как надо вести себя!

"Под страхом телесных наказаний можно научить чему угодно", – чуть не сорвалось с уст Дойла. Сдержавшись, он шагнул вслед за стариком, продолжавшим пятиться вместе со своей тележкой.

– Надо, чтобы звонок был на видном месте… – вежливо предложил Дойл.

– Очень умно! – фыркнул библиотекарь. – Как только начнется новый семестр, я непременно доложу о вашем поведении декану.

– Простите, я вовсе не студент, – сообщил Дойл.

– Ну вот вы и сознались, что вам здесь делать нечего!

Старичок победно поднял вверх костлявый палец. По тому, как он без конца мигал и щурился, Дойл понял, что противный старикашка подслеповат. А вдобавок и глуховат. Дойл усмехнулся. Было бы забавно, если бы оказалось, что этот книжный червь сам когда-то был деканом, а теперь, выйдя на пенсию, помогает в библиотеке… В студенческие годы Дойлу частенько доставалось от таких типов.

– Я ищу кабинет сэра Армонда Сэкера, – повторил Дойл, показывая библиотекарю визитную карточку профессора.

Они пропутешествовали по коридору уже ярдов двадцать, но Дойл даже не сделал попытки помочь этой дряхлой курице оторваться от тележки и выпрямиться. Он держал визитную карточку на вытянутой руке.

– Уверяю вас, сэр, мое дело крайне важно и безотлагательно, потому-то я и пришел сюда в столь поздний час.

– Какое такое дело? – проскрипел библиотекарь.

– Обсуждать с вами мое дело я не намерен. Вопрос чрезвычайно щекотливый, и, если вы не проводите меня к профессору немедленно, я буду вынужден принять решительные меры.

И Дойл легонько ткнул старикашку тростью.

– Как вам, должно быть, известно, семестр уже закончился, – прокаркал библиотекарь. – И профессора здесь нет.

– Весьма признателен. По крайней мере, теперь мне известно, что профессор Сэкер существует на самом деле.

– Конечно существует, раз вы его ищете! – язвительно заметил старичок.

– Это слабое доказательство. Однако как вы думаете, где он может быть?

– Не имею ни малейшего представления.

– Пожалуйста, вслушайтесь хорошенько: где он может быть?

Тележка со стуком ударилась в стенку коридора, и библиотекарь шлепнулся на пол, растопырив ноги, до нелепости похожий на деревянную куклу. Он указал на дверь справа.

– В самом деле? – воскликнул Дойл. – Это и есть кабинет профессора Сэкера?

Старичок кивнул.

– Чрезвычайно признателен, – весело проговорил Дойл. – При случае непременно напомню о вас кому-нибудь из начальства.

– Был рад помочь. Очень рад.

Старичок расплылся в довольной улыбке, продемонстрировав все качества вставной челюсти.

Приподняв на прощание шляпу, Дойл вошел в кабинет Сэкера и закрыл за собой дверь. Он оказался в квадратной комнате с высокими потолками, стены которой были заставлены стеллажами с книгами. К одному из них была приставлена лестница. В центре кабинета, на громоздком письменном столе, в беспорядке лежали журналы, карты, компасы всевозможных размеров, кронциркули и другие картографические инструменты.

В пепельнице дымилась пирамидка золы из выкуренной трубки. Сама трубка – глиняная, с тонким рисунком – лежала рядом и была теплой на ощупь. Значит, ее владелец покинул комнату буквально пять минут назад. "Может быть, он улизнул, услышав в коридоре мой голос? Это возможно, ведь Сэкер престранный малый; но зачем ему избегать встречи со мной, если он дважды спас мне жизнь? Непонятно".

На письменном столе Дойл увидел древнегреческие рукописи, томик Еврипида, монографию о Сафо и старое издание "Илиады". Тут же лежали карты побережья Турции, сплошь испещренные точками и крестиками. Дойл предположил, что владелец "Илиады" отыскивал на картах местонахождение легендарной Трои.

Плащ и шляпа профессора висели на вешалке возле двери. Рядом стояла трость – коротковата для долговязого Сэкера, подумал Дойл. Он распахнул дверь в крошечную прихожую, где обычно толпились студенты в день экзамена. Дверь из прихожей вела в коридор. Дойл решил заглянуть и туда.

По обе стороны широкой лестницы на постаментах восседали жуткие мраморные монстры, похожие на часовых. Один из них – острозубый грифон с длинными когтями, другой – василиск, казалось, готовый сжечь ядовитым дыханием любого, кто осмелится приблизиться к нему. Дойл невольно поежился. Свет едва пробивался сквозь зарешеченные окна, отбрасывая призрачные тени на мраморный пол и стены. Скоро совсем стемнеет, надо побыстрее убираться отсюда, решил Дойл. Он прислушался, но ни звука шагов, ни какого-то шороха до него не доносилось.

– Профессор Сэкер!.. Профессор Сэкер!

Никакого ответа. Внезапно Дойл почувствовал, как по спине пробежал холодок, и резко обернулся. Каменные чудища пристально наблюдали за ним. Странно, минуту назад эти мерзкие рептилии смотрели друг на друга… Дойл передернул плечами. Куда же все-таки подевался профессор?

Все двери в коридоре были заперты. Многочисленные повороты коридора, по которому петлял Дойл, не вывели на мало-мальский след пребывания Сэкера в колледже. Стало так темно, что Дойл не мог ничего разглядеть на расстоянии вытянутой руки. Куда ни повернись, Дойл натыкался на стены. Похоже, он заблудился.

Тяжелый воздух в коридоре угнетающе действовал на него, как и темнота вокруг. Ладони стали потными, и Дойл сунул руку в карман за носовым платком. Вообще-то он не боялся темноты, но пережитое в последние двое суток лишило его обычной храбрости и наполнило душу суеверным страхом. Дойл решил вернуться и двинулся по коридору, придерживаясь рукой за холодную стену. Неожиданно ему показалось, что в кабинете Сэкера мелькнул свет. Он поспешил в кабинет, надеясь найти там своего спасителя.

Коридор разветвлялся в обе стороны. Куда теперь – налево или направо? Ответить на это Дойл не мог, но почему-то повернул направо.

Пройдя несколько шагов, Дойл замер. Ему послышался какой-то неопределенный звук. Что это? Может, объявился Сэкер и спешит ему навстречу? "Лучше всего оставаться на месте и ждать, пока звук не станет похож на что-то реальное. Наверное, это самое правильное: стоять и ждать. Я должен быть предельно осторожен, потому что в этой зловещей тьме за каждым поворотом кроется необъяснимый ужас, рожденный в непознанных глубинах эфира…"

Стоп! Вот, опять.

Что же это такое? Это не шаги, так? Так. Ибо он не слышал ни стука каблуков, ни шарканья подошв по мраморному полу.

"Ну, Дойл, признайся: ты уже догадался, что это за звук".

Крылья… Это взмах крыльев… Перепончатых крыльев.

"Но это вполне мог быть воробей или голубь, влетевший через окно и не сумевший выбраться обратно. Не фантазируй, старина! Сейчас конец декабря, и птички попрятались кто куда, а не порхают по темным коридорам. И где это ты видел воробья, взмах крыльев которого сотрясает воздух?

На самом деле все по-другому. Эти звуки донеслись с лестницы, когда, взмыв с постаментов, эти…

Стоп! Успокойся, старина! Если ты вообразил, что каменные монстры могут летать, то до смирительной рубашки в доме для умалишенных тебе осталось совсем немного.

Из элементарной предосторожности необходимо двигаться дальше, только не спеши, Дойл… Тише, пожалуйста. Отыщи какую-нибудь дверь, сейчас подойдет любая. Так, молодец, вот и дверь… Закрыта, черт побери. Иди дальше.

Еще раз подумай о "птичках". Видят ли они в темноте? Наверное, это зависит от вида, не так ли? А как насчет обоняния? Чувствуют ли птицы запах? Должны чувствовать, потому что вся их жизнь проходит в беспрерывном поиске пищи. Весьма обнадеживает! Ну и что из того, что ты кое-что припомнил из птичьих повадок?

Однако что за чертовщина? Кажется, шум крыльев приближается и удаляется одновременно. Если только не предположить, что крыльев две пары: с каждой стороны лестницы по одному крылатому чудищу, итого… Все, хватит, это безумие!

Ищи дверь, Дойл, поторопись, потому что одна из этих тварей секунду назад добралась до коридора, из которого ты только что вышел. Следовательно, у тебя фора всего пятьдесят футов, но и это расстояние неумолимо сокращается…

Наконец-то. Вот и ручка, поворачивай, толкай, входи и закрывай дверь. А запереть ее можно? Нет, запереть нельзя. А ты помнишь хотя бы один случай, когда птица сумела повернуть дверную ручку? Ну приди же в себя наконец! Дверь сделана из крепкого дуба. Да благослови, Господи, крепкий английский дуб и мастеров, изготовивших из него эту массивную дверь…

А теперь слышишь? Такое впечатление, будто кто-то навалился на дверь да еще царапает когтями по мраморному полу. Есть крылья, значит, есть и когти.

Самое время посмотреть, куда я попал и нет ли тут другого выхода. Поищи спички, отодвинься от двери, чиркни… Господи Иисусе!.."

Выронив спичку, Дойл едва увернулся, опасаясь удара. Во время короткой вспышки он успел разглядеть лицо мертвеца прямо перед собой. Высохшая кожа свисала клочьями, оскалившаяся в жуткой гримасе пасть, казалось, вот-вот вцепится в него страшными зубами. Дрожащей рукой Дойл снова зажег спичку.

Перед ним была мумия в вертикальном саркофаге. Рядом лежали и стояли принадлежности ритуала поклонения богам Древнего Египта, в частности богу солнца Ра. Дойл понял, что он в египетском зале музея колледжа, заполненном украшениями, амфорами, мумиями кошек, золочеными кинжалами и глиняными табличками с египетскими иероглифами. Европа сегодня буквально помешалась на Древнем Египте. Толпы туристов ринулись в эту страну, лишь бы увидеть пирамиды и…

В дверь колотили. Дверные петли жалобно заскрипели. Без сомнения, тот, кто рвался в комнату, был уверен, что Дойл прячется здесь.

Спичка обожгла ему палец. Он зажег новую, отыскивая глазами окно. Господи, хоть бы оно здесь было! В свете спички блеснуло стекло. Дойл кинулся к окну, откинул щеколду и последний раз обернулся к двери. Теперь казалось, в комнату ломятся, навалившись на дверь всем телом. Окно распахнулось – Дойл выглянул наружу. Времени для колебаний не было, и, выкинув саквояж, Дойл выпрыгнул из окна, стараясь сгруппироваться, чтобы смягчить удар о землю. Он кубарем прокатился по грязи, подхватил саквояж и что было сил помчался прочь.

* * *

Дойл остановился под сводами церкви Святой Марии, чтобы перевести дух. Все еще опасаясь крылатых чудовищ, способных наброситься на него с небесной высоты, Дойл понемногу успокаивался. Он дрожал от холода в мокрой от пота рубашке. Неяркий свет, струившийся от алтаря, притягивал к себе, как магнит, и Дойл, не раздумывая, направился внутрь.

"От кого я спасался? – спросил себя Дойл. Он оглядывал темные стены церкви, освещаемые тусклым пламенем свечей. – Может, у меня разыгралось воображение, которое сделало обыкновенного ночного сторожа причиной неописуемого страха? В медицинской практике известны случаи странных галлюцинаций у солдат, долгое время находившихся под обстрелом и испытавших нервное перенапряжение. А разве я не находился в сходной ситуации, обороняясь от невидимого врага? Но что, если излюбленный метод этих мерзавцев заключается как раз в том, чтобы довести свою жертву до сумасшествия, держа ее в постоянном страхе, а не вступать в открытую схватку? Надо только найти подходящий повод для страха, и жертва проглотит наживку. Обрушить на человека необъяснимые ночные звуки, блуждающие огни, чудовищные пугала на дороге – и готово: одна мысль о том, что кошмары реальны, быстро сведет его с ума".

Стоя у алтаря, Дойл почувствовал сильное желание зажечь свечу и в молитве призвать на помощь высшие силы.

БОГ ЕСТЬ СВЕТ, И ВСЯКАЯ ТЬМА ВНЕ ЕГО ЦАРСТВИЯ, прочел он надпись на стене.

Дойл держал зажженную свечу, удивляясь сам себе. "Вот я стою здесь, в храме, внутренне раздираемый вечным противоречием, мучающим человечество, – противоречием между верой и страхом небытия. Кто мы на самом деле: создания добра и света, несущие в себе искру Божью, или заложники в борьбе между некими высшими силами, жаждущими власти над миром и триумфа собственных тайных законов?"

Дойл не мог ответить на этот вопрос.

Вспомнив о профессоре Сэкере, он решил не возвращаться в его кабинет. Гораздо полезнее сейчас поесть, выпить чего-нибудь горячего и собраться с мыслями. А потом нанести визит Елене Петровне Блаватской, обладающей уникальной способностью указывать человеку выход из тупика, в который попала его душа.

Глава 7
ГОСПОЖА БЛАВАТСКАЯ

Два часа спустя Дойл сидел среди немногочисленных членов Общества трансценденталистов в Грейндж-холле и слушал лекцию Е. П. Блаватской. Никаких заметок, предварительных тезисов у нее не было. Лекция Блаватской была свободной импровизацией. Несмотря на то что иногда смысл сказанного ускользал от слушателя и вообще следить за ходом мысли лектора было нелегко, впечатление Блаватская производила неизгладимое.

– В истории человечества не было духовного лидера, который бы изобрел новую религию. Да, появились новые версии, новые интерпретации старого, но истины, на которых зиждились новации, были древнее, чем само человечество. Пророки, по их собственному признанию, ничего нового никогда не открывали и предпочитали называть себя носителями. Ни Конфуций, ни Зороастр, ни Иисус, ни Магомет никогда не говорили: "Это я создал". Все они неизменно повторяли одно: "Это мне было дано, и это я передаю вам". То же самое происходит и сегодня.

Блаватская говорила с большим воодушевлением, ее глаза сияли. Невысокая и полная, она, казалось, стала выше и стройнее. Сбивчивая и неточная английская речь, в которой в начале лекции слышался сильный акцент, теперь лилась плавно и уверенно, словно это был ее родной язык.

– В мире продолжает существовать мудрость, перед которой меркнут все наши ничтожные представления об истории человечества. Я, конечно, имею в виду мудрость, заключенную в древнейших фолиантах, огромное их количество неизвестно на Западе. Только у буддистов в Северном Тибете насчитывается триста двадцать пять томов, а это значит, что в них содержится информации в пятьдесят-шестьдесят раз больше, чем в Библии, повествующей лишь о двухстах тысячах лет человеческой истории. Повторяю: всего лишь о двухстах тысячах лет зафиксированной истории человечества. "Но это же дохристианский период! Что за белиберда! Да она просто сумасшедшая! Она должна замолчать!" У меня в ушах прямо-таки звенит голос какого-нибудь возмущенного архиепископа из Кентербери, жаждущего заткнуть мне рот.

И для наглядности Блаватская приставила ладонь к уху, что не могло не вызвать смех в аудитории. Оглядев зал, Дойл заметил, что индуска, ехавшая с ним в поезде, сидит впереди него через ряд и одобрительно покачивает головой.

– А теперь скажите, каким был самый сокрушительный удар, который христианство нанесло своим предшественникам? Что положило начало фанатичному и безжалостному уничтожению Древнего Познания? Я вам отвечу. Введение григорианского календаря. Да-да, вот так просто. Новое летосчисление. Потому что в христианстве время начинается с рождения Назаретянина, хотя и до этого происходили кое-какие "незначительные" события. И заметьте, до этой даты время вело обратный отсчет, словно убегая от Высшего Момента в пучину ничего не значащей неизведанности. Мы-де, верховные жрецы Истинной Церкви, решаем, с чего начать отсчет времени. Так доказывается, что инструмент познания истины важнее самой истины. Не ясно ли, сколь сокрушительной и одновременно тривиальной оказалась такая постановка вопроса по отношению ко всей предшествующей истории человечества? Этот акт не имеет отношения к традиционному христианскому благочестию, он рожден исключительно страхом перед истиной, перед правдой, противоречащей интересам властей предержащих, и лишает человечество самых мощных духовных источников, которые когда-либо были ему доступны.

Смелая речь, если учесть, что произносится она в стране консервативной и традиционно христианской. Да, лектор мыслит весьма неординарно, но сказанное не лишено здравого смысла. Госпожа Блаватская – не мистик и не сумасшедшая, которая ловит журавлей в небе, это совершенно ясно.

– Они знали, чего хотят, – продолжала Блаватская. – Я имею в виду ранних христиан. Это были люди весьма напористые и цепкие. Они отлично поработали и лишили Запад книг, излагавших Тайную Доктрину. Они почти полностью уничтожили эти книги. Библиотека в Александрии, огромнейшим хранилищем которой пользовались как в дохристианскую эпоху, так и после, сгорела дотла. И вы полагаете, что этот акт духовного вандализма был простой случайностью? Нет, конечно, – немного выждав, ответила Блаватская на свой вопрос. – Вот почему в ходе наших работ, работ теософистов, мы, как правило, обращаем взор на Восток. Ибо там сокрыто Знание. И именно оттуда оно во все века распространялось по миру. К счастью, у адептов Восточного Знания хватило исторического чутья, чтобы спрятать бесценный источник мудрости от мародеров с Запада – "святых" крестоносцев. Их намерения не имели никакого отношения к подлинным чаяниям человека, к его духовной эволюции. Это и определило их незавидную судьбу. Вы можете спросить, почему же Тайное Знание до сих пор остается сокрытым от Западного мира? Разве не в интересах самих Облеченных Знанием просвещать цивилизованные народы? Позвольте, в свою очередь, спросить вас: дали бы вы горящую свечу ребенку, находясь в пороховом погребе? Непостижимые для простых смертных истины с незапамятных времен передавались от одного духовного лидера другому. И до сих пор они хранятся в тайне, ибо в них объяснение всех загадок жизни. И поэтому они – Власть! И горе нам всем, если Тайное Знание попадет в неправедные руки.

Дойл поймал на себе мимолетный взгляд Блаватской, продолжавшей говорить все с той же страстностью.

– Такова наша печальная участь. И даже если мы станем трудиться не покладая рук, стремясь донести хотя бы малую часть этой правды до широкой публики, не стоит надеяться, что наши усилия будут приняты с благодарностью и признательностью. Наоборот. Мы должны быть готовы к тому, что сказанное нами станут отвергать, высмеивать, втаптывать в грязь. Ни один солидный ученый или исследователь не решится отнестись к нашим усилиям хоть сколько-нибудь серьезно. Итак, наша задача – приоткрыть дверь к Знанию, пусть всего вот настолько. – Блаватская показала на пальцах мизерное расстояние. – А следующему поколению ищущих истину, может быть, удастся приоткрыть ее пошире.

Дойлу показалось, что Блаватская обращается к нему одному. Ее взгляд прожигал насквозь, притягивая к себе и завораживая.

– "А как это сделать?" – спросите вы. Представьте себе, что вы отправились в путешествие в хорошо известную вам страну. Все в этой стране вам знакомо: дороги, реки, города, люди, их нравы и обычаи. В этой стране собрано все, что вы знаете о мире, и, естественно, вы начинаете думать, что это знание и есть суть всего сущего. Но однажды, странствуя по знакомой вам вдоль и поперек земле, вы, к своему изумлению, натыкаетесь на границу с какой-то другой неведомой страной. Этой страны нет ни на одной карте. И самое ужасное, что она со всех сторон окружена неприступными горами, поэтому вы даже не можете увидеть, что там находится. Однако вы полны решимости проникнуть в эту страну. Вы полны энергии и храбры. В общем… как бы это попроще сказать… вы уверены в своих силах. И что вы тогда делаете?

"Взбираюсь на гору", – мысленно ответил Дойл.

Блаватская, будто соглашаясь с ним, кивнула.

– Но помните, – проговорила она, – если тропа вдруг покажется вам непроходимой, или если вас оставят силы, или если смерть покажется неминуемой, не останавливайтесь. Ибо иного пути у вас нет и вы должны покорить вершину. И только тогда, именно тогда вы откроете для себя Новую Страну.

На этой высокой ноте Блаватская закончила свою лекцию. Аплодисменты были редкими – казалось, хлопали из вежливости. Блаватская едва заметно кивнула в знак признательности, не без иронии улыбнувшись, что могло означать следующее: "Эти аплодисменты не в мой адрес. То, о чем я говорила, принадлежит не мне. Я ценю вашу солидарность и храбрость. Вместе с вами я недоумеваю по поводу той странно парадоксальной и в чем-то комической ситуации, в которую завели нас налги духовные устремления…"

Публика расходилась, большинство удовлетворенные проведенным вечером. Одни загадочно улыбались; на лицах других было написано выражение радостного самодовольства от ощущения собственной открытости миру; третьи выходили из зала, погруженные в размышления; вероятно, этим они будут заняты весь вечер, пока прохладная постель разом не остудит их пыл.

Поджидая Блаватскую, Дойл стоял в стороне, наблюдая за группой экзальтированных слушателей, жаждущих увидеть заезжую знаменитость поближе и обступивших ее плотным кольцом. Помощник Блаватской, молодой человек лет двадцати, раскладывал на столе ее сочинения; их цена была вполне приемлемой для публики.

Вопросы задавали каверзные, хотя и предсказуемые. Ответы Блаватской были остроумны и полны иронии, граничащей с бесцеремонностью. Дойл подумал, что она явно не относится к числу "проповедников", стремящихся к духовному и финансовому закабалению своих последователей. Блаватской, похоже, не очень нравится быть в центре внимания, и внешний блеск роли учителя, наставляющего своих учеников на путь истинный, оставляет ее совершенно равнодушной. Завидное качество! Она знает, чего хочет, и ее не волнует, как истолковывают ее слова.

– Что вы можете сказать о различных религиях? – прозвучал первый вопрос.

– Ничего. Никаких религий, в сущности, нет. Существует высшая истина.

– Почему вы уверены, что адепты других религий боятся того, о чем вы говорите в своих лекциях?

– Потому что эти люди – фанатичные материалисты.

– Вы считаете, что Иисус не был Сыном Божьим?

– Да, не был. Ибо все мы – сыновья и дочери Бога.

– Можно ли из ваших слов сделать вывод, что Иисус не был святым?

– Как раз наоборот. Следующий вопрос.

– Что вы можете сказать о франкмасонах?

– Как только начинают задавать подобные вопросы, я всегда бываю вынуждена распрощаться. Читайте мои книги. Спасибо, до свидания.

С этими словами Блаватская покинула сцену, пройдя за кулисы. Публика разошлась. В этот момент перед Дойлом возникла невысокая, нарядно одетая дама:

– Доктор Дойл?

– Да.

– Меня зовут Дион Форчун. Елена Петровна хотела бы поговорить с вами. Следуйте за мной.

Дойл молча повиновался. Имя женщины было ему знакомо, она была одним из учредителей лондонской ветви Теософского общества, а также автором нескольких статей по проблемам изотерии. Проходя мимо сцены, Дойл обратил внимание, что примелькавшаяся ему индуска рассматривает книги.

Рукопожатие Блаватской было крепким и дружеским. Она посмотрела на Дойла с тревогой и пониманием:

– Я очень рада встрече с вами, доктор Дойл.

Представив Дойла, Дион Форчун расположилась на стуле у двери. Они находились в тесной гримерной по соседству с котельной, из которой доносился непрерывный гул. Внушительных размеров баул, потертый во время бесчисленных переездов, лежал на столе. В нем заключался весь багаж Блаватской в ее вояжах по свету, ничего лишнего, вещи сугубо необходимые.

После приветствия Дойл подумал, что нужно немедленно сообщить Блаватской о том, что произошло в Лондоне.

– Петрович убили, – выпалил он без всяких предисловий.

Лицо Блаватской заметно напряглось. Опустив глаза, она попросила поведать о случившемся во всех подробностях. Пересказав все в деталях и не удержавшись от собственного комментария, Дойл выложил на стол перед Блаватской коробочку с ядовитыми пилюлями. Внимательно осмотрев и понюхав пилюли, Блаватская покачала головой. Потом предложила:

– Доктор, не хотите выпить? – и достала из баула бутылку. – Это водка, – сказала она.

– А я почему-то думал, что ваше учение запрещает употреблять крепкие напитки, – с улыбкой заметил Дойл.

– По большей части все духовные проповеди – чушь собачья. Нам приходится выживать в этом мире такими, какими мы родились на свет. Я – человек русский и неприхотливый. Водка меня иногда очень выручает. Ваше здоровье, доктор.

Опрокинув рюмку, Блаватская наполнила ее снова. Дойл пил водку маленькими глотками. Дион Форчун к ним не присоединилась.

Блаватская села на стул и достала сигару.

– Вы хотите рассказать мне еще что-то, правда? – спросила она, закуривая.

Дойл благодарно кивнул, признательный за глоток горячительного, который придал ему сил, и заговорил. Блаватская слушала его не прерывая. Лишь однажды она попросила описать как можно подробнее то, как были разложены внутренние органы несчастной проститутки.

– Вы не могли бы нарисовать все это? – попросила она. Дион Форчун подала Дойлу карандаш и листок бумаги.

Дойл, как умел, сделал рисунок и протянул его Блаватской. Она изучала его несколько минут, а потом, удовлетворенно хмыкнув, сложила его пополам и сунула в баул.

– Продолжайте, пожалуйста, – сказала она.

И Дойл рассказал о своей поездке в Кембридж и о столкновении бог знает с кем в зале египетских древностей и под конец извлек из сумки книгу, которую он захватил из своей разгромленной квартиры.

– Что это такое? – спросил он, протягивая покореженную книгу.

– Эктоплазматическая детонация. Нечто врывающееся в этот мир из потустороннего. Вероятно, это и хотела показать мне Петрович. Ужасно. Когда я сообразила, что они расправятся с ней… хотя она представляла для них второстепенный интерес. Благодарите судьбу, доктор, что вас не было дома. Продолжайте, прошу вас.

В голове у Дойла царила полная неразбериха.

– Госпожа Блаватская, – неожиданно выпалил он, – а что вы можете сказать о Темном братстве?

Услышав вопрос, дамы переглянулись.

– Это силы зла. Материалисты, отвергающие Дух Святой. Вам бы следовало почитать мою книгу.

– Я читал вашу книгу, – со значением ответил Дойл. – И очень внимательно. Мне необходимо знать, действительно ли вы верите в то, что Темное братство реально существует?

Блаватская похлопала ладонью по столу:

– Этот стол, по-вашему, реально существует? Или эта рюмка?

– Вроде бы да, – ответил Дойл.

– Вот вам и ответ.

– Но разве эти существа – люди? Я хочу спросить, могут ли они существовать в человеческом облике? Или пребывают в эфире, оставаясь невидимыми?

– Это духи, которые стремятся обрести человеческий облик. Они жаждут заполучить его и неустанно бьются в поисках входа в этот мир.

– Но для этого, как явствует из вашей книги, им требуется помощь живущих людей, так? – пытался уточнить Дойл.

– Да, им требуется помощь и жертвоприношение. Поэтому здесь, на земле, совершаются различные ритуалы и тому подобное, – пояснила Блаватская. – Не могли бы вы еще раз описать вашего спасителя, профессора Сэкера?

– Разумеется. Высокий худощавый мужчина с орлиным профилем, с удивительно светлыми глазами. Взгляд – пронзительный и умный, красивые руки с длинными тонкими пальцами. Сложения профессор атлетического.

Дамы снова переглянулись.

– Что-то не так? – запнулся Дойл.

– Нет-нет. Сегодня вечером я ужинаю с профессором Сэкером, – сказала Блаватская.

– Так значит, вы знакомы? – воскликнул Дойл.

– Да, и много лет.

– Тогда вы должны хорошо его знать.

– Еще как. Кажется, это его шаги слышны в коридоре…

И в самом деле, послышался негромкий стук. Дверь отворилась, и вошел помощник Блаватской:

– К вам профессор Сэкер, госпожа.

– Пригласите, – откликнулась Блаватская.

Дойл встал. Дверь широко распахнулась, и на пороге появился Сэкер. Блаватская и Сэкер расцеловались.

– Мне приятно видеть вас снова, – произнесла она с улыбкой.

– Я тоже рад вас видеть, дорогая. Очень рад, – громко провозгласил Сэкер.

Дион Форчун приветливо поздоровалась с профессором и представила ему Дойла. Изумленный Дойл пожал трясущуюся руку седовласого восьмидесятилетнего старца.

– Извините, не расслышал, – проговорил тот трескучим голосом. – Как ваше имя?

– Дойл.

– Бойл? – переспросил старикан.

– Дойл, сэр. Артур Дойл.

– Отлично. Вы тоже обедаете с нами, Ойл?

– Нет, сэр. Я не уверен, сэр.

– Профессор, отправляйтесь в ресторан с Дион, я буду вслед за вами, – сказала Блаватская, не повышая голоса.

Дион Форчун и профессор Сэкер вышли из комнаты. Блаватская обернулась к Дойлу, лицо которого выражало полную растерянность.

– Послушайте меня внимательно, доктор, – произнесла она. – Завтра рано утром я уезжаю в Ливерпуль, а оттуда через пару дней отплываю в Америку. Постарайтесь запомнить все, что я вам сейчас скажу, – это, я полагаю, будет совсем не трудно.

– Я постараюсь, но нельзя ли… Блаватская жестом остановила его.

– Прошу вас, не задавайте пока никаких вопросов. Они меня только раздражают. Вы горите от нетерпения… Я нисколько не сомневаюсь, что все рассказанное вами – правда. Однако уверяю вас, сейчас крайне опасно действовать необдуманно. Я не могу, к сожалению, постоянно помогать вам советом. Мое присутствие требуется сразу во многих местах. Я не надеюсь, что вы поймете меня, просто примите мои слова к сведению, и, возможно, вы извлечете из них некоторую пользу.

– У меня нет выбора…

– Ну и хорошо. Руководствуйтесь всегда здравым смыслом.

Блаватская затушила сигару.

– Как известно, в оккультных науках роль мистического чрезвычайно велика; в поисках магического эту роль берут на себя колдуны. Магическое – это Левосторонняя Тропа к Знанию, самый короткий путь к Просвещению, которого мы все жаждем. Мне кажется, что человек, назвавшийся профессором Сэкером, во многом прав. Вы действительно стали мишенью для тех, кто отправился в путешествие по Левосторонней Тропе.

– И кто эти люди?

– Трудно сказать…

– Темное братство?

– У этих потерянных душ много имен. Их рука видна в совершаемых злодеяниях повсюду в мире – не надо путать эти злодеяния с безобидной деятельностью различных лож. Они наши самые страшные конкуренты в познании запредельного. Они движимы стремлением к безграничной власти на земле. Эти люди невероятно жестоки и, не дрогнув, покончат с вами, как покончили с бедной Петрович. Она, кстати, была очень знающим адептом, внимательно наблюдавшим за вашим продвижением…

– Моим продвижением? – изумился Дойл.

Блаватская жестом велела ему замолчать, гипнотизируя взглядом, исполненным внутреннего огня.

– Ваш выбор должен быть окончательным. Это станет вашим преимуществом. Вы должны победить страх, ибо они используют любую вашу слабость. Я никогда не слышала о деталях, упомянутых в вашем рассказе, например, о голубой нитке, которой был зашит рот мертвеца, или жидкости, размазанной по вашей комнате… Но вы должны твердо запомнить, что все это – спекуляция на внешних эффектах и на самом деле абсолютно ничего не значит.

– Правда?

– Ну… в общем… Однако относиться к этому нужно так, как я говорю. Иначе это плохо кончится для вас. Кстати, позвольте мне взглянуть на мою книгу из вашей комнаты. Любопытно, как они это сделали. Похоже, изменена молекулярная структура бумаги. Если это так, то ничего хорошего ждать не приходится.

Дойл протянул книгу, едва сдержавшись, чтобы вновь не спросить почему.

Блаватская рассмотрела книгу со всех сторон, потом сунула ее в баул и обернулась к Дойлу:

– Иногда кажется, что хуже уже быть не может, и в этот момент на помощь приходит неожиданный друг…

– Профессор Сэкер?

– Профессор Сэкер, с которым вы познакомились сегодня, занимается историей древнейших культов, связанных с магией и колдовством. Он наш давний друг и помощник, правда, он не совсем понимает, в какое жалкое положение мы все попали. То, что человек, спасший вам жизнь, назвался его именем, – хороший знак, и на вашем месте я бы постаралась узнать, почему он так сделал.

– Что же вы мне посоветуете?

– Что я вам посоветую? Бесподобный вопрос, – произнесла Блаватская с самым серьезным видом. – А как вы сами считаете, что вам нужно делать?

Секунду помедлив, Дойл сказал:

– Думаю, мне надо поехать в имение леди Николсон. В Топпинг.

– Здравая мысль. Я надеюсь, что наши пути когда-нибудь пересекутся снова. У вас есть все мои книги?

– Были, но во время нападения…

– Обратитесь к моему помощнику. Он покажет вам новые издания. Уверена, они вам помогут.

Блаватская уже складывала вещи в баул, когда Дойл вспомнил о талисмане.

– Извините, госпожа Блаватская, что вы думаете вот об этом?

Дойл протянул Блаватской серебряный талисман, который дал ему некто, назвавшийся профессором Сэкером.

Внимательно рассмотрев вещицу, она попыталась согнуть ее, затем попробовала на зуб. На металлической штуке не осталось никаких следов; это, похоже, понравилось Блаватской.

– Прекрасно. На вашем месте я бы повесила его себе на шею, – сказала она, возвращая талисман.

– Но в чем его смысл?

– Это символ.

– Символ чего? – не унимался Дойл.

– Слишком долго объяснять, а мне нужно торопиться. Я бы с удовольствием пригласила вас на обед, но мне не хочется без причины волновать нашего профессора. Здоровье у него не ахти какое, а мы заинтересованы в том, чтобы он закончил свои исследования прежде, чем перейдет в мир иной.

– Исследования?

– Ну-ну, доктор. "Есть многое на свете, друг Горацио…" Шекспир был, безусловно, чрезвычайно продвинутым адептом. Вы, конечно, хорошо знаете его произведения?

– Конечно.

– Да, английское образование… Ну, давайте попрощаемся, и да благословит вас Бог, доктор. До свидания.

Накинув шаль, Блаватская вышла из комнаты. Дойл увидел на полу возле стола забытую книгу, поднял ее и бросился вдогонку за Блаватской.

Но ее нигде не было. Как и ее помощника. Стопка книг по-прежнему стояла на столе в пустом Грейндж-холле. Дойл прочитал название книги, лежавшей сверху:

Е. П. Блаватская. "Психологическая самозащита".

Глава 8
ДЖЕК СПАРКС

"Я действительно попал в прескверную ситуацию, – подумал Дойл. – Блаватская уверена, что убийцы идут по моему следу. Помочь мне она не может, потому что занята собственными загадочными делами. Кто бы мог подумать, что после всего, что я ей рассказал, она так спокойно расстанется со мной?

А чего я ожидал? Что она все бросит и кинется меня защищать? И какую реальную помощь может оказать пожилая толстуха с консервативными привычками и убеждениями? Глоток водки и короткий разговор – не совсем то, что мне сейчас нужно. Отряд драгун с обнаженными саблями был бы эффективнее".

Дойл снова шагал по безлюдным улочкам, направляясь к Кингс-параду.

"В моей квартире произошло что-то немыслимое. Петрович убита – интересно, что подумает Лебу, когда обнаружат ее труп? Проституток потрошат на улице как кур, кроме того, есть еще похищенный ребенок – сын леди Николсон, которую прикончили у меня на глазах. А потом меня спас какой-то самозванец. Я направился по ложному следу и чуть было не стал добычей каменных монстров. Я вообще никогда не любил Кембридж и его чопорных питомцев с их презрительным отношением к низшим классам. Именно из-за этого прогнило наше общество. Ну-ну, старик, успокойся! Нечего сваливать все социальные беды на один Кембридж. Лучше разберись с самим собой…"

Самое главное сейчас – найти ночлег. Денег осталось немного. На помощь рассчитывать нечего: Блаватская была самой близкой знакомой в этих краях. Ее чертовы книги камнем оттягивали раздувшийся саквояж Дойла. Вот оно, женское тщеславие: к ней обратились за помощью, а она в ответ предложила кучу собственных сочинений… и исчезла из виду.

Дойл решил придерживаться плана: прежде всего посетить Топпинг. Что он скажет мужу леди Николсон? "Рад встрече с вами, лорд Николсон. Не правда ли, прекрасная погода? У вас даже глицинии цветут вопреки всем законам природы. Кстати, разве вы не знаете, что вашей жене Кэролайн и ее брату на днях перерезали горло? Не знаете? Сожалею, очень сожалею. А я как раз был свидетелем этого…"

Ладно, у него достаточно времени, чтобы обдумать, как вести себя с лордом Николсоном. А пока надо поискать ночлег. Что это? Таверна? Вот и отлично, как раз то, что ему нужно.

* * *

Дойл снял плащ в комнате и, захватив саквояж, спустился в общую залу. Он устроился у камина, а саквояж сунул под стол. В зале было еще несколько посетителей: двое пожилых мужчин сугубо профессорской внешности, молодая супружеская пара и еще два человека, не вызвавшие у него никаких опасений.

Потягивая подогретый ром, Дойл разглядывал серебряный талисман, который Блаватская посоветовала повесить на шею, как амулет. Вреда от этого не будет… Надо же, опять эта индуска! Спускается по лестнице. Очевидно, тоже остановилась здесь на ночь, а завтра вернется в Лондон…

Мысли Дойла вернулись к лже-Сэкеру. Почему этот человек, его спаситель, назвался чужим именем? Может, он имеет отношение к Темному братству и просто пытался завоевать доверие Дойла, чтобы замаскировать свои чудовищные намерения?

Налетевший ветер раскачивал деревья, ветви которых стучали в окна. От сквозняка дрова в камине потрескивали. Дойл вернулся к реальности: в руках у него был пустой бокал. Снаружи донеслось ржание лошадей. С некоторым удивлением Дойл обнаружил, что остался один. Интересно, сколько прошло времени? Сейчас одиннадцать тридцать. Значит, он просидел здесь около часа.

Резкий порыв ветра распахнул входную дверь; пламя в газовых рожках разом погасло. В зале стало темно, и на пороге возникла высокая фигура в плаще и треуголке. Оглядевшись по сторонам, вошедший нетерпеливо постучал по стойке. Повинуясь внезапному порыву, Дойл спрятался за стулом, стараясь, чтобы незнакомец не заметил его. Разглядеть его лицо было невозможно. Через мгновение из задней двери выскочил перепуганный хозяин таверны. Разобрать, что говорил вошедший, Дойл не смог, но голос его звучал угрожающе.

Подхватив саквояж и стараясь, чтобы человек у стойки не заметил его, Дойл осторожно прокрался к лестнице. Похоже, прибывший требовал у хозяина таверны список постояльцев. "Наверняка ищут меня", – подумал Дойл, поднимаясь по ступенькам.

"Мне бы только забрать плащ, и ищи ветра в поле, – подбадривал себя Дойл, вставляя в замочную скважину ключ. – Если эти типы пришли за мной, то теперь у них хотя бы облик человеческий".

Войдя в комнату, Дойл увидел, что по распахнутым створкам окна стекает дождевая вода, лужицей расплываясь на подоконнике. Подскочив к окну, чтобы захлопнуть его, Дойл выглянул на улицу и замер от ужаса.

У входа в таверну стоял черный экипаж, который преследовал их с Сэкером в ночь после сеанса. Фигура в черной накидке восседала на козлах, сжимая в руках поводья. Услышав скрип, возница обернулся. Под черной накидкой виднелся серый капюшон. Издав знакомый пронзительный свист, возница указал на Дойла.

Захлопнув окно, Дойл достал из саквояжа револьвер и кинулся к двери. Снизу доносились чьи-то крики; эти негодяи пытают хозяина, подумал Дойл, выскакивая в коридор. Он услышал топот на лестнице и взвел курок.

– Тсс… – донеслось вдруг из дальнего конца коридора.

В дверях одной из комнат стояла индуска, энергичными жестами подзывая Дойла.

Дойл остолбенел.

– Поспешите, Дойл. Ради бога! – произнесла она мужским голосом.

Заскочив в комнату индуски, Дойл услышал, что преследователи побежали к его номеру. Между тем индуска распутала шарф, и Дойл увидел ее лицо.

– Вы! – хрипло проговорил он.

– Мне необходимо выбраться из этих юбок! – сказал человек, называвший себя профессором Сэкером.

Дойл уставился на своего спасителя широко раскрытыми глазами. Из коридора доносились тяжелые удары.

– Что вы глазеете на меня, Дойл? Они уже выбили дверь в вашу комнату и убедились, что вас там нет.

Дойл пришел наконец в себя и начал срывать с "индуски" ее пестрые одежды. Под ними был тот же темный костюм, как в день их бегства.

– Значит, все это время вы следили за мной? – возмущенно выдохнул Дойл.

– Они нашли вас гораздо быстрее, чем я думал. И вина за это полностью ложится на меня, – проговорил лже-Сэкер, стирая густой грим. – Ваш револьвер заряжен?

– Нет, я не успел, – сказал Дойл, вынимая пустую обойму.

– Думаю, нам надо поторопиться, – проговорил спаситель Дойла, снимая сандалии и переобуваясь в мягкие кожаные сапоги. – Придется уходить по крышам.

Дойл шарил рукой в саквояже, отыскивая коробку с патронами. Над головой что-то заскрипело. Один из "серых капюшонов", свесившись с крыши, открывал окно. Выхватив из саквояжа тяжелый том, Дойл запустил его в голову негодяя. "Серый капюшон", взмахнув руками, свалился с крыши.

– Сочинение старушки Блаватской, – усмехнулся спаситель Дойла, поднимая с пола том "Психологической самозащиты". – Пора убираться отсюда, Дойл.

Засунув в карман шарф, "профессор" вылез в окно. Перезарядив револьвер, Дойл последовал за ним.

– Вам придется многое мне объяснить, – сказал он, стоя на подоконнике.

– Разумеется, Дойл. Но сначала надо оторваться от этих злобных тварей. Согласны? – спросил лже-Сэкер.

Дойл кивнул и начал взбираться по скользкой крыше. Под их ногами черепицы угрожающе скрипели. Дождь хлестал в лицо.

– И все же, как прикажете вас величать? – прокричал Дойл.

– Извините, я почти вас не слышу.

– Я спросил, как мне вас называть?

– Зовите меня Джеком.

Добравшись до края крыши, они посмотрели вниз. Улица была пуста. Сунув два пальца в рот, Джек пронзительно свистнул.

– Послушайте, Джек…

– Да, Дойл.

– Вы свистите точь-в-точь как они. Это специально?

– Специально.

– У них очень острый слух…

– Еще какой острый.

Стоя на крыше, Джек разматывал шарф. Дойл прикинул, что шарф примерно десяти футов в длину и в концы его вшито что-то тяжелое. Дойл почувствовал за спиной какое-то движение; над коньком крыши показался "серый капюшон".

– Стреляйте, Дойл! Чего вы ждете? – воскликнул Джек.

– Пусть подползет поближе, если не возражаете, – ответил Дойл, целясь в приближающуюся фигуру.

"Серый капюшон" был в десяти футах от них. Дойл выстрелил.

Невероятно, но и простреленный, "серый капюшон" продолжал двигаться.

– У меня и в мыслях не было понукать вас, – выкрикнул Джек, раскручивая шелковый шарф над головой. – Эти твари намного проворнее, чем кажутся. По ним надо палить не переставая, иначе их не прикончишь.

Дойл выстрелил снова. "Серый капюшон" покачнулся, схватившись за пробитое пулей плечо, и снова шагнул вперед. Дойл прицелился в третий раз.

– Эти твари… Они ведь не то чтобы живые, так? Я имею в виду, в общепринятом смысле…

– Ну да, – ответил Джек, метнув импровизированное лассо.

Шарф обмотался вокруг шеи мертвеца и ударил его тяжелым концом по черепу.

– Ну же, Дойл!

Дойл выстрелил в голову "капюшона". Мертвец упал навзничь и, заскользив по черепицам, рухнул вниз, утянув за собой шарф.

– Черт! – выругался Джек.

– А мне показалось, что все в порядке.

– По этому шарфу я хотел спуститься с крыши.

– Удобная штука.

– Южноамериканская. Хотя уже давным-давно такими пользуются в Индии.

– Так как будем спускаться, Джек? – спросил Дойл, услышав стук колес. – Придется прыгать, да?

Джек пристально вглядывался в темноту, ничего не отвечая. Похоже, его интересовал подъехавший экипаж.

– Боюсь, что на сломанных ногах мы далеко не убежим.

И прежде чем Дойл успел сообразить, Джек сгреб его в охапку и прыгнул с крыши. Раздался треск лопнувшего кожаного верха экипажа, и беглецы оказались внутри кеба.

– Господи Иисусе! – воскликнул Дойл.

– Вы целы? – спросил его Джек.

Дойл пошевелился и почувствовал, что слегка зашиб ногу и бок. Но похоже, в остальном все было в порядке.

– Кажется, да, – ответил он, с трудом приходя в себя.

– Отличный был прыжок.

Кеб промчался мимо таверны. Дойл различил у входа несколько темных фигур, которые тут же кинулись вдогонку. Джек заколотил в разорванную крышу, и через мгновение в дыре показалось знакомое лицо со шрамом.

– Постарайтесь улизнуть, Барри, – проговорил Джек.

Послышался удар кнута, и лошади пустились во всю прыть.

Джек сел напротив Дойл а и подставил ладони к дыре, через которую хлестала вода.

– Ну и погодка! Льет как из ведра…

– Бросьте, Джек. Может, лучше поговорим, пока едем?

– Не сейчас. Через минуту нам выходить.

– Выходить?!

Кеб загромыхал по мосту и остановился. Джек выпрыгнул и распахнул дверцу.

– Живее, Дойл, времени у нас в обрез, – прокричал он.

Дойл прыгнул в темноту.

Помахав рукой Барри, быстро удалявшемуся от них, Джек повернулся к Дойлу.

– Сюда, – сказал он, спускаясь под мост.

Джек втянул Дойла в сухое пространство под пролетом моста. Дойл уцепился за сваи. Он стоял на балке всего в нескольких футах над ревевшим внизу потоком.

– Как вы там? – прокричал Джек.

– Все в порядке, – ответил Дойл.

Его слова потонули в оглушительном грохоте колес промчавшегося по мосту тяжелого экипажа. Экипаж быстро удалялcя, и скоро стук колес затих вдали, растворившись в шуме дождя.

– Это были они? – наконец спросил Дойл.

– Барри будет кружить по Трафальгарской площади до тех пор, пока они не поймут, что в кебе никого нет.

Дойл кивнул, неохотно признавая изобретательность Джека. Прошло еще несколько минут.

– Ну и что мы теперь будем делать? – спросил Дойл.

– Придется остаться здесь, пока дождь не утихнет. Время тянулось бесконечно долго, и заледеневший от холода Дойл начал терять терпение.

– Послушайте, Джек или как там вас, раз уж мы вынуждены торчать здесь, может, вы скажете, кто вы такой!

– Простите мою маленькую хитрость, Дойл, но в ней была своя логика, и вы оцените это, – сказал с улыбкой Джек, доставая из кармана серебряную фляжку.

– И все же, кто вы?

– Меня зовут Джон Спаркс. Для друзей просто Джек. Специальный агент ее величества королевы. Рад познакомиться, – проговорил Джек, протягивая Дойлу фляжку. – Не хотите ли глоток коньяка? Это согревает, доктор.

Глава 9
ПО СУШЕ И ПО МОРЮ

Дойл всю ночь не сомкнул глаз. Он стоял, держась рукой за деревянную сваю, со страхом взирая на ледяные волны, бурлящие у него под ногами. Спаркс был совершенно невозмутим. Он дремал, обхватив руками деревянный брус.

Дождь перестал только к утру, когда первые лучи солнца осветили край неба на востоке. На западе небосклон очистился от туч, уплывших за горизонт. Спаркс открыл глаза, лицо его светилось нетерпением и юношеским задором, словно у породистого скакуна перед забегом.

– С наступлением дня возрождаются надежды, – продекламировал он и ловко перемахнул из укрытия на мост.

С непривычки руки и ноги Дойла занемели, и он почти не чувствовал их. Промокший до нитки, весь в ушибах и ссадинах, он вообще не был уверен, жив он или нет. Вскарабкавшись наверх, Дойл с раздражением наблюдал, как Спаркс делает гимнастику. Словно индийский йог, он выкручивал руки и ноги, напевая хриплым голосом, причем звуки, вырывавшиеся из его горла, походили скорее на кошачье мяуканье, чем на пение.

Голодный как волк, с посиневшими от холода губами, Дойл мечтал о чашке горячего крепкого чая и овсянке, как о чем-то совершенно несбыточном. В то же время в его голове, сменяя друг друга, мелькали самые немыслимые и мучительные пытки, которым он подверг бы Спаркса, будь это в его воле.

Сделав глубокий выдох и склонив голову, словно приветствуя восходящее солнце, Спаркс наконец обратил внимание на дрожащего как осиновый лист Дойла.

– Нам пора убираться отсюда, – сказал он как ни в чем не бывало и, широко улыбнувшись, быстрым шагом двинулся вниз по дороге.

Спаркс почти скрылся за ближайшим поворотом, когда в застывшем мозгу Дойла заворочалась мысль о том, что надо срочно его догонять. Он кинулся вслед за Спарксом, и в его промокших сапогах захлюпала вода. Догнав Спаркса, Дойл продолжал трусить за ним, чтобы не отстать от своего спасителя.

– Можно поинтересоваться, куда вы направляетесь, Спаркс? – спросил Дойл задыхаясь.

– Движущаяся мишень предполагает движение, Дойл, – ответил Спаркс ровным голосом наставника. – Наше движение должно быть непредсказуемым. Правильно?

"О господи! Невозмутимость этого человека становится невыносимой", – подумал Дойл.

– И куда вы движетесь в таком случае? – ехидно спросил Дойл.

– А куда движетесь вы, Дойл, позвольте узнать? – обернулся к нему Спаркс.

– Понятия не имею.

– Как так? Куда-то же вы движетесь?

– У меня такое впечатление, что я просто следую за вами. Спаркс согласно кивнул и опять замолчал.

– Так куда мы идем? – в который раз повторил Дойл.

– Эта дорога кончится очень скоро, обещаю вам.

И действительно, через несколько минут они достигли леса, и деревья обступили их со всех сторон.

– Вы считаете, что здесь мы в безопасности, Джек?

– Ну, где бы мы ни находились, наша безопасность одинаково относительна, – проговорил Спаркс и внезапно остановился. Он вертел головой во все стороны, как птица, проверяющая, в том ли направлении она летит. – Сюда, – скомандовал Спаркс, углубляясь в чащу леса.

Озадаченный, Дойл бросился за ним, продираясь сквозь густые ветви. Ни дороги, ни тропинки нигде не было видно. На каждом шагу Дойл спотыкался о корни деревьев. Спаркс остановился и приподнял тяжелые ветви. Под ними зеленели кусты дикого крыжовника.

– Присоединяйтесь, доктор, – пригласил Спаркс. Ягоды были жесткими и горьковатыми, но Дойлу они казались слаще любого лакомства.

– Любите поесть, да, Дойл? – улыбнулся Спаркс. – С виду вы просто обжора.

– Ну, от хорошей еды я никогда не откажусь, это правда, – пробормотал Дойл, запихивая ягоды в рот.

– Да-а… пропитание. В этом вся загвоздка. Вот увидите, в скором времени о "всеобщем здоровье нации" заговорят вовсю.

– Джек, умоляю, не будем сейчас говорить о "всеобщем здоровье"…

– Не будем так не будем, – с готовностью согласился Спаркс.

– Сейчас лучше побеспокоиться о собственном здоровье. О здоровье и сохранности моей жизни, которой угрожает вполне реальная опасность. А поскольку мне хотелось бы еще пожить, то мое здоровье играет немаловажную роль.

– Прекрасно вас понимаю.

– И слава богу, Джек. Рад, что понимаете.

– Уверяю вас: не обязательно быть в вашей шкуре, чтобы понять, в каком отвратительном положении вы находитесь, – произнес Спаркс, разминая мышцы.

– Да, ваши слова малоутешительны.

– Ну, тешить себя иллюзиями сейчас не время.

– Джек, скажите, куда мы идем? – не отступал Дойл.

– А куда бы вам хотелось?

– Ответьте, прошу вас.

– Это не так легко, как вам кажется, Дойл.

– Ладно. Я должен честно признаться, что рассчитывал на ваш… совет и помощь в этой ситуации, – выдавил из себя Дойл.

– В таком случае вот что я вам скажу: куда хочется мне, к делу не относится.

– Не относится?.. – в растерянности повторил Дойл.

– Не относится. Главное, куда хочется вам.

"Может, мне пристрелить его?" – подумал Дойл, запихивая в рот очередную пригоршню крыжовника. К этому времени лесные ягоды несколько утолили его голод и соответственно притупили злость.

– Я предполагал съездить в Топпинг. В усадьбу почившей леди Николсон. Именно таково было мое последнее намерение.

– Отлично. Значит, едем туда, – сказал Спаркс, продираясь сквозь кусты.

– Так просто? – удивился Дойл.

– Вы же собрались в Топпинг, не так ли?

– То есть вы одобряете мое намерение? – спросил Дойл.

– Да, это вполне подходяще. А вы знаете, где находится это поместье?

– Понятия не имею, – пожал плечами Дойл.

– Как же вы собирались попасть туда?

– До этого я в своих планах еще не дошел.

– Это Восточный Сассекс. Недалеко от городка под названием Рай. Давайте же, доктор, у нас впереди долгий путь, – подбодрил Дойла Спаркс.

– Но у меня к вам еще множество вопросов! – воскликнул Дойл, с трудом распрямляя затекшую спину.

– А на более открытом месте их можно будет задать?

– Думаю, да, – едва поспевая за Джеком, ответил Дойл.

– Очень хорошо. Нам придется еще покружить по лесу.

– Так я и думал, – вздохнул Дойл.

Солнце медленно поднималось по небосклону; одежда на путниках высохла, и они мало-помалу согрелись. Они прошли примерно с милю и выбрались на узкую дорогу, заросшую травой. Сориентировавшись, Спаркс свернул налево. Этому человеку никакой компас не нужен, подумал Дойл, разглядывая едва заметную дорогу. И действительно, Спаркс решительно двинулся вниз по тропе, словно знал, куда она ведет. Он шел уверенно, несмотря на то что порой тропинка совсем исчезала из виду.

Наконец тропа вынырнула из леса; их взору открылись недавно убранные поля, раскинувшиеся под голубым небосводом. Яркое солнце пригревало, заливисто щебетали птицы, и Дойлу показалось, что более радостной картины он не видел уже давно. В такой обстановке не хотелось думать о разных кошмарах и ужасах, и Дойл, весело насвистывая, шагал рядом со Спарксом, который, похоже, тоже радовался теплу и свету. Спаркс подобрал несколько сухих травинок и, внимательно разглядев их, сунул в рот и стал жевать.

Обратившись к Дойлу, Спаркс попросил рассказать обо всем, что случилось с ним с момента их расставания в Лондоне. Дойл рассказал все, пропустив эпизод с инспектором Лебу из Скотленд-Ярда, потому что Спаркс не советовал ему обращаться в полицию.

– Итак, после того как вы отвезли инспектора на Чешир-стрит, тринадцать, вы вернулись домой и обнаружили тело миссис Петрович, – подытожил Джек.

Покраснев от смущения, Дойл что-то начал мямлить в свое оправдание, однако Спаркс прервал его:

– Позвольте помочь вам, Дойл: никогда не лгите мне, вот и все.

– Но как вы узнали?

– Разве это так уж важно? Вы все равно испортили дело.

– И все-таки скажите мне, каким образом вы…

– Я просто шел по вашим следам.

– Уже тогда? До этого переодевания в индуску? – удивился Дойл.

– В общем, да.

– И с какой целью, разрешите узнать? Чтобы защитить меня или предчувствуя, что я снова попаду в ловушку?

– Что-то я не вижу тут разницы.

– Ну да. Ваше присутствие в Кембридже оказалось как нельзя кстати.

– Признаюсь, там я преследовал и собственные цели.

– Какие, например? – поинтересовался Дойл.

– Дело в том, что брат леди Николсон закончил Гонвилльский колледж в Кембридже, и я наводил там кое-какие справки о нем…

– Пока я тщетно разыскивал "профессора Сэкера", – язвительно продолжил Дойл.

– Да, вынужден признаться, что так и было.

– А, понимаю, – сказал Дойл. – Вы специально назвались этим именем, чтобы, находясь в Кембридже, я оставался в сфере вашего внимания. А вы тем временем выясняли то, что вам было нужно.

– Логично, Дойл, – улыбнулся Спаркс.

– Еще бы. Но из-за ваших чертовых планов я чуть не стал кормом для хищных птичек.

– Весьма сочувствую.

– Не могли бы вы объяснить, что за дьявольщина преследовала меня в зале египетских древностей?

– Нет, к сожалению, не могу, – пожав плечами, ответил Спаркс и, помолчав, спросил: – А ведь это было наверняка любопытно, разве нет?

– Да уж… До сих пор мурашки по телу, – сказал Дойл. – Ну а что вы узнали о брате леди Николсон?

– Его фамилия Ратборн, это девичья фамилия леди Николсон. Джордж Ратборн. Он уехал из колледжа за три дня до начала каникул, объяснив отъезд срочными семейными делами. С тех пор его никто не видел.

– И уже никогда не увидят. Бедняга. А что вы скажете о госпоже Блаватской?

– Удивительная женщина.

– Согласен. Но какое она имеет отношение ко всему происшедшему? – спросил Дойл.

– Я бы сказал, что она выступает в качестве заинтересованного наблюдателя.

– То есть вы полагаете, что во всем этом кошмаре она не участвует?

– Так это ведь вы с ней разговаривали, не я. Вам и делать выводы.

– Но разве вы с ней не знакомы? – продолжал выяснять Дойл, чувствуя, что в нем все кипит от возмущения.

– Никогда не встречался с этой женщиной, – ответил Спаркс. – Но считаю, что она прекрасный оратор, этакая смесь пилигрима и ловкого продавца патентованных снадобий. Она скорее похожа на американку, чем на русскую.

– И еще одно, Джек. Вы уж меня простите, но что значит эта ваша загадочная должность "специальный агент ее величества королевы"?

Спаркс остановился и пристально посмотрел на Дойла:

– Поклянитесь, Дойл, что никогда и никому ни словом ни духом не обмолвитесь об этом. Это небезопасно даже здесь, на пустынной тропинке, потому что касается людей, гораздо более нужных империи, чем мы с вами. И вам я доверился не без колебаний… Чтобы вы осознали, в какую жуткую историю вы влипли. Как бы мне хотелось, чтобы все было иначе!

Роялист, искренний поклонник королевы, Дойл внимательно выслушал эту прочувствованную речь и спросил Спаркса о той завесе секретности, которая окружала его.

– Правильно ли я понимаю, что вся эта история представляет угрозу и для… высокопоставленных особ? – осторожно спросил он.

– Вот именно.

– Могу я… чем-нибудь помочь вам?

– Вы уже помогаете. Человек вы на редкость способный.

"Угроза королеве. Это ужасно", – пронеслось в голове Дойла.

– Если вы полагаете, что я на что-то способен, то, с вашего позволения, я с радостью согласился бы применить эти способности необходимым образом.

Спаркс смотрел на Дойла с равной долей симпатии и беспристрастности.

– Ловлю вас на слове, – помолчав, ответил он. – У вас с собой талисман, который я дал вам?

– Да, вот он, – проговорил Дойл, вытаскивая из кармана серебряную вещицу.

– Возьмите его в левую руку, пожалуйста.

– Госпожа Блаватская посоветовала мне сделать из него амулет.

– Да, вреда от этого не будет, только пусть он будет скрыт от посторонних глаз, – сказал Спаркс, вынимая из-под рубашки точно такой же амулет. – А теперь поднимите правую руку и повторяйте за мной.

– Это что, какой-нибудь ритуал в духе масонов? – усмехнулся Дойл.

– Слушайте, Дойл, у нас мало времени…

– Конечно. Давайте.

Спаркс закрыл глаза и стоял так довольно долго, погружаясь в состояние транса. Дойл хотел уже прервать молчание, но в этот момент Джек заговорил:

– Пусть Свет из глубин Божественного Разума станет Светом в умах людей. И пусть станет Светом на Земле…

Дойл повторял загадочные слова, пытаясь постичь их смысл. Божественный Разум – Свет… Свет в форме знания – мудрость…

– …И пусть то, что называется волей Божьей, войдет в души людей и направит их на путь истинный – путь, известный Учителям, служителям истины.

А вот это сложнее. Нечто нехристианское, хотя и не богохульство. Учителя? Блаватская тоже пишет о них, о мудрецах, бесстрастно наблюдающих проявления человеческой глупости. В каждой цивилизации место их пребывания называлось по-разному: Олимп, Валгалла, Шамбала, Небеса…

– И пусть среди рас человеческих осуществится Замысел. Осуществится в Любви и Свете и закроет дверь, за которой таится Зло.

Дверь, за которой таится Зло… Дойлу не терпелось вставить, что он, Дойл, к сожалению, не может указать, где эта дверь, но он слышал своими ушами, как в нее яростно колотится Зло.

– И пусть Любовь, и Свет, и Сила осуществят Замысел на Земле.

"Замысел… Чей замысел? – спросил себя Дойл. – Как, интересно, собираются его осуществлять? И кто? Может, и я теперь – один из них?"

– А дальше что? Следует ли скреплять эту клятву каким-нибудь особым завершающим рукопожатием? – поинтересовался Дойл.

– Нет. Это все, – ответил Спаркс, пряча амулет.

– Что означает эта клятва, Джек?

– А как вы ее понимаете?

– Творить добро и бороться со злом, – пожал плечами Дойл.

– Вот и отлично. Для начала подходит, – произнес Спаркс и зашагал по тропинке.

– Для таких задач, мне кажется, ритуал несколько простоват.

– Однако звучит вдохновляюще, согласитесь, – заметил Спаркс.

– Да, хотя я думал, будет что-то более торжественное: с упоминанием имени королевы, словами о верности нации и все такое… похожее на клятвы рыцарей времен короля Артура. А эта клятва выдержана в духе пантеизма и обращена ко всем.

– Рад, что вам это понравилось, – улыбнулся Спаркс.

– А что означает этот талисман?

– Дойл, все, что я мог, я уже сказал, – устало проговорил Спаркс. – Знать больше не в ваших интересах.

Они шагали по тропинке между полями, которые тянулись до самого горизонта. По солнцу Дойл определил, что они движутся на восток.

Голод давал знать о себе, и настроение Дойла стало портиться. Да, конечно, этот Спаркс умеет таскать каштаны из огня. Ничто в его поведении не говорит о том, что он не тот, за кого себя выдает. Но броня непроницаемости и таинственность, якобы связанная с королевской фамилией, производят неблагоприятное впечатление.

Дойл был не склонен отвергать помощь этого человека и лишать себя приятного общества, но здравый смысл удерживал его от того, чтобы полностью доверять Спарксу. Ему казалось, что он пустился в путешествие в сопровождении экзотического зверя, в силе которого он не сомневается, но коварство которого заставляет быть всегда начеку.

Неплохо бы задать Джеку пару-тройку вопросов похитрее и заставить его прояснить некоторые детали. Тогда составилось бы более точное представление о нем. Хотя и сейчас Дойл мог сделать некоторые выводы. Оставалось дождаться подходящего момента, и по реакции Спаркса, который будет либо все отрицать, либо признает свою ложь, появится возможность судить об остроте положения.

Они шагали по узкой тропе, вдоль которой тянулась живая изгородь, изредка прерывавшаяся остатками древней каменной стены. Дойл без особого любопытства поглядывал на эти руины, но понять, что это такое, он не мог и, готовый задать вопрос, обернулся к Спарксу.

– Это древняя римская дорога, – пояснил Джек. – Торговый путь, который выходит к морю.

– Вот как! Значит, мы направляемся к морю? – поинтересовался Дойл.

– Правда, им пользовались задолго до того, как римляне переправились через Ла-Манш, – продолжал Спаркс, не обращая внимания на вопрос Дойла. – Этот путь был известен древним кельтам, а раньше доисторическому человеку. Удивительно, верно? Одной и той же дорогой пользуются представители разных эпох, отделенных друг от друга целыми тысячелетиями…

– Вероятно, потому, что это удобно, – прокомментировал Дойл, не особенно задумываясь. – Рождается новое поколение и видит – вот она, дорога! Зачем мучиться и прокладывать новую?

– И в самом деле, зачем? – с улыбкой заметил Спаркс. – Лишь бы было удобно. Ведь именно в этом человечество видит смысл, разве нет, Дойл?

– Ну, в известной степени…

– А как по-вашему, почему наши доисторические предки проложили дорогу именно здесь?

– Потому что, вероятно, это кратчайший путь между двумя точками, я так думаю.

– А не могло быть так, что эту дорогу проложили там, где была тропа диких зверей, на которых охотились древние люди? – спросил Спаркс.

– Вполне возможно.

– Но почему звери протоптали тропу именно здесь? – продолжал Спаркс как заправский софист, шаг за шагом подводящий ученика к осознанию истины.

– По всей видимости, это было связано с доступом к воде и добычей пищи.

– То есть с необходимостью.

– Вся жизнь животных построена на необходимости.

– Дойл, вы когда-нибудь слышали о китайском учении фэн-шуй?

– Нет, не приходилось.

– Так вот, китайцы считают, что земля, подобно человеческому телу, – живой организм с кровеносной системой, нервами и другими важными органами, которые постоянно обеспечивают ее жизнеспособность.

– Да, я знаю, что их древняя медицина строилась именно на этом утверждении, – добавил Дойл, не понимая, какое это может иметь отношение к римской дороге в Эссекс.

– Совершенно верно. По фэн-шуй земля обладает жизненной силой, и человек может достичь гармонии с ней. Адепты фэн-шуй обучаются и посвящаются в сан так же, как и другие священнослужители. Они постоянно развивают способности к восприятию этой силы и правильному ее использованию. Строительство храмов, дорог, жилищ в древнем Китае, история которого насчитывает более пяти тысяч лет, осуществлялось в строгом соответствии с принципами фэн-шуй.

– Невероятно, – покачал головой Дойл.

– Если забыть о том, что доисторический человек не был большим чистюлей, не умел абстрактно мыслить и так далее, чем в таком случае он обладал, чему мы могли бы позавидовать?

– Он все умел делать собственными руками, – ответил Дойл, пытаясь сообразить, куда клонит Спаркс.

– Он жил в гармонии с природой, – проговорил Спаркс, словно не заметив ответа Дойла. – Первобытный человек был неотделимой частью природы.

– Ну да. Благородный дикарь, Руссо и прочее.

– Именно. И результатом этой гармонии с природой явилась необыкновенная чувствительность древнего человека к земле, по которой он ходил, к лесам, в которых охотился, к ручьям, из которых пил. Ему не надо было изучать фэн-шуй, ибо он рождался с этим, как рождаются звери, охота на которых давала ему пищу и, следовательно, жизнь.

– Вы хотите сказать, что тропы, проложенные древними, совпадали с силовыми линиями земли? – спросил Дойл.

– Да. Пересекая местность, казалось бы, совершенно произвольно, эти тропы, быть может, являются не чем иным, как электромагнитной "нервной" системой планеты.

– А могут быть и просто дорогами, – не без иронии заметил Дойл.

– Могут. Но что вы скажете в ответ на то обстоятельство, что именно на пересечении этих силовых линий, там, где… неважно, как вы это назовете, китайцы называют эти точки "дыханием дракона", – словом, в местах, где находятся высшие точки этой пульсирующей энергии, древние люди возводили храмы и другие культовые сооружения, а теперь там стоят христианские церкви, которые мы посещаем?

– Я отвечу, что все это требует детальной проверки.

– В Англии таким местом является Стоунхендж и древнее аббатство в Гластонбери. А Вестминстерское аббатство, построенное на месте римского храма Дианы, стоит на пересечении самых мощных энергетических линий во всей Англии. Говорит вам это что-нибудь?

– "Есть многое на свете…"

– Да, Горацио. Еще более захватывающей картина становится, если вспомнить, что бог Гермес (древние греки отлично знали о существовании этих линий, можете нисколько не сомневаться) был не только богом плодородия, как и богиня Диана, но и богом дорог. Наши предки кельты, отдавая дань почитания Гермесу, ставили каменные столбы на пересечении наиболее важных дорог. Думаете, обычные указатели? А может, это были своеобразные проводники энергии Земли?

– Но кельты не поклонялись греческим богам, – возразил Дойл, не зная, что еще сказать.

– Верно. Но у кельтов был бог Тевтат, кельтский Гермес. После завоевания Британии Римом сам Цезарь удивлялся тому, как легко было убедить кельтов поклоняться Меркурию, то есть все тому же Гермесу. Тевтат всегда изображался с корзиной в руках, обвитой змеей, а Гермес и Меркурий – с жезлом.

– Только жезл обвивают две змеи, – заметил Дойл.

– А что символизирует жезл? – спросил Спаркс.

– Искусство врачевания.

– Вот именно. Представьте, что кому-то удалось подчинить себе змея, дракона или, иначе, силу Земли, – естественную силу, Дойл. Такой человек получает дар врачевателя. А что, если в мифологии кельтов дракон понимается не в буквальном смысле слова? Помните, какой дар обретает Георгий-Победоносец, "повергающий змея"?

– Ну, знаете ли, Спаркс…

– Дар врачевания болящих! Бесстрашный воин, вступая в битву с драконом, вонзает копье не в примитивного змея, как могли бы подумать, а в туго закрученное кольцо природных сил. Это все равно что подключиться к источнику неисчерпаемой энергии. Именно поэтому Георгий стал одним из главных канонизированных святых Англии. Энергия, Дойл, физическая энергия нашей планеты, которая пронизывает насквозь все и вся. А мы настолько слепы и заняты всякими пустяками, что даже не в состоянии осмыслить ее…

От этих рассуждений Спаркса у Дойла раскалывалась голова. "Может, под этими камнями пролегает мощная силовая линия, которая высасывает из меня все соки?" – усмехнулся про себя Дойл.

– А как впервые цивилизованное человечество попыталось использовать эту мощь Земли? Для чего возводились древние храмы? Думайте, Дойл, думайте!

Дойл силился ответить:

– Для жертвоприношений?

– Для врачевания! "Исцели больного, воскреси из мертвых!" Человек обращался к богу с этой мольбой, потому что в одном лице для него воплощались и врач, и бог. Совсем как два змея, обвившиеся вокруг силовой линии. Подумать только, Дойл! – возбужденно воскликнул Спаркс, будто сам поражаясь удивительному умозаключению. – Вы помните, кто был старшим сыном Гермеса?

– Простите, не помню, – сказал Дойл, вконец измученный.

– Бог Пан, бог земли и плодородия. Христиане его отвергли, считая Дьяволом, ибо старик Пан, любивший повеселиться, отличался невероятной сексуальностью, что в христианстве считалось одним из самых смертных грехов.

– Какая жалость…

– Бог Пан был ужасным озорником: ему доставляло удовольствие спрятаться в зарослях и, дождавшись появления одинокого путника, выскочить из засады и до смерти испугать бедолагу, которого охватывал панический страх.

– Извините, Джек, но я жутко хочу есть, – сказал вдруг Дойл. Пейзаж, несмотря на светлую буколическую красоту, казался ему угрожающе безлюдным.

– Ну разве не удивителен ум человека? – воскликнул Спаркс, пропуская мимо ушей жалобу Дойла. – Начав с простого камня на дороге, напомнившего нам о философии фэн-шуй, мы добрались до самого бога Пана. Может, от этой старой дороги действительно исходит энергия, а, Дойл? Я чувствую ее прилив!

Дойл вытер вспотевший лоб платком, едва слушая Спаркса, который с явным удовольствием вернулся к изначальной точке своих рассуждений.

– Если эта теория насчет силовых линий Земли справедлива, то как вы объясните тот факт, что дорога находится в столь плачевном состоянии? – вернулся к разговору Дойл, находя удовлетворение в своей язвительности.

– Ваше замечание, Дойл, выражает самую суть трагедии современного человека. Утратив связь с природой, мы полностью дискредитировали себя. Мы превратились в гостей в собственном доме и ведем себя по принципу: "После нас хоть потоп". Адски дымящие фабричные трубы Лондона, отравленный воздух, угольные шахты, похожие на преисподнюю, безжалостная эксплуатация детского труда… Человеческая жизнь теперь гроша ломаного не стоит. Эти руины красноречиво свидетельствуют о том, что наша цивилизация стремительно приближается к своему закату.

У Дойла звенело в ушах. От голода и жары, непривычной в это время года, он чувствовал тошноту. Странно, Спаркс почти перестал его раздражать. В глазах рябило, и за струящейся дымкой миража Дойл ничего не видел.

– Что это? – спросил он, обернувшись назад.

То спускаясь, то поднимаясь по волнистым холмам, они словно окунались в горячий воздушный поток. Как будто на них налетала птица с гигантскими крыльями, от ритмичных взмахов которых кружилась голова.

– Может, нам лучше уйти с этой дороги? – спросил Дойл.

– Нет, все в порядке, – спокойно ответил Спаркс.

– Вы в этом уверены, Джек? – переспросил Дойл.

– Уверен, – твердо произнес Спаркс.

Очень скоро у них за спиной послышался стук копыт. Лошадь неслась галопом, и когда она вынырнула из-за дрожавшей дымки миража, то оба путника увидели, что это всадник в черном плаще. Натянув поводья, всадник перешел на рысь. Дойл еще издали узнал во всаднике возничего Барри.

– Ба-а, да это же Барри. Не так ли, Джек? – улыбаясь, спросил Дойл.

– Нет, это не Барри, – сказал Спаркс, направляясь навстречу всаднику.

Всадник спешился. "Нет, это все-таки Барри, – решил Дойл, пристально вглядываясь в лицо парня. – Опять шуточки Спаркса".

– Молодчина, Ларри, теперь нам можно не волноваться, – сказал Спаркс, пожимая руку молодого человека.

– Глаз у меня вострый, сэр. И беспокоиться вам ни к чему, – сказал Ларри.

"Нет, это Барри", – по-прежнему считал Дойл.

– Ларри имеет в виду, что нашел нас по ягодам и зернам, которые я разбрасывал по дороге, – пояснил Спаркс. – Лучшего следопыта, чем Ларри, не найти во всей Англии.

– След-то был яснее ясного, – скромно добавил Ларри.

"Этот парень тоже из Ист-Энда, – подумал Дойл, – и, как и Барри, такой же ловкий и сильный на вид. Курчавые русые волосы и веселые голубые глаза точно как у Барри. Хотя почему "как у Барри"? Это он и есть", – поправил себя Дойл, все еще убежденный, что видит перед собой именно Барри.

– Ларри и Барри – братья, – улыбнулся Спаркс, насмешливо поглядывая на Дойла, – братья-близнецы.

– Точно так, сэр, всегда ими были. Только Барри наградили шрамом, сэр, которого на моей физиономии нет, если вы изволили заметить, – пришел на помощь Ларри, в доказательство повернувшись к Дойлу в профиль.

– Действительно, шрама нет, – кивнул Дойл. – Никакого шрама.

– В определенных кругах Лондона о Ларри и Барри ходят легенды, – сказал Спаркс. – Они лучшие из домушников, которых мне когда-либо доводилось встречать.

– Домушников? – не понял Дойл.

– Взломщиков, сэр, – улыбнулся Ларри так, словно его представляли на светском рауте. – Понемногу приворовываем при случае. Словом, всякими там отвертками, стамесками и сверлами орудовать умеем. Понимаете, да, сэр?

– Думаю, понимаю, – обескураженно произнес Дойл.

– Отличнейшая пара, – улыбнулся Спаркс. – Никому никогда и в голову не приходило, что орудовали близнецы. В своем деле они дадут фору любому.

– Мы, конечно, без образования, сэр, но кое-чему все-таки научились. Очень даже научились, сэр, – пояснил Ларри.

– Вам еще представится случай, Дойл, оценить их искусную работу. Скажем, один остается в городе и сидит в пабе, попивая пиво и всячески привлекая к себе внимание, а другой в это время…

– Именно так, сэр. Это очень важный пункт нашей работы, – серьезно проговорил Ларри. – Вроде как устраиваем представление, сэр, чтоб все видели. Барри, он петь умеет. Что хотите споет. А я больше по части рассказов мастер.

– В общем, пока один находится на глазах у широкой публики, другой промышляет.

– Да-а, если уж доводится обчистить какое местечко, то убраться надо с полным мешочком и чтоб комар носа не подточил, – подмигнул Ларри.

– Они могут прошмыгнуть, как мыши, и пробираются в такие места, куда, кажется, проникнуть невозможно, – продолжал Спаркс.

"Что-то уж слишком он радуется", – подумал Дойл.

– Знаете, сэр, Барри, он здорово умеет съеживаться, если где тесновато, и складывается прямо пополам вроде как зонтик.

– На публике они никогда вместе не появляются. Так что, если одного из них хватали за руку на месте преступления, две дюжины посетителей паба клялись, что обвиняемый весь вечер веселил их компанию. Безупречное алиби.

– Так оно и было, сэр. В точности так, – вздохнул Ларри. – Да только однажды ночью Барри пришлось туговато. Он большой ухажер, наш Барри, да. Трагический недостаток. Вот я и говорю, что в ту ночь он ухлестывал за дочкой мясника и осаждал эту куколку, ну прямо как крепость какую. Только чем больше эта красоточка сопротивлялась, тем ловчее выступал Барри. Настоящий солдат на поле битвы: все орудия в ход пустил. Но действовал вполне достойно, сэр, да. И уже все препоны миновал и добрался было до ее "святая святых", ну да, прямо там, в лавке, а тут ее папаша преподобный является. Только его и ждали, в четыре-то утра. И не успел Барри подштанники натянуть, как тот рубанул его тесаком по лицу и располосовал щеку до самой кости.

– Ларри, кое-какие подробности можно было бы опустить, – вмешался Спаркс.

– Вы правы, сэр. Извините, сэр, – с готовностью произнес Ларри, заглядывая в глаза Дойл а, чтобы убедиться, не обидел ли он его грубым словом.

– По вас с братом давно плачет одно заведение, мне так кажется, – язвительно проговорил Дойл. – Я имею в виду тюрьму.

– Само собой, сэр. И можете не сомневаться, мы с Барри там бы и гнили по сей день – и вполне заслуженно, – не пожалей нас мистер Спаркс, благослови его Господь.

– Это скучная история, Ларри, и не будем принуждать нашего милейшего доктора выслушивать ее, – произнес Спаркс тоном, не терпящим возражений. – Скажите лучше, не заметили ли вы кого-нибудь по дороге сюда?

– С ответственностью заявляю, сэр, что место вашего пребывания после побега остается нераскрытым.

– Хорошая новость. Ну, друг мой, а что вы нам привезли из еды?

– Извиняюсь за свою глупость, джентльмены, я тут болтаю языком, а у вас кишки, верно, подвело от голода.

Оказалось, что Ларри привез в седельном мешке такую уйму провизии, что, начни он с нее, а не с описания злоключений Барри, Дойл, возможно, не стал бы судить о заблудших братьях столь строго. Здесь были сэндвичи, жареная ветчина со специями и отличный ростбиф, а также острый "чеддер", индюшатина в майонезе, кусочки баранины в белом соусе. Кроме того, имелись пакетики с орешками и сладостями и, конечно, бутылки с водой и пивом. И что поразительно, Ларри захватил смену белья.

Они устроили настоящий пир у обочины, отпустив лошадь пастись на поле. Ларри рассказывал о шагах, предпринятых ими за последние сутки. Он остановился в одной из привокзальных гостиниц Кембриджа и, как ему было велено, ждал известий от Барри. По получении сообщения из Лондона, в котором брат поведал о том, как ловко ему удалось сбить преследователей с толку, закружив их по городу, Ларри быстренько оседлал лошадку и пустился на поиски Спаркса и Дойла.

Слушая Ларри, Дойл был вынужден признать, что не может найти ни малейшей зацепки, которая подсказала бы ему, что же в действительности связывает Спаркса с близнецами, работавшими на него, и, по всей видимости, давно. Спрашивать об этом Спаркса было неловко, однако сам факт, что он находится в одной компании с закоренелым преступником (даже если предположить, что Ларри исправился), пробуждал в Дойле ветхозаветное неприятие, которое не могли победить ни сэндвичи, ни пиво.

Основательно подкрепившись и переодевшись, Спаркс и Дойл снова зашагали по древней римской дороге, пропустив Ларри вперед. Сидя верхом на лошади, он оглядывал окрестности. Развевающийся плащ Ларри напоминал Дойлу о встрече в таверне.

– Кто за мной гонится, Джек? Кто был тот человек в черном, которого я видел прошлой ночью? – спросил Дойл.

Тень пробежала по лицу Спаркса.

– Я не совсем уверен, – неохотно проговорил он.

– Но вы догадываетесь о чем-то? – упорствовал Дойл.

– Возможно, это человек, которого я ищу очень давно. И вчера впервые за многие годы я видел его так близко. Именно из-за него я присутствовал на сеансе.

– Значит ли это, что этот человек имеет определенное отношение к тому дьявольскому содружеству, о котором вы рассказывали?

– Думаю, что он их предводитель.

– И вы с ним знакомы! Не так ли? – догадался Дойл.

Спаркс бросил на него пронзительный взгляд. К изумлению Дойла, в глазах Спаркса промелькнул испуг. "Ну и ну!" – с удивлением подумал Дойл.

– Возможно, – холодно ответил Спаркс, нахмурив брови. Нечаянно выказанный им испуг неожиданно приблизил этого странного человека к Дойлу, сделав чуть более земным и понятным.

– Джек, а вам ни разу не приходило в голову, что у меня почти нет оснований верить вам? – осмелев, спросил Дойл.

– Приходило, – коротко бросил Спаркс.

– Должен признаться, я обычно полагаюсь на интуицию, а все эти ваши сказки, которые вы мне рассказываете… Почему бы не поискать другое, более достоверное объяснение тому, что происходит со мной?

Спаркс пожал плечами, потом произнес:

– А что, в конечном счете, есть наша жизнь? Сказки, придуманные нами для того, чтобы земное существование не казалось бесцельным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Здесь: общественного мнения (лат.).

Вернуться

2

Пачули – пахучее индийское растение, из листьев и веток которого добывается эфирное масло, служащее основой духов. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться