# Стеклянные книги пожирателей снов

Гордон Далквист

Нью-йоркский драматург Гордон Далквист проснулся знаменитым, что называется, в одночасье, – когда издательство «Пингвин» предложило ему контракт стоимостью два миллиона долларов на дебютный роман «Стеклянные книги пожирателей снов» и его будущее продолжение.

Итак, действующие лица:

Мисс Темпл прибыла в город вовсе не на поиск приключений – она ищет мужа. Но когда ее жених Роджер Баскомб, восходящая звезда в секретариате министерства иностранных дел, ни с того ни с сего разрывает их помолвку, мисс Темпл решает выяснить почему. Она тайком следует за Роджером на зловещий бал-маскарад, и ее с головой затягивает кровавый – в самом буквальном смысле слова – водоворот…

Кардинал Чань – наемный убийца, широко известный в узких кругах. Обнаружив, что его очередная цель – полковник драгун в красном мундире и карнавальной маске – уже убита, он твердо решает найти истинных виновников и вынужден теперь спасаться как от них, так и от своих бывших работодателей…

Доктор Свенсон призван отнюдь не только следить за здоровьем вверенного его попечению наследного принца Мекленбургского, но и спасать того из различных опасных ситуаций. Обычно речь не более чем о последствиях очередного кутежа или дебоша, но сейчас принц стал жертвой некоего дьявольского «процесса», угрожающего самой душе человеческой…

Пути их пересекутся.

> Время, проведенное в вымышленном городе, требует внимания и терпения. Людям, которым обязана своим появлением эта книга, я приношу мои благодарности, используя представившуюся здесь возможность.

> Лиз Даффи Адамс, Дэнни Барору, Карен Борнат, Венисии Баттерфилд, CiNE, Шеннону Дейли, семейству Дейли, Барту Де Лоренцо, Майнди Эллиотт, помещению для допросов, «Изысканным царствам», Лоре Фланаган, Джозефу Гудричу, Аллену Хану, Карен Хартман, Дэвиду Левайну, Бет Липке, Тодду Лондону, Хонор Маллой, Биллу Месси, Джону Макадамсу, Э. Дж. Маккарти, Патрисии Маклолин, «Мессалине», Дэвиду Миллману, Эмили Морс, Новым драматургам, Octocorp@30th & 9th (RIP), Сьюки О'Кане, Тиму Паулсону, Молли Пауэлл, Джиму иДжилл Пратцонам, Кейт Уиттенберг, Марку Уортингтону, Маргарет Янг.

> А также моему отцу, сестре и моему кузену Майклу.

> Гордон Далквист

## Глава первая. ТЕМПЛ

С того дня, когда она сошла с корабля в порту, до получения письма от Роджера на хрустящей министерской бумаге, подписанного его полным именем, – горничная подала ей это письмо за завтраком на серебряном подносе – прошло три месяца. На завтрак были вареные яйца, от которых поднимался легкий парок, а с Роджером она к тому времени не виделась уже неделю. Сначала его вызвали в Брюссель. Потом он должен был отправиться в имение своего престарелого дядюшки – лорда Тарра. Потом его ни на шаг не отпускал от себя министр, потом заместитель министра, потом с безотлагательной просьбой обратилась его кузина, которой срочно понадобилась консультация по вопросу спорного наследства. Но потом мисс Темпл случайно оказалась в одной кондитерской с той самой кузиной. Звали ее Памела, она носила огромный парик – в то самое время, когда Роджер вроде бы должен был утешать ее, – и единственным источником раздражения Памелы было отсутствие в кондитерской сладких булочек. Мисс Темпл почувствовала, что ее пробирает дрожь. Прошел еще день, но никаких известий от Роджера так и не поступало. Сегодня за завтраком она получила наконец его письмо – он разрывал их помолвку; кончалось письмо просьбой – ни при каких обстоятельствах не попадаться ему на глаза. О мотивах своего решения Роджер умалчивал.

Даже мысль о возможном разрыве отношений никогда не приходила ей в голову. На манеру, в которой это было сделано, она почти не обратила внимания, – что уж говорить, она бы и сама не стала стесняться в выражениях (да при случае и не стеснялась), но сам этот факт больно ранил ее. Она попыталась было перечитать письмо, но тут обнаружилось, что видит она все как в тумане, правда, мгновение спустя поняла, что виной тому слезы в ее глазах. Она отпустила горничную и тщетно попыталась намазать маслом хрустящий ломтик хлеба, потом аккуратно положила нож на стол, встала, поспешно направилась в спальню и легла на кровать, свернувшись калачиком; ее тонкие плечи стали сотрясаться в беззвучных рыданиях.

Целый день не выходила она из комнаты, отказываясь от всего, кроме горького черного чая, но даже чай разбавляла водой (без молока, без лимона), пока он не становился не просто слабым, а даже неприятным на вкус. Ночью она снова рыдала в темноте и одиночестве, голодная и потерявшая опору в жизни, наконец ее подушка намокла от слез до такой степени, что лежать на ней стало невозможно. На следующий день она с красными кругами под глазами и растрепавшимися кудряшками проснулась в скомканных простынях, увидела бледный зимний свет (мисс Темпл терпеть не могла зиму) и вновь исполнилась решимости заняться своим делом, а не впадать в отчаяние.

Ее мир изменился – она была образованной девушкой и отдавала себе отчет, что такие вещи случаются в жизни, – но вряд ли это означало, что она должна покориться судьбе. Покорность мисс Темпл проявляла в исключительно редких случаях. Напротив, некоторые даже считали ее дикаркой, если не откровенным маленьким чудовищем, потому что ростом она была невелика и от природы резка в суждениях и поступках. Она выросла на жарком острове, где вовсю использовался рабский труд, а поскольку была девочкой чувствительной, это оставило на ней отметину, как от удара бича; впрочем, была здесь и несомненная польза – она стала закаленной, готовой к любым ударам судьбы и надеялась, что такой и останется.

Ей было двадцать пять – давно пора замуж, но несколько лет, перед тем как ее отправили за море в общество, она отвергала предложения потенциальных женихов, недостатка в которых на острове не было. Она была богата, насколько может быть богатой владелица плантации, и достаточно проницательна, чтобы понимать: претендентов, вполне естественно, больше интересовало ее состояние, но не принимала это близко к сердцу. Вообще-то она почти ничего не принимала близко к сердцу. Исключением (хотя она обнаружила, что никак не может объяснить это себе, а отсутствие каких-либо приемлемых объяснений выводило ее из себя) был Роджер.

Мисс Темпл занимала номер в модном отеле «Бонифаций», впрочем вполне пристойном; в номере имелись две гостиные, столовая, гардеробная, спальня, комната для двух ее горничных, еще одна гардеробная и спальня для ее престарелой тетушки Агаты, которая жила на выделенный ей небольшой доход с плантации и обычно либо спала, либо пила чай, но при этом годилась на роль компаньонки, хотя и страдала рассеянностью. Агата, с которой мисс Темпл впервые встретилась, только сойдя с корабля на берег, была знакома с семейством Баскомбов. Вполне естественно, что Роджер оказался первым человеком (достаточно привлекательным и занимавшим высокое положение в обществе), которому была представлена мисс Темпл, и она, будучи серьезной и сдержанной молодой женщиной, сочла, что дальнейшие поиски можно прекратить. Роджер, со своей стороны, всем поведением давал понять, что находит ее красивой и обаятельной, и они обручились.

По всем меркам партия была прекрасная. Не говоря уже о мнении самого Роджера, даже те, кто находил прямоту мисс Темпл невыносимой, признавали ее природную прелесть, компенсирующую этот недостаток. Они также с готовностью признавали ее богатство. Роджер Баскомб был восходящей звездой в министерстве иностранных дел и уже достиг весьма влиятельного положения. Он был из тех мужчин, что прекрасно выглядят, если хорошо одеты, не был замечен ни в каких смертных грехах, и ко всему этому живот у него был меньше, а подбородок больше, чем у всех Баскомбов на протяжении двух поколений. Вместе они пробыли всего ничего, но для мисс Темпл это было очень насыщенное время. Они успели отведать невообразимое количество блюд, бродили по паркам и посещали галереи, преданно заглядывали друг другу в глаза, обменивались нежными поцелуями. Все это было для нее в новинку – и рестораны, и живописные салоны, в которых были выставлены картины. Размер рам и необычность сюжетов вынуждали мисс Темпл присесть на несколько минут перед холстом и крепко прижать ладони к глазам. Ее мир внезапно наполнило огромное количество людей, запахи, музыка, шумы, манеры и все эти новые слова, а также ощущения от ладони Роджера на ее талии, его добродушные насмешки (даже если они были в ее адрес, она, как это ни странно, ничуть против них не возражала) и его собственные запахи – мыла, бриолина, табака, чернил, воска и лака, идущего от столов с зелеными суконными столешницами, – и наконец опустошительная смесь ощущений, которые она испытывала от прикосновения его чувственных губ, волос, его нежного настойчивого языка.

* * *

Но мисс Темпл, выйдя к завтраку, хотя и с лицом в красных пятнах и припухлым у глаз, на яйца и хлебцы набросилась с обычным аппетитом и робкий вопрос в глазах горничной отмела единственным прищуренным повелительным взглядом, который пресек всякую попытку выразить сочувствие. Агата все еще спала. Предыдущим днем мисс Темпл поняла (по хрипловатому, настойчивому, пахнущему фиалками дыханию), что ее тетушка топчется по другую сторону двери ее, мисс Темпл, затворничества (как она сейчас о нем думала), но и этот разговор был ей ничуть не нужен.

Она пустилась прочь из отеля, одевшись в простое, но подчеркнуто элегантное платье с зелеными и золотыми цветами и в сапожки зеленой кожи до колен, взяла зеленую сумочку и решительно направилась в квартал дорогих магазинов, которыми пестрели улицы на ближайшем берегу реки. Покупки ее не очень интересовали – она была одержима идеей, что, глядя на собранные в одном месте товары, проделавшие путь из разных уголков земли до этих магазинов, она сможет по-новому взглянуть на свое новое положение. С этой мыслью она нетерпеливо, даже беспокойно переходила от прилавка к прилавку. Ее взгляд ни на секунду не останавливался – ткани, резные шкатулки, посуда, шляпки, безделушки, перчатки, шелка, духи, бумага, театральные бинокли, шпильки, перья, бусы и веера. Мисс Темпл нигде не задержалась и быстрее, чем ей это казалось возможным, оказалась в другой стороне квартала – на краю площади Святой Изобелы.

Над ней было облачно-серое небо. Она развернулась и пошла назад, вглядываясь еще пристальнее в каждый из экзотических прилавков, но так и не нашла ничего такого, что, как крючок, зацепило бы – будь она рыбой – ее внимание. Повернув к отелю, она с недоумением спросила себя: что все же у нее на уме? Почему (если она ясно ощущала это новое для нее чувство утраты и по-новому смотрела на самое себя) ничто (даже прелестнейшая резная уточка) не пробудило ее интереса? Напротив, у каждого предмета она чувствовала, будто что-то толкает ее, какой-то мучительный зуд, название которого она не знает, влечет ее все дальше и дальше, к какому-то неизвестному радостному удивлению. Ей досаждало, что она понятия не имеет, что это может быть, но она тешила себя тем, что ее поиски не бесцельны и необходимый предмет, если он существует, непременно привлечет ее внимание, когда попадется на глаза.

И тогда она, мыслями пребывая где-то в другом месте, с решительным вздохом развернулась и в третий раз пошла по тем же магазинам; пересекая площадь в направлении монументального комплекса министерских зданий, она поняла, что не в силах сосредоточиться. Дело было не столько в каких-то ее недостатках или в очевидном превосходстве соперницы (личность которой она пыталась отгадать просто из любопытства), а в том, что с ней произошло нечто совершенно из ряда вон выходящее. Так или иначе, это отнюдь не означало, что она выбита из колеи, или что у нее нет перспектив, или что будущие романы Роджера Баскомба хоть капельку волнуют ее.

Невзирая на эти мысли, мисс Темпл, дойдя до середины площади, остановилась и, вместо того чтобы идти в направлении зданий, где в этот самый момент, вне всяких сомнений, пребывал в трудах праведных Роджер, уселась на кованую скамью и обвела взглядом статую святой Изобелы в центре площади. Мисс Темпл, которая ничего не знала о сей святой мученице и не страдала излишней набожностью, была выведена из равновесия вызывающей вульгарностью этого памятника: женщина, цепляющаяся за бочку, поднятую на гребень волны, порванные одежды, растрепанные волосы, тут же – остатки кораблекрушения, вода вокруг взбаламучена множеством змей, они обвили ее мельтешащие в воде ноги, пробрались под ее одежду, оплели ее шею, но она все же открыла рот, взывая к небесам, и крик ее, как можно увидеть, был услышан двумя ангелами – крылатые, в длиннополых одеяниях, они, расположившись над головой Изобелы, бесстрастно наблюдали за катастрофой. Мисс Темпл вполне оценила размер сего монумента, но тем не менее памятник поражал ее своей грубостью и неправдоподобием. Будучи уроженкой острова, она могла поверить в кораблекрушение и даже в змей, но вот ангелы казались ей не на месте.

Глядя в невидящие каменные глаза навечно обрученной со змеями Изобелы, она, конечно же, понимала, что эта сцена ее мало волнует. Взгляд мисс Темпл наконец-то переместился в область ее истинного интереса – к комплексу белых зданий, и тут в ее голове почти мгновенно возник план, тут же получивший разумное обоснование. Она принимала тот факт, что навечно разделена с Роджером, – возобновление отношений с женихом ни в коей мере не составляло ее цели. На самом деле она жаждала одного – объяснения. Был ли этот отказ вызван чисто прагматическими мотивами? Роджер предпочел остаться в одиночестве, чем обременять себя семьей? Соображения карьеры диктовали ему такое поведение? Или, может, дело было в другой женщине? Или же тут вмешались какие-то непредвиденные обстоятельства, о которых она даже не догадывалась? Все эти варианты в ее голове были равноправны, но от них зависело то, как мисс Темпл справится с утратой и как она станет выстраивать свою будущую жизнь.

Она полагала, что без труда сможет его найти. Роджер был человеком привычек, и, хотя его присутственные часы были нерегулярны, обед оставался обедом, и когда бы он ни обедал, делал он это в одном и том же ресторане. Мисс Темпл зашла в книжную лавку на другой стороне улицы, где (поскольку она так долго простояла у полок, что уйти без покупки показалось ей неприличным) она, следуя какому-то внутреннему побуждению, выбрала «Жития святых, в морской пучине свой крест принявших», в четырех томах, с иллюстрациями. Книги были достаточно поучительны, что оправдывало ее стояние у стеллажа, где она якобы разглядывала цветные иллюстрации, а на самом деле наблюдала из витрины за Роджером, который сначала вошел в тяжелые двери на другой стороне улицы, а потом, час спустя, вышел оттуда в одиночестве. Он направился прямо во внутренний дворик министерства. Мисс Темпл попросила доставить покупку в отель и вышла на улицу, чувствуя, что не только не добилась цели, потратив время на пустую слежку, но и совершила дурацкий поступок.

Когда она пересекла площадь в обратном направлении, ей удалось убедить себя, что она вовсе не так уж безнадежно глупа, а просто не искушена в слежке. Бессмысленно было вести наблюдение вне ресторана. Только находясь внутри, могла она определить, обедает Роджер в одиночестве или нет, и если он обедает не один, то с кем именно? Ей было просто необходимо знать это. Далее, если он, конечно, не бросил ее только ради своей карьеры (в чем она, язвительно усмехаясь про себя, сомневалась), то вряд ли ей удастся что-нибудь узнать, наблюдая за ним в течение рабочего дня. Ясно как божий день, что все что-нибудь существенное можно было бы узнать, проследив за ним после того, как он покинет служебный кабинет. И вот на сей раз, перейдя площадь и снова оказавшись в торговом квартале, она вошла в лавочку, на витрине которой были выставлены всевозможные чемоданы, корзины, дорожные гетры, пробковые шлемы, фонари, телескопы и невообразимый набор тростей на любой вкус. Когда она появилась некоторое время спустя после нелегких переговоров, на ней был темный плащ с большим капюшоном и несколькими весьма хитроумно устроенными карманами. После посещения еще одной лавочки в одном из ее карманов появился театральный бинокль, а в следующей она приобрела для второго кармана блокнот в кожаном переплете и химический карандаш. После этого мисс Темпл выпила чашечку чая.

После чаю и булочки со взбитыми сливками она зафиксировала в блокноте некоторые мысли, предварявшие задуманное ею предприятие, и первые полученные к настоящему времени наблюдения. Тот факт, что у нее теперь было нечто вроде формы и набора инструментов, значительно облегчал ее действия и меньше задевал ее чувства, поскольку задача, требовавшая специального снаряжения, могла показаться объективной, даже научной. Проникшись этими мыслями, она решила шифровать записи, заменяя одни названия другими или прибегая к игре слов, которая сделала бы эти записи нечитаемыми для всех, кроме нее (если ей нужно было написать «министерство», то она писала «Минск» или, скажем, просто «Россия», а сам Роджер в результате сложной цепочки умозаключений из змеи, лицемерно сбросившей кожу, превращался в змею, пляшущую под чужую дудку, а затем, проделав путь от змеи до образа индийского факира, – просто в «Раджу»). Слежка могла затянуться, так что она купила «на ужин» пирожок с мясом. Пирожок в толстой вощеной бумаге тут же исчез в одном из карманов ее плаща.

Хотя зима была уже на исходе, на окраинах города еще оставалась сырость, вечера были холодные и смеркалось рано. Мисс Темпл, зная, что Роджер обычно заканчивает работу в пять, вышла из чайной в четыре часа и наняла экипаж. Заверив для начала кучера, что его труды будут хорошо оплачены, она негромким, не терпящим возражений голосом сообщила ему, что от него требуется: они будут следовать за джентльменом, который, скорее всего, тоже будет в экипаже, и она даст знать о его появлении, постучав по крыше. Кучер кивнул, но ничего не сказал. Она решила: его молчание означает, что такие дела для него привычны, и, почувствовав себя еще увереннее, поглубже забилась в экипаж и в ожидании Роджера приготовила бинокль и блокнот. Когда он появился минут сорок спустя, она чуть не пропустила его – загляделась в соседнее окно через свой бинокль, но какое-то внутреннее чутье заставило ее оглянуться на ворота дворика как раз вовремя: она увидела Роджера, который подзывал экипаж. Он стоял на мостовой с таким уверенным видом, что у мисс Темпл перехватило дыхание, она резко постучала по крыше, и они тронулись следом.

* * *

Острые ощущения погони, усиленные волнением от вида Роджера, – она была уверена, что острота ее переживаний объясняется важностью стоящей перед ней задачи, а никак не оставшимися чувствами к Роджеру, – быстро сошли на нет, когда после нескольких поворотов стало ясно, что Роджер направляется всего лишь к своему собственному дому. И опять мисс Темпл вынуждена была признать, что отставку в его сердце она, возможно, получила вовсе не из-за таинственной соперницы, – вполне вероятно, что он руководствовался мотивами, не имеющими ничего общего с любовными приключениями. Такая вероятность была для нее предпочтительнее. Пока ее экипаж следовал по улицам к дому Баскомба – путь хорошо ей знакомый, потому что не так давно она считала этот дом чуть ли не своим собственным «семейным гнездышком», – она размышляла над тем, какова вероятность того, что из сердца Роджера ее вытеснила другая женщина. Судя по тому, как складывался день Роджера – замкнутый круг: работа, еда, работа, дом, где после ужина он наверняка снова окунется в работу, – напрашивался другой вывод: его безудержное честолюбие оттеснило мисс Темпл на второй план. Это казалось ей глупым, поскольку она считала, что могла бы помочь ему в его устремлениях самыми разнообразными способами – в том числе и закулисными обходными маневрами, но эта его детская логика, по крайней мере, была ей понятна. Она представила себе, как Роджер в конце концов осознает, от чего он бессердечно и глупо отказался, а потом почувствовала настоятельную потребность утешить его в этом неминуемом горе, но тут она увидела, что они уже прибыли к дому Роджера. Его экипаж остановился перед парадным подъездом, а ее – на почтительном удалении в полквартала.

Роджер не вышел из экипажа, а через несколько минут после его прибытия открылась парадная дверь и его слуга Филипс вышел с каким-то объемистым свертком. Через открытую дверь экипажа он передал сверток Роджеру, а от своего хозяина в обмен получил его черную сумку и два объемистых портфеля с бумагами. Филипс унес сии плоды дневных трудов Роджера Баскомба в дом и закрыл за собой дверь. Минуту спустя экипаж Роджера тронулся с места и скоро снова влился в уличное движение. Мисс Темпл постучала по крыше экипажа, и ее тут же отбросило к спинке сиденья – лошади рванулись с места, возобновив преследование.

На улице уже было темно, и мисс Темпл все в большей мере приходилось полагаться на кучера. Даже высунув из окошка голову – в капюшоне, чтобы сохранить инкогнито, – она видела лишь экипажи впереди, но есть ли среди них экипаж Роджера, понять было невозможно. Чем дальше они ехали, тем сильнее тревожило ее это ощущение неопределенности, тем более что теперь с реки стал подниматься туман. Когда они остановились в следующий раз, она и собственных лошадей почти не могла разглядеть. Кучер свесился вниз и указал ей на дверь, которой она до этого не заметила: высокая тенистая арка над внушительной лестницей, ведущей в похожий на пещеру освещенный газовыми светильниками проход. Она посмотрела туда и поняла, что шевеление, которое она поначалу приняла за полчища крыс, на самом деле поток облаченных в темные одеяния людей. Зрелище было абсолютно инфернальное – тошнотворно-желтый портал, окруженный мраком, предлагающий проход в ужасающие глубины.

– Строппинг, мисс, – сообщил ей кучер, а потом в ответ на молчание мисс Темпл: – Вокзал.

Ощущение было такое, будто ей отвесили пощечину, или, по крайней мере, ей представлялось, что именно такое чувство жгучего стыда она испытывала бы, получив пощечину. Конечно же, это был вокзал. Почувствовав вдруг прилив возбуждения, она выпрыгнула из экипажа на мостовую. Быстро сунув деньги в руку кучера, бросилась к мерцающей арке. Вокзал Строппинг. Именно это она и предполагала – значит, у Роджера есть еще какие-то дела.

* * *

Она чуть не впала в отчаяние, решив, что потеряла Роджера, потратив несколько драгоценных секунд, когда замешкалась в экипаже, но спустя несколько мгновений она все же увидела его. Проход под аркой заканчивался широкой лестницей, которая вела вниз – в главный вестибюль, откуда можно было пройти на платформы, – над всем этим пространством нависало кружевное плетение из чугуна на покрытых сажей кирпичных опорах. «Как храм Вулкана», – улыбнулась мисс Темпл, глядя на открывшееся перед ней зрелище и гордясь тем, что смогла сохранить ясность мысли. Присутствия духа ей хватало не только на то, чтобы чеканить сравнения, – она подошла к краю лестницы, держась за фонарный столб, забралась на ограду, и с этой выгодной точки, вооружившись биноклем, принялась искать Роджера в толпе. Она обнаружила его почти сразу же. И опять она не ринулась за ним сломя голову, нет, она проследила его путь до платформы и вагона. А когда сомнений в том, что он вошел внутрь, не осталось никаких, она спустилась с ограждения, решив узнать, куда отправляется этот поезд, а потом уже купить билет.

Она еще никогда не бывала на таких громадных вокзалах – из Строппинга уходили все поезда на север и на запад, – к тому же в многолюдном конце рабочего дня у мисс Темпл возникло такое ощущение, будто она оказалась в муравейнике. Она была хрупкой девушкой невысокого росточка, а потому привыкла, что порой теряется в толпе и на нее не обращают внимания. Но хотя мисс Темпл и знала, что держит путь к большой грифельной доске, на которой были обозначены платформы и пути следования, ее чуть не затолкали в толпе, что вовсе не входило в ее намерения, а обзор из-под капюшона затруднялся мельтешением множества локтей и жилетов. Словно плывешь в море против волн – таково было самое подходящее сравнение, какое пришло ей в голову. Она подняла глаза и увидела отметины в потолке, созвездия чугунных плетений, по которым можно было ориентироваться в пространстве и контролировать собственное продвижение; таким образом она определила и местонахождение рекламного киоска, который заметила еще с лестницы. Она обогнула его и снова пустилась в путь, откорректировав направление движения и прикинув его скорость, чтобы представлять, когда она доберется до следующего фонаря, на котором можно будет подтянуться, чтобы увидеть доску.

Добравшись до фонарного столба, мисс Темпл стала испытывать беспокойство – она боялась опоздать. Вокруг нее – ведь путей тут было великое множество – раздавались пронзительные свистки, возвещая о прибытии и отправлении поездов, и она в своем полуподвальном этаже понятия не имела, стоит ли еще на месте поезд Роджера или уже убыл. Взглянув на доску, она с радостью отметила, что та удобным образом разделена на столбцы, в которых указаны номер поезда, его назначение, время и платформа. Поезд Роджера – на двенадцатой платформе – отправлялся в 18.23, до станции Орандж-канал. Он повернула голову в сторону вокзальных часов, представлявших собой еще одну устрашающую конструкцию: по сторонам громадного циферблата расположились ангелы (словно поддерживающие его своими крыльями), безразлично взиравшие вниз; один из них держал в руках весы, другой – обнаженный меч. Между двумя этими металлическими призраками справедливости мисс Темпл с ужасом увидела стрелки, показывавшие 18.17. Она нырнула с фонарного столба в направлении билетной кассы, с трудом продвигаясь в море плащей. Две минуты спустя она оказалась в конце очереди, а еще через минуту добралась и до самого окошка. Она назвала пункт своего назначения – конечную станцию и взяла билет в обе стороны, вывалив на мраморный прилавок горсть тяжелых монет и решительно подвинув их в сторону кассира, который по-птичьи посмотрел на нее из-за другой стороны обтянутого металлической сеткой окошка. Его бледные пальцы высунулись из-под сетки, забрали ее деньги, а вместо них пропихнули билетик с дырочками. Мисс Темпл схватила билет и ринулась к поезду.

Проводник с фонарем в руке стоял одной ногой на ступеньке последнего вагона, готовясь захлопнуть дверь. Часы показывали 18.22. Она улыбнулась ему со всем обаянием, хотя сделать это, запыхавшись, было весьма затруднительно, и проскользнула мимо него в вагон. Она едва добралась до верхней ступени, когда поезд дернулся, отчего она чуть было не упала. Она выкинула вперед руки, упираясь в стенку, и услышала смешок у себя за спиной. Кондуктор с ухмылкой стоял на нижней ступени в открытом дверном проеме, за ним быстро уплывала назад платформа. Мисс Темпл не привыкла, чтобы над ней насмехались, ни при каких обстоятельствах, но теперь, когда она, скрыв свое истинное лицо, выполняла секретную миссию и к тому же не успела перевести дыхание, она не нашлась что ответить и, чтобы не стоять, глазея на него, как выброшенная на берег рыба, направилась по проходу внутрь в поисках свободного купе. Она торопилась скрыться с глаз кондуктора, а потому, увидев, что первое купе свободно, открыла стеклянную дверь, вошла и уселась на среднее сиденье лицом по направлению движения. Справа от нее было большое окно. Когда она вновь взяла себя в руки, за окном исчезли из вида окраины вокзала Строппинг с его платформами, выстроившимися вдоль них поездами, кирпичными сводами – все это было поглощено чернотой туннеля.

* * *

Купе было полностью отделано темным деревом, а ряды сидений – по три с каждой стороны – обшиты довольно роскошным красным бархатом. Маленький молочно-белый шар испускал слабый свет, бледный и сумрачный, но этого было достаточно, чтобы она увидела свое отражение в темном окне и посмотрела на себя. Первым ее движением было скинуть плащ и вздохнуть свободно, но, хотя мисс Темпл была разгорячена, пребывала в растрепанных чувствах и не полностью отдавала себе отчет в том, где она, ей хватило здравого смысла сидеть спокойно, пока в голове у нее не прояснится. Орандж-канал располагался довольно далеко от города, почти на самом берегу, а сколько остановок делает поезд в пути – было одному богу известно, и Роджер мог сойти на любой из них. Она понятия не имела, какие еще пассажиры могут ехать в этом поезде, знают ли они ее, знают ли они Роджера и не являются ли сами по себе целью этой поездки. Что, если Роджеру был нужен не какой-то определенный пункт, а всего лишь сама поездка? В любом случае ей стало абсолютно ясно, что если она не найдет Роджера в поезде, то так и не узнает, где он собирается сойти или с кем встретиться. Она решила начать поиски, как только придет кондуктор и заберет ее билет.

* * *

Но кондуктор не появлялся. Уже прошло несколько минут, а ведь он был всего в паре шагов. Она не помнила, чтобы он проходил мимо ее купе (может быть, сразу, как только она села?), и начала чувствовать раздражение, переросшее, стоило ей вспомнить его ухмылку, в ненависть. Она вышла в коридор и направилась в хвост вагона. Кондуктора там не было. Она сощурилась и осторожно – меньше всего ей хотелось натолкнуться, пусть даже и в плаще, на Роджера – пошла вперед. Подкравшись к следующему купе, она вытянула голову, чтобы заглянуть внутрь; и на дальнем ряду сидений, и на ближнем – никого. В вагоне было восемь купе, и все они оказались пусты.

Поезд грохотал по рельсам все еще в темноте, – то ли они так и не выехали из туннеля, то ли вокруг сгустился туман. Впрочем, это не имело значения. Мисс Темпл остановилась у двери в следующий вагон и заглянула туда через стекло. Он ничем не отличался от вагона, в котором она находилась. Она открыла дверь и крадучись пошла по коридору. Еще восемь купе без единого пассажира. Она вошла в следующий вагон, и тут ситуация оказалась точно такой же. Три хвостовых вагона поезда были абсолютно пусты. Этим могло объясняться и отсутствие кондуктора, хотя если он прошел мимо нее, то должен был знать, что она находится в последнем вагоне, и долг вежливости требовал, чтобы он сначала взял билет у нее, а потом уже шел к другим пассажирам. Возможно, он просто полагал, что она поступит именно так, как теперь и поступила, – перейдет вперед, где и должна была бы сидеть, если бы не появилась в последний момент. Может, она чего-то не знала о последних вагонах, или о порядках на этом конкретном маршруте (не этим ли и объяснялся смешок кондуктора?), или о других пассажирах. Может, они едут группой? Может, это не столько поездка, сколько экскурсия? Теперь она ненавидела кондуктора не только за его наглость, но и за непочтительность. Она двинулась дальше, исполнившись намерения найти его. Следующий вагон тоже оказался пустым, – четыре пустых вагона! – и мисс Темпл остановилась перед дверью пятого, пытаясь для начала вспомнить, а сколько всего вагонов в составе (она понятия не имела), или сколько бывает обычно (этого она тоже не знала), или что именно она скажет кондуктору, найдя его, чтобы не продемонстрировать свое полное невежество (мыслей на этот счет у нее никаких пока не было). Она задумалась над всем этим, и тут поезд остановился.

Она бросилась в ближайшее купе, распахнула окно и высунула голову. Платформа была пуста – никто не садился и никто (насколько она могла видеть) не выходил. Сама станция – согласно надписи на щите, это был Крэмптон-Плейс – казалась темной и закрытой. Раздался гудок, и поезд, отбросив мисс Темпл на сиденья, снова тронулся. Она поднялась – по мере того как возрастала скорость, в купе все сильнее врывался леденящий ветер – и закрыла окно. Она никогда не слышала о Крэмптон-Плейс и была рада, что ей не пришлось здесь сойти, – ей показалось, что здесь ничуть не лучше, чем в дикой сибирской тундре. Жаль, что у нее не было схемы этого конкретного маршрута, списка остановок. Может быть, его можно получить у кондуктора или, по крайней мере, взять на время, чтобы переписать себе в блокнот. Вспомнив о блокноте, она достала его, облизнула кончик карандаша и неспешным округлым почерком написала: «Крэмптон-Плейс», потом убрала блокнот, вернулась мыслями к кондуктору и, вздохнув, решительно шагнула в пятый вагон.

* * *

Ощутив запах духов, она сразу же поняла, что здесь обстановка будет другой. Если предыдущие вагоны были пропитаны каким-то смутным промышленным запахом, смесью гари, масла, щелока и грязной воды, то тут, в коридоре пятого, пахло (и это испугало ее, потому что она их знала по своему дому) цветками красного жасмина. Испытывая прилив волнения, мисс Темпл подкралась к ближайшему купе и осторожно вытянула голову, чтобы заглянуть внутрь. Дальний от нее ряд сидений был полностью занят: по бокам сидели двое мужчин в черных пальто, а между ними – смеющаяся женщина в желтом платье. Мужчины курили сигары, у обоих были ухоженные бородки клинышком и добродушные красные лица, словно они принадлежали к одной собачьей породе – плотной и сильной. На женщине была полумаска из павлиньих перьев, уходившая ей на затылок и оставлявшая открытыми глаза, сверкавшие, как драгоценные камни. На губах у нее была красная помада, а рот широко открывался в смехе. Все трое смотрели на кого-то, сидевшего напротив, и не замечали мисс Темпл. Она сделала шаг назад, исчезая из поля их зрения, а потом, чувствуя, что ведет себя по-детски, но не зная другого способа, встала на четвереньки, чтобы ее тело было ниже уровня стекла в двери, и таким образом миновала купе. На другой стороне двери она осторожно выпрямилась, чтобы увидеть другой ряд сидений, и замерла. Она смотрела прямо на Роджера Баскомба.

Он не смотрел на нее. На нем было черное пальто, застегнутое по самую шею, и он курил тонкую манильскую сигару, его припомаженные каштановые волосы плотно прилегали к черепу. На правой руке у него была черная перчатка, в обнаженной левой он держал сигару. Еще она обратила внимание, что Роджер не смеется, что на его лице нарочито угодливое выражение – она помнила, что таким оно у него становилось в присутствии министра, или заместителя министра, или его матери, или его дядюшки Тарра, то есть людей, к которым он должен был относиться почтительно. Рядом с окном через пустое сиденье от Роджера сидела еще одна женщина, она была в красном платье, пламеневшем под темным пальто с меховым воротником. Мисс Темпл увидела тонкую шею и бледные колени женщины, то исчезавшие из вида, то снова появлявшиеся, по мере того как она двигалась на своем сиденье. Ее губы в темной помаде искривлялись в вызывающей иронической улыбке. Она курила сигарету, вставленную в длинный черный лакированный мундштук. На ней тоже была маска, только из красной кожи и усыпанная сверкающими бусинками, которые складывались в дуги бровей и – поежившись, отметила мисс Темпл – блестящие слезинки, готовые скатиться с уголков обоих глаз. Именно она и сказала что-то такое, что вызвало смех остальных. Женщина выдохнула, посылая клуб дыма в сторону противоположных сидений. Эта выходка словно завершала эскападу ее острот, и остальные снова засмеялись, хотя при этом и замахали руками, отгоняя дым от своих лиц.

Мисс Темпл отошла от окна, прижалась спиной к стене. Она понятия не имела, что ей делать дальше. Справа от нее было еще одно купе. Она рискнула заглянуть туда и увидела, что дальний ряд сидений занят тремя женщинами, все в дорожных плащах поверх – если судить по их туфлям – изящных вечерних платьев. На двух были полумаски, украшенные желтыми страусовыми перьями, а маска третьей лежала у нее на коленях, и женщина явно возилась с непослушной завязкой. У этой женщины были густые кудрявые волосы, которые упали вперед, когда она склонилась над маской, и потому мисс Темпл не видела ее лица, хотя вряд ли оно было ей знакомо. Она поглубже спряталась под капюшоном и выгнула шею: напротив сидели двое мужчин – один в пальто, а другой в тяжелой шубе, в которой он казался похожим на медведя. На обоих этих мужчинах тоже были маски, но простые, черные; тот, что был в черном пальто, прикладывался к серебряной фляжке, а тот, что в шубе, постукивал пальцами по инкрустированной жемчугом рукояти трости черного дерева. Мужчина в шубе бросил взгляд в направлении коридора. Она в спешке, не пригибаясь, метнулась к двери в предыдущий вагон.

Она закрыла за собой дверь и присела. Прошло несколько бесконечных секунд. К двери никто не подошел. Никто не бросился следом за ней, хотя бы даже из любопытства. Она расслабилась, перевела дыхание и немедленно вернулась к своему заданию. Она чувствовала себя как рыба, вытащенная из воды, опыта в таких делах у нее не было никакого… а еще, если откровенно, мисс Темпл сомневалась, что это все происходит на самом деле. Хотя ее и одолевали самые зловещие мысли, единственные достоверные сведения пока состояли в том, что Роджер (без какого-либо явного удовольствия и, судя по всему, по обязанности) направляется на какое-то закрытое мероприятие, куда гости должны являться в масках. Было ли это чем-то из ряда вон? Даже если оно и казалось таковым мисс Темпл, она прекрасно понимала, что это ничего не значит – выросла она в тепличных условиях, и многое ей представлялось необычным, судить она толком ни о чем не могла; вот проведи она в обществе полный сезон, то развлечения такого рода, если бы ей довелось на них побывать, вполне могли бы казаться ей чем-то вполне обыкновенным. Потом она принялась обдумывать тот факт, что Роджер сидит не рядом с женщиной в красном, а в стороне от нее, фактически в стороне от всех. Интересно, подумала она, в первый ли раз оказался он в их компании и кто эта женщина? Другая – с красным ртом и павлиньими перьями – интересовала ее гораздо меньше по той простой причине, что она столь вульгарно реагировала на остроты более элегантной попутчицы. Мужчин ничуть не беспокоило то, что на их лицах нет масок, – видимо, они знали друг друга и ехали одной компанией. А поскольку в соседнем купе все пассажиры были в масках, то можно было предположить, что они друг друга не знают. А может, напротив, знают, но не догадываются об этом из-за масок, и главное удовольствие от предстоящего вечера, поняла она, будет состоять в том, чтобы оставаться инкогнито. Ей показалось это довольно забавным, хотя она и понимала, что ее собственное платье, вполне, впрочем, подходящее для дня, никоим образом не годится для званого вечера, а ее плащ и капюшон, хотя и позволяют ей пока скрывать лицо, для маскарада тоже не подходят.

Ее мысли прервал щелчок, донесшийся из коридора. Она рискнула бросить туда взгляд сквозь стекло двери и увидела мужчину в шубе. Он производил довольно внушительное впечатление, почти полностью перекрывая собой коридор; выйдя из купе Роджера и закрыв за собой дверь, он не посмотрел в ее сторону и вернулся в свое купе. Она облегченно вздохнула – напряжение, которое она даже не успела прочувствовать в полной мере, отпустило ее, – он ее не видел, он просто заходил в соседнее купе. Он тоже, видимо, знает их – знает женщину, решила она, хотя он и мог зайти в соседнее купе, чтобы перекинутся словом с кем угодно, включая и Роджера. Роджер за день встречался со многими людьми – из правительства, из сфер бизнеса, из других стран, – и она вдруг с болью поняла, насколько мал ее собственный круг общения. Она так мало была осведомлена о мире, о жизни, и вот пожалуйста, пряталась теперь в пустом вагоне поезда. Пока мисс Темпл кусала губы, поезд еще раз остановился.

Она опять бросилась в купе и распахнула окно – платформа была пуста, а вокзал закрыт и погружен во тьму. На щите значилось «Паккингтон» – место, о котором она слыхом не слыхивала, – но тем не менее она потратила несколько мгновений, чтобы сесть и занести это название в свой блокнот. Когда поезд снова пришел в движение, она закрыла окно. Повернувшись к двери, она увидела, что та открыта, а в ней стоит улыбающийся кондуктор.

– Ваш билет, мисс?

Она вытащила билет из кармана плаща и протянула ему. Кондуктор взял билет и, наклонив голову, принялся разглядывать пропечатанный пункт назначения; улыбка так и не сходила с его лица. В другой руке он держал компостер – необычного вида металлическую штуковину. Подняв на нее взгляд, он спросил:

– Так, значит, поедете до самого конца – до Орандж-канал?

– Да. Сколько до него остановок?

– Да уж не одна.

Она улыбнулась ему в ответ натянутой улыбкой.

– А если точно?

– Семь остановок. Почти два часа.

– Спасибо.

Компостер с громким щелчком пробил отверстие – словно укус металлического насекомого, – и кондуктор, вернув ей билет, остался стоять в дверях. Мисс Темпл в ответ на это, встретив его взгляд, закуталась в плащ, как бы заявляя тем самым свои права на это купе. Кондуктор смотрел на нее, потом бросил взгляд по ходу движения поезда и облизнул губы. В это мгновение она заметила какое-то кабанье подрагивание его толстой шеи. В особенности ее поразило, как плотно сидит она в тугом, облегающем воротнике синего мундира. Он снова кинул на нее взгляд и щелкнул пальцами – бледными и толстыми, похожими на сырые сосиски. Столкнувшись с такой несуразностью, она почувствовала, как ее презрение сменяется полным безразличием – она уже не хотела расцарапать ему лицо, только чтобы он ушел. Но он не собирался уходить. Вместо этого он наклонился вперед и с ухмылочкой спросил:

– Так вы, значит, не с остальными едете?

– Как видите – нет.

– Это не всегда безопасно, молодая леди, одна…

Он оборвал предложение на полуслове и улыбнулся. Этот кондуктор все время улыбался. Он погладил пальцами компостер, взгляд его переместился на ее точеные икры. Она вздохнула.

– Что значит небезопасно?

Он не ответил.

Прежде чем он успел сделать что-нибудь, от чего она закричала бы или прониклась к нему еще большим презрением и отвращением, она обратила к нему раскрытую ладонь, давая понять, что не ждет его ответа, что не ждет от него никаких слов, и задала ему еще один вопрос:

– Вы знаете, куда они… куда мы едем?

Кондуктор шагнул назад, словно получил удар, словно она угрожала его жизни. Он сделал еще один шаг, отступая в коридор, прикоснулся к своей фуражке, резко развернулся и ринулся в следующий по ходу движения вагон. Мисс Темпл осталась на своем месте, пребывая в некотором недоумении. Что сейчас произошло? Она всего лишь задала обычный вопрос, а он воспринял его как угрозу своей жизни. Он должен знать, подумала она; вероятно, это место, где собираются богатые и влиятельные – по крайней мере, достаточно влиятельные, чтобы слово одного из гостей могло стоить ему его нынешней работы. Она улыбнулась (в конечном счете этот их маленький разговор был вполне удовлетворительным) тому, что узнала, хотя и ничуть не удивилась. Насколько она понимала, Роджер занимал здесь подчиненное положение, а это лишний раз подтверждало, что среди гостей могут ехать представители самых верхних эшелонов власти.

С неопределенным гнетущим беспокойством мисс Темпл вспомнила, что уже некоторое время испытывает чувство голода. Она вытащила из кармана пирожок с мясом.

* * *

В течение приблизительно часа поезд сделал еще пять остановок – Горсмонт, Де-Конк, Раксфол. Сент-Трист и Сент-Порт; все эти названия она занесла в свой блокнот вместе с описаниями своих странных попутчиков. Выглядывая каждый раз из окна, она видела пустые платформы и закрытые вокзалы; из поезда никто не выходил. И с каждой остановкой она чувствовала, что становится все холоднее, и наконец в Сент-Порте в купе хлынул настоящий морозный воздух со слабым привкусом моря или, может быть, солончаковых болот – ей помнилось, что в этой части страны должны быть такие болота. Туман рассеялся, но, если бы не узкий серп месяца, вокруг стояла бы полная темнота. Когда поезд в очередной раз тронулся, мисс Темпл украдкой пробралась в коридор и заглянула в пятый вагон – не происходит ли там чего? Раз она увидела, как кто-то входил в одно из первых купе (она понятия не имела – кто; в черных одеяниях все были на одно лицо), но после этого никакого движения она больше не замечала. Ее стала одолевать скука, и она даже подумывала, не пройти ли ей еще раз в тот вагон и не заглянуть ли в купе Роджера. Она понимала, что это глупая идея, родившаяся от беспокойного ожидания, и, более того, именно в такие ответственные моменты человек совершает самые вопиющие ошибки. Ей нужно было лишь сохранить спокойствие еще на несколько минут, и тогда все прояснится и она доберется до сути всех этих событий. И тем не менее ее пальцы были готовы нажать на ручку двери, ведущей в пятый вагон, когда поезд в очередной раз остановился.

Она сразу же отпустила ручку и отошла назад, увидев с испугом, что двери всех купе открываются. Мисс Темпл заставила себя нырнуть в купе, которое занимала все это время, прежде чем кто-нибудь посмотрит через дверь, за которой она стоит, и увидит ее. Она бросилась к окну и распахнула его. У платформы замерло в ожидании множество экипажей. Окна вокзала светились. Она поискала глазами и нашла название станции – Орандж-Локс, – увидела людей, покидающих поезд и проходящих совсем рядом с ней. Не закрывая окна, она отпрянула вглубь купе, а потом бросилась к двери, разъединяющей вагоны; люди, судя по всему, выходили из дальней от нее двери; она увидела, что последний из них – человек в синей форме – уже почти дошел до выхода. Сглотнув от волнения слюну и чувствуя нервный спазм в желудке, она тихонько прошла в дверь и быстро, осторожно засеменила по коридору, заглядывая на ходу в купе. Все они были пусты. Попутчики Роджера ушли вперед, как и мужчина в шубе.

Человек в синей форме исчез из вида. Мисс Темпл ускорила шаг, устремляясь к концу вагона, где увидела открытую дверь и ряд ступенек, ведущих на платформу. Она бросила взгляд вперед – коридор шестого вагона был пуст – и стала спускаться на платформу. Добравшись до последней ступеньки, она оглянулась. Последние пассажиры, направлявшиеся к экипажам, были от нее, казалось, всего в нескольких ярдах. Она снова проглотила слюну. Если она останется в поезде, то сможет спокойно доехать до конечной станции, а потом благополучно вернуться назад. Если она сойдет, то предсказать дальнейшее невозможно – что, если вокзал Орандж-Локс закроется, как и пять предыдущих? В то же время, возражала она себе, ее приключение шло своим чередом именно так, как она на то рассчитывала. Словно чтобы подстегнуть ее к принятию решения, поезд дернулся вперед. Не размышляя, она спрыгнула и, чуть не упав, со вскриком приземлилась на платформу. Когда она оглянулась, поезд уже набирал ход. В дверях последнего вагона стоял кондуктор. Взгляд его был холоден, и он держал в руке фонарь, так, словно отгораживался им от вампиров.

* * *

Поезд умчался, и его грохот перешел в низкий рокот разговоров, стук копыт, бренчание и хлопки, сопровождающие посадку пассажиров в ожидающие их экипажи. Заполненные экипажи отъезжали, и мисс Темпл, направляясь к оставшимся людям, поняла, что должна немедленно решить, что ей делать дальше. Ни Роджера, ни его попутчиков по купе она нигде не видела. На остававшихся – приблизительно поровну мужчин и женщин общим числом около двадцати – были тяжелые пальто, плащи или шубы. В один экипаж садились несколько мужчин, в два других – мужчины и женщины. Вздрогнув, она поняла, что кроме этих остается еще только один экипаж. В его направлении шли три женщины в плащах и масках. Распрямив плечи и спрятав голову поглубже в капюшон, мисс Темпл решительно направилась к ним.

Она добралась до экипажа, прежде чем стайка женщин успела рассесться в нем, и когда третья женщина, войдя внутрь, повернулась, чтобы захлопнуть за собой дверь, то увидела мисс Темпл – вернее, темную фигуру в капюшоне, какую являла теперь собой мисс Темпл, – и, извинившись, подвинулась дальше на сиденье. Мисс Темпл в ответ только кивнула и в свою очередь забралась в экипаж и плотно закрыла за собой дверь. Выждав несколько мгновений после хлопка и давая тем самым время усесться последней пассажирке, кучер тронул лошадей, и экипаж пришел в движение. С накинутым на голову капюшоном мисс Темпл едва видела лица своих соседок и уж тем более не видела ничего за окном, хотя если бы и видела, то это мало что могло ей дать.

Другие женщины поначалу помалкивали, и она решила, что это объясняется ее присутствием. На двух были маски с перьями и темные бархатные плащи, плащ женщины слева от нее был отделан мягкими черными перьями. Когда они устроились поудобнее, та, что сидела от нее справа, расстегнула плащ и принялась обмахиваться веером, словно ее бросило в жар от спешки. На ней было облегающее платье из какого-то сверкающего шелка, с узором как на змеиной коже. Веер женщины трепыхался в темноте, словно ночная птица в силках, и экипаж наполнялся запахом духов – сладкого жасмина. На женщине, сидевшей рядом с мисс Темпл, – на той, что вошла в экипаж перед ней, – было что-то вроде маленькой пиратской треуголки, залихватски приколотой булавкой к волосам. Одежда на ней была проще, но, видимо, довольно теплая – из черной шерсти. Мисс Темпл прониклась надеждой, что, может, она и не покажется здесь белой вороной, если не будет высовываться. Она не сомневалась, что ее сапожки – очаровательно зеленого цвета – если и попадутся кому на глаза, то не выдадут ее.

Некоторое время они ехали молча, но мисс Темпл скоро поняла, что другие женщины разделяют ее возбуждение и душевный трепет, а возможно, и ее гнетущую тревогу. Через несколько минут они уже были не в силах сдерживаться и понемногу стали обмениваться пустяшными замечаниями – сначала о путешествии в поезде, потом о туалетах друг друга и, наконец, полунамеками – о месте их назначения. Поначалу они не обращались к мисс Темпл и вообще отпускали свои замечания, не адресуясь ни к кому конкретно, просто делясь какими-то общими соображениями и таким же образом отвечая на них. Впечатление создавалось такое, будто им вообще было запрещено говорить о предстоящем вечере или можно было подступать к этой теме только постепенно, но каждая из них давала понять, что она вовсе не прочь нарушить правило. И уж сама-то мисс Темпл слушала их с интересом – ей ведь вообще было нечего сказать. Она выслушала, как пиратка и женщина в шелковом платье поздравили друг дружку с замечательными нарядами, а потом, как они обе одобрительно высказались о маске третьей женщины. Затем они обратились к ней. Пока что она не произнесла ни слова – только раз или два согласно кивнула головой, но теперь она понимала, что они внимательно изучают ее, и потому заговорила.

– Очень надеюсь, что надела подходящие для такого холодного вечера сапожки.

Она шевельнула ногами в узком пространстве между сиденьями и чуть приподняла свой плащ, демонстрируя зеленые кожаные сапожки с замысловатой шнуровкой. Три другие наклонились, чтобы разглядеть их, а пиратка, сидевшая рядом с ней, согласилась:

– Очень благоразумно с вашей стороны – не сомневаюсь, что будет холодно.

– И платье у вас тоже зеленое… с цветами, – отметила женщина с воротником из перьев, переведя взгляд с сапожек на край платья, показавшийся над ними.

Женщина в шелковом вечернем платье хохотнула.

– Вы появитесь в наряде сельской девушки! – Остальные тоже рассмеялись, и она, воодушевленная, продолжила: – Одной из тех, что живет в городе, зачитывается романами и предпочитает духи благоуханию летних лугов, но прикидывается сельчанкой. Сельская простушка, предводительница пиратов, шелковая змейка и ночная хищная птица – неплохо мы замаскировались!

Мисс Темпл подумала, что та немного переборщила. Ей вовсе не нравилось быть сельской девушкой, а кроме того, она была убеждена, что осуждают что-то (в данном случае чтение романов) обычно люди, которые этим самым и грешат, тратя большую часть жизни на чтение. В этот миг, переживая нанесенное ей оскорбление, она лишь могла утешиться этим соображением, хотя ей так хотелось протянуть руку (благо тянуться было недалеко) и ухватить эту «шелковую змейку» за красивое, похожее на раковину ушко. Но она выдавила из себя улыбку, понимая, что должна смирить свою гордость и принять к сведению более важный факт – пусть эта женщина и отнеслась к ней свысока, но зато подарила ей роль, которую она может играть. Она откашлялась и снова заговорила:

– Я полагала, что среди такого множества дам, стремящихся перещеголять друг дружку в элегантности, такой костюм будет тем более заметен.

Пиратка рядом с ней прыснула. Женщина в шелковом платье натянуто улыбнулась, а в голосе ее послышалась холодность. Она повнимательнее вгляделась в лицо мисс Темпл, скрытое в тени капюшона.

– А какая у вас маска? Что-то я ее не вижу…

– Ее невозможно увидеть.

– Правда? Она тоже зеленая? Вряд ли под таким капюшоном может поместиться что-нибудь из ряда вон…

– Вы правы, у меня самая простая маска.

– Но мы ее не видим.

– Не видите?

– А нам бы хотелось.

– Я и преследовала эту цель – сделать ее гораздо более таинственной за счет ее, как я уже и сказала, простоты.

В ответ на это ее собеседница наклонилась вперед, лицом прямо к капюшону мисс Темпл, отчего мисс Темпл инстинктивно отпрянула назад, насколько позволяла спинка сиденья. Момент был неловкий, но мисс Темпл не была уверена, кто из них проявляет большую бестактность. Две другие хранили молчание, наблюдая; маски скрывали выражение их лиц. В любое мгновение эта женщина может приблизиться настолько, что увидит ее, или вообще стянет с нее капюшон – мисс Темпл должна была немедленно остановить ее. В это мгновение ей на помощь пришло неожиданное соображение: вряд ли эти женщины прожили свои жизни в домах, где жестокое наказание было делом обыденным. Мисс Темпл просто выставила вперед два пальца правой руки и ткнула ими в отверстия разукрашенной перьями маски – прямо в глаза настырной женщины.

Та подскочила на своем сиденье, зашипев, как переполненный чайник, готовый закипеть. Она раз или два вздохнула с особенно громким присвистом, сдернула с лица маску и прижала ладони к глазам, поглаживая их в темноте. Мисс Темпл едва прикоснулась к ее глазам, да и то подушечками пальцев, а вовсе не ногтями, и знала, что никакого серьезного вреда ее попутчица не потерпела. Женщина подняла на нее свои красные слезящиеся глаза, рот ее злобно искривился, она была готова кинуться на обидчицу. Две другие женщины потрясенно наблюдали за происходящим. Опять все повисло на волоске, и мисс Темпл поняла, что должна закрепить свою победу. Она рассмеялась.

А еще через мгновение вытащила надушенный платок и предложила его женщине, сказав при этом самым дружелюбным голосом:

– Ах, моя дорогая, простите бога ради… – Словно утешала котенка. – Вы должны меня извинить за то, что я сохранила… в неприкосновенности свое инкогнито.

Женщина медлила брать платок, и тогда мисс Темпл наклонилась вперед и с крайней осторожностью промокнула слезы в глазах женщины – терпеливо, не спеша, после чего сунула платок в ее руку и откинулась к спинке своего сиденья. Мгновение спустя женщина поднесла платок к глазам и снова протерла их, а потом, кинув быстрый, стыдливый взгляд на других, водрузила свою маску на место. Они погрузились в молчание.

* * *

Цоканье копыт стало звонче, и мисс Темпл выглянула в окно. Они ехали по какой-то вымощенной камнем дороге, и, насколько она могла разглядеть, пейзаж был ничем не примечательным и ровным – то ли поле, то ли болото. Она не видела деревьев, хотя вряд ли смогла бы увидеть их в темноте, даже если бы они и были, но впечатление возникало такое, что никаких деревьев тут нет, что их давно срубили на дрова для давно забытого очага. Она посмотрела на своих попутчиц – все они вроде были заняты собственными мыслями. Она корила себя за то, что прервала разговор, но не находила способа возобновить его. И тем не менее, чувствуя, что должна предпринять попытку и исправить положение, она постаралась вложить в свой голос оптимистическую нотку:

– Уверена, скоро мы доберемся.

Остальные женщины кивнули, а пиратка даже улыбнулась, но никто не произнес ни слова. Мисс Темпл гнула свое:

– Мы выехали на мощеную дорогу.

Три женщины, точно как и мгновение назад, кивнули, а пиратка улыбнулась, но никто опять не произнес ни слова. Молчание длилось и длилось и наконец окончательно установилось в экипаже; по мере того как обстановка отчуждения сгущалась, каждая из них погружалась в свои мысли, прежнее настроение предвкушения теперь было вытеснено атмосферой мучительного беспокойства и тревоги. Мисс Темпл вдруг остро осознала тот факт, что понятия не имеет, куда едет, что делает, как собирается возвращаться и что найдет, вернувшись. Привычный ход ее мыслей дал сбой. Даже то, что недавно ее немного развеселило, – то, как она поставила на место кондуктора и настырную спутницу, теперь показалось ей совершенно лишенным смысла. У нее возник гнетущий вопрос: «А что я вообще хотела этим добиться?» – но тут она поняла, что женщина в плаще, отделанном перьями, говорит – медленно, спокойно, словно отвечая на вопрос, который услышала только она:

– Я уже была здесь. Летом. В экипаже было светло… светло было до самого позднего вечера. Вокруг росли цветы. Но было холодно – здесь всегда холодные ветра, потому что близко к морю и потому что тут равнина. Так мне сказали… К вечеру мне стало холодно. Я помню, когда мы добрались до мощеной дороги, – помню, потому что экипаж пошел ровнее. Я была с двумя мужчинами… и я позволила им расстегнуть на мне платье. Мне сказали, чего следует ждать… и все же, когда их обещания стали сбываться… в такой отдаленной местности… у меня мурашки побежали по коже. – Она замолчала, подняла глаза, встретилась взглядом с остальными, потом закуталась в плащ и, застенчиво улыбаясь, повернулась к окну. – И вот я снова здесь… понимаете, впечатления были такие захватывающие.

Никто не сказал ни слова. Стук копыт снова изменился – они въехали на неровную булыжную мостовую. Мисс Темпл, пребывавшая в немалом волнении, выглянула в окно и увидела, что они, миновав большие высокие чугунные ворота, въехали во двор. Экипаж замедлил ход – она увидела, что другие уже остановились и из них выходят пассажиры, поправляют на себе плащи, шляпы, нетерпеливо постукивают тростями о землю. Потом перед ней впервые мелькнул и сам дом – великолепное массивное сооружение из камня в три высоких этажа без каких-либо архитектурных излишеств, если не считать широких окон, из которых теперь лился гостеприимный золотистый свет. Все это производило впечатление простоты, которая, будучи использована в таких крупных масштабах, недвусмысленно свидетельствовала о назначении здания, как свидетельствует о своем назначении тюрьма, арсенал или языческий храм. Она сразу поняла, что этот великолепный дом принадлежит какому-нибудь знатному лорду.

Их экипаж остановился, и севшая в него последней мисс Темпл сочла своим долгом выйти первой – она сама открыла дверь и спустилась на землю, ухватившись за руку кучера, вставшего рядом. Она оглянулась и в конце двора увидела вход в дом – двойные двери были распахнуты, по сторонам стояли слуги, и поток гостей исчезал внутри. Она была поражена великолепием, и сомнения снова нахлынули на нее, потому что наверняка, когда она войдет в дом, ей придется снять плащ и капюшон. Ее мозг искал решения этой проблемы, а глаза выискивали в толкущейся толпе фигуру Роджера. Наверное, он уже исчез в доме. Три ее попутчицы тоже вышли из экипажа и начали двигаться к двери. Пиратка помедлила мгновение, оглянулась – идет ли с ними мисс Темпл, которая, приняв еще одно неожиданное решение, в ответ лишь слегка поклонилась, словно прощаясь с ними. Пиратка недоуменно наклонила голову набок, но потом кивнула, развернулась и пустилась догонять остальных. Мисс Темпл осталась одна.

Она оглядела двор – не найдется ли здесь какого-нибудь другого входа в дом? – хотя и понимала: чтобы узнать, чем тут занимается Роджер и почему ради этого он так бесповоротно отказался от помолвки, она должна заявиться к парадным дверям. Она поборола в себе порыв броситься к экипажу и спрятаться в нем. Вместо этого она решила: идти, так идти, – и заставила свои ноги шагать с уверенностью, которую ее готовое выскочить из груди сердце вовсе не разделяло. Подойдя поближе, она оказалась среди других экипажей, кучера которых по указанию слуги направлялись в другую сторону двора – они пересекали ей дорогу, перекрывали видимость, а два-три раза ей даже пришлось резко остановиться. Наконец, когда путь был свободен, она увидела, что последние из гостей – вполне вероятно, три ее попутчицы – исчезли в дверях. Мисс Темпл наклонила голову, чтобы ее лицо оставалось в тени капюшона, и поднялась по ступенькам, минуя двух слуг, стоящих по сторонам; она отметила про себя черный цвет их ливрей и высоких сапог – словно перед нею был эскадрон спешившихся кавалеристов. Поднималась она осторожно, подтягивая повыше, чтобы не споткнуться, платье и плащ. Она дошла до площадки светлого мрамора и остановилась там в одиночестве; перед нею были длинные зеркальные коридоры, освещенные газовыми светильниками и уходящие вперед и в обе стороны от нее.

– Я полагаю, вы собирались идти со мной.

* * *

Мисс Темпл оглянулась и увидела женщину в красном из купе Роджера. На ней больше не было плаща с меховым воротником, но в руке она все так же держала лакированный мундштук, а ее живые глаза неотрывно смотрели на мисс Темпл из-под черной маски. Мисс Темпл повернулась, но не произнесла ни слова. Женщина была поразительно красива – высокая, с прямой осанкой. Волосы ее кудрями ниспадали на обнаженные бледные плечи. Мисс Темпл вздохнула, чуть не лишилась чувств от сладкого запаха жасмина и увидела, что женщина улыбается. Именно так, показалось ей, она сама недавно улыбалась женщине в синем шелковом платье. Не произнеся больше ни слова, женщина повернулась и пошла по одному из зеркальных коридоров. Мисс Темпл молча последовала за ней.

* * *

Здесь было тихо. У себя за спиной она слышала отдаленный гомон – какое-то движение, голоса, разговоры, – но он заглушался звонким стуком шагов женщины по мраморному полу. Они прошли метров сорок – приблизительно половину длины коридора, когда ее проводница остановилась и повернулась, указывая вытянутой рукой на открытую дверь слева от мисс Темпл. Никого, кроме них, здесь не было. Не представляя себе, что бы иное она могла сделать в этой ситуации, мисс Темпл вошла в комнату. За ней последовала женщина в красном, плотно закрывшая за собой тяжелую дверь. Здесь стояла полная тишина.

Пол в комнате был устлан ворсистыми красными и черными коврами, заглушившими звук их шагов. Вдоль стен стояли закрытые шкафы, а между ними – вешалки с крючками для одежды и зеркало в полный рост. У одной из стен стоял длинный тяжелый деревянный стол. Комната была похожа на театральный гардероб или на раздевалку перед гимнастическим залом. Она подумала, что в доме такого размера по прихоти владельца может быть устроено что угодно. На дальней от них стене была другая дверь, которую с первого взгляда можно было принять за еще один шкаф. Может быть, она и вела в гимнастический зал.

Пока она оглядывала комнату, женщина за ее спиной молчала, и потому мисс Темпл повернулась к ней, не забыв при этом наклонить голову, чтобы не было видно лица. Женщина в красном вовсе и не смотрела на мисс Темпл – она выбила окурок из мундштука, бросила на ковер и загасила каблуком. Затем вставила новую сигарету, подошла к газовому светильнику, прикурила от огонька, затянулась и серьезно оглядела мисс Темпл, как бы изучая ее.

– Сапожки можете оставить, – сказала женщина.

– Что-что?

– Сапожки оставьте, а остальное повесьте в какой-нибудь шкафчик.

Она движением руки с мундштуком показала в сторону высоких шкафов. Мисс Темпл подошла к одному из них, открыла его – внутри на крючках висели всевозможные предметы одежды. На крючке прямо перед ней – словно ответом на ее страхи – была белая маска, густо обшитая перышками, то ли гусиными, то ли лебедиными. Стоя спиной к женщине в красном, мисс Темпл сбросила с головы капюшон и надела белую маску, плотно подвязав ее на затылке под своими локонами. После этого она скинула с себя плащ и – кинув взгляд на женщину, которая, казалось, улыбалась, глядя на ее действия с ироническим одобрением, – повесила его на крючок. С другого крючка она сняла что-то похожее на платье – оно было белое и шелковое – и принялась рассматривать, держа перед собой на вытянутых руках. Оказалось, что это вовсе и не платье. Это был пеньюар, очень короткий, очень прозрачный пеньюар без пуговиц и без пояса.

– Вас прислали с Ваксинг-стрит? – спросила женщина безразличным тоном.

Мисс Темпл повернулась к ней и, быстро приняв решение, ответила твердым голосом:

– Нет.

– Ах вот как?

Женщина затянулась. Мисс Темпл понятия не имела, правильно она ответила или нет (да и были ли в этой ситуации правильные и неправильные ответы), но сочла, что лучше ответить правду, чем попасть пальцем в небо. Женщина выдохнула к потолку тонкую струйку дыма.

– Тогда, значит, вы из отеля?

Мисс Темпл ничего не ответила, только неторопливо кивнула. Мысли ее метались – какой еще отель? Отелей были сотни. Ее отель? Они что – знали, кто она? Может быть, администрация ее отеля посылает молодых женщин на роскошные вечеринки? Занимаются ли в отелях такими вещами вообще? Судя по всему, занимаются – это вытекало из постановки самого вопроса, – и тем не менее мисс Темпл понятия не имела, что это значит для нее в ее положении. Что ей следует сказать, какого поведения от нее ждут? Она снова посмотрела на совершенно откровенный пеньюар и повернулась к женщине.

– Вы говорили – отель…

Та оборвала ее на полуслове, бросила сигарету на ковер и произнесла внезапно раздраженным голосом:

– Все готово – уже поздно. Вы опоздали. Меня никто не назначал вам в няньки. Переодевайтесь, и побыстрее, а когда будете иметь приличный вид, можете меня найти. – Она подошла к мисс Темпл, взяла ее за плечо – пальцы у нее оказались на удивление жесткими, – развернула так, что мисс Темпл оказалась лицом в пол-оборота к шкафчику. – Не мешкайте. Я вам, так и быть, помогу.

Мисс Темпл вскрикнула. Что-то острое коснулось ее спины, раздался звук рвущейся материи, и мисс Темпл, почувствовав, как ослабла на ней одежда, поняла, что женщина просто разрезала шнуровку ее платья. Она резко развернулась, прижав руки к груди, потому что платье больше не держалось у нее на спине и съезжало с плеч. Женщина засовывала что-то маленькое и блестящее в свою сумочку, направляясь одновременно к маленькой внутренней двери и вставляя новую сигарету в мундштук.

– Можете пройти здесь, – сказала женщина в красном и, не удостоив более мисс Темпл ни одного взгляда, нетерпеливо распахнула дверь, остановилась на секунду у газового светильника, чтобы прикурить сигарету, и исчезла из вида, с силой захлопнув за собой дверь.

* * *

Мисс Темпл замерла в растерянности. Платье ее было погублено или по меньшей мере прекратило выполнять свое назначение до того, как у него появится новая шнуровка и горничная зашнурует ее. Мисс Темпл стащила с себя платье через голову и принялась обследовать – обрезки зеленого шнурка прямо из-под ее пальцев падали на пол. Она посмотрела на дверь, ведущую в коридор. Уйти отсюда в таком виде она вряд ли бы смогла. В то же время ей до слез не хотелось надевать пеньюар, хотя она тут же с облегчением вспомнила, что у нее остался плащ, которым можно было прикрыться. Настроение у мисс Темпл чуточку улучшилось, и, когда через несколько секунд дыхание ее успокоилось, она уже не думала о бегстве. Она принялась размышлять об этой женщине, о вечеринке и, конечно, о Роджере, так и не выходившем из ее головы. Если она может в любую минуту вернуться и надеть свой плащ, наверно, не будет никакого вреда, если она продолжит свои расследования. Кроме всего прочего, ее заинтриговало упоминание об отеле, и теперь она была исполнена решимости выяснить, происходят ли подобные вещи в «Бонифации». Узнать это можно было, только продолжая поиски. Она снова заглянула в шкаф. Может, кроме пеньюара там найдется что-нибудь еще?

* * *

Кое-что там нашлось, хотя мисс Темпл питала большие сомнения в том, что будет чувствовать себя удобнее, надев это кое-что. Несколько предметов даже не подходили под название нижнего белья и, вероятно, предназначались для более теплого климата – Испании? Венеции? Танжера? – светлый шелковый корсаж, несколько прозрачных нижних юбок и пара очень миленьких шелковых трусиков со швом, распоротым между ног. Там нашелся и еще один пеньюар, похожий на первый, только подлиннее и без рукавов. Он был белый, с зеленым кантом по краю. Эта окантовка, видимо, и объясняла, почему ей посоветовали оставить сапожки. Она посмотрела на собственное нижнее белье – сорочка, нижняя юбка, трико из хлопка и корсет. Не говоря о корсете, особой разницы между вещами в шкафу и на ней не было, разве что вещи в шкафу были шелковые. Мисс Темпл решила переодеться. Задача состояла в том, чтобы выбраться из корсета, а потом затянуться в него без посторонней помощи.

Она в спешке принялась развязывать корсет за спиной, потому что теперь опасалась слишком задержаться, не хотела, чтобы кто-нибудь пришел за ней, пока она полуодета. Расшнуровав узлы и вздохнув несколько раз глубже обычного, она стащила корсет вместе с сорочкой через голову, потом натянула на себя шелковый корсаж с тонкими завязками и поправила его на груди. Что и говорить – ощущение было великолепное. Она спустила с себя на пол нижнюю юбку и трико и, балансируя сначала на одной, а потом на другой ноге, переступила через них, взяла маленькие трусики, испытывая какой-то странный прилив восторга и страха оттого, что стоит в большой комнате в одном только корсаже, едва доходившем ей до пояса, и зеленых сапожках по щиколотку. Но еще более странное чувство она испытала, надев трусики: в них – с открытым швом – она показалась себе еще более голой. Она провела пальцами между ног, потрогала шовчик, потом поднесла пальцы к лицу и по привычке понюхала их. Взяв шелковую нижнюю юбку, она раскрыла ее, шагнула внутрь сначала одной, потом другой ногой, подтянула на талию и завязала, а потом снова взяла свой корсет.

Прежде чем его надеть, мисс Темпл встала перед большим зеркалом. Оттуда на нее смотрела какая-то незнакомая ей женщина. Отчасти дело было в маске: смотреть на себя в маске было очень забавно – все равно что провести пальцами по кудряшкам сквозь отверстие в трусиках. Она почувствовала зуд желания, родившийся где-то в глубинах ее естества; он пополз вниз и остановился точно у нее между ног – неутихающий ненасытный голод. Она облизнула губы и увидела, что женщина в маске с белыми перьями сделала то же самое, только эта женщина (с обнаженными белыми руками, сильными ногами, открытой шеей и розоватыми сосочками, видными сквозь ткань корсажа) облизнула губы как-то по-другому, на взгляд мисс Темпл, в этом жесте незнакомки было что-то необычное, но, увидев этот образ однажды, она, так сказать, вобрала его в себя и снова облизнула губы, словно в ней и в самом деле произошли какие-то изменения. Глаза ее сверкали.

* * *

Она бросила корсет в шкафчик и надела пеньюары – сначала тот, что покороче и с рукавами, а поверх него тот, что побольше, свободный – почти как мантия, с зеленым рубчиком, на котором все же было несколько крючков, что позволяло запахнуться. Она снова посмотрела на себя в зеркало и с радостью отметила, что два пеньюара позволяли ей оставаться в рамках приличий. Ее руки и ноги тем не менее оставались почти открытыми под полупрозрачной материей, однако остальная часть ее тела хотя и угадывалась, но в подробностях оставалась невидимой. В качестве последней меры предосторожности мисс Темпл выудила из кармана своего плаща деньги и остро оточенный карандаш. Потом присела на одно колено, засунула деньги за голенище одного сапожка, а за голенище другого – карандаш. Она встала, сделала несколько шагов, проверяя, насколько ей удобно, закрыла шкаф и направилась к внутренней двери.

Она оказалась в узком коридоре, по которому сделала несколько шагов в направлении пятна света и дошла до поворота. Вступила в полосу ослепительного сияния и, поднеся к глазам ладонь, посмотрела вокруг. Она увидела нечто вроде углубленной сцены, вокруг которой с трех сторон амфитеатром круто уходили вверх ряды кресел. На подмостках – на том, что она приняла за сцену, – располагался большой стол, который в настоящий момент занимал горизонтальное положение, но, судя по громоздкому устройству (оснащенному стальной пластиной с зубцами) внизу во всю длину стола, мог принимать любой наклон для лучшего обозрения из зала. За столом на стене – с той стороны, где не было кресел, висела обычная, хотя и необыкновенно большая грифельная доска.

Театр этот был, видимо, анатомический. По обеим сторонам стола она увидела отверстия, в которые были пропущены кожаные ремни, призванные фиксировать конечности пациента. На полу – отделанное металлом дренажное отверстие. Она почувствовала запах уксуса и щелока, а кроме них еще какой-то запах, щекотавший ей горло, и подняла взгляд на доску. Та предназначалась для класса, обучения, но ни один простой ученый не мог позволить себе такой дом. Может, этот лорд был их пациентом – но какой пациент стал бы терпеть присутствие посторонних в ходе лечения? Или патроном какого-то медицинского светила… или сам был практикующим дилетантом… или любопытствующим зрителем? По спине ее пробежал холодок. Она сглотнула и тут обратила внимание, что на доске что-то написано – она не увидела написанного сразу из-за слепящего света. Окружающий текст был стерт – даже половина самого этого слова была стерта, – но догадаться, что это было за слово, не составляло труда – угловатыми печатными буквами мелом на доске было написано «ОРАНЖ».

Мисс Темпл вздрогнула, может, она даже пискнула от удивления, услышав чей-то кашель из тени на дальней от нее стороне сцены. Она увидела, что там есть пандус, поднимающийся на сцену, – поначалу она не заметила его за столом. Из тени вышел человек в черном фраке с дымящейся сигарой. У него была изящная маленькая бородка и знакомый ей румянец на щеках. Перед ней был один из двух пассажиров, что она видела в поезде, – тот, который сидел напротив Роджера. Он смерил ее откровенным взглядом и снова откашлялся.

– Да? – сказала она.

– Меня послали за вами.

– Понимаю.

– Да. – Он выпустил струйку дыма изо рта, но остался неподвижным.

– Поверьте, мне очень жаль, если я кого-то заставила ждать.

– Я не очень расстраивался по этому поводу. Хочу тут осмотреться. – Он снова взглянул на нее откровенным взглядом, вышел на сцену и поднял руку с сигарой, загораживаясь от света. Он осмотрел зрительские кресла, стол, потом его взгляд вернулся к ней. – Ничего себе местечко.

Мисс Темпл без всякого труда напустила на себя покровительственный тон:

– А вы что, в первый раз здесь?

Прежде чем ответить, он несколько секунд внимательно разглядывал ее, потом решил не отвечать и засунул сигару в рот. Свободной рукой вытащил часы из кармана жилетки и посмотрел на циферблат, потом вернул часы на место, затянулся, вытащил изо рта сигару, выпустил дым.

Мисс Темпл снова заговорила, стараясь делать это как можно небрежнее:

– Мне этот дом всегда казался весьма изысканным, но… своеобразно изысканным, конечно.

Он улыбнулся.

– Так оно и есть.

Они посмотрели друг на друга. Ей очень хотелось спросить у него о Роджере, но она понимала, что время для этого неподходящее. Если Роджер был, как она подозревала, лицом малозначительным, то назови она его по имени – в особенности будучи гостьей в ее странном положении (при том, что она полностью не понимала, в чем же оно состоит – это ее положение) – и это может вызвать подозрения. Она дождется, когда они с Роджером (оба оставаясь в масках) окажутся в одной комнате, постарается завязать с кем-нибудь разговор и укажет на него.

Но и пребывая с кем-нибудь с глазу на глаз, она тоже получала некоторую возможность и, несмотря на одолевавшее ее сильное беспокойство и неуверенность, попыталась вытащить из собеседника что-нибудь еще, для чего перевела взгляд на доску – уставилась на недописанное слово, а потом снова посмотрела на него, словно давая понять, что тут кто-то не закончил свою работу. Человек увидел слово. На его лице промелькнула гримаса, он подошел к доске и стер слово рукавом своего черного фрака, после чего принялся неловко стряхивать мел с материи. Потом он сунул сигару в рот и предложил ей руку:

– Они ждут.

Она, пройдя мимо стола, взяла его под руку и чуть наклонила голову. Рука у него была сильной, и он прижал ее к боку, так, что мисс Темпл стало немного неловко. Они пошли по пандусу вниз, в темноту, и тут он опять заговорил, кивнув назад, в сторону сцены:

– Не знаю, зачем они отправили вас по тому коридору? Может быть, это кратчайший путь? Но я не ожидал, что мы встретимся в столь необычном месте.

– Необычном? – отозвалась мисс Темпл. – А чего вы ждали?

Мужчина в ответ только усмехнулся и еще сильнее сжал ее руку. Пандус сделал поворот – такой же, как и тот, по которому она пришла, – и они оказались перед закрытой дверью. Мужчина распахнул ее и подтолкнул мисс Темпл внутрь. И только когда она, споткнувшись, сделала несколько шагов в комнату, он отпустил ее руку. Она оглянулась – теперь они были не одни.

* * *

Эта комната была не похожа на ту, где она переодевалась, и поскольку находилась в другом крыле здания, на противоположной стороне театра, то и предназначена была, видимо, для противоположных целей. Напоминала она кухню – облицованный плиткой пол и белые керамические стены. Здесь стояло несколько тяжелых столов, также оснащенных ремнями. Ремни и ошейники были закреплены и на стенах. На одном из столов были разбросаны белые подушки, смотревшиеся тут совершенно неуместно, а на них сидели три женщины – все в масках с белыми перьями и в пеньюарах, все они болтали ногами, а поскольку пеньюары прикрывали их лишь чуть ниже колен, то икры у них были обнажены. Обуви на них тоже не было. Женщины в красном мисс Темпл здесь не увидела.

Женщины молчали – может, они замолкли с ее появлением, – и никто не произнес ни слова, когда ее сопровождающий, оставив ее, подошел к одному из других столов, где стоял его попутчик – тот самый, что ехал с ним в купе, – попивая из своей фляжки. Ее проводник взял у своего спутника фляжку, сделал из нее большой глоток и, вернув ее хозяину, отер рот. Он еще раз затянулся сигарой, а потом стряхнул с нее на пол пепел, постучав ею о край стола. Оба мужчины присели на столы и с явным удовольствием принялись разглядывать своих подопечных. Обстановка с каждым мгновением становилась все более натянутой. Мисс Темпл и шага не сделала к столу, на котором сидели женщины, – да там и места для нее не было, к тому же никто из них не потрудился потесниться. Она улыбнулась и, подавляя в себе чувство неловкости, попыталась завязать разговор.

– Мы только что видели театр. Должна сказать, он производит впечатление. Не знаю, сколько зрителей он может вместить, но наверняка там поместится немало – может, целая сотня. Такое большое количество посетителей в столь уединенном местечке – это, на мой взгляд, серьезное испытание для актеров. Я до глубины души тронута, что нам выпала честь принять участие в постановке, которая, судя по выбору сцены этого столь очаровательного особняка, не может быть ни скучной, ни вульгарной, ни тривиальной, хотя я ничего не знаю о нашем режиссере. Вы со мной согласны?

Ответа не последовало, и тогда она продолжила, так, как ей подсказывал опыт светского общения. Она вполне владела собой и потому говорила уверенно, будто бывала здесь не раз и прежде.

– И конечно же, я рада любому предлогу надеть столько шелков…

Она замолчала, когда мужчина с фляжкой встал и направился к дальней двери. На ходу он сделал еще один глоток и засунул фляжку в карман фрака, потом распахнул дверь, вышел и закрыл ее за собой. Мисс Темпл посмотрела на оставшегося мужчину – его лицо за это время стало еще краснее, если только это было возможно. Может быть, у него какой-нибудь сердечный приступ, подумала она, но он довольно безучастно улыбнулся, продолжая курить сигару. Дверь снова открылась, и мужчина с фляжкой просунул внутрь голову, кивнул мужчине с сигарой и снова исчез. Мужчина с сигарой встал, еще раз улыбнулся всем им и направился к открытой двери – все женщины проводили его взглядом.

– В любое время, когда будете готовы, – сказал он, вышел и закрыл за собой дверь.

Мгновение спустя мисс Темпл услышала резкий щелчок щеколды. У них остался единственный путь – назад в театр.

– Вы не сняли свою обувь, – сказала одна из женщин – та, что справа.

– Не сняла, – сказала мисс Темпл. Она вовсе не об этом хотела поговорить. – Кто-нибудь из вас уже был в театре? – Они отрицательно покачали головами, но ничего не сказали. Мисс Темпл показала на ремни и на ошейники. – Вы это видели? – Они закивали – да, видели. Ее раздражение не знало границ. – Он запер дверь.

– Все будет в порядке, – сказала женщина, говорившая прежде. Мисс Темпл внезапно навострила ушки – кажется, она уже слышала этот голос.

– Это всего лишь обычная комната, – сказала женщина, сидевшая в центре, пнув один из ремней, висевших рядом с ее ногой. – Теперь она используется совсем для других забав.

Остальные с отсутствующим видом согласно кивнули, словно сказанное не требовало никаких комментариев.

– И для чего же она используется теперь?

Женщина хихикнула. Мисс Темпл и этот смешок уже слышала. В экипаже. Это была та самая женщина, которая позволила мужчинам расстегнуть на ней платье. Мисс Темпл посмотрела на двух других – те сидели в пеньюарах, и при другом освещении трудно было сказать – та ли это пиратка и шелковая змейка, которой она ткнула пальцами в глаза? Она понятия не имела. Она видела, что и они улыбаются, глядя на нее, словно она и в самом деле спросила: встречались ли они прежде? Уж не пьяны ли они? Мисс Темпл сделала шаг вперед, ухватила женщину за подбородок и приподняла ее голову – странным образом та никак не воспрепятствовала этому, покорно подчинилась, – потом наклонилась сама, чтобы ее нос оказался вровень со ртом женщины, и потянула носом воздух. Она прекрасно знала, как пахнет алкоголь – в особенности ром, – и знала о его пагубном воздействии. Мисс Темпл почувствовала запах духов – сандалового дерева? – но был и еще какой-то запах, который она не смогла опознать. Это был не алкоголь, она вообще прежде не сталкивалась с таким запахом, а кроме того, запах шел не от дыхания, а откуда-то выше. Он был каким-то странным – механический, промышленный, что ли, но не кордит, не резина, не машинное масло, не эфир, даже не обожженные волосы, хотя все эти неприятные запахи имели с ним что-то общее. Она никак не могла определить его источник. Откуда он исходил? Откуда-то из-за маски? Мисс Темпл отпустила подбородок женщины и отошла назад. И это словно послужило сигналом для всех троих – они одновременно спрыгнули со стола.

– И куда вы собрались? – спросила мисс Темпл.

– Туда, – сказала та, что сидела посередине.

– Но что они вам сказали? Что будет?

– Ничего не будет, – сказала та, что справа, – кроме того, что мы сами захотим.

– Они нас ждут, – сказала женщина слева.

До этого она не произнесла ни слова. Мисс Темпл сразу поняла: это та самая, что приехала в синем шелковом платье.

Они прошли мимо нее к двери, но ей столько еще всего хотелось спросить у них, а им наверняка было что ей рассказать! Они были приглашенными гостями? Известно ли им что-нибудь про девушек из отелей? Мисс Темпл затараторила, оставив на минуту свою снисходительность, закричала им:

– Постойте! Постойте! Где вы раздевались? Где дама в красном?

Все три разразились приглушенным смехом. Та, что шла впереди, открыла дверь, а та, что была сзади, просто отмахнулась от мисс Темпл. Они вышли, и последняя из них закрыла дверь. Комната погрузилась в тишину.

* * *

Мисс Темпл оглядела холодную негостеприимную комнату – ее прежняя уверенность и отвага улетучились. Совершенно очевидно, что если бы ей доставало смелости, то для продолжения расследования она должна была по темному пандусу вернуться в театр. Иначе зачем она вообще затеяла все это – переодевалась, ехала бог знает в какую даль? Но в то же время она вовсе не была дурочкой и прекрасно понимала, что эта комната и анатомический театр, само это собрание людей (которые с полным основанием можно было назвать подозрительными) сулили серьезную опасность, и не только для ее чести, но и для жизни. Дверь была заперта, а мужчины за этой запертой дверью были просто отвратительны. Здесь не было ни шкафов, ни укромных уголков, в которых можно было спрятаться. Про себя она отметила, что другие женщины – которые, вероятно, знали больше – вели себя довольно спокойно. Но они вполне могли оказаться просто шлюхами.

Она глубоко вздохнула и упрекнула себя за столь резкое суждение – в конце концов, эти женщины были весьма изысканно одеты. Возможно, они были не очень разборчивы, даже беспринципны, не исключено, что здесь они оказались стараниями администрации какого-то отеля, – кто может угадать хитросплетения чужой жизни? Главный вопрос состоял в следующем: не выйдет ли ситуация независимо от ее, мисс Темпл, воли из-под ее контроля? В жизненном опыте мисс Темпл были большие пробелы (в чем она с готовностью признавалась самой себе), которые она обычно заполняла правдоподобными гипотезами и догадками. Однако по поводу многих сторон жизни у нее, как ей казалось, были вполне адекватные представления. Относительно других она предпочитала тешить себя тем, что окружающая их тайна сама по себе не так уж страшна и даже может доставить удовольствие именно в силу окутывающего ее тумана. Но что касается этого странного анатомического театра, тут она была исполнена решимости выяснить все до конца.

Она, скажем, могла бы послушать у двери. Она осторожно повернула ручку и приоткрыла – может, всего на пару сантиметров – дверь. Сквозь щель ничего не было слышно. Она открыла ее еще шире – чтобы можно было просунуть голову. Свет казался таким же ярким, как и прежде. Остальные женщины только-только исчезли из виду – она с волнением подумала, что вряд ли прошло больше минуты. Неужели всех их так быстро успели куда-то увести? Не стали ли они свидетелями какого-нибудь кошмарного зрелища? Она прислушалась, но ничего не услышала. Но когда мисс Темпл заглянула за угол, в глаза ей ударил совершенно ослепительный свет. Она крадучись сделала несколько шагов, но по-прежнему ничего не услышала. Она присела на корточки, потом опустилась на четвереньки, неудобно выворачивая шею и глядя на пандус, но так ничего не увидела и не услышала. Она остановилась как раз вовремя – еще один шаг, и она окажется на виду амфитеатра; ее уже и так можно было целиком видеть со сцены, если только там кто-то был и мог увидеть ее. На сцене никого не было. Совершенно никого.

Мисс Темпл испытывала крайнее раздражение, которому, правда, сопутствовало немалое любопытство: что же на самом деле случилось с тремя женщинами? Может, они просто пошли в другую сторону? Она решила последовать за ними, но, проходя по сцене, случайно взглянула на доску – теперь свет не слепил ей глаза. Теми же крупными печатными буквами кто-то написал «И БУДУТ ПОГЛОЩЕНЫ». Мисс Темпл вздрогнула, словно кто-то дунул ей в ухо. Раньше этих слов тут определенно не было.

Она снова повернулась к креслам амфитеатра – не прячется ли там кто-нибудь? Никого там не было. Без задержки она направилась к первому пандусу и вниз по нему, завернула за угол к двери в комнату. Дверь была закрыта. Мисс Темпл приложила ухо к дверной панели и прислушалась. Ни звука. Но это ничего не означало – двери были довольно толстые. Она устала идти крадучись, тем более что в этом не было необходимости, и теперь с мучительной осторожностью повернула ручку и приоткрыла дверь настолько, чтобы сквозь щелочку заглянуть внутрь. Но увидела она только часть стены на дальней стороне комнаты. Она открыла дверь пошире, прислушалась, ничего не услышала, открыла ее еще шире. По-прежнему ничего. Раздражение овладевало ею все сильнее, она полностью распахнула дверь и замерла, потрясенная.

По полу были разбросаны лоскутки ее плаща с капюшоном, ее платья, корсета и нижнего белья – все искромсано почти до неузнаваемости. Даже ее блокнот был уничтожен – странички выдраны и валялись на ковре, как опавшие листья, корешок разодран, кожаная обложка исколота и изрезана. Мисс Темпл почувствовала, что ее затрясло от страха. Ее явно обнаружили. Ей угрожала опасность. Она должна бежать. Проследить за Роджером она сможет в другой раз, а лучше будет нанять профессиональных сыщиков, которые знают свое дело. Ее действия были просто смешны. Они вполне могли погубить ее.

Она подошла к шкафам, стоящим вдоль стены. Ее собственная одежда была уничтожена, но, может быть, у других осталось что-нибудь, чем она может воспользоваться. Все шкафы были заперты. Она дергала дверцы изо всех сил, но тщетно. Посмотрела вокруг – не найдется ли какого-нибудь рычага, чтобы взломать замок, но комната была пуста. Мисс Темпл испустила гортанный звук, исполненный разочарования, и неожиданно для себя самой жалобный стон, услышав который, потрясенная, поняла, в каком отчаянном положении оказалась. Что, если ее обнаружат и узнают ее имя? Как ей обособиться от этих других, подобным же образом облаченных женщин? Как ей предстать перед Роджером? Она затаила дыхание. Роджер! Именно это и должно восстановить ее решительность. Меньше всего хотелось ей попасться ему на глаза – одна только мысль об этом вызывала у нее бешенство. Он вызывал у нее бешенство. Она прониклась презрением к Роджеру Баскомбу и сказала себе, что непременно выберется из этого трудного положения, а уже потом посвятит свой досуг полному его, Роджера, уничтожению. Но даже представляя себе, как, злорадно и торжествующе улыбаясь, расправляется с ним, мисс Темпл почувствовала сожаление, сочувствие к нему: глупец, во что он ввязался, в какое непотребство, в какой опасный скандал, грозящий погубить его карьеру, на что он напрашивается в своем блаженном неведении? Может быть, он сам не понимал, что делает? Если бы ей удалось поговорить с ним, может быть, ей удалось бы спасти его? Может быть, по крайней мере, ей удалось бы понять, что у него на уме?

Мисс Темпл подошла к двери в коридор и открыла ее. Коридор казался пустым, но она как можно дальше высунула голову и прислушалась. Если она пойдет в одну сторону, то, видимо, окажется в той части здания, где больше всего гостей и слуг, всех. Но таким образом она сможет добраться до экипажей, если только в ее нынешнем костюме ей удастся выйти из дома незамеченной, если ее не обнаружат, не высмеют или не сделают с ней еще чего хуже. Если она пойдет в другую сторону, то окажется в самой глубине дома, в сердце опасности, но в то же время и в самой сути происходящего. Может быть, там ей удастся найти себе какую-нибудь одежду. Она может найти и какой-нибудь другой путь к экипажам. Она даже сможет узнать что-нибудь о Роджере, о женщине в красном, о лорде, проживающем в этом доме. С другой стороны, она может найти там собственную гибель. Решая для себя дилемму: «спасаться» или «отважно идти вперед», мисс Темпл понимала, что, направившись в глубины дома – хотя такой выбор и был более опасным в целом, – она откладывала неминуемое разоблачение на более позднее время. Если она пойдет к выходу, то как минимум столкнется там со слугами. Если она пойдет в другую сторону, то может произойти что угодно, включая и спасение. Она еще раз посмотрела в направлении парадного входа, не увидела там никого и пустилась в противоположную сторону, двигаясь быстро и поближе к стене.

Она увидела три расположенные подряд двери по одной стороне и еще одну по другую сторону зеркального коридора. Все они были заперты. Она пошла дальше. Сапожки ее, казалось, невероятно громко стучат по плиточному полу. Она посмотрела вперед по коридору – до поворота оставалось еще только две двери, одна из них на другой стороне коридора, – бросила взгляд назад и, никого не увидев, перебежала туда. Ручка не подалась. Она обернулась еще раз – по-прежнему никого – и перебежала обратно в направлении последней двери. За ней коридор заканчивался громадным зеркалом, которое было вделано в раму и производило впечатление огромного окна, выходившего куда-то наружу, вот только вид из него открывался несуразный, словно извещая: то, что она видит, гораздо важнее. На мисс Темпл это подействовало отрезвляюще, потому что она увидела свое отражение – крадущаяся бледная фигурка, чуть не прозрачная. То удовольствие, что она почувствовала ранее, увидев себя в этой маске, все еще не прошло, но теперь к нему добавилось отчетливое ощущение опасности, которая, казалось, шла с удовольствием рука об руку.

* * *

У последней двери удача ей улыбнулась. Приблизившись, она Услышала приглушенные голоса. Она взялась за ручку. Дверь была заперта. Ничего другого ей не оставалось. Мисс Темпл расправила плечи и, набрав в легкие побольше воздуха, постучала.

Голос замолк. Она прислушалась – ни звука: ни шагов к двери, ни отодвигаемой щеколды. Она постучала еще раз, теперь громче, так что даже стало больно пальцам. Она сделала шаг назад, тряся рукой, – что будет дальше? За дверью раздались быстрые шаги, послышался звук отодвигаемой щеколды, потом дверь приоткрылась – немного, на щелку. На нее подозрительно уставился зеленый глаз.

– В чем дело? – спросил мужской голос, в котором слышалось нескрываемое раздражение.

– Здравствуйте, – с улыбкой сказала мисс Темпл.

– Какого черта вам надо?

– Я бы хотела войти.

– Кто вы такая, черт возьми?

– Изобела.

Мысли мисс Темпл метались, она инстинктивно, от одних нервов, назвала имя этой святой, но что, если это выдаст ее, если тут есть какая-нибудь другая Изобела, которая находится где-то в другом месте, или если она ничуть не похожа на эту самую Изобелу, может, та – потная, толстая и курносая? Она посмотрела на глаз в щели – дверь не открылась шире, – отчаянно пытаясь понять реакцию человека. Глаз только мигнул, потом осмотрел ее с ног до головы и подозрительно прищурился.

– Ну и что?

– Меня сюда направили.

– Кто?

– А как вы думаете?

– С какой целью?

Хотя мисс Темпл не хотела завершать разговор, пока он продолжался, она всеми своими клеточками чувствовала, что стоит на виду в коридоре. Она наклонилась вперед и прошептала:

– Переодеться. – Глаз не шелохнулся. Она оглянулась, потом снова посмотрела на мужчину и прошептала: – Я же не могу сделать это на виду…

Мужчина сделал шаг в сторону и открыл дверь, позволяя ей войти. Она немедленно воспользовалась этим и проскользнула в комнату, чтобы он не остановил ее, но он не стал ей препятствовать – только закрыл дверь и отошел в сторону. Он являл собой странное зрелище – слуга, подумала она, хотя на нем не было черной ливреи. Но она отметила его туфли – когда-то превосходные, теперь они были побиты и заляпаны грязью. На нем был белый рабочий халат поверх на вид самых простых заношенных брюк и коричневой рубахи. Волосы у него были сальные, зачесанные назад за уши, кожа бледная, глаза внимательные, бегающие, а руки грязные, словно в угольной пыли. Может, он был кем-то вроде печатника? Она ему улыбнулась и сказала «спасибо». В ответ на это он принялся теребить потрепанную кромку передника и внимательно изучать ее взглядом. Дышал он как выкинутая на берег рыба. Комната была уставлена деревянными ящиками, которые изнутри были обиты мягким фетром. Ящики были открыты, и крышки беспорядочно стояли у стен, но содержимое оставалось невидимым. Могло даже показаться, что они все пусты. Мисс Темпл взяла на себя смелость заглянуть в один из них, но мужчина резко крикнул: «Ну-ка прекратите это!» – он был так взбешен, что капельки слюны брызнули из его рта. Она повернулась – он показывал на ящики, потом мысли его приняли другое направление, и он направил свой палец на нее – на ее маску, одеяние.

– Что вы здесь делаете? Все должны быть в других комнатах! Почему он послал вас сюда? У меня работа. Я не могу… я не собираюсь быть мишенью для его насмешек! Я и так от него достаточно натерпелся! Как и от его лизоблюда Лоренца! Крунер, сделайте то! Крунер, сделайте это! Я исполнял все его приказания! Я несу не меньшую ответственность за… за проекты… ну, случилась одна достойная сожаления оплошность… я согласен… подчинился и тем не менее… – Он беспомощно повел рукой и, брызгая слюной на мисс Темпл, закончил: – Эта просто мука, поверьте мне на слово!

Она дождалась, когда он кончит говорить. На другой стороне комнаты была другая дверь. Она серьезно кивнула головой, почтительно присела и прошептала:

– Я больше не буду вам докучать. Если он меня спросит, я непременно скажу, что вы старательно делаете свое дело.

Она снова кивнула и направилась к двери, надеясь, что та окажется незапертой. Открыла дверь и шагнула в узкий коридор. Закрыв дверь, с облегчением прислонилась к стене.

* * *

Она понимала, что время для отдыха сейчас неподходящее, и заставила себя идти дальше. Коридор пуст. Наверное, это было удобно для слуг – им можно было быстро и никого не беспокоя перемещаться между важными частями дома. Проникшись надеждой, мисс Темпл тихонько, насколько это позволяли ее сапожки, направлялась к двери в дальнем конце. Перед тем как ей повернуть ручку, она увидела металлический диск размером с монету, прикрепленный к двери крохотным шурупом. Она отвела металлический диск в сторону и увидела скрытый за ним глазок. Назначение его явно состояло в том, чтобы слуга, перед тем как войти, убедился, что своим неожиданным появлением не нарушит занятий хозяина. Мисс Темпл одобрила такую предусмотрительность. Она поднялась на цыпочки и заглянула в глазок.

Это было что-то вроде персональной бани – просторная комната, в которой доминировала громадная медная ванна. На столе лежали предметы для мытья – губки, щетки, бутылочки, мыла и стопка сложенных белых полотенец. Ни одной живой души в комнате она не увидела, а потому открыла дверь и осторожно вошла внутрь. Она сразу же потеряла равновесие – сапожки ее заскользили по мокрой плитке, и она тяжело приземлилась на пол в каком-то неуклюжем невольном шпагате. Резкий трескучий звук сообщил ей, что ее пеньюар порвался. Она замерла, прислушиваясь. Слышал ли ее кто-нибудь? Не вскрикнула ли она? Ответного звука из-за открытых дверей будуара не последовало.

Мисс Темпл осторожно поднялась. Пол был обильно забрызган водой, несколько использованных полотенец были брошены на пол – скомканные и влажные. Она осторожно наклонилась над ванной, ухватившись за ее край. Вода там была едва теплой. Ванну покинули не меньше тридцати минут назад. Мисс Темпл вытерла пальцы об одно из полотенец и пришла к выводу, что никто из слуг не успел здесь побывать, иначе все было бы убрано и вымыто. Следовательно, тот, кто принимал ванну, все еще здесь, либо слуг отослали.

* * *

В этот момент мисс Темпл обратила внимание на запах, доносящийся из соседней комнаты. Видимо, она не почувствовала его сразу из-за аромата мыл и масел, но, как только сделала шаг в сторону двери, ощутила тот же самый неестественный запах, которым веяло и от лица женщины в маске, только здесь он был гораздо сильнее. Она прижала ладонь к носу и рту. Похоже, это была какая-то смесь жженой пробки и паленой резины, и она вдруг подумала: интересно, а как может пахнуть горящее стекло, – хотя какое отношение все эти запахи могли иметь к приватной ванной комнате загородного особняка? Она высунула голову в соседнюю комнату, обвела ее быстрым взглядом – стулья, небольшой стол, лампа, картина, но, похоже, никакой новой одежды. Она направилась было к входной двери, но тут услышала звук.

Замерев от страха, она прислушивалась к тяжелым шагам, становившимся все ближе и ближе. Практически достигнув ее – когда она уже была готова ринуться назад в ванную, – шаги замерли, словно шедший споткнулся, и мисс Темпл услышала отчетливые звуки – какой-то скрип и тяжелый удар чего-то по чему-то, что, в свою очередь, рухнуло на пол и разлетелось на части. Она сделала шаг назад и увидела осколки молочно-белого стекла, которые пролетели сквозь открытую дверь мимо ее ног. Шаги возобновились – снова тяжелые, нетвердые, они вскоре замерли вдали. Мисс Темпл рискнула заглянуть за угол. У ее ног лежали осколки огромной вазы, лилии, недавно в ней находившиеся, разбитая мраморная подставка, на которой только что эта ваза стояла, и приставной столик, сдвинутый с места и накренившийся. В комнате стояла большая кровать с балдахином, вместо постельного белья на ней лежали три деревянных ящика, похожие на те, что открывал странный слуга в комнате, примыкавшей к парадному коридору. Эти ящики тоже были открыты и обиты фетром внутри – странного апельсинового цвета, как отметила теперь она, вспомнив слово, которое видела на грифельной доске. Все ящики были пусты, но она подобрала одну из снятых крышек и увидела, что знаки – тоже оранжевого цвета – были по трафарету нанесены на дерево: «0-13». Она посмотрела на две другие крышки, и на них тоже были трафаретные знаки: «О-14» и «О-15». Она резко обернулась – шаги возвращались. Прежде чем мисс Темпл успела что-нибудь предпринять, чтобы спрятаться, послышался тяжелый звук падения тела, а потом наступила тишина.

Она подождала и, не услышав больше ничего, подкралась к арке. Запах здесь был еще сильнее. Она закашлялась, закрыла нос и рот рукавом. Тут была еще одна гостиная, но обставленная чуть побогаче предыдущей. Каждый предмет мебели был здесь укрыт белым чехлом, словно эта часть дома была необитаема. Из-за одетого в белый саван буфета торчала пара ног – ярко-красные штаны и черные сапоги. Военная форма. Военный не шевелился. Мисс Темпл, набравшись мужества, вошла в комнату, чтобы увидеть лежащего. Мундир на нем тоже был красный, с золотыми эполетами и тесьмой, на лице густые черные усы и баки. Остальную часть его лица скрывала плотная красная маска. Глаза были закрыты. Крови она не увидела – ничто не указывало на то, что он получил удар по голове. Может, он был пьян. Или потерял сознание от этого запаха. Она потрогала человека ногой. Тот не шелохнулся, хотя по едва заметному движению она поняла, что он жив.

В руках он держал черный плащ – возможно, человек и упал, запутавшись в его полах. Мисс Темпл удовлетворенно улыбнулась. Она встала на колени и осторожно вытащила плащ из его рук, потом поднялась и развернула его перед собой. Капюшона у плаща не было, но в остальном он мог вполне неплохо укрыть ее. Она снова коварно улыбнулась и встала на колени у головы мужчины, осторожно развязала на нем маску, сняла ее… и испустила удивленный крик. Вокруг глаз человека было что-то напоминающее странное клеймо, красноватый отпечаток на коже, словно ему в лицо вокруг глазниц были вдавлены металлические очки. Кожа была не сожжена, а будто бы обесцвечена какой-то бледной краской, словно верхний слой кожи был содран. Мисс Темпл, преодолевая отвращение, взглянула на обратную сторону его маски. Никакой крови. Она провела маской по одному из белых чехлов – никаких следов на нем не осталось. Но она все же с большой осторожностью сняла свою собственную белую маску и надела вместо нее красную. После этого стащила с себя белые пеньюары и завернулась в черный плащ. Зеркала здесь не было, но тем не менее она почувствовала, что снова обрела почву под ногами. Она спрятала свои одеяния в буфет и направилась к следующей двери.

Выйдя за двери, она увидела группу со вкусом одетых гостей, целенаправленно двигавшихся мимо нее по большому освещенному коридору. Один из мужчин заметил появление мисс Темпл, кивнул, но не остановился. Никто не замедлил шага, напротив, ощущение было такое, будто все куда-то торопятся. Довольная тем, что ее появление не вызвало никакого удивления, мисс Темпл шагнула в двигающуюся массу и позволила той увлечь себя. Она не забывала поплотнее запахивать на себе плащ, но у нее оставалась возможность поглядывать на тех, кто был вокруг. На всех были маски и элегантные вечерние одеяния, но в том, что касается возраста, здесь, казалось, царило разнообразие. Она двигалась в толпе и несколько человек кивнули и улыбнулись ей, но никто не сказал ей ни слова – здесь вообще никто не произносил ни слова, хотя на некоторых лицах она и замечала выжидательную улыбку. Она была убеждена: они двигаются к чему-то весьма многообещающему, но что это такое, знали лишь немногие. Она посмотрела вперед, оглянулась; на самом деле людей в коридоре было не так уж и много – человек сорок-пятьдесят. Судя по количеству экипажей перед домом, эти люди составляли лишь часть собравшихся. Она спрашивала себя – где находятся остальные? И потом – куда они идут? И какая длина у этого коридора? Вероятно, решила мисс Темпл, проектировщик этого дома страдал нездоровой одержимостью к перспективе. Она вдруг наткнулась на того, кто шел впереди; это оказалась невысокая женщина (то есть такого же роста, как она) в бледно-зеленом платье (почти такого же цвета, как и ее, с болью отметила мисс Темпл) и какой-то особенно замысловатой маске с подвесками из бусинок.

– О, простите бога ради, – прошептала мисс Темпл.

– Ничего страшного, – ответила женщина и кивнула, показывая на джентльмена впереди: – Я наступила ему на пятку. Они остановились в коридоре.

– Мы остановились, – сказала мисс Темпл, стараясь поддержать разговор.

– Мне сказали, что лестница довольно узкая и нужно быть поосторожнее на каблуках. Архитекторы никогда не думают о дамах.

– Истинная правда, – согласилась мисс Темпл, а взгляд ее скользил над головами идущих впереди; там она и в самом деле видела цепочку людей, поднимающихся по винтовой лестнице, сделанной из сверкающего металла.

Сердце бешено забилось у нее в груди. Роджер Баскомб – а это был именно он, хотя его глаза и были закрыты простой темной маской, – поднимался по верхнему витку лестницы и в этот самый момент смотрел прямо на нее. Выражение его лица было сдержанным, пальцы нетерпеливо постукивали по перилам, он шагал с одной ступеньки на другую, зажатый между гостями впереди и сзади. Он так не любил толкотню, что, наверно, подумала она, чувствовал себя отвратительно. Потом Роджер торопливо сделал последний шаг, достиг самого верха, который, как показалось ей снизу, представлял собой что-то вроде узкой галереи, и исчез из виду.

* * *

Мисс Темпл обратила взор к окружающим – она успела сделать еще несколько шагов вместе с толпой, мысли ее метались – и услышала, как женщина в зеленом что-то прошептала ей.

– Извините, – шепнула ей в ответ мисс Темпл, – я отвлеклась от волнения.

– Вы волнуетесь, правда? – доверительно сказала ей женщина.

– И не говорите.

– Я сама чувствую себя как девчонка!

– Наверно, это каждая могла бы сказать, – заверила ее мисс Темпл, а потом беспечно заметила: – Я не ожидала, что здесь будет так много народа.

– Конечно, – ответила женщина, – им нужно было быть очень осторожными, чтобы сохранить инкогнито.

– Да уж, в самом деле, – кивнула мисс Темпл. – Какая у вас прелестная маска.

– Необыкновенная, правда? – улыбнулась женщина. Она к этому моменту сделала полшажка назад, чтобы можно было двигаться бок о бок с мисс Темпл и говорить, не привлекая внимания других. – Я сама собиралась похвалить ваш плащ.

– Что вы, как это мило с вашей стороны.

– Очень характерный, – шепнула женщина, протянув руку и коснувшись черной ленточки, обрамляющей воротник и до того времени остававшейся не замеченной мисс Темпл. – Вид почти как солдатский.

– Разве это не модно? – улыбнулась мисс Темпл.

– И в самом деле, – тут женщина еще больше понизила голос, – потому что мы тут в некотором роде призваны. Ну, как солдаты…

Мисс Темпл кивнула.

– Я чувствую то же самое.

Женщина посмотрела на нее взглядом, полным скрытого смысла, а потом весело скользнула глазами по ее плащу.

– Он у вас такой длинный – он вас полностью закрывает. Мисс Темпл наклонилась поближе к женщине.

– И потому никто не знает, что на мне надето. Женщина озорно улыбнулась и приблизилась к мисс Темпл еще больше:

– А вообще надето ли на вас что-нибудь?

Прежде чем мисс Темпл успела ответить, они оказались у нижней ступеньки лестницы. Она сделала знак женщине, пропуская ее вперед, – меньше всего ей хотелось, чтобы эти импульсивные последние слова подсказали ее попутчице заглянуть снизу ей под плащ. Оказавшись на лестнице, она посмотрела вниз – в коридоре еще оставались около дюжины человек. Позади всех, словно пастух, погоняющий стадо овец, неторопливо шла женщина в красном. Ее взгляд упал на мисс Темпл (которая непроизвольно вздрогнула) и скользнул дальше – на галерею. Мисс Темпл продолжала подниматься и скоро оказалась на другой стороне лестничного витка. Когда она снова перешла на открытую сторону, то держалась прямо, чуть не уперев голову в спину идущей впереди женщины в зеленом. Мурашки пробежали у нее по коже – она была уверена, что обнаружена. Единственно, что она могла делать, – это шагать как все, но ей приходилось напрягать всю свою волю, чтобы воспротивиться желанию оглянуться на женщину в красном. Тут женщина в зеленом остановилась – впереди случилась какая-то заминка. Мисс Темпл чувствовала себя словно голая, словно на ней не было ни плаща, ни маски, словно, кроме них и женщины в красном, здесь никого не было. Она опять чувствовала, что ее сверлят взглядом, и отчетливо услышала те самые шаги, что запомнила по зеркальному коридору. Женщина приближалась к ней все ближе… ближе… она остановилась непосредственно рядом с мисс Темпл. Та бросила взгляд вниз и на жуткое мгновение встретила взгляд пары сверкающих глаз.

Женщина впереди тронулась с места, мисс Темпл последовала за ней, чувствуя, что при каждом ее шаге полы плаща естественным образом расходятся, но она не могла посмотреть вниз, чтобы понять, узнала ее женщина в красном или просто рассматривала, как рассматривала всех остальных. Еще три ступеньки, и она оказалась на галерее, пошла по ней дальше – через маленькую темную дверь. Здесь женщина в зеленом остановилась, словно предлагая идти дальше вместе, но мисс Темпл была слишком испугана – она боялась быть обнаруженной и предпочитала скрываться в одиночестве. Она кивнула женщине, улыбнулась и решительно пошла в противоположном направлении. Только теперь она поняла, где находится.

* * *

Она стояла в проходе, идущем вдоль вершины крутого амфитеатра, внизу которого находился операционный театр. Сам амфитеатр был почти полон, и ей предстояло искать свободное место. На сцене находился мужчина, которого она видела в поезде, тот великан в шубе, правда теперь шубы на нем не было, но в руке он по-прежнему держал свою трость. Он обводил взглядом амфитеатр, нетерпеливо ожидая, когда все рассядутся. Она знала, какой ослепительный свет бьет ему в глаза и что он фактически ничего не может видеть, но, тем не менее ступив в дальний проход, ощутила на себе его беспокойный взгляд. Она не осмелилась спуститься с верхнего ряда – чем ниже ты находишься, тем легче тебя разглядеть со сцены – и, увидев наконец свободное место, вздохнула с облегчением: оно находилось через три сиденья от нее, между мужчиной в черном фраке и беловолосым человеком в синей форме с поясом. Они оба встали, давая ей возможность пройти и вежливо кивая, а когда она устроилась, снова сели. Поскольку каждый из них был на несколько дюймов выше ее, мисс Темпл успокоила себя мыслью, что между ними она не так заметна, хотя в глубине души чувствовала себя как в ловушке. Она знала, что следом за ней, видимо, вошла женщина в красном, и заставляла себя смотреть на сцену, но то, что она видела, ничуть не успокоило ее.

Мужчина вытянул руку в тень над пандусом и вытащил оттуда за бледное плечо женщину в маске и белом шелковом пеньюаре. Женщина шла осторожно, ослепленная ярким светом, позволяя мужчине направлять ее. Потом он – без всяких церемоний – приподнял ее обеими руками и посадил на стол, на котором она расположилась, свесив ноги. Он ухватился за ее ноги и, заведя их на стол, развернул ее. Он явно что-то ей сказал (правда, слишком тихо, и никто, кроме нее, этих слов не слышал), и она с робкой улыбкой улеглась на спину, а он передвинул ее тело к центру стола. После этого мужчина деловито развел ее колени к противоположным углам стола и обвязал их кожаными ремнями. Он затянул ремни резким рывком и оставил их свисать со стола, после чего перешел к ее рукам. Женщина ничего не сказала. Мисс Темпл не знала, какая из трех женщин находится сейчас на столе – может, пиратка? – и пока она строила догадки, мужчина привязал руки женщины. Потом он осторожным движением отвел в сторону ее красивые волнистые волосы и накинул еще один ремень на ее тонкую хрупкую шею. Этот ремень он тоже плотно затянул, хотя и не прилагая особых усилий. Теперь женщина была надежно привязана к столу. Мужчина отошел за стол, взялся за металлическую ручку и повернул ее вверх. Механизм ответил резким хлопком, похожим на пистолетный выстрел, и столешница стала разворачиваться к зрителям в амфитеатре. Три нажатия, и столешница прошла половину пути до вертикали. После этого мужчина отпустил рукоятку и сошел со сцены в тень.

На лице у женщины не было никакого выражения, если не считать глуповатой улыбки, но нельзя было не заметить, что ноги ее дрожат. Мисс Темпл рискнула покоситься через плечо соседа на дверь и тут же снова перевела взгляд на сцену. Женщина в красном стояла прямо в дверях, словно на страже, лениво разглядывая зрителей и вставляя очередную сигарету в свой мундштук. Единственный путь к отступлению для мисс Темпл лежал через сцену, а оттуда на пандус, но такой маневр вряд ли был возможен. Теперь она сама обвела беспокойным взглядом зрителей, пытаясь найти какую-нибудь идею, какой-нибудь новый выход. Но вместо этого увидела Роджера – он сидел ровно в центре амфитеатра между дамой в желтом (вероятно, это была смеющаяся женщина из купе в поезде) и (надо же!) пустым креслом. Вероятно, это было единственное пустое место в театре. Откуда-то сзади на мисс Темпл повеяло табачным дымком.

Крупный мужчина вернулся на свет, неся еще одну одетую в белое женщину. Это явно была та, в синем шелковом платье, потому что волосы ее были теперь распущены и свисали к полу. Мужчина вышел к центру сцены и откашлялся.

– Я полагаю, мы готовы, – начал он.

Мисс Темпл удивилась, услышав его голос, который никак не был ни резким, ни повелительным – напротив, слабым, почти скрипучим. Он звучал прямо из его чрева как нечто надтреснутое, утратившее цельность. Человек и не пытался повышать голос, полагаясь на то, что другие будут внимательно слушать, и впечатление он производил такое внушительное, что публика и в самом деле слушала, затаив дыхание. Он снова откашлялся и приподнял женщину, словно она была простым объектом, который он демонстрировал публике.

– Как видите, эта женщина полностью покорна. Вы понимаете, что это состояние вызвано не воздействием опиума или иных наркотиков. Хотя она и кажется абсолютно беспомощной, именно таким и был ее свободный выбор. Никакого насилия.

Он развернул тело женщины таким образом, чтобы голова была наверху, а ноги касались пола, после чего отошел, отпустив ее. Женщина покачнулась, но удержалась на ногах. Мужчина вдруг отвесил ей пощечину. По амфитеатру прошел ропот. Женщина отшатнулась, но не упала – напротив, ее собственная рука метнулась к лицу мужчины, нанося ответный удар. Он легко поймал ее руку – он явно ждал этого удара – и медленно опустил ее, прижал к ее боку и отпустил. Новой попытки она не предприняла, стояла спокойно, будто ничего и не произошло. Мужчина поднял взгляд к амфитеатру, словно подтверждая это, а потом снова обратился к женщине, ухватив ее на сей раз своей рукой за горло и сжав его. Реакция женщины была мгновенной – она вцепилась в его пальцы, принялась колотить по его руке, потом лягнула по ноге. Мужчина отодвинулся от нее на расстояние вытянутой руки, но не дрогнул. Она не могла до него дотянуться. Лицо женщины покраснело, она пыталась хватать ртом воздух, сопротивление стало более отчаянным. Мужчина убивал ее. Мисс Темпл услышала недовольное бормотание сидевшего рядом с ней человека в форме (такие же протестующие голоса раздались и из других мест), он заерзал в своем кресле, будто собираясь встать. Словно предвидя этот миг, мужчина на сцене ослабил хватку. Женщина пошатнулась, несколько раз хрипло втянула воздух, но ее сопротивление скоро сошло на нет. Минуту или около того спустя силы вернулись к женщине, и она опять приняла свою безмятежную позу.

Мужчина снова обратил взгляд к амфитеатру, как бы подтверждая сделанное ранее заявление, а потом встал за спиной женщины. Быстрым движением он приподнял сзади полы ее пеньюара, завел под них руку и стал совершать манипуляции. Женщина напряглась, попыталась выскользнуть, потом прикусила губу – в остальном выражение ее лица оставалось таким же отсутствующим. Мужчина стоял за ее спиной, его невидимые пальцы продолжали свои движения. Выражение его лица было безразличным – можно было подумать, что он ремонтирует часовой механизм, – когда дыхание женщины перед ним участилось и она слегка изменила позу – наклонилась вперед, центр тяжести переместила на носки. Мисс Темпл смотрела во все глаза (она знала, куда открывается доступ сквозь шелковые трусики, и точно знала, где находятся пальцы мужчины) – выражение сладострастия медленно расползалось по лицу женщины, она испустила вздох, ее горло окрасилось румянцем, пальцы сжались. Мужчина снова резко вытащил руку и отошел в сторону, отерев перед этим пальцы о полу ее пеньюара. Что касается женщины, то она сразу же пришла в прежнее безразличное состояние. Мужчина подал знак, и из тени вышел другой – мисс Темпл сразу его узнала, – тот самый из вагона. Он взял женщину за руку, повел ее вниз по пандусу, и они исчезли из вида.

– Как видите, – продолжил мужчина на сцене, – субъект в высшей степени восприимчив и при этом вполне удовлетворен своим состоянием. Таково непосредственное воздействие при контакте. Вот почему на этих ранних этапах такую важность имеет внимательное наблюдение за реакцией пациента.

Он щелкнул пальцами, и с противоположного пандуса появился второй мужчина, ведя последнюю из трех женщин в белом. Она шла совершенно нормальным шагом и, когда оказалась перед крупным мужчиной на сцене, слегка поклонилась ему. Когда она выпрямилась, он перехватил ее руку от сопровождающего (который сразу же покинул сцену) и развернул лицом к амфитеатру. Она снова поклонилась.

– Эта женщина, – продолжил мужчина, – была нашим пациентом в течение трех дней. Как видите, она полностью владеет собой. Более того, за эти три прошедших дня она приняла новый образ жизни.

Он сделал паузу, чтобы зрители в полной мере оценили сказанное, а потом продолжил с легкой ноткой отвращения, все усиливающейся в его голосе.

– Три дня назад эта женщина – как я полагаю, и многие другие из присутствующих здесь сегодня вечером знают это, – эта женщина считала себя влюбленной. Теперь она с нашей помощью считает себя сильной.

Он замолчал и кивнул женщине.

Как только она заговорила, мисс Темпл узнала низкий голос женщины в плаще с перьями. Тон у нее не изменился по сравнению с тем, каким она рассказывала историю своей поездки в экипаже с двумя мужчинами, но от холодной мечтательной отстраненности, с какой она говорила, у мисс Темпл мурашки побежали по коже.

– Не могу сказать, какой я была, потому что это было бы все равно что рассказать, какой я была в детстве. Столько переменилось… мне ясно теперь, что я могу говорить лишь о том, какой я стала. Да, я считала, что влюблена. Влюблена, потому что не видела дальше своего носа и в своем рабском подчинении верила, что освободить меня может только любовь. Я убедила себя, будто прекрасно понимаю, как нужно жить. Я была уверена, что бессмысленная привязанность к другому человеку может заменить мои собственные действия. Верила же я исключительно в последствия этой привязанности – в деньги, положение в обществе, в уважение, которые теперь представляются мне всего лишь составляющими моих собственных неограниченных возможностей. За эти три дня я приобрела трех новых любовников, капитал, чтобы начать новую жизнь в Женеве, и работу, которую мне не позволено, – здесь она стыдливо улыбнулась, – назвать. За это время я сумела приобрести и потратить больше денег, чем прошли через мои руки за всю предыдущую жизнь.

Она закончила свою речь, кивнула зрителям и шагнула назад. Снова появился сопровождающий, взял ее за руку и увел в темноту. Крупный мужчина проводил ее взглядом, потом обратился к аудитории:

– Я не могу сообщить вам подробности – по той же причине, по которой я не могу разгласить подробности, касающиеся кого-либо из вас. Я не пытаюсь ни в чем вас убедить, я только предлагаю. Эти две женщины приняли наше приглашение и получат соответствующее вознаграждение. Эта третья – вы увидите ее преображение своими глазами и сами сделаете свой выбор. Прошу вас помнить, что суровость процедуры отвечает силе ее преобразовательного воздействия. Я не прошу у вас ничего, кроме вашего внимания и вашего молчания.

С этими словами он наклонился и поднял один из деревянных ящиков. Направляясь с ним к столу, он легко, одними пальцами откинул крышку и отшвырнул ее в сторону – она упала с глухим стуком. Он посмотрел на женщину и поставил ящик на стол рядом с ее ногой. Залез в ящик обеими руками и принялся там что-то регулировать, соединять. Удовлетворившись сделанным, извлек из ящика нечто, показавшееся мисс Темпл необычно большими очками с невероятно толстыми стеклами, оправой в черной резине и свисавшими с них медными проводами. Он склонился над женщиной, закрывая ее от зрителей, и, сорвав с нее белую маску, швырнул ту в сторону. Но прежде чем кто-либо успел увидеть ее лицо, он опустил на него странный прибор из ящика и закрепил его короткими мощными движениями, от которых ноги женщины судорожно задергались. Он отошел к ящику. Женщина тяжело дышала, щеки у нее были влажны, пальцы сжимали рукава пеньюара. Мужчина извлек из ящика металлический зажим со зловещей формы зубцами, один его конец прикрепил к медному проводу, а другой – к чему-то в ящике, к чему – мисс Темпл не было видно. После этого, однако, то, что находилось в ящике, засияло бледно-голубым светом. У женщины перехватило дыхание, и она застонала от боли.

Как и мисс Темпл, ощутившая острый укол между лопаток. В тот же самый миг она, повернув голову, увидела, что женщины в красном нет на ее месте у двери – та оказалась сбоку от мисс Темпл и прошептала ей в ухо:

– Боюсь, что вам придется пойти со мной.

* * *

Они вышли из темного амфитеатра, направились по галерее, потом спустились по лестнице, и все это время мисс Темпл ощущала спиной давление чего-то острого, убеждавшее ее, что не стоит кричать, симулировать обморок или пытаться перекинуть своего врага вниз через перила. Как только они оказались в коридоре, женщина шагнула в сторону и сунула руку в карман, но мисс Темпл все же успела заметить на ее пальцах металлическую пластину, из которой торчал короткий сверкающий шип. Женщина бросила взгляд на галерею, дабы убедиться, что никто не идет за ними, и махнула левой рукой, давая понять, что мисс Темпл должна идти вперед. Мисс Темпл покорилась, отчаянно надеясь, что им попадется открытая дверь, куда и она сможет улизнуть, или ей поможет чье-нибудь постороннее вмешательство. Она теперь знала, что тут есть и другие гости, что происходящее в анатомическом театре скрыто от посторонних глаз, что другие гости об этом не знают. Если только ей удастся добраться до не замешанных в это людей, то помощь она найдет – в этом у нее сомнений не было. Они миновали несколько закрытых дверей, но прежде на пути к винтовой лестнице мисс Темпл была так сосредоточена на разговоре, что практически ни о чем другом теперь не помнила – она понятия не имела, куда могут вести эти двери. Женщина резко подталкивала ее вперед каждый раз, когда они проходили мимо какого-нибудь места, где у мисс Темпл возникало желание замедлить шаг. Получив первый из таких оскорбительных тычков, мисс Темпл почувствовала, как страх вытесняет из нее чувство собственного достоинства. Ее откровенно ужасали догадки о предстоящем – тот факт, что ее могут подвергнуть унижениям, лишний раз показывал, как низко она пала и в каком отчаянном положении оказалась. После второго тычка ее раздражение было пересилено острым ощущением собственной слабости, страхом перед оружием и явной злокозненностью женщины в красном, знанием того, что ее вполне могут обвинить в краже и незаконном проникновении и у нее нет ни малейшего шанса оправдаться. После третьего тычка естественное чувство взяло верх, и мисс Темпл дала волю своему гневу – развернулась и со всей силы ударила женщину по лицу открытой ладонью. Женщина отклонилась назад, и удар пришелся по воздуху, а мисс Темпл потеряла равновесие. Женщина в красном фыркнула и снова продемонстрировала свое оружие – короткий коварный шип, закрепленный на стальной ленте, обтягивающей ее пальцы. Другой рукой она показала на ближайшую дверь, которая внешне ничем не отличалась от всех остальных дверей в коридоре.

– Мы можем поговорить здесь, – сказала она.

Смерив ее нескрываемо вызывающим взглядом, мисс Темпл вошла в дверь.

В этих апартаментах тоже было несколько комнат, а мебель так же была укрыта белыми чехлами. Женщина в красном закрыла за ними дверь и приказала мисс Темпл разместиться на укрытом белым чехлом диване. Когда мисс Темпл, сверкая глазами, повернулась к ней, та голосом холодным и властным сказала:

– Сядь, я сказала.

Сама она подошла к большому креслу и уселась в него, достав свой мундштук и портсигар. Она посмотрела на мисс Темпл, которая стояла не шелохнувшись, и резко повторила:

– Сядь! Или сядешь так надолго, что про тебя и вспоминать никто не будет!

Мисс Темпл села. Женщина засунула сигарету в мундштук, встала, подошла к стенному светильнику и прикурила, выдохнула дымок и вернулась к своему креслу. Они уставились друг на друга.

* * *

– Вы удерживаете меня здесь против моей воли, – сказала мисс Темпл, надеясь, что причиной этого разговора стала ее попытка отстоять себя.

– Не говорите глупостей.

Женщина выдохнула голубой дымок, потом стряхнула пепел на ковер. Она внимательно смотрела на мисс Темпл, которая сидела не двигаясь. Женщина тоже не двигалась. Она еще раз затянулась, а когда открыла рот, чтобы заговорить, слова вышли вместе с дымом.

– Я задам вам несколько вопросов. А вы на них ответите. Не будь дурой. Ты здесь одна. – Она посмотрела на мисс Темпл проницательным взглядом, а потом, изменив тональность своего голоса на чуть более сухую, обвинительную, начала говорить по существу. – Вы прибыли в экипаже вместе с остальными?

– Да. Видите ли, я из отеля, – попыталась оправдаться мисс Темпл.

– Не ври.

Женщина замолчала на мгновение, словно выбирая лучший вариант допроса. Мисс Темпл поспешила заявить о своей уверенности в собственных силах:

– Я вас не боюсь.

– И дурочку не валяй, не поможет. Ты приехала на поезде? Кто тебе сказал, на какой поезд надобно сесть? И на какой станции сойти?

– Никто мне ничего не говорил.

– Кто-то должен был сообщить тебе подробности. Кто твои сообщники?

– У меня нет сообщников.

Женщина рассмеялась – резкий издевательский смех, похожий на лай.

– Если бы я тебе поверила, тебя утопили бы в болоте и забыли об этом. – Она откинулась к спинке кресла. – Мне нужны имена.

Мисс Темпл понятия не имела, что сказать. Если она выдумает какие-нибудь имена или назовет имена, не имеющие к этому никакого отношения, то тем самым только обнаружит свое лицо. Если вообще никого не назовет, то опасность для нее возрастет. Ее колени дрожали. Она как можно спокойнее положила руку на подрагивающее колено.

– И что же я получу, предав других? – спросила она.

– Жизнь, – ответила женщина. – Но это зависит от моего решения.

– Понятно.

– Ну. Говори. Назови мне имена. Кстати, как тебя зовут?

– Позвольте сначала мне задать вопрос вам?

– Нет.

Мисс Темпл проигнорировала этот ответ.

– Если со мной что-нибудь случится, не станет тем самым характер вашей деятельности очевиден для моих сообщников?

Женщина снова разразилась лающим смехом, наконец взяла себя в руки и сказала:

– Прошу прощения, это было очень забавно. Да, так что ты решила? Пора на тот свет?

* * *

Мисс Темпл набрала в легкие воздуха и пустилась во все тяжкие.

– Меня зовут Изобела. Изобела Гастингс.

Женщина ухмыльнулась.

– Произношение у тебя, однако… довольно странное…

– Я не местная.

– Откуда?

– С севера.

– Понятно… – Женщина снова ухмыльнулась. – Кто взял тебя на работу?

– Я не знаю имен. Инструкции мне прислали письмом.

– Какие инструкции?

– Вокзал Строппинг, двенадцатый путь, поезд в шесть двадцать три до Орандж-Локс. Я должна была выяснить истинную цель этого мероприятия и доложить обо всем, что видела.

– Не знаю. Со мной должны связаться по моем возвращении на Строппинг.

– Кто?

– Они сами должны были подойти. Я ничего не знаю, так что и рассказать ни о чем не могу.

Женщина раздраженно вздохнула, выкинула на ковер то, что осталось от сигареты, и щелкнула портсигаром, доставая новую.

– Ты уличная?

– Я не шлюха.

– Значит, ты исключение?

– Из чего?

– Замнем, – осклабилась женщина. – Деньги ты зарабатываешь непосильным трудом. Бывает. Мисс Темпл промолчала.

– А скажи-ка мне – потому что я тут чего-то не понимаю, – кто ты такая, чтобы проводить подобного рода… расследования?

– Никто. Именно поэтому ко мне и обратились.

– Ну?

– Это правда.

– И как же тебя… подрядили в первый раз?

– Я встретила одного человека в отеле.

– Человека?

Женщина снова хмыкнула. Мисс Темпл поймала себя на том, что разглядывает лицо женщины; единственным изъяном этой почти абсолютно холодной бесспорной красоты были постоянные гримасы саркастического неодобрения, словно сам мир был настолько убог, что ничто не могло устоять против его натиска.

– Какого еще человека?

– Я не знаю, если вы об этом спрашиваете.

– Может, ты скажешь, как он выглядел?

Мисс Темпл задумалась и вспомнила про начальника Роджера, заместителя министра иностранных дел, сэра Гаральда Граббе.

– Дайте-ка я подумаю. Невысокого роста, довольно аккуратный, суетливый, седые волосы, властные манеры, высокомерный, маленькие злобные глазки, толстая жена – не то чтобы я видела его жену, но вы должны согласиться, что иногда просто чувствуешь…

Женщина в красном оборвала ее:

– В каком отеле вы встречались?

– В «Бонифации», кажется.

Женщина презрительно сложила губы:

– Не слишком ли респектабельное местечко?

– Мы выпили чаю, – продолжила мисс Темпл. – Он спросил, не соглашусь ли я выполнить такое необычное задание. Я согласилась.

– И за какую сумму?

– Я вам уже говорила – я делаю это не ради денег.

Мисс Темпл впервые почувствовала, что женщина в красном удивлена. Это было чрезвычайно приятно. Та поднялась и снова подошла к светильнику, чтобы прикурить сигарету. К креслу она вернулась более ленивой походкой; словно размышляя вслух, произнесла:

– Я вижу… ты сторонница радикальных мер?

– Мне не нужны деньги – мне нужно кое-что другое.

– Что же это такое?

– Это мое дело, мадам, и оно никак не связано с нашим разговором.

* * *

Женщина вздрогнула, словно от удара. Она собиралась было снова сесть, но, очень медленно распрямившись, осталась стоять, высокая, как судья, над сидящей мисс Темпл. Когда она заговорила, голос ее звучал резко и уверенно, словно она уже приняла решение, а ее следующий вопрос был просто частью некоего заведенного порядка:

– Итак, вы не знаете имени того, кто вас послал?

– Нет.

– И понятия не имеете, кто вас встретит?

– Нет.

– И что они хотели узнать, вам тоже неизвестно?

– Нет.

– И что же вы выяснили?

– Выяснила, что есть какое-то новое медицинское средство – скорее всего, новый эликсир, который используют для опытов над ничего не подозревающими женщинами, чтобы заставить их посвятить свою жизнь чьим-то изощренным вожделениям.

– Понятно.

– Да. И я полагаю, что самая извращенная из всех них – это вы.

– Не сомневаюсь, вы абсолютно правы – вам есть чем гордиться. Фаркуар!

Последнее слово было выкрикнуто на удивление повелительным тоном, словно команда; из угла комнаты, скрытого ширмой, до мисс Темпл донесся звук открывающейся двери, а мгновение спустя она увидела своего прежнего сопровождавшего. Лицо его раскраснелось еще больше, он утирал губы тыльной стороной руки.

– Мм-м? – сказал он, потом, сделав усилие, проглотил то, что было у него во рту, и откашлялся. – Мадам?

– Она нас покидает.

– Понятно, мадам.

– Без лишнего шума.

– Ясно.

Женщина посмотрела на мисс Темпл и улыбнулась.

– Осторожнее с ней. Она кое-что пронюхала.

Не сказав больше ни слова, она направилась к двери и вышла из комнаты. Мужчина повернулся к мисс Темпл.

– Мне не нравится эта комната, – сказал он. – Пойдемте куда-нибудь в другое место.

* * *

Дверь за ширмой вывела их в служебное помещение – без ковров с несколькими длинными столами и кадкой льда. На одном из столов мисс Темпл увидела блюдо с куском ветчины, на другом – множество открытых бутылок. В комнате стоял запах алкоголя. Фаркуар сделал движение, показывая, что мисс Темпл должна сесть на единственный видимый стул с высокой спинкой и без подлокотников. Она села, а он подошел к куску ветчины и, отрезав лежащим рядом ножом кусок розового мяса, насадил его на острие и сунул себе в рот. Он оперся на стол и, жуя, уставился на нее. Несколько мгновений спустя подошел к другому столу, оперся на него, взял бутылку, сделал несколько глотков из горлышка, потом выдохнул и отер рот. Подождав немного, он выпил еще – три больших глотка, потом поставил бутылку на стол и откашлялся.

Дверь в другом конце комнаты открылась, и вошел другой сопровождающий – с фляжкой. Он заговорил от двери:

– Видел что-нибудь?

– Что именно? – проворчал в ответ Фаркуар.

– Да того типа в красном.

– Где?

– В саду.

Фаркуар нахмурился и сделал еще глоток из бутылки.

– Его видели снаружи перед главным входом.

– Кто он?

– Не имею понятия.

– Может быть кто угодно.

– Похоже на то.

Фаркуар сделал еще глоток и поставил бутылку. Он кивнул на мисс Темпл.

– Мне поручено ее удалить.

– Совсем?

– Без шума.

– Сейчас?

– Похоже на то. Они все еще заняты?

– Заняты. А сколько на это уходит времени?

– Понятия не имею.

Человек в дверях наморщил нос, глядя на стол.

– Это что у тебя?

– Ветчина.

– А что это за выпивка?

– Это… это… – Фаркуар взял бутылку, поднес ее к носу, понюхал. – Вкус как… как это называется?.. Гвоздика. Вкус как у гвоздики. С перцем.

– Меня от гвоздики тошнит, – пробормотал человек от дверей. Он оглянулся, потом снова перевел взгляд в комнату. – Ну ладно, с ней ясно.

Фаркуар щелкнул пальцами, глядя на мисс Темпл, и она поняла: это означает, что она должна встать и идти в открытую дверь, что она и сделала, – Фаркуар последовал за ней. Другой человек взял ее за руку и улыбнулся. Зубы у него были желтые, цвета сыра.

– Меня зовут Спрагг, – сказал он. – Мы будем идти тихо, без шума.

Она согласно кивнула, не отрывая взгляда от его белой манишки, на которой были отчетливо видны капельки ярко-красной жидкости. Но отвела глаза и вздрогнула, когда Фаркуар взял ее за другую руку.

Они направились прямо к двойным стеклянным дверям за тюлевой занавеской. Спрагг открыл дверь, они вышли во внутренний двор, их шаги зашуршали по гравию. Стало холодно. Звезд в небе не было, лунного света тоже не ощущалось, но во дворе не было темно – из окон проливалось сияние, и они видели тропинку под ногами, вьющуюся среди кустов, статуй и громадных каменных ваз. Мисс Темпл показалось, что в стороне, где, судя по всему, находилось другое крыло дома, двигаются множество танцующих людей, раздаются едва слышимые отсюда звуки оркестра. Наверно, там были остальные приглашенные, основная их часть. Если бы только ей удалось освободиться и добежать до них… но она понимала, что если бы ей и удалось наступить на ногу одному из сопровождавших ее и броситься наутек, то с двумя такой фокус не пройдет. Словно прочтя ее мысли, оба покрепче вцепились ей в руки.

Они довели ее до небольшой темной арки – прохода между двумя мезонинами дома. Этот проход позволил им троим даже не приближаться к главному входу, потому что, когда они вышли с другой стороны, мисс Темпл обнаружила, что находятся они в большом мощеном дворе, где стоят в ожидании экипажи и куда она прибыла, как ей казалось, целую вечность тому назад.

Она повернулась к Фаркуару.

– Я вас благодарю и прошу прощения за доставленные неудобства…

Но ее попытки высвободить руки оказались тщетными. Вместо этого Спрагг передал ее правую руку Фаркуару, чтобы тот держал и ее, а сам направился к нескольким кучерам, сгрудившимся вокруг жаровни.

– Я поеду, – гнула свое мисс Темпл. – Я найму экипаж и уеду, клянусь вам!

Фаркуар ничего не сказал – он следил за Спраггом. После минутных переговоров Спрагг повернулся, указал на изящный черный экипаж и сам направился к нему. Фаркуар потащил мисс Темпл туда же.

Он посмотрел на пустое кучерское место и спросил:

– Кто везет?

– Твоя очередь, – ответил Спрагг.

– А вот и нет.

– Я правил, когда мы ездили в Паккингтон. Фаркуар ничего не ответил; спустя какое-то время, испустив раздраженный вздох, он кивнул на дверцу экипажа.

– Ну, тогда садись.

Спрагг фыркнул. Он открыл дверцу, залез внутрь и протянул обе свои пухлые руки, чтобы принять мисс Темпл. Фаркуар еще раз испустил раздраженный вздох и поднял ее, словно она вообще ничего не весила. Когда сильные пальцы Спрагга ухватили ее за руки, а потом за плечи, мисс Темпл увидела, что плащ на ней совершенно распахнулся и обоим мужчинам открылось зрелище ее шелкового нижнего белья. Спрагг грубовато пихнул ее на место напротив него, ноги ее при этом неловко подогнулись, руки она выпростала, чтобы не потерять равновесия. Они продолжали глазеть на нее, пока она плотно запахивала на себе плащ. Мужчины обменялись взглядами.

– Мы быстро доберемся, – нараспев сказал Фаркуар, обращаясь к Спраггу.

Тот в ответ пожал плечами, на его лице появилась неубедительная безразличная маска. Фаркуар закрыл дверь экипажа. Спрагг и мисс Темпл уставились друг на друга в темноте. Мгновение спустя экипаж осел – это Фаркуар забрался на свое место, – а еще мгновение спустя пришел в движение.

* * *

– Кажется, вы упомянули Паккингтон, – сказала мисс Темпл. – Если вам так удобно, можете оставить меня там – я без проблем дождусь поезда.

– Это надо же, – улыбнулся Спрагг. – У нее и уши есть.

– Ну, вы ведь не шепотом разговаривали, – ответила мисс Темпл, которой не понравился его тон, вернее, ей не нравился сам Спрагг. Она злилась на себя, что не справилась с плащом, когда садилась в экипаж. Спрагг явно изучал ее бесстыдным взглядом.

– Прекратите рассматривать меня, – наконец резко сказала она.

– Какой от этого вред? – рассмеялся он. – Я вас уже видел раньше.

– Да, я вас тоже видела раньше.

– Я хотел сказать – еще раньше.

– Когда?

Спрагг вытащил соринку из-под ногтя.

– Вы не знали, что в Голландии изобретено стекло, которое с одной стороны как зеркало, а с другой – как совершенно прозрачное окно?

– Вот так новость. И вы думаете, что это очень умно?

– В отличие от вас.

Довольная, чтобы не сказать весьма зловещая, улыбка еще шире расползлась по лицу Спрагга. Мисс Темпл побледнела. Зеркало, перед которым она переодевалась, где она надела маску с перьями и облизывала губы. Они все это время наблюдали за ней, словно за танцовщицей из кабаре.

– Господи боже мой, до чего же тут жарко, – хмыкнул Спрагг; он запустил пальцы себе за воротник.

– А мне холодно.

– Может, хотите выпить, чтобы согреться?

– Нет, спасибо. Но позвольте задать вам вопрос?

Спрагг кивнул с отсутствующим видом и полез в карман своего пальто за фляжкой. Он сел, откинувшись к спинке сиденья, и принялся откручивать крышку, а мисс Темпл почувствовала, что характер движения экипажа изменился. Они выехали с булыжника во дворе на мощеную дорогу, которая, видимо, вела к границам имения. Спрагг прикладывался к фляжке, громко выдыхая и отирая рот после каждого глотка.

– Я подумала… не знаете ли вы… может, вы скажете мне… о трех других женщинах.

Он резко рассмеялся.

– А хотите знать, о чем подумал я?

Она не ответила. Он снова рассмеялся и наклонился к ней.

– Я подумал… – начал он, кладя ей на колено руку.

Она оттолкнула ее, и Спрагг присвистнул, тряся рукой, словно обжегся. Он снова откинулся к спинке сиденья и опять приложился к фляжке, а потом сунул ее в карман пальто и принялся хрустеть суставами пальцев. За окном было темно. Мисс Темпл почувствовала, что для нее настал опасный момент. Она должна действовать осторожно.

– Мистер Спрагг, – сказала она. – Мне кажется, мы не понимаем друг друга. Мы едем в одном экипаже, но что каждый из нас знает о своем попутчике? О том, какие преимущества может предложить этот человек – преимущества, должна добавить я, которые можно сохранить в тайне от других заинтересованных сторон. Я говорю о деньгах, мистер Спрагг, об информации и, поверьте мне, о карьерном продвижении. Вы полагаете, что я капризная девица без всяких союзников? Заверяю вас, что это не так, что на самом деле именно вы нуждаетесь в моей помощи.

Он поглядел на нее взглядом безразличным, как у рыбы. Неожиданным прыжком Спрагг преодолел разделявшее их расстояние и оказался на ней. Он поймал обе ее руки в свои, пресек всякие ее попытки лягаться, навалившись на ее ноги всем своим весом и крепко их прижав. Она вскрикнула. Он был довольно силен и очень тяжел. Быстрым рывком он так перехватил ее, что теперь одна его рука удерживала обе ее руки, а другой он принялся срывать завязки с ее плаща, срывать с нее сам плащ. Потом его рука стала ощупывать ее тело – так к ней еще никто не прикасался, с грубым, настойчивым желанием, к ее груди, шее, животу; его изуверские пальцы так быстро завоевывали ее тело, что ее сознание запаздывало. Она пыталась оттолкнуть его, вкладывая в эту попытку такие отчаянные усилия, что у нее перехватило дыхание, воздух всхлипами вырывался из ее легких. Она никогда за всю свою жизнь не подозревала, что в ней есть столько силы, но избавиться от него у нее все равно не получалось. Его рот приближался к ее, и она отвернула в сторону голову, его борода царапала ей щеку, от запаха виски ей внезапно стало нехорошо. Спрагг снова шевельнулся, всей своей массой вклиниваясь ей между ног. Свободной рукой он ухватил ее за икру и грубо рванул вверх, прижав колено к ее подбородку, потом отпустил ее ногу, изо всех сил пытаясь зафиксировать ту своим плечом, а руку свою завел ей в промежность, разрывая на ней нижнюю юбку. Мисс Темпл взвизгнула от ярости. Пальцы Спрагга рвали на ней шелковые трусики, слепо тыкались в ее нежную плоть, закапывались все глубже, царапали ее кривыми ногтями. Она вскрикнула от боли. Он хохотнул и провел своим влажным языком по ее шее.

Его руки отпустили ее, но по движению его локтей мисс Темпл догадалась, что они заняты чем-то другим – расстегивают его собственные одежды. Она выгнула спину, чтобы сбросить его с себя. Он рассмеялся и ухватил ее – теперь за горло. Ее руки оказались свободны. Он душил ее одной рукой, а другая орудовала между ее ног, раздвигала их. Он сильнее прижался к ее телу. В миг просветления мисс Темпл вспомнила, что на ноге, неловко прижатой к ее груди, надет сапожок, в котором спрятан остро заточенный химический карандаш. Карандаш был в пределах ее досягаемости. Она в отчаянии вытащила его. Спрагг отодвинулся, чтобы насладиться зрелищем ее тела; одной рукой он продолжал душить ее, другой раздвигал ее ноги. Он уже собирался взять ее, но в этот момент она вонзила карандаш ему в шею.

Спрагг от удивления разинул рот, скулы его задрожали, лицо обрело совершенно малиновый оттенок. Пальцы ее все еще сжимали карандаш, наконец она вытащила его из шеи Спрагга, готовая нанести новый удар. Но оттуда хлынул густой пульсирующий фонтан – на нее и на стенки экипажа. Спрагг открыл рот, застонал, захрипел, задергался над ней, как марионетка. Она высвободилась из-под него, поняв вдруг, что кричит; все вокруг было липким и влажным, кровь попала ей в глаза. Спрагг грузно рухнул между сидений. Он подергался еще несколько секунд и замер. Вся забрызганная кровью, мисс Темпл не выпускала из рук карандаша, она тяжело дышала, не переставая моргать.

Экипаж остановился, и она подняла голову, громко застонав от испуга. Она отчетливо услышала скрип – Фаркуар спрыгнул со своего сиденья. Ее внезапно осенило – она принялась ощупывать бездвижное тело Спрагга в поисках карманов, в которых она надеялась найти нож, пистолет – какое-нибудь оружие. Услышав у себя за спиной щелчок ручки, мисс Темпл развернулась и в тот момент, когда Фаркуар открыл дверцу, что было сил бросилась вперед. Она с криком врезалась в его грудь, размахивая карандашом. Он инстинктивно выставил вперед руки, защищаясь от нее, но она нанесла удар поверх них – в его лицо. Кончик карандаша глубоко врезался в щеку Фаркуара и сломался. На щеке осталась уродливая рваная рана. Фаркуар завопил и отшвырнул ее в сторону. Она тяжело приземлилась на землю, дыхание у нее перехватило, колени и локти саднило от удара по гравию. У нее за спиной Фаркуар продолжать выть от боли, перемежая вой замысловатыми проклятиями. Она встала на четвереньки и посмотрела на обломок карандаша в руке. Пальцы ее стали какими-то непослушными. Двигалась она недостаточно быстро. Ей нужно было бежать со всех ног. Она обернулась на Фаркуара. Одна половина его лица, казалось, была разделена на две части – нижнюю, темную и влажную, и верхнюю, почти непристойно бледную. Теперь он молчал – он уже успел заглянуть внутрь экипажа.

* * *

Он засунул руку в карман своего пальто и вытащил черный револьвер. Другой рукой он достал платок, расправил его в воздухе резким движением и прижал к щеке, сморщившись от боли при прикосновении. Когда он заговорил, было слышно, что делает он это, преодолевая боль:

– Будь ты проклята… чтоб тебе гореть в аду.

– Он напал на меня, – осипшим голосом сказала мисс Темпл.

Они уставились друг на друга. Она очень осторожно подвинулась, переместила свой центр тяжести, чтобы распрямиться, подняться на ноги. Лицо у нее было мокрое, и она продолжала моргать. Она протерла глаза. Фаркуар не шелохнулся. Она встала, что потребовало от нее немалых усилий. Все тело у нее болело. Она оглядела себя. Нижнее белье на ней было разорвано и пропитано широкими алыми полосами, прилипающими к телу, – она была все равно что голая.

– Вы хотите меня застрелить? – спросила она. – Или мне придется и вас тоже убить.

Она оглянулась – неподалеку от нее лежал неровный камень размером с кулак. Она нагнулась и подняла его.

– Брось! – прошипел Фаркуар, поднимая револьвер.

– Стреляй! – ответила мисс Темпл.

Она швырнула камень ему в голову. Он вскрикнул от удивления и выстрелил. Ей обожгло щеку. Камень пролетел мимо Фаркуара и ударился в экипаж. От этого звука, почти одновременного с выстрелом, лошади дернулись вперед. Распахнутая дверца экипажа ударила Фаркуара по затылку, он потерял равновесие, его откинуло к накатывающему заднему колесу. Прежде чем мисс Темпл успела понять, что происходит, на спицу намоталась пола его пальто, его дернуло и сбило с ног. С жутким криком он упал прямо под колесо, которое проехало по его дергающемуся телу с ужасающим хрустом, а потом несколько метров его волокло следом за экипажем, пока пола пальто не оторвалась и он, перевернувшись, застыл в неестественной позе. Лошади понеслись дальше, и скоро их уже не было ни видно, ни слышно.

Мисс Темпл упала на спину и уставилась в бездонное черное небо. Ей стало холодно. Голова у нее кружилась. Она не представляла себе, сколько прошло времени. Она заставила себя шевельнуться, и ее вырвало на землю.

Прошло еще несколько секунд, и она встала на четвереньки. Ее била дрожь. Она потрогала свой висок и с удивлением поняла, что на ней нет маски. Наверно, слетела еще в экипаже. Пальцы ее нащупали царапину над ухом, оставленную пулей Фаркуара. От этого прикосновения горло ей опять свело рвотными спазмами. Царапина была липкой, от нее пахло кровью. Она никогда прежде не видела столько крови одновременно и даже не подозревала, что у крови есть запах. Она не могла себе представить, что когда-нибудь сможет забыть это. Она вытерла рот и сплюнула.

Фаркуар оставался недвижим на земле. Она поползла к нему. Тело его было скрючено, губы посинели. С трудом мисс Темпл стащила с него пальто – полы были разодраны, но его длины все еще вполне хватало, чтобы укрыться. Она нашла его пистолет, сунула его в один из карманов и пошла по дороге.

* * *

Около часа ушло у нее, чтобы добраться до Орандж-Локс. Два раза она, прихрамывая, сбегала с дороги на обочину, чтобы избежать встречи с экипажами из особняка. Она понятия не имела, кто может оказаться внутри, и желания выяснять это у нее не было. Платформа была пустой, а это давало ей надежду, что поезд еще ходит – ведь пассажиры экипажей, от которых пряталась она на дороге, куда-то исчезли. Первым ее позывом было спрятаться где-нибудь в ожидании поезда, и она притаилась в темном уголке за вокзалом. Но она сразу же стала клевать носом и, боясь пропустить поезд, если таковой появится, или быть обнаруженной врагами в таком уязвимом положении, заставила себя подняться и ждать поезд на ногах, хотя спустя какое-то время ее и стало шатать из стороны в сторону.

Прошел еще час. Больше ни одного экипажа не появилось. Она услышала свисток паровоза, прежде чем увидела свет, и поспешила к краю платформы. Ступеньки ей опустил другой кондуктор, который откровенно разглядывал ее, пока она поднималась в вагон. Она проскользнула в коридор и нагнулась, чтобы достать деньги из сапожка, потом повернулась к кондуктору (билет она потеряла вместе со своим плащом и платьем) и сунула ему в руку купюру, в два раза покрывавшую стоимость проезда. Он продолжал разглядывать ее. Не сказав ни слова, она направилась в хвост поезда.

Все купе, кроме одного, были пусты. Мисс Темпл заглянула в него и остановилась, разглядывая небритого человека с сальными черными волосами и в круглых очках темного стекла, какие носят слепые. Его не менее неопрятное пальто было из красного материала, как и его брюки и перчатки, которые он держал в одной руке – другая держала тонкую книгу. На сиденье рядом с ним на платке лежала раскрытая бритва. Он оторвал взгляд от книги. Она кивнула ему. Он кивнул в ответ. Она знала, что лицо у нее в крови, что одета она в лохмотья, но он каким-то образом догадался, что она лишь жертва случайных обстоятельств, не более того. Он улыбнулся ей едва заметной улыбкой. Она кивнула еще раз и прошла в другое купе.

Мисс Темпл дремала, держа одной рукой револьвер, пока поезд не прибыл в Строппинг, – было уже раннее утро, хотя небо оставалось беспросветным. Ей пришлось заплатить тройную плату кучеру, взявшемуся доставить ее в «Бонифаций», в стеклянную дверь которого она постучала рукоятью револьвера: «Откройте!»

Как только портье узнал ее и впустил (лица у служащих отеля, увидевших ее, были бледные, глаза широко распахнуты, рты удивленно раскрыты), она, не сказав ни слова и кутаясь в пальто, прошла прямо в свой номер. Мисс Темпл миновала закрытые двери своих горничных и своей спящей тетушки и прошла в свою комнату. Ей хватило сил, чтобы бросить пальто на пол, сорвать с себя окровавленное тряпье и нагишом – в одних зеленых сапожках – забраться в постель. Она проспала как мертвая шестнадцать часов.

## Глава вторая. КАРДИНАЛ

Его прозвали Кардинал из-за привычки носить красное кожаное пальто, которое он украл из гардеробной одного бродячего театра. Дело было зимой, и он прихватил заодно перчатки и сапоги того же цвета, но они за эти годы обветшали, а пальто ему удалось сохранить, хотя он и носил его в любую погоду. Лишь немногие из тех, кто посвятил себя его профессии, желали как-либо выделяться из толпы, но он обнаружил, что на самом деле те, кто его ищет, все равно смогут его найти, даже если он наденет самое незаметное серое драповое пальто. Что же касается имени, то каким бы ироничным оно ни было, оно тем не менее придавало некий ореол если не святости, то веры, поддерживающей его в одинокой бродячей жизни. И хотя в глубине души он знал, что (как и все остальные) в конечном счете потерпит поражение, этот тщеславный титул помогал ему иногда не чувствовать себя покорной бессловесной скотиной, которую откармливают к столу.

Еще его называли Чань, оттого что в молодости он получил удар кнутом по переносице и глазам. Он ослеп на три недели, а когда зрение все же вернулось к нему, то увидел, что обзавелся грубыми шрамами, которые пересекли уголки его век, а со временем стали выступать над ними, будто кто-то изуродовал его лицо ножом, превратив в карикатуру на косоглазого злобного китайца. Как следствие этого удара, его глаза стали чувствительными к свету, быстро утомлялись. Если ему доводилось прочесть что-нибудь длиннее газетной страницы, у него начинала болеть голова, и унять эту боль удавалось – в чем он неоднократно убеждался на практике – только с помощью глубокого опиумного сна или же, если опиум был недоступен, алкоголя. В любое время дня и ночи он носил очки с круглыми темными стеклами.

Новое имя он принял далеко не сразу – сначала так его называли только чужие, потом и он сам стал им пользоваться. Он прекрасно помнил тот день, когда на вопрос, как его зовут, ответил – Чань. Более того, теперь «Чань» или «Кардинал» стали частью его жизни, а настоящее имя осталось так далеко, что исчезло из вида за горизонтом, как корабль в море.

Удар кнутом повредил ему и носовую перегородку, а потому он почти не ощущал запахов. Отвлеченно он понимал, что доходный дом, в котором он снимает комнату, куда хуже, чем ему представляется, – он видел неподалеку сточные коллекторы, и логика подсказывала ему, что полы и стены должны быть пропитаны зловонием. Но это не доставляло ему особых неудобств. Его мансардная комната была дешевой, изолированной, в нее можно было попасть с крыши, и, самое главное, находилась она вблизи громадной Библиотеки. Что же касается запаха его тела, то он ограничивался еженедельными посещениями славянских бань около Седьмого моста, где пар смягчал раздражение вечно красных кругов под его глазами.

Кардинал Чань был завсегдатаем Библиотеки. Он чувствовал, что именно знание помогает ему опережать конкурентов, – потому что жестоким может быть кто угодно, а проявлять жестокость со знанием дела не каждому дано. Больное зрение мешало ему проводить долгие часы за исследованиями. Вместо этого Чань знакомился с библиотекарями, вел с ними долгие разговоры, расспрашивал о круге обязанностей каждого, о текущей расстановке фондов, расположении книг в хранилищах и планах новых поступлений. С бесстрастной, но неутомимой настойчивостью вел он долгие разговоры на интересующие его темы с библиотекарями, и таким образом ему удалось, не прочтя ни одного слова, узнать многое из того, что ему требовалось. Хотя он и наведывался в эти мраморные залы чуть не каждый день, чаще всего Кардинала Чаня можно было увидеть в коридорах, которые он в задумчивости мерил шагами, бродя в полутьме между стеллажей или обмениваясь с тоскующим, но профессионально терпеливым хранителем зала замечаниями о том или ином томе «Полного свода родословных изысканий», в которые ему, может быть, понадобится заглянуть чуть позже в этот же день.

До происшествия с кнутом и молодым аристократом, который и нанес этот удар, Чань был вечным студентом, а это означало, что бедность не беспокоила его, а потребности – тогда по необходимости, а теперь по привычке – были невелики. Хотя он окончательно расстался с прежней жизнью, ее образ наложил на него свой отпечаток, и часы его обычного сурового распорядка дня были поделены между Библиотекой, кофейней, посещением клиентов, поездками по их поручению, банями, курильней опиума, борделем и попытками (часто с применением угроз) получить плату за уже проделанную работу, что нередко подразумевало внезапный визит к нанимателю. Его борьба за собственное существование характеризовалась периодами активной деятельности и довольно длительными промежутками как бы впустую потраченного времени, занятого праздными размышлениями, наркотическими грезами и заведомыми пустяками.

Если же что-то выбивало его из этой привычной колеи, то его разум начинал беспокойно и лихорадочно метаться. Одним из регулярных источников успокоения была для него поэзия. Предпочитал он современных поэтов, чьи стихотворения были достаточно короткими. Он обнаружил, что если читать мало, а потом долго сидеть с закрытыми глазами, обдумывая прочитанное, то можно скоротать массу времени. Как раз на такой манер он и занимал себя новыми переводами Линча из «Персефоны» (фрагменты поэмы были обнаружены при раскопках в Фессалониках), когда поднял голову и увидел ту женщину в поезде. Лежа на своем тюфяке, он улыбнулся при воспоминании об этом, потому что прочитанные им тогда строки («принцесса свергнута / Она – невеста ада»), казалось, точно описывали существо, представшее перед ним. Грязное пальто, забрызганное кровью лицо, растрепанные волосы, пронзительный взгляд – встреча с такой сильно помятой красотой показалась ему воистину впечатляющей, даже поразительной. Тогда он решил не вмешиваться, пусть, мол, это происшествие останется как оно есть, но теперь, вспомнив следы, прочерченные слезами на ее грязных щеках, он начал подумывать о том, чтобы разыскать ее. Прикинув, Чань решил справиться в борделе – не может быть, чтобы хоть кто-нибудь не заметил новой шлюхи, так изгвазданной кровью.

* * *

Серый свет за окном напомнил ему, что он заспался позже обычного. Он поднялся, ополоснул лицо в тазу, потом усердно отерся старым полотенцем и решил, что вполне может обойтись без бритья еще один день. Поколебавшись несколько мгновений, он решил ополоснуть рот соленой водой, сплюнул в горшок, пописал туда же, а потом вместо расчески прошелся по волосам пятерней. Его вчерашнее белье было еще достаточно чистым, и он, надев его, заново повязал черный галстук, в один из карманов пальто засунул свою бритву, в другой – тоненький томик «Персефоны», потом надел очки, потому что даже такой слабый свет причинял боль его глазам, взял свою тяжелую с металлическим набалдашником трость и запер за собой дверь.

Время только-только перевалило за полдень, но узкие улицы были пусты. Чаня это не удивило. Много лет назад этот район считался престижным – ряды шестиэтажных доходных домов выстроились у берега, неподалеку от городского парка, но все возрастающее зловоние реки, ночной туман и совершающиеся под его покровом преступления привели к тому, что владельцы стали сдавать жилье внаем задешево. Дома с изящной лепниной были перестроены, разделены перегородками на сотни клетушек – теперь сюда вселялись обитатели, принадлежащие совсем к другой касте, к касте личностей сомнительных, к каковой принадлежал и он сам. Чань прошел два квартала на север – в сторону, противоположную его маршруту, чтобы купить утреннюю газету, сунул ее, не читая, себе под мышку и повернул назад к реке. Изначально «Ратон марин» была таверной – и до сих пор функционировала в этом качестве, но днем там подавали кофе, чай и горький шоколад. Таким образом таверна расширила ассортимент услуг, предлагая желающим место, где можно было засесть, с одной стороны, на виду, а с другой – оставаясь невидимым, в ожидании того, кто нужен тебе или кому нужен ты.

Кардинал уселся за столик в полутемном главном зале, подальше от света открытого перехода, и заказал чашечку самого черного и острого южноамериканского шоколада. Сегодня утром он ни с кем не хотел говорить, по крайней мере пока. Он хотел полистать газету, а на это требовалось время. Он разложил ее на столике перед собой первой страницей вверх и скосился так, чтобы видеть только самые крупные шрифты, щадя по возможности глаза от ненужных текстов. Таким образом он просмотрел заголовки, быстро разобрался с международными трагедиями и скандалами, погодой, болезнями и финансовыми проблемами. Он протер глаза и набрал полный рот горячего шоколада. Горло у него перехватило от горечи, но все равно он почувствовал, как все его ощущения обострились. Он вернулся к газете, перешел к местным новостям, настраивая себя на более мелкий шрифт, и наконец нашел то, что искал. Чань сделал еще один укрепляющий глоток напитка и погрузился в плотную колонку текста.


Исчезновение полкового героя.

Сообщается, что полковник Артур Траппинг, командир Четвертого драгунского полка, орденоносец, герой осады Франкской крепости и сражения у Рокраальского водопада, не явился сегодня к месту службы. Отсутствует он и у себя дома на Адриан-Сквер. Отсутствие полковника Траппинга было замечено во время официальной церемонии присвоения Четвертому драгунскому полку звания «Собственный его высочества» и передачи ему функций по защите дворца, сопровождения высоких лиц и обеспечения безопасности правительства. На церемонии место полковника Траппинга занял адъютант-полковник Ноланд Аспич, принявший официальный приказ о новых обязанностях от герцога Сталмерского, которого сопровождали представители дворца. Несмотря на озабоченность, выраженную на самых правительственных верхах, власти так и не смогли обнаружить пропавшего офицера…


Чань закончил читать и протер глаза. Заметка сообщила ему все, что его интересовало, или все, что ему нужно было знать в настоящий момент. Либо правду скрывают, либо факты и в самом деле пока остаются неизвестными. Он не мог поверить, что перемещения Траппинга представляли собой такую уж тайну – ведь он-то сам без особого труда выследил его, – но за прошедшее время могло произойти всякое, изменившее то, что представлялось ему фактами. Он вздохнул. Хотя его участие на этом должно бы закончиться, существовала высокая вероятность того, что для него это только начало. Все будет зависеть от клиента.

Он уже собирался перевернуть страницу, когда его внимание привлек еще один заголовок. Погиб некий провинциальный аристократ – лорд Тарр, о котором он, Чань, никогда прежде не слышал. Чань принялся читать и узнал, что недомогавший Тарр был найден в своем саду, с разодранным горлом. Хотя рана и могла быть нанесена диким хищником, теперь возникли подозрения, что рваные края лишь имитировали волчьи укусы, дабы скрыть глубокий разрез, сделанный лезвием. Проводилось расследование, а расследование может затянуться… Чань, взяв чашку, подумал, что именно поэтому у него хватает заказов. Никто не любит ждать.

* * *

Словно по сигналу, кто-то рядом с ним осторожно кашлянул. Чань поднял глаза и увидел солдата в форме – красный мундир и брюки, черные сапоги, медный шлем с конским хвостом в одной руке, другая покоится на рукоятке длинной сабли; он стоял в дверях, словно боялся, войдя в «Ратон марин», уронить свою воинскую честь. Увидев, что Чань заметил его, солдат кивнул и щелкнул сапогами.

– Не могли бы вы последовать со мной, сэр? – почтительно обратился он к Чаню.

Остальные посетители вели так себя так, будто не слышали ни слова. Чань кивнул солдату и встал. Все случилось быстрее, чем он рассчитывал. Он взял свою трость, а газету оставил – пусть прочтет еще кто-нибудь.

Они прошли несколько кварталов по направлению к реке, не проронив ни слова. Яркая форма его спутника резко контрастировала с монохромным фоном окрестностей – булыжной мостовой, серой штукатуркой стен и черными лужами вонючей воды. Чань знал, что и его собственное пальто производит такой же эффект, и улыбнулся, подумав о том, какую странную пару они являют собой и насколько солдату может быть ненавистна эта мысль. Они завернули за угол и зашли на каменный пирс, нависавший над рекой. Под ними быстро катился черный широкий поток, а другой берег был едва виден из-за клубов тумана, который либо еще не успел рассеяться с ночи, либо начал собираться к вечеру. Пирс этот во времена процветания района использовался как пристань для прогулочных лодок и водного такси. С того времени он был оставлен на разрушение.

Как и предполагал Чань, здесь его ждал адъютант-полковник Ноланд Аспич с адъютантом и тремя другими солдатами, стоявшими за его спиной, еще двое ждали в аккуратном баркасе, причаленном к мосткам. Чань остановился, пропуская своего проводника вперед, к его командиру, – тот подошел, щелкнул каблуками, доложил, сделав движение рукой в сторону Чаня. Аспич кивнул, помедлил немного, подошел к Чаню, стоявшему вне пределов слышимости остальных.

– Где он? – тихим голосом спросил адъютант-полковник.

Аспич был мускулистый, поджарый человек с редеющими волосами, подстриженными коротким ежиком. Он вытащил из кармана своего красного мундира тонкую черную манильскую сигару, откусил кончик, сплюнул, достал маленький коробок спичек, потом повернулся лицом в подветренную сторону, чиркнул спичкой, несколько раз втянул в себя воздух, пока сигара не загорелась, выдохнул голубой дымок и снова вперился своим сверлящим взглядом в Чаня, который так и не ответил на его вопрос.

– Ну, так что вы можете сказать?

Чань из принципа не терпел никакой власти. Какие бы практические соображения ни подстегивали его, он всегда чувствовал, что власть есть проявление чьего-то личного произвольного желания, и это глубоко его задевало. Церковь, военные, правительство, аристократия, бизнес – у него мороз продирал по коже при любом взаимодействии с ними, и хотя он и не отказывал тому же Аспичу в вероятной компетентности, но, видя, как офицер откусывает кончик сигары, как сплевывает, испытывал неодолимое желание исполосовать его на месте своей бритвой, и плевать на последствия. Но он тем не менее стоял спокойно и как мог неторопливо отвечал адъютанту-полковнику Аспичу:

– Он мертв.

– Вы уверены? Что вы сделали с телом?

Когда Аспич говорил, двигались только его губы, а все остальное тело пребывало в неподвижности, и если смотреть со спины, которую и видели его солдаты, то можно было подумать, что он просто слушает Чаня.

– Я ничего не сделал с телом. Я его не убивал.

– Но… мы… вы получили инструкции?

– Он уже был мертв.

Аспич погрузился в молчание.

– Я последовал за ним с Адриан-Сквер за город, до Орандж-канала. Он встретился с группой людей, и вместе они дождались небольшой лодки, которая приплыла по каналу. Они вытащили оттуда какой-то груз, переложили его в две телеги и отогнали их к ближайшему дому. Большому дому. Вы не знаете, что это за дом у Орандж-канала?

Аспич сплюнул.

– Могу догадываться.

– Там явно устраивался большой прием… Кажется, предлогом было обручение дочери лорда.

Аспич кивнул:

– С немцем.

– Мне удалось проникнуть в дом. Мне удалось найти полковника Траппинга, и не без труда, но все же удалось подсыпать кое-что в его бокал с вином…

– Постойте, постойте, – прервал его Аспич, – а кто еще там был? Кто еще был с ним на канале? Что сталось с телегами? Если его убил кто-то другой…

– Я говорю вам то, – прошипел Чань, – что собираюсь рассказать. Вы хотите слушать?

– А я думаю, не высечь ли тебя кнутом.

– В самом деле?

Аспич вздохнул, обернулся, обвел взглядом своих солдат.

– Да нет, я просто пошутил. Все это было очень трудно… и от вас никаких вестей…

– Я проснулся ни свет ни заря. Я объяснял, что торопиться не следует. А вы посылаете за мной солдата в форме и заявляетесь в такую часть города, где вам по социальному и профессиональному статусу и быть не положено. Устроили бы еще фейерверк. Если кто чего заподозрит…

– Никто ничего не заподозрит.

– Из тех, кого знаете вы. А мне придется вернуться в кофейню и задобрить деньгами тех пятерых, кто видел, как меня таким вот образом вызывали… и это для того, чтобы защитить нас обоих. В бою вы так же наплевательски относитесь к жизням своих солдат? К себе самому?

Аспич не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне, но его молчание само по себе было признанием ошибки. Он отвернулся, вглядываясь в туман.

– Ну, ладно. Продолжайте.

Чань прищурился. Пока все было довольно просто, но теперь он действовал наугад в той же мере, что и Аспич, хотя тот, возможно, лишь делал вид, что действует наугад.

– В доме находились сотни людей. Это и в самом деле был прием в связи с обручением. Может, за ним скрывалось что-то еще, но прием действительно был, и это создавало для меня трудности, во-первых, в моих попытках смешаться с присутствующими, а во-вторых, на пути к достижению моей цели. Прежде чем вещество успело оказать свое действие, полковник Траппинг скрылся с моих глаз, оставил собрание, ушел по черной лестнице. Я не смог последовать за ним сразу же и был вынужден искать его по всему дому. Когда я наконец нашел его, он был мертв. Я не мог понять почему. Количество яда, что я подсыпал ему, не могло привести к немедленной смерти, и тем не менее на его теле не было никаких следов насилия.

– Вы уверены, что он был мертв?

– Конечно уверен.

– Наверно, вы неправильно рассчитали дозу яда.

– Это невозможно.

– Что же, по-вашему, произошло? И вы так до сих пор и не объяснили, что случилось с телом.

– Я предлагаю вам успокоиться и дослушать меня до конца.

– Я предлагаю вам, черт побери, продолжать ваши объяснения.

Чань пропустил это мимо ушей, сохранив ровный тон.

– На лице Траппинга вокруг глаз были следы, похожие на ожоги, но какой-то правильной формы, похожие на клейма…

– Клейма?

– Верно.

– На лице?

– Как я уже сказал. Далее, в комнате… стоял какой-то странный запах…

– Запах чего?

– Не знаю. Я плохо разбираюсь в запахах.

– Яда?

– Возможно. Не знаю.

Аспич нахмурился, погрузился в размышления.

– Все это… лишено какого-либо смысла! – рявкнул он. – А что насчет этих ожогов?

– Это вопрос, который я задаю вам.

– Это что еще значит? – удивленно сказал Аспич. – Я понятия не имею.

Несколько мгновений они простояли молча. Казалось, что адъютант-полковник сильно встревожен.

– Мой осмотр был прерван, – продолжил Чань. – Я был опять вынужден пробираться через весь дом, на сей раз спасаясь от преследователей. Мне удалось оторваться от них на пути к каналу.

– Ну хорошо, хорошо. А что было в этих телегах?

– Ящики. А что в ящиках – я не знаю.

– А его сообщники?

– Понятия не имею. Там все были в масках.

– А это… Это вещество – вы не думаете, что это вы убили его?

– Я знаю, что его убил не я.

Аспич кивнул:

– Вам хорошо говорить. Но я-то плачу вам так, как если бы вы его убили. А если он объявится живой и здоровый…

– Не объявится.

Аспич натянуто улыбнулся:

– Тогда за вами будет должок. Он вытащил из кармана мундира тонкий кожаный бумажник и протянул его Чаню, который сунул его в карман пальто.

– Что дальше? – спросил Чань.

– Ничего. Надеюсь, что на этом все закончилось.

– Но вы знаете, что не закончилось, – буркнул Чань. Аспич ничего не ответил. Чань не отставал: – Почему больше не было никаких известий? Кто еще втянут в это? Вандаарифф? Немцы? Кто-то из трех сотен приглашенных гостей? Вы, полковник, либо знаете ответы на эти вопросы, либо нет. Но кто-то спрятал тело, и вы хотите знать почему. Вы уже зашли слишком далеко – дело нужно довести до конца.

Аспич не шелохнулся.

Чань рассматривал этого человека – упрямого, опасно одержимого гордыней, – и вдруг ему на ум пришли строки из «Персефоны».

Его любовь холодная и злая,
Ни жалости, ни робости не зная,
Рождала только смерть…

– Вы знаете, как меня найти… без лишнего шума, – пробормотал Чань.

Он повернулся и побрел назад в «Ратон марин».

* * *

Три предыдущих дня он провел, планируя заказанное ему убийство Артура Траппинга. Дело представлялось ему довольно простым. Траппинг был человеком честолюбивым, он доводился свояком Генри Ксонку, богатому оружейному магнату. Чтобы получить пост, отвечающий его новому – в связи с супружеством – положению, он на деньги жены купил престижную должность командира Четвертого драгунского полка, но военным он не был, а свои награды приобрел благодаря всего лишь присутствию при двух незначительных сражениях. Истинные подвиги Траппинга ограничивались поглощением неимоверного количества вина и борьбой с дизентерией, из которой он вышел победителем. Когда полк был продвинут на новое почетное место, заместитель Траппинга, многострадальный адъютант-полковник, профессиональный военный, который – если верить ему – не столько пекся о собственном повышении, сколько о том, чтобы очистить место для достойной фигуры, предпринял весьма примечательный шаг – обратился к Кардиналу Чаню.

Убийства не были для Чаня обычным занятием, но он занимался и этим. Чаще, чем ему этого хотелось, ему поручали повлиять на чье-либо поведение с помощью насилия, шантажа или того и другого, как то диктовала ситуация. Но в последние месяцы он ощущал растущее беспокойство, словно за каждым своим шагом слышал едва различимое тиканье часов, словно его жизнь шла к какому-то рубежу, когда от него потребуют окончательный отчет. Может, дело было в болезни глаз, может, его грызла тревога, объясняющаяся тем, что он почти всегда смотрел на мир через темные очки. Он не позволял этому тайному страху влиять на его поступки, но, когда Аспич предложил ему хорошие деньги, Чань увидел в этом возможность исчезнуть, отправиться в путешествие, скрыться в опиумокурильне – предпринять что-нибудь, пока эта туча дурных предчувствий не рассеется.

Он не очень поверил в то, что рассказал ему о предстоящем деле Аспич. Клиент всегда недоговаривал, лгал, утаивал что-нибудь. Первый день Чань посвятил расследованиям, он рылся в светской хронике, старых газетах, генеалогических книгах, – и, как и всегда, материала для размышлений было предостаточно. Траппинг женился на Шарлотте Ксонк, которая была в семье вторым ребенком – между старшим братом Генри и младшим Фрэнсисом, еще неженатым, только что вернувшимся из дальнего заграничного путешествия. Что бы там ни думал этот бедолага адъютант-полковник Аспич, который, вероятно, решил, что полк обязан повышением статуса своим успехам в колониях, Чань раскопал, что приказ перевести Четвертый драгунский полк в «собственный его высочества» (или в «собственный его пьяного блудливого содомитского паскудства», как предпочитал думать об этом Чань) был издан на следующий день после того, как оружейные заводы Ксонка согласились понизить стоимость эксклюзивного контракта на переоснащение артиллерии всего флота и береговой обороны. Почему полк повысили, было ясно, но вот почему Генри Ксонк решил, что ему будет выгодна такая сделка, оставалось тайной. Любовь к единственной сестре? Чань ухмыльнулся и пошел изводить расспросами еще одного хранителя.

Точного характера новых обязанностей полка он не обнаружил ни в одном документе – во всех сообщениях повторялось лишь то, что он прочел в газете: «охрана дворца, сопровождение важных персон и церемониальные функции», – сплошные раздражающие неопределенности. И только промерив несколько раз шагами коридор, он догадался: ему нужно выяснить, кто источник этого сообщения. Он снова отвлек хранителя от исполнения других его обязанностей, и тот принес ему папку с документами, которую ему даже не пришлось открывать, потому что на ее обложке было все и написано – «Канцелярия Министерства иностранных дел», а не «Военное министерство». Он принялся изучать сам документ и печать в верхней его части. Министерство иностранных дел. Какое отношение могло иметь Министерство иностранных дел к изданию (а следовательно, и ко всем вытекающим из этого организационным мероприятиям) постановления о новом полке для «охраны дворца, сопровождения важных персон и церемониальных функций»? Он мертвой хваткой вцепился в хранителя, который, заикаясь, объяснил:

– Ну, т-тут же говорится про сопровождение важных п-п-пер-сон, а их в Министерстве иностранных дел п-п-пруд пруди и…

Чань прервал его, попросив поскорее принести ему список важнейших чиновников Министерства иностранных дел.

Не меньше часа провел Чань, бродя в полутьме между рядами стеллажей (персонал библиотеки пускал туда Чаня, справедливо полагая, что лучше запустить его туда – и с глаз долой, чем если он все время будет у них на виду) и обдумывая эти крохи сведений. Каковы бы ни были другие его функции, самая главная обязанность полка будет связана с Министерством иностранных дел. Это могло объясняться только теми или иными дипломатическими или внутриправительственными интригами: в обмен на снижение Ксонком стоимости заказа Военное министерство согласилось передать полк в распоряжение Министерства иностранных дел. Траппинг несомненно становился шпионом Ксонка, получая возможность предупреждать его обо всех международных осложнениях, которые могли бы повлиять на его бизнес, а также вызвать подъемы и спады активности других предпринимателей. Возможно, это было достаточное вознаграждение (в чем Чань вовсе не был уверен), однако оно не объясняло, почему одно министерство оказывает такую щедрую услугу другому или, вообще, зачем Министерству иностранных дел понадобились собственные вооруженные силы?

Как бы то ни было, уже и этот объем информации позволил Чаню (когда он познакомился с личностью Траппинга, его домом, экипажем и казармами полка) расположиться для ведения наблюдений вблизи Министерства иностранных дел, поскольку именно там, по его убеждению, и находился ключ к разгадке всех обстоятельств этого события. Таковы были методы Чаня; но хотя он проводил подобные исследования для того, чтобы лучше понимать, с чем имеет дело, верно было также и то, что он таким образом занимал свой скучающий ум. Будь он обычным убийцей, он мог бы прикончить Артура Траппинга где угодно – достаточно было просто пойти за ним и дождаться подходящего момента. Тот факт, что в конечном счете Чань мог именно так и поступить, никак не влиял на его желание понять причины, стоявшие за пожеланиями заказчика. Он был не очень разборчив, принимая заказы, но прекрасно понимал, что рискует и что у клиента всегда может возникнуть желание еще больше обезопасить себя и устроить так, чтобы и Чань пал жертвой каких-нибудь непредвиденных обстоятельств. Чем больше он знал – о клиенте и его предмете, – тем безопаснее себя чувствовал. В данном случае он прекрасно осознавал, что задействованы силы куда как более влиятельные и мощные, чем Траппинг и его несчастный адъютант-полковник, и нужно быть осторожным, чтобы не задеть их интересов. И если уж браться за дело, то исполнять его нужно было как можно незаметнее.

Во второй половине дня Траппинг в своем экипаже ездил из казарм в Министерство иностранных дел, где проводил несколько часов. Вечером экипаж отвозил его в дом на Адриан-Сквер, и полковник оставался дома, и ни одного визитера к полковнику Чань за это время не заметил. На второй день, когда Чань из декоративных кустов наблюдал за окнами Траппинга, вдруг появился экипаж с гербом Министерства иностранных дел, но он, однако, проехал дальше – к дому на другой стороне площади. Чань бросился туда и успел вовремя, чтобы увидеть, как из экипажа вышел элегантный человек в темном пальто с несколькими плотно набитыми сумками и исчез за дверью дома № 14. Экипаж уехал. Чань вернулся на свой наблюдательный пост. На следующее утро в Библиотеке он снова перечитал список важных персон министерства. На Адриан-Сквер, 14, жил заместитель министра Гаральд Граббе.

* * *

На следующий день он опять отправился к министерству, заняв наблюдательный пост на краю площади Святой Изобелы, откуда мог следить как за движением экипажей перед зданием, так и за перекрестком, который должны были миновать все выезжающие из здания. К этому времени он уже знал в лицо некоторых министерских чинов и разглядывал их на входе и на выходе, дожидаясь появления Траппинга. Несмотря на все свидетельства о сложности интриги, плетущейся вокруг полковника, Чань пришел к выводу, что задача ему предстоит не из трудных. Если поведение полковника в третий вечер не будет отличаться от предыдущих, Чань легко попадет в дом через окно второго этажа, взобравшись по водосточной трубе, прочность которой проверил еще ночью, и проникнет в спальню Траппинга (местонахождение которой установил по появлению света в окнах, когда полковник поднимался на третий этаж). Он еще не решил, к какому именно методу прибегнет, – это будет зависеть от обстоятельств. При нем будет его бритва, но он прихватит и яд, действие которого неопытный глаз вполне может принять за апоплексический удар, нередко случающийся с мужчинами в возрасте Траппинга. Насколько сложна интрига и сколь высоки ставки, делавшиеся на повышение Траппинга, станет ясно в зависимости от того, будут или не будут производить вскрытие. Чаня не очень волновало присутствие других людей в доме. Миссис Траппинг спала отдельно от мужа, а слуги – если правильно выбрать время – будут далеко от спальни полковника.

В два часа он пересек площадь и купил пирог с мясом, который разломал и съел, заглатывая по куску за раз, еще не успев дойти до своего наблюдательного поста. Проходя мимо статуи святой Изобелы, он улыбнулся с полным ртом. Скульптурная группа была довольно жуткой, но искусственный пафос представленной сцены не мешал ему находить удовольствие в образе самой святой, вокруг гладкого тела которой обвивались змеи. Его изумляло, что такое сооружение воздвигли в публичном месте, на старой площади! Вопиющая безвкусица городских властей укрепляла его веру в то, что он со своей профессией воистину нужен в этом мире. Он доел пирог с мясом и вытер руки о штаны.

В три часа на перекрестке появился служебный экипаж Траппинга без пассажира и повернул налево в сторону казарм. Полковник оставался в здании, куда прошел не через парадный вход и собирался покинуть его не в своем экипаже. В четыре пятнадцать Чань в том же проулке увидел министерский экипаж. С одной стороны в нем сидел Гаральд Граббе, а на противоположном сиденье в окошке мелькнул краешек красного мундира Артура Траппинга. Чань опустил глаза, когда они проезжали, а потом проводил экипаж взглядом. Как только они завернули за угол, он пустился на дорогу, чтобы нанять собственный экипаж.

Как он и предполагал, министерский экипаж направлялся на Адриан-Сквер, и слежка за ним не составляла труда. Правда, он совсем не думал, что экипаж остановится перед домом № 14 и оба пассажира войдут туда, а когда появятся несколько минут спустя, экипаж с ними направится прямым путем в северо-западную часть города. Туман сгущался, и Чань пересел к своему кучеру, чтобы лучше видеть – хотя в сумерках возможности его зрения все равно были на пределе, – куда направляется его будущая жертва. Кучер начал ворчать – они заехали далеко за пределы той зоны, которую он обычно обслуживал, – и Чань был вынужден заплатить гораздо больше, чем рассчитывал. Он подумал было сам сесть за вожжи, но на его зрение нельзя было полагаться, к тому же его кучерские навыки были сомнительны, и, потом, ему не хотелось без необходимости проливать кровь. Так или иначе, но скоро они уже были за стенами старого города, потом миновали район новых построек и выехали на дорогу к Орандж-каналу, который шел до самого океана; и, судя по всему, экипаж впереди них не собирался останавливаться.

* * *

Они ехали почти два часа. Сначала Чань потребовал, чтобы его кучер поотстал – пусть экипаж впереди будет где-то на грани видимости, но, по мере того как сгущалась темнота, они были вынуждены сократить расстояние, так как иначе могли не заметить, когда первый экипаж свернет с дороги. Сначала Чань последовал за Траппингом, имея в виду лишь продолжение слежки, но потом у него возникла мысль подстеречь свою жертву один на один в каком-нибудь пустынном месте за городом, где и можно будет совершить убийство. Но чем дольше продолжалось преследование, тем нелепее представлялась ему эта идея. Если он всего лишь собирается убить этого человека, то должен вернуться в город и попытаться на следующий день – просто вести наблюдения до тех пор, пока не застанет Траппинга одного в его комнате. Столь долгая поездка с заместителем министра Граббе была частью какой-то интриги в интересах Ксонка и Военного министерства, и хотя любопытство, безусловно, одолевало Чаня, он понятия не имел, где может закончиться их преследование, а оказаться в таком месте, о котором ничего не знаешь, всегда неблагоразумно. К этим тревожным мыслям добавлялось и чувство холода – от промозглого ветра с моря он совершенно продрог. Он начал облекать свою мысль в слова, намереваясь остановить экипаж, но тут кучер ухватил его за плечо и указал вперед – на свет нескольких факелов вдалеке.

Чань приказал ему остановить экипаж и ждать пятнадцать минут. Если через пятнадцать минут он не вернется, то пусть возвращается в город. Кучер не возражал – он явно продрог не меньше Чаня и все еще переживал из-за того, что ему неожиданно пришлось совершить такую дальнюю поездку. Чань спрыгнул с сиденья и осторожно пошел в направлении света факелов, спрашивая себя: а станет ли кучер дожидаться его? Он дал себе пять минут на принятие решения – меньше всего ему, полуслепому, хотелось застрять тут в темноте. Двигаться ему приходилось с величайшей осторожностью. Он снял свои очки – потому что сейчас любой свет был лучше, чем темнота, – и сунул их во внутренний карман пальто. Впереди он разглядел министерский экипаж, стоявший среди нескольких других. Он сошел в траву, продолжая двигаться на свет факелов. Метрах в тридцати от него двое человек направлялись к стоявшей неподалеку группе людей. Чань подобрался как мог близко по дорожке, потом сошел с нее, тихонько преодолел еще несколько метров и присел в траве так, что наверху осталась только его голова.

Двое присоединились к большой группе. Они наскоро обменялись рукопожатиями – было ясно, что эти двое припозднились, – о чем-то оживленно посовещались. Глаза Чаня понемногу привыкли к свету факелов, и он увидел какие-то блики – воду, – и то, что показалось ему поначалу непонятной тенью, понемногу обрело форму открытой лодки, причаленной к берегу канала. Траппинг и Граббе последовали за другими к чему-то похожему на телеги (Чань видел лишь верхушки колес над травой). С одной из телег стащили брезент и показали опоздавшим несколько деревянных ящиков, явно выгруженных из лодки. Лиц других людей Чань не мог разглядеть, хотя и сумел их пересчитать – шестеро. Ящики снова укрыли брезентом, завязали его, и люди стали рассаживаться по телегам. Раздался резкий удар хлыста, повозки тронулись и покатили прочь от оставшихся стоять экипажей по дороге, которая не была видна Чаню с его места.

Чань поспешил за ними, остановился на секунду у лодки, чтобы заглянуть в нее (впрочем, это ничего ему не дало), а потом – по дороге, оказавшейся не более чем тропинкой, протоптанной в траве. Он снова прикинул – что делать? Отправляться за телегами означало потерять экипаж. Но он решил продолжить преследование – в конечном счете с ним случались вещи и похуже, а тут, вполне вероятно, ему может представиться возможность выполнить его задачу. Телеги, однако, двигались быстро, и вскоре он отстал от них, остался один в темноте. Ветер по-прежнему был промозглый. Минут через тридцать он наткнулся на телеги – они были привязаны перед черным входом здания, показавшегося ему невероятно громадным, хотя он и не мог сказать, то ли это построенный в строгом стиле особняк, то ли крепость. Коробки, как и люди, исчезли…

* * *

Все еще испытывая раздражение после разговора с Аспичем, Чань вернулся в «Ратон марин» и с облегчением увидел, что все, кто присутствовал при появлении солдата, еще сидят здесь. Несколько мгновений он постоял в дверях, чтобы каждый успел взглянуть на него и чтобы он на каждый из этих взглядов ответил многозначительным кивком. После этого он обошел всех посетителей и возле стакана каждого, включая и бармена Николаса, положил золотую монетку. Это все, что он мог сделать, и если бы кто-нибудь из них начал действовать у него за спиной, то другие по меньшей мере сочли бы это нарушением соглашения, сходным с поступком Иуды. Он заказал себе еще одну чашку горького шоколада и выпил ее на улице. Ему теперь не оставалось ничего другого – только ждать, чтобы Аспич что-то предпринял, но Ноланд Аспич в лучшем случае был глуп и надеялся выиграть оттого, что кто-то другой убил его полковника, а в худшем был частью более широкого заговора, и это означало, что он с самого начала лгал Чаню. Несмотря на бумажник в кармане, Чань жалел, что ввязался в эту историю. Он сделал глоток шоколада и поморщился.

* * *

Оценив размеры дома, он понял, где находится, потому что рядом с Орандж-каналом было только одно такое здание – то, что принадлежало Роберту Вандаариффу, недавно ставшему лордом Вандаариффом, финансисту, обручение дочери которого с германским принцем (то ли Карлом-каким-то, то ли фон Карлом?) из какого-то маленького княжества наделало изрядно шуму. Чань никак не мог вспомнить полное имя принца. Заголовки такого рода он обычно лишь пробегал глазами, но теперь, разбивая стекло в тонкой входной двери и просовывая внутрь руку в перчатке, понимал, что становится незваным гостем на весьма крупном светском приеме… На чем-то вроде костюмированного бала. Он вел наблюдение, скрывшись в тени, пока не обнаружил пьяного гостя, у которого можно было без труда отобрать маску, и, обезопасив себя подобным образом (хотя для этого ему и потребовалось снять очки), отправился на поиски Траппинга. Поскольку большинство присутствующих были в черных одеяниях, найти облаченного в красный мундир полковника не составляло особого труда. Сам Чань по той же причине привлекал к себе внимание, но он вел себя уверенно, всем своим видом демонстрируя, что он здесь на самых законных основаниях. Его забавляло, что многие сразу же решали – если уж он ведет себя с таким вызывающим высокомерием, значит, прав у него больше, чем у них.

Траппинг в компании нескольких мужчин накачивался алкоголем, хотя активного участия в разговоре, похоже, не принимал. Чань не знал, входит ли в этот кружок Граббе. Вероятность этого существовала, но из-за маски сказать что-либо с уверенностью было нельзя. Чань, набравшись смелости, подошел к ним поближе и, избегая встречаться с кем-нибудь глазами, обратился к слуге за их столом – попросил у него стакан вина. Пока он стоял в ожидании, разговор смолк, и он почувствовал, что своим присутствием досаждает компании. Слуга протянул ему наполненный бокал, и Чань, сделав глоток, повернулся к ближайшему от него человеку (которым, конечно же, оказался Траппинг) и вперил в него взгляд. Траппинг кивнул и не мог сделать ничего другого, как только уставиться в ответ на Чаня. Иссеченные шрамами веки Чаня, видимые через отверстия маски, заставили Траппинга задуматься, потому что хотя он и не был уверен, не обманывают ли его глаза, но понимал: что-то с этим человеком не так. Довольно длительный визуальный контакт дал Чаню повод заговорить:

– Превосходный прием.

– Вот уж точно, – ответил полковник Траппинг.

Он перевел взгляд с глаз Чаня на его пальто, потом обозрел остальную часть его одеяния, которое казалось здесь совершенно не к месту, даже, можно сказать, было оскорбительным. Чань посмотрел на свое облачение, снова поймал взгляд Траппинга и, фыркнув, усмехнулся.

– Пришлось явиться прямо с дороги. Ехал несколько дней подряд. Не мог же я позволить себе опоздать – вы меня понимаете?

– Конечно, – кивнул Траппинг.

Ответ вроде бы удовлетворил его, но он с какой-то беспомощностью смотрел через плечо Чаня в том направлении, куда решила удалиться его компания, чтобы продолжить разговор.

– Что вы пьете? – спросил Чань.

– Кажется, то же, что и вы.

– Неужели? И вам нравится?

– Да, превосходное вино.

– Пожалуй. Наверно, другого и быть не могло, а? Давайте-ка выпьем за нашего хозяина.

Чань прикоснулся своим бокалом к бокалу Траппинга, выпив содержимое и вынудив Траппинга сделать то же самое. Прежде чем он успел шевельнуться, Чань выхватил у него бокал и протянул слуге, громко потребовав еще вина. Когда слуга наклонился, наливая вино, а Траппинг подыскивал предлог, чтобы оставить Чаня и воссоединиться со своей компанией, Чань ловко сыпанул на ноготь большого пальца щепотку белого порошка и, принимая от слуги бокал Траппинга, провел пальцем по его кромке. Потом он протянул бокал Траппингу, и они снова выпили вместе – губы Траппинга коснулись бокала в том месте, где Чань оставил порошок. После этого Чань с такой же неожиданностью, как и появился, кивнул Траппингу И вышел из комнаты – он собирался незаметно понаблюдать, как будет действовать порошок.

* * *

Но с этого момента все пошло наперекосяк. Группа мужчин (спутники Граббе?) наконец заявилась за Траппингом и, отделив его из группы, которая, как предполагал Чань, являлась семейством Ксонков, увела в угол комнаты и дальше за дверь, по сторонам которой будто случайно, а на самом деле явно в качестве охранников стояли двое людей. Чань увидел, как его жертва исчезла за дверью, оглянулся в поисках какого-нибудь другого выхода, встретился взглядом со спутницей Шарлотты Ксонк, которая мгновенно отвернулась, правда недостаточно быстро. Он направился прочь из главного зала, чтобы не привлекать без необходимости к себе внимания. Прошло минут тридцать, прежде чем он, прячась от слуг, гостей и возрастающего, как ему казалось, числа лиц, косящихся на него с подозрением, оказался в длинном, отделанном мрамором коридоре с рядами дверей по сторонам. Это было точным отражением той нелепой ситуации, в которой он оказался, и подтверждало полный провал его решения войти сюда, чтобы разобраться с Траппингом. Траппинг к этому времени уже должен был бы умереть, а вместо этого, вероятно, с тяжелой головой говорил себе, что, наверно, перебрал вина. Чань дал ему яду лишь столько, сколько нужно было, чтобы сделать его сговорчивым (предполагая заманить его в сад), но, как выяснилось, это была лишь еще одна ошибка. Он пошел по коридору, проверяя на ходу двери. Большинство были закрыты. Он прошел уже, наверно, половину коридора, когда увидел впереди – в дальнем конце – толпу, спускающуюся по винтовой лестнице с галереи наверху. Он поспешил к ближайшей двери. Она оказалась незапертой, и он, проскользнув внутрь, закрыл ее за собой.

На полу лежал Траппинг, мертвый, с каким-то клеймом на лице (ожогом? шрамом?), но никаких очевидных причин смерти Чань не обнаружил – ни раны, ни крови, ни оружия, ни даже еще одного бокала вина, которое могло быть отравлено. Траппинг еще не успел остыть. Он умер совсем недавно – не больше тридцати минут назад. Чань остановился над телом и вздохнул. Перед ним был тот результат, который ему и требовался, однако получился он каким-то гораздо более сложным и тревожным путем. Именно тогда он и обратил внимание на запах – то ли медицинский, то ли механический, но явно посторонний в этой комнате. Он снова наклонился, чтобы пошарить в карманах Траппинга, но тут раздался стук в дверь. Чань немедленно встал и тихо прошел в следующую комнату, а оттуда в поисках места, где можно было бы укрыться, – в ванную. Он обнаружил, что служебная дверь, так же как и дверь из коридора, была не заперта, услышал чей-то голос, звавший полковника Траппинга по имени. Чань осторожно, беззвучно закрыл за собой дверь, когда раздался хрипловатый мужской голос, зовущий на помощь.

Пора было выбираться из дома. Узкий темный коридор вывел его к странному человеку в комнате – недовольному, докучливому существу среди уже знакомых Чаню ящиков. Человек при появлении Чаня развернулся и открыл рот, собираясь закричать. Чань двумя шагами преодолел разделявшее их расстояние и ударил его по лицу. Человек рухнул на стол. Прежде чем тот успел подняться, Чань ударил его еще раз – по затылку. Человек стукнулся о столешницу и съехал на пол, тщетно пытаясь замедлить падение руками и недоуменно разинув рот. Чань быстро кинул взгляд на ящики – все они вроде были пусты, однако времени разбираться у него не было. Он нашел следующую дверь и оказался в коридоре, отделанном зеркальными панелями. Он посмотрел вдаль и понял, что коридор этот, скорее всего, ведет к главному входу, что его ни в коем случае не устраивало. Он увидел дверь по другую сторону коридора. Оказалось, что она заперта, но он принялся выбивать ее каблуком и добился своего – дерево вокруг замка растрескалось, и он, нажав на дверь плечом, открыл ее. В этой комнате было окно. Он схватил стул и швырнул его в стекло – то со звоном разбилось. За его спиной раздались шаги, и он, выбив осколки стекла из рамы, выпрыгнул наружу. Охнув, он приземлился на усыпанную гравием землю и побежал.

* * *

Преследователи не особо пытались догнать его – ведь он был полуслеп да к тому же бежал в темноте, а потому любая серьезная попытка схватить его должна была увенчаться успехом. Поняв, что преследование прекратилось, Чань перешел на шаг. У него было общее представление о том, где он находится относительно берега моря, и потому направился в другую сторону и скоро вышел к рельсам, которые вывели его к станции. Оказалось, что это «Орандж-канал» – конечная остановка. Он сел в стоявший на путях поезд, – порадовавшись, что тут оказался поезд, – и так и сидел, пока состав не тронулся, пока не начался его обратный путь, посредине которого состоялась его встреча с пережившей какое-то жуткое приключение Персефоной.

* * *

Он закончил пить свой шоколад в «Ратон марин» и положил на стол еще одну монетку. Чем больше беспокоился он о событиях предыдущего дня и ночи, тем больше корил себя за глупые импульсивные действия, ведь сообщений о смерти Траппинга так и не поступало. Он был не прочь погрузиться в долгий сон – хоть на несколько дней в опиумокурильне. Но вместо этого он заставил себя отправиться в Библиотеку. Если там ему удастся узнать, втянут ли в это дело каким-то образом лорд Роберт Вандаарифф или немецкий принц, его будущий высокопоставленный зять, и понять, каким образом они связаны с Ксонком или Граббе или даже с самим Траппингом, тогда он смог бы с чистой совестью погрузиться в забвение.

Он поднялся по парадной лестнице, миновал сводчатый вестибюль, кивнув швейцару, и зашагал дальше – в главный читальный зал на втором этаже. Войдя, он увидел хранителя, который ему и был нужен, – Шиаринга, отвечавшего за информацию по финансам; тот разговаривал с какой-то женщиной. Когда Чань приблизился, этот невысокий сварливый человечек повернулся с улыбкой на лице и показал на него пальцем. Чань остановился, а женщина – он сразу же увидел, как она красива, – повернулась, чуть присела в поклоне и направилась к нему. Ее черные волосы, собранные сзади, волной ниспадали ей на плечи. На ней была жакетка из черной шерсти, не доходившая до ее осиной талии и надетая поверх платья красного шелка с китайской вышивкой. В одной руке она держала небольшую черную сумочку, в другой – веер. Она остановилась в нескольких шагах от него, и он заставил себя (скользнув взглядом по ее бледному горлу и ярко-красным губам) посмотреть ей в глаза, которые необыкновенно серьезно смотрели на него.

– Мне сказали, что вас зовут Чань, – сказала она.

– Можете называть меня так. – Это был его обычный ответ.

– А меня можете называть Розамондой. Мне рекомендовали вас как человека, который может помочь мне в одном деле.

– Понятно. – Чань бросил взгляд на Шиаринга, который таращил на них глаза, как дебильный ребенок; Шиаринг проигнорировал взгляд Чаня – он, светясь, смотрел в спину женщины. – Если вы пройдете со мной, то мы сможем поговорить в более приватной обстановке.

Он провел ее на третий этаж в зал географических карт, в котором редко бывали посетители, даже куратор этого отдела здесь появлялся нечасто – большую часть времени он проводил, попивая джин среди стеллажей. Чань подвинул стул, предлагая женщине сесть, – и она села с улыбкой. Он предпочел стоять, лишь оперся на стол, встав лицом к ней.

– Вы всегда носите в помещении черные очки? – спросила она.

– Привычка, – ответил он.

– Должна признаться, что она действует мне на нервы. Надеюсь, что не обидела вас.

– Конечно нет. Однако я останусь в них. По медицинским показаниям.

– Ах так! Понятно.

Она улыбнулась и оглядела комнату. Свет поступал сюда через ряд высоко расположенных окон на фасаде. Хотя день и стоял серый, в помещении было достаточно светло, словно оно располагалось куда выше над землей, чем на высоте третьего этажа.

– Кто вас направил ко мне?

– Что, простите?

– Кто вас направил ко мне? Вы же понимаете, что человек моей профессии не принимает людей без рекомендаций.

– Конечно. Интересно, у вас много клиентов среди женщин?

Она снова улыбнулась. В ее речи слышался небольшой акцент, но какой – он не мог определить. Да и на его вопрос она не ответила.

– У меня много разных клиентов. Но кто вам меня рекомендовал? Я спрашиваю об этом в последний раз.

* * *

Женщина улыбалась. Чань почувствовал, как предупредительно запульсировала жилка у него на затылке. Ситуация, как и женщина, была вовсе не такой, какой могла показаться. Он знал это наверняка и сосредоточился на этом знании, но в то же время был заворожен ее фигурой, необыкновенной аурой, излучаемой ею. Смех у нее был низкий, напоминавший красное вино, она прикусила губку – она изображала из себя девочку и изо всех сил сверлила его своими фиолетовыми глазами, словно насаживая его, как насекомое, на булавку. У него возникло впечатление, что ей это удалось.

– Мистер Чань – или лучше называть вас Кардинал? Ваше имя – меня оно позабавило, потому что я была знакома с кардиналами; я ведь выросла в Равенне. Вы когда-нибудь бывали в Равенне?

– Нет. Но я слышал о равеннских мозаиках.

– Мозаики там великолепны. Такой насыщенный цвет, вы и представить себе не можете… Если вы слышали о них, то непременно должны туда поехать, потому что иначе вас будет преследовать мысль о том, что вы их не видели. – Она снова рассмеялась. – А после того как вы их увидите, мысль о них будет преследовать вас еще сильнее! Но, как я уже сказала, кардиналов я повидала достаточно, по правде говоря, мой кузен – который мне всегда не нравился – занимал этот пост, а потому мне приятно видеть человека вроде вас, который называет себя таким именем. Поскольку, как вам известно, я подозрительно отношусь к личностям, наделенным таким могуществом.

– Мне ничего о вас не известно.

Прошло еще мгновение, и Чань еще острее стал ощущать свою помятую рубашку, грязные сапоги, небритое лицо, вся его жизнь входила в непреодолимое противоречие с очаровательной легкостью, чтобы не сказать необыкновенным изяществом, этой женщины.

– Вы так и – простите мою настойчивость – не сказали мне…

– Конечно не сказала, нет, а вы так терпеливы. Мне назвал ваше имя и сказал, где вас можно найти, мистер Джон Карвер.

Карвер был юристом; прошлым летом он через нескольких посредников вышел на Чаня, чтобы тот разыскал человека, от которого забеременела его дочь. Дочь перенесла аборт, на котором настоял ее отец – суровый прагматик, но с тех пор ее не видели в обществе, судя по всему, операция оказалась нелегкой, что еще больше вывело Карвера из равновесия. Чань нашел этого человека в портовом борделе и не без ущерба для его здоровья (тот, поняв что к чему, оказал серьезное сопротивление) доставил в загородный дом Карвера. Он оставил Карвера перед лежащим на ковре связанным беглым любовником и не очень озадачивался дальнейшим развитием событий.

– Понятно, – сказал он.

Было маловероятно, чтобы кто-либо связал его имя с именем Карвера, если бы только последний не позаботился об этом сам.

– Мистер Карвер составил для меня несколько контрактов и завоевал мое доверие.

– Что, если бы я дал вам понять, что никогда не встречал и не знал никакого Джона Карвера? Она улыбнулась.

– Именно этого я боялась. Тогда мне пришлось бы обратиться за помощью к кому-нибудь другому.

Она замолчала, ожидая его ответа. Теперь он должен был решить, станет она его клиенткой или нет. Она ясно понимала необходимость соблюдать осмотрительность, явно была богатой, а ему определенно требовалось рассеяться, отвлечься от неулаженного дела Артура Траппинга. Он переступил с ноги на ногу и, подпрыгнув, уселся на столешницу, а потом наклонился к женщине.

– Мне очень жаль, но поскольку я не знаю мистера Карвера, то, по всему, не могу принять вас в качестве клиента. Однако, будучи человеком добросердечным и учитывая, что вы проделали немалый путь, чтобы встретиться со мной, я могу выслушать вашу историю и в ответ предложить вам наилучший совет, какой смогу придумать, если вас это устроит.

– Я буду вашей должницей.

– Вовсе нет.

Он позволил себе в ответ нечто вроде улыбки. По крайней мере, пока они понимали друг друга.

– Прежде чем я начну, – сказала она, – вам нужно делать заметки?

– Как правило – нет.

Она улыбнулась.

– В конечном счете ситуация довольно простая, и, если я не могу найти ее решения, она, на мой взгляд, вовсе не является неразрешимой для человека, владеющего определенными приемами. Пожалуйста, остановите меня, если я буду говорить слишком быстро или вам покажется, что я что-то упустила. Вы готовы?

Чань кивнул.

– Прошлой ночью в загородном доме лорда Вандаариффа давался прием в честь обручения его единственной дочери с принцем Карлом-Хорстом фон Маасмарком – вы наверняка слышали об этих людях и можете оценить степень важности этого события. Я была приглашена, хотя на самом деле мы не слишком близко знакомы с Лидией. Прием был костюмированный – приглашенные явились в масках. Это важно, как вы поймете позднее. Вы когда-нибудь бывали на костюмированных балах?

Чань покачал головой. Предупреждающее пульсирование в затылке теперь распространилось на весь его позвоночник.

– Я люблю маскарады, но они вызывают у меня неприятное ощущение, потому что в масках люди позволяют себе выходить за рамки принятых в обществе норм, в особенности на таких больших собраниях и в таких огромных домах. Анонимность может создать ощущение безнаказанности, и, откровенно говоря, тут может произойти что угодно. Уверена, что дальнейших объяснений не требуется.

Чань снова покачал головой.

– Сопровождал меня в тот вечер… наверно, его можно назвать другом семьи… Он немного старше меня, в душе он хороший человек, но слабый, что стало причиной его деградации – пьянство, азартные игры и глупая неосмотрительность в связях, но тем не менее ради старой семейной дружбы и присущей ему искони – во что я верю всей душой – внутренней доброты я решила попытать счастья и со своей стороны приложить усилия к тому, чтобы вернуть его в приличное общество. Такое мероприятие, видите ли, невозможно провести безукоризненно. Дом велик, и гостей было много – и в таком месте (даже в таком месте) появляются люди, которым там, прошу прощения за каламбур, вовсе не место; приходят без приглашения, без должного уважения, без каких-либо иных намерений, кроме поиска личной выгоды.

Чань согласно кивнул, прикидывая, в какой именно момент ему следует пуститься наутек и сколько ее сообщников, возможно, ждут его внизу на лестнице.

– Потому что… – Голос ее сорвался, в уголках глаз появились слезы.

Она открыла сумочку и принялась рыться в ней в поисках платка. Чань знал, что ему следовало бы предложить ей свой, но он также знал, в каком состоянии тот находится, а потому не стал это делать. Она нашла наконец платок и промокнула нос и глаза.

– Простите меня. Это случилось так внезапно. Вы, наверно, довольно часто сталкиваетесь с людьми, находящимися в отчаянии?

Он кивнул. В отчаянии, причиной которого был он сам… но вдаваться в эти подробности он не счел нужным.

– Наверно, это ужасно, – прошептала она.

– Ко всему привыкаешь.

– Может быть, это-то и хуже всего. – Она сунула платок назад в сумочку. – Извините. Позвольте, я продолжу. Так вот, прием был очень большой, и нужно было говорить со множеством людей кроме Лидии и принца Карла-Хорста, а потому я была почти все время занята. Вечер продолжался, и тут я вдруг заметила, что моего сопровождающего уже некоторое время рядом со мной нет. Я принялась его искать, но его нигде не было. Мне удалось заручиться помощью общих друзей, и мы как могли осторожно принялись обыскивать соседние помещения, думая, что он, может быть, выпил лишнего и уснул. Но оказалось, мистер Чань – Кардинал… что он убит. Поговорив с другими гостями, я пришла к убеждению, что мне известна личность убийцы. И я хочу – мне бы хотелось, если бы вы взялись за такую работу, – чтобы вы нашли этого человека.

– И выдал его властям?

– Выдали его мне. – Она, не дрогнув, выдержала его взгляд.

– Понятно. И что это за человек?

Он шевельнулся, готовый в любое мгновение прыгнуть на нее. Приставив бритву к ее горлу, он смог бы пройти сквозь строй ее соучастников, сколько бы их ни было.

– Молодая женщина. Небольшого роста, каштановые вьющиеся волосы, светлая кожа, хорошенькая, но простоватая на вид. На ней были зеленые сапожки и черный дорожный плащ. Судя по тому, каким образом был убит мой друг, она чуть не вся должна была быть перепачкана кровью. Назвалась она Изобела Гастингс, но это явная ложь.

* * *

После этого он задал ей ряд вопросов, но мысли его отчасти были заняты другим – он пытался осмыслить это совпадение. Розамонда больше ничего не могла сказать об этой женщине – предположительно та была проституткой высокого полета, иначе непонятно, как бы она могла так легко попасть в дом, но Розамонда понятия не имела, как та появилась и каким образом исчезла. Она спросила – чтобы иметь представление, – какую плату он обычно берет за свои услуги. Он назвал сумму и сказал, что на тот гипотетический случай, если он примет ее предложение, им нужно договориться о месте, где можно будет встретиться. Она оглянулась и сказала, что Библиотека прекрасно подходит для таких встреч, а письмо для нее можно оставить в отеле «Сент-Ройял». С этими словами она поднялась – Чань встал вместе с ней – и протянула ему руку. Он чувствовал себя полным кретином, но ничего не мог с собой поделать – нагнулся и поцеловал ее запястье. Он не двинулся со своего места – наблюдал, как она уходит, и порывистые движения ее удаляющейся фигуры вполне отвечали его мятущимся мыслям.

* * *

Прежде всего он отправил письмо Джону Карверу, прося его подтвердить, что адвокат действительно рекомендовал его оказавшейся в трудном положении молодой женщине. Теперь ему нужно было поесть. В последний раз он ел день назад – пирог с мясом на площади Святой Изобелы – и сильно проголодался. В то же время, спускаясь по мраморным ступеням у парадного подъезда библиотечной лестницы на улицу, он не мог отделаться от подозрения, что его тайны раскрыты. Он прошел два квартала на запад по направлению к площади с кварталом магазинов, остановился у нового киоска, делая вид, что разглядывает газету. Из Библиотеки за ним, похоже, никто не шел, но это ничего не значило – если он имеет дело с людьми искушенными, они могут поджидать его в любом из посещаемых им мест или в доходном доме, где он снимает комнату. Он положил газету и протер глаза.

В продовольственной палатке он купил еще один мясной пирог – на еду он особо не тратился – и кружку пива. Он быстро покончил с едой и пошел дальше. Было около четырех часов, но он уже чувствовал, что день клонится к сумеркам, а ветер набирает вечернюю промозглость. Насколько он оценил ситуацию, у него было три непосредственные возможности: во-первых, вернуться в «Ратон марин» и ждать письма от Аспича или Карвера; во-вторых, начать наблюдение за отелем «Сент-Ройял», чтобы разузнать как можно больше о новой клиентке, начиная с ее настоящего имени; а в-третьих, начать посещение борделей. Он улыбнулся – выбор в конечном счете довольно простой.

Вообще-то отправиться по борделям было вполне резонно, потому что там в это время как раз начинался рабочий день, и шансы собрать информацию сейчас были выше, чем в другое время. Начать можно было с имени Изобелы Гастингс – даже если оно и было выдуманным. Чань знал, что люди склонны привыкать к своим псевдонимам и, воспользовавшись фальшивым именем раз, наверняка прибегают к нему снова; если же она назвала свое настоящее имя, тогда задача облегчалась еще больше. Он вернулся к реке, в больное сердце старого города. Сначала он хотел наведаться в самый дешевый из домов терпимости, прежде чем туда набьются клиенты. Этот дом был известен как «Нижний шлюз», потому что располагался на берегу, но еще и в шутку (потому что никаких шлюзов в городе не было) – с намеком на ту часть тела местных шлюх, к которой чалились посетители. Бордель этот предназначался для моряков, и персонал его менялся с ужасающей скоростью, но если вы искали кого-то нового, то начинать нужно было оттуда. «Нижний шлюз» притягивал к себе всю грязь и мусор города.

Шествуя по улице, он пожалел, что оставил газету – придется найти другую, – ведь теперь, когда ему нужно провести расследование, связанное с этим новым убийством, даже самое отдаленное упоминание об исчезновении спутника Розамонды по меньшей мере дало бы ему имя этого человека. Вторая смерть во владениях Роберта Вандаариффа во время приема по такому важному случаю определенно должна была укрепить финансиста в желании сохранить случившееся в тайне, хотя Чань и спрашивал себя, как долго это удастся в отношении смерти Траппинга. Что касается этого второго, то Чань понимал: даже если Розамонда не соврала ему, то рассказала лишь часть истинной истории. Об этом ему говорили его собственные воспоминания о Персефоне (ему это имя нравилось больше, чем Изобела), увиденной им в поезде. Но расследование дела Розамонды (как уж ее там звали на самом деле?) означало также распутывание интриги вокруг Траппинга, ведь он получит новую информацию о доме, гостях, собрании, всех прочих обстоятельствах. Но об этом она ему ничего не сказала – только о женщине, которую хотела найти. Он на ходу раздраженно цокнул языком, понимая, что раньше или позже ему придется тщательно запутать свои следы и чем скорее он приступит к этому, тем лучше.

* * *

Когда он добрался до места, Даггинг-лейн все еще была пуста. Он вышел к задней стороне дома, фасад которого был обращен к реке, что позволяло легко избавляться от скандалистов или неплатежеспособных клиентов, вышвыривая их через черный ход. Перед небольшой деревянной дверью, яркая желтая краска которой выделялась на улице, где доминировали грязный кирпич и траченное временем дерево, стоял здоровенный вышибала. Чань подошел к нему и поздоровался кивком. Человек узнал его и кивнул в ответ. Он три раза стукнул в дверь своим огромным кулаком. Дверь открылась, и Чань вошел в маленький коридор, устланный дешевым ковром и освещенный керосиновым фонарем, а не газом. Другой, крупного сложения человек, потребовал у Чаня его трость, Чань подчинился, и тот с наторелой ухмылкой предложил ему пройти в боковой зал через дверь со стеклярусной занавеской. Чань помотал головой.

– Нет, мне нужно поговорить с миссис Уэллс, – сказал он. – За время я заплачу.

Человек обдумал услышанное и прошел за занавеску. Спустя короткое время, которое Чань провел, разглядывая дешевенькую литографию в рамочке на стене (иллюстрация интимной жизни китайских акробатов), человек вернулся и провел его через зал – мимо трех диванов, на которых сидели полуодетые размалеванные женщины, все выглядевшие одинаково юными и одинаково испорченными в сумеречном болезненном свете; все они, казалось, скучали, одни почесывались, а другие хрипло кашляли в платки, – в личную комнату миссис Уэллс, где эта женщина сидела рядом с камином, в котором потрескивал огонь, держа на коленях бухгалтерскую книгу. Она была седая и худая, а со своими подопечными обходилась с деловитой и равнодушной жестокостью – как фермер со скотиной. Она подняла на него глаза:

– Сколько вам потребуется времени?

– О, я уверен, что недолго.

– И сколько вы собираетесь заплатить?

– Вот.

Он залез в карман и вытащил оттуда смятую купюру, более крупную, чем стоила подобная услуга, но риск для него лично в этом деле был выше обычного, а потому он не стал скупиться. Он уронил банкноту на ее гроссбух и сел на стул против нее. Миссис Уэллс взяла деньги и кивнула громиле, все еще стоящему в дверях. Чань слышал, как этот человек уходит, но взгляда от женщины не оторвал.

– Не в моих правилах предоставлять информацию о клиентах… – начала она.

Зубы ее, когда она говорила, клацали – немалое их число было из фарфора, контрастировавшего с жутковатым цветом еще остававшихся у нее во рту настоящих зубов. Чань забыл, как это выводило его из себя прежде. Он поднял руку, останавливая ее.

– Меня не интересуют ваши клиенты. Я ищу женщину. Она почти наверняка шлюха, и, возможно, вы ее знаете, хотя и не факт, что она работала у вас непосредственно.

Миссис Уэллс неторопливо кивнула. Чань не знал, как отнестись к этому ее жесту, но, поскольку она не сказала ни слова, он продолжил:

– Ее зовут, может быть, – или, может, это она себя так называет, – Изобела Гастингс. Маленькая, волосы каштановые, вьются. Что могло броситься в глаза больше всего – сегодня утром на ней было черное пальто, и ее лицо, волосы, вся она в буквальном смысле была перепачкана засохшей кровью. Я полагаю, что такая девица, вернувшись в ваш дом – в любой дом – в подобном виде, хотя в этом и нет ничего из ряда вон выходящего, не осталась бы незамеченной.

Миссис Уэллс ничего не ответила.

– Миссис Уэллс?

Миссис Уэллс по-прежнему хранила молчание. Ловким движением, прежде чем она успела захлопнуть свой гроссбух, Чань метнулся вперед и ухватил купюру. Она удивленно подняла на него глаза.

– Я рад заплатить за то, что вам известно, но не за то, чего вы не знаете.

Она улыбнулась неторопливой и нарочитой улыбкой, напомнившей обнажаемый клинок.

– Прошу прощения, Кардинал. Я просто задумалась. Я не знаю девушки, о которой вы говорите, и ни одна из моих не являлась сегодня в таком виде. Я бы наверняка знала об этом и наверняка потребовала бы объяснений.

Она замолчала, улыбаясь. Но по ее глазам он видел – ей есть что сказать еще. С улыбкой он вернул купюру, она взяла ее, засунула в свой гроссбух наподобие закладки и захлопнула книгу. Чань ждал. Миссис Уэллс хохотнула каким-то особенно неприятным смехом.

– Да, миссис Уэллс?

– Нет, ничего, – ответила она. – Просто вы уже третий, кто интересуется этой девицей.

– Неужели?

– Да-да.

– Позвольте спросить, кто были двое других?

– Чего ж не спросить?

Она улыбнулась, но не сделала больше ни одного движения – безмолвное требование увеличить сумму. Чань был взбешен. Ведь он уже заплатил ей больше, чем следовало, но, если он полоснет ее бритвой, ему придется иметь дело с двумя громилами.

– По-моему, я поступил с вами по справедливости, миссис Уэллс… разве нет?

Она снова хохотнула, выставив вперед зубы.

– Да, Кардинал, по справедливости, и я уверена, так будет и впредь. Те, другие, были не столь… почтительны. А потому я скажу вам, что первая появилась сегодня утром – молодая дама, сказавшая, что она сестра этой девицы, а второй – всего час назад, человек в форме, военный.

– В красной форме?

– Нет-нет, в черной. Он был весь в черном.

– А женщина, – он попытался представить себе Розамонду, – высокая? Черные волосы? Фиолетовые глаза? Красивая? Миссис Уэллс покачала головой.

– Нет, не черные. Светло-каштановые. И довольно хорошенькая… вернее, была бы хорошенькой, если бы не ожоги на лице. – Миссис Уэллс улыбнулась. – Вокруг глаз. Такое несчастье. Зеркала души, вы же понимаете.

* * *

Чань поплелся назад в «Ратон марин», кипя от ярости. Добро бы он еще узнал, что он один из нескольких интересующихся этой женщиной, но то, что он сам в этом деле подвергается страшной опасности (независимо от того, убил он Траппинга или нет, его вполне могли за это повесить), вдвойне выбивало его из колеи. Его одолевали подозрения. Когда он добрался до «Ратон марин», было почти темно. От Джона Карвера никаких известий не поступало. Он не был еще готов напрямую обратиться с вопросом к своей клиентке и потому направился по следующему наиболее вероятному адресу – рядом со зданием суда. Этот дом был известен под названием «Вторая скамья», находился не очень далеко и в гораздо более безопасной части города. По дороге он приводил в порядок свои мысли.

Заставив себя разделить части на составные элементы, он вынужден был признать: нет ничего странного в том, что миссис Уэллс не знает его Персефоны. Когда он видел ее в поезде, у него возникло ясное впечатление, что зрелище, которое она являла собой, было какое-то нарочитое, что ее состояние (каким бы откровенным оно ни казалось и какие бы события ни предшествовали ее появлению в вагоне поезда) не было для нее делом обычным. Ее кудрявые волосы, пусть растрепанные и заляпанные кровью, несомненно, знали уход, может, даже гребень служанки. А это подразумевало «Вторую скамью» или даже еще один дом, который был у него на уме, – «Старый замок». В этих заведениях клиентам более высокого пошиба предлагались соответственно и более высокого пошиба шлюхи. Каждый из этих домов представлял собой окно в тот или иной уровень городского рынка, на котором покупалась и продавалась плоть. Сам Чань мог наведываться в «Замок», только если приводил себя в порядок и имел в кармане достаточно наличности, но при всем при том был вхож туда лишь благодаря тому, что в свое время оказал кое-какие услуги управляющей этим заведением. А «Нижний шлюз» был столь низкопробен, что неизбежно возникал вопрос: каким образом двое других, интересовавшихся его вчерашней знакомой, обнаружили это заведение или надумали отправиться туда? Что касается военного, это он еще мог понять, но женщина – ее сестра? У женщины было не так уж много способов узнать о существовании этого заведения, потому что «Нижний шлюз» был практически неизвестен среди городских обывателей. Тот факт, что об этом доме было известно Розамонде, вызывал у него не меньшее удивление, чем если бы он получил личное послание от папы римского. Но эти двое других так или иначе знали о «Нижнем шлюзе». Кто были такие и кому служат? И кто эта женщина, которую они все ищут?

Ничто не подтверждало историю его клиентки о несчастном убитом друге, который никак не мог быть этакой невинной овечкой – наверняка с ним были связаны какие-то другие проблемы (наследство? титул? преступление?), и обо всех них она ни словом не обмолвилась во время их разговора. Чань снова мысленно вернулся в поезд, заглянул в эти непроницаемые серые глаза. Кого он видел перед собой – убийцу или свидетеля? А если она и убила, то злонамеренно или защищаясь? Каждая из этих возможностей изменяла мотивы тех, кто ее искал. То, что никто из них не обратился в полицию (даже если по настоятельному и категорическому требованию Роберта Вандаариффа), отнюдь не свидетельствовало об их благих намерениях.

* * *

Не то чтобы благие намерения были естественной составляющей жизни Чаня. Обычно из всех борделей он предпочитал «Вторую скамью», хотя и объяснялось это не какими-то особыми достоинствами дома, а желанием за разумные деньги подстраховаться от опасности подхватить какую-нибудь заразу. Тем не менее он был знаком с персоналом и нынешним управляющим – жирным потным человеком с бритой головой; звали его Юргинс, он носил на пальцах большие кольца – Чаню всегда казалось, что именно так и должен выглядеть современный придворный евнух. Юргинс напускал на себя улыбчивое выражение, хотя, как только речь заходила о деньгах, эта маска слетала с его лица и возвращалась на свое место лишь после того, как ненасытная жажда денег отходила на второй план. А поскольку многие клиенты заведения принадлежали к деловой или юридической сфере, подобные хищные манеры оставались незамеченными или по меньшей мере не рассматривались как нечто оскорбительное.

После того как Чань обменялся несколькими негромкими словами с человеком у дверей, его провели в комнату Юргинса, увешанную коврами и освещаемую хрустальными лампами, лучи которых играли всеми цветами радуги; воздух здесь был так насыщен благовониями, что даже Чаню эта атмосфера показалась гнетущей. Юргинс сидел за своим столом; он знал Чаня слишком хорошо, а потому принимал его с глазу на глаз, но не закрывая двери, чтобы телохранитель мог услышать призыв о помощи. Чань сел на стул против него и вытащил из кармана купюру. Он подержал ее так, чтобы Юргинс понял, о чем идет речь. Тот не мог сдержаться – его пальцы непроизвольно застучали по столешнице.

– Что мы можем для вас сделать, Кардинал? – Он кивнул, глядя на банкноту. – Просьба о чем-нибудь необыкновенном? О чем-нибудь… экзотическом?

Чань выдавил из себя улыбку.

– Дело у меня простое. Я ищу женщину, которую, может быть, зовут Изобела Гастингс; она, возможно, прибыла сюда – или в другое подобное заведение – сегодня рано утром в черном пальто и вся измазанная кровью.

Юргинс задумчиво нахмурился, кивнул.

– Так вот, я ее ищу.

Юргинс кивнул еще раз. Чань встретился с ним взглядом и нарочито улыбнулся. Естественный угоднический импульс заставил Юргинса улыбнуться в ответ.

– А еще, – Чань сделал многозначительную паузу, – меня интересуют те двое, что уже расспрашивали вас о ней, без толку отнимая ваше драгоценное время.

Юргинс буквально расплылся в улыбке.

– Ясно. Все совершенно ясно. Вы умный человек – я всегда это говорил.

Чань язвительно уставился на него, услышав этот комплимент.

– Полагаю, это были мужчина в черной форме и женщина – хорошо одетая, с каштановыми волосами и… ожогом странной формы вокруг глаз. Я не ошибся?

– Ничуть! – Юргинс ухмыльнулся. – Он сегодня с утра пришел – разбудил меня! А она немного спустя после ленча.

– И что же вы им ответили?

– Увы, но то же самое, что буду вынужден сказать вам. Это имя мне ничего не говорит. И я ничего не знаю об окровавленной женщине – ни в этом и ни в каком другом доме. Мне очень жаль.

Чань наклонился вперед и уронил банкноту на стол.

– Это не имеет значения. Я и не думал, что вы знаете. Расскажите мне о двух других.

– Все как я вам уже говорил. Мужчина – какой-то офицерский чин. Я не очень разбираюсь во всех этих военных премудростях, вероятно вашего возраста, довольно-таки настойчивый грубиян, вел себя так, будто я ему подчиняюсь, если вы меня понимаете. Женщина сказала, что эта девица приходится ей сестрой, довольно миленькая, вот только эти шрамы, как вы уже сказали. Но при всем при том встречаются мужчины, которые находят в таких вещах изюминку.

– А как их зовут… вернее, как они представились?

– Офицер назвался майор Блэк. – Юргинс ухмыльнулся – имя явно было вымышленное. – Женщина представилась как миссис Марчмур. – Он усмехнулся с похотливым выражением на лице. – Я был бы рад предложить ей работу, если бы не ее затруднительное положение – пропажа родственницы и все такое.

* * *

«Вторая скамья» и «Старый замок» находились на противоположных сторонах северного берега, и Чань, направляясь в «Замок», оказался так близко к «Ратон марин», что решил заглянуть туда – узнать, не прислал ли Карвер весточку. Никаких писем для Чаня не приходило. Это было не похоже на Карвера, который воображал себя такой важной персоной, что при нем всегда были посыльные и курьеры – и уж обязательно вечером. Возможно, Карвер находился за городом, а это значило, что Розамонда вряд ли могла получить от него рекомендации в промежутке времени между вчерашним вечером и сегодняшним утром. Вероятность этого, однако, оставалась, и потому он пока решил не думать об этом. Он выудил из Юргинса еще кое-какие подробности о форме офицера – серебряные нашивки и странный полковой значок с изображением волка, глотающего солнце, – и мог вернуться в Библиотеку, прежде чем ее двери закроются на ночь. Но он решил, что ему важно посетить «Замок». В том маловероятном случае, если он обнаружит какие-нибудь полезные сведения, он хотел получить их как можно скорее – майор и сестра либо уже побывали, либо все еще находились там. Он сможет легко установить полк и личность офицера утром, если нужда в этом еще сохранится.

Выйдя из «Ратон марин», он остановился и постарался как можно объективнее оценить свое одеяние. Выглядел он никудышно, и ему нужно было побыстрее добраться до дома, чтобы переодеться. В «Замок» всяких там с улицы не пускали, и если в его планы входило поговорить с управляющей, выглядеть он должен наилучшим образом. Он чертыхнулся – задержка была совсем некстати – и быстро пошел по темной улице. Теперь больше людей, чем прежде, кивали, приветствуя его, или просто делали вид, что его не существует, что было обычно для этой части города. Чань добрался до своей двери, вытащил ключ из кармана, но, когда попытался вставить его в скважину, обнаружил, что замок сдвинут со своего места. Он встал на колени и принялся разглядывать его. Дерево у дверной ручки было расщеплено сильным ударом. Он легонько толкнул дверь, и она распахнулась с обычным скрипом.

Чань осмотрел пустую, плохо освещенную лестницу. В здании царила тишина. Он постучал в дверь хозяйки своей тростью. Миссис Шнайдер была большой любительницей джина, хотя в такое время обычно еще не допивалась до бесчувствия. Он подергал за ручку – дверь была заперта. Он постучал еще раз, выругал – в который уже раз – женщину и повернулся к лестнице. Шел он быстро, беззвучно, держа перед собой наготове свою трость. Его комната находилась наверху, и у него вошло в привычку, проходя по каждой лестничной площадке, бросать взгляд в коридор. Сегодня все двери были закрыты, а обитатели дома за ними помалкивали. Может быть, замок был сломан одним из жильцов, у которого застрял ключ в скважине? Такое не исключалось, но природная подозрительность Чаня не успокоилась, пока он не добрался до площадки шестого этажа… и увидел, что его дверь распахнута.

Быстрым движением Чань вытащил рукоятку из своей трости, обнажив длинный обоюдоострый кинжал, а трость перехватил другой рукой – он в любую минуту мог воспользоваться этой полированной дубовой палкой как дубинкой или для отражения нападения. Вооруженный таким образом, он притаился в тени и прислушался. Он слышал только звуки города – слабые, хотя и хорошо узнаваемые. Окна у него были открыты, а это означало, что кто-то через них ушел на крышу – может, спасаясь бегством, а может, чтобы все тут разузнать. Он ждал, не сводя глаз с двери. Тот, кто находился внутри, наверняка слышал, как он поднимался по лестнице, и теперь ждал, когда он войдет… и, вероятно, пребывал в таком же ожидании, как и он. Чань напрягся в полуприседе. Он беззвучно набрал в легкие воздуха, желая расслабиться, и в этот момент отчетливо услышал шуршание в темной комнате. Вскоре звук повторился. Потом – трепет крыльев. Это наверняка голубь пробрался в комнату через открытое окно. Чань раздраженно выпрямился и шагнул к двери.

Войдя в своих очках в темную комнату, Чань не то чтобы полностью ослеп, но погрузился в полный мрак, и, возможно, это обострило другие его чувства, потому что, когда его нога шагнула за порог, он ощутил движение слева и инстинктивно (благодаря впитавшемуся ему в кровь знанию комнаты) метнулся вправо в пространство между высоким шкафом и стеной, выставив перед собой на всю длину трость. В свете лунного света из окна он уловил блеск сабельного клинка – удар из-за двери предназначался ему. Он увернулся от удара и уже на излете погасил его тростью. В то же мгновение Чань ринулся прямо на нападавшего, отводя тростью клинок противника, который в тесноте неловко замахнулся и безуспешно попытался нанести удар еще раз. Чань резко выбросил вперед правую руку с кинжалом.

Человек вскрикнул от боли, а Чань почувствовал, что нож вонзился во что-то плотное, мясистое, хотя в темноте он и не мог сказать, куда пришелся удар. Человек боролся со своим длинным клинком, пытаясь зацепить Чаня острием или кромкой, но тот ухватил противника за руку, держащую оружие, а правой нанес еще три коротких – словно игла швейной машинки – удара, проворачивая кинжал. После третьего удара Чань почувствовал, как сопротивление руки с клинком ослабело, отпустил ее и шагнул назад. Человек испустил вздох и рухнул на пол, а потом забился в судорогах. Лучше было бы, конечно, задать ему несколько вопросов, но теперь думать об этом было поздно.

Если дело доходило до драки, то тут Чань был реалистом. Хотя опыт и мастерство увеличивали его шансы выйти победителем, он прекрасно понимал, что до ошибки слишком близко, а результат зависит не столько от везения, сколько от собранности и воли. На этих коротких дистанциях критическую роль играла твердая, даже беспощадная решимость, а любая неуверенность была чревата гибелью. Кто угодно может убить кого угодно другого независимо от обстоятельств, и всегда существует вероятность, что человек, никогда не державший в руках сабли, нанесет ею такой удар, какого не ждет самый опытный и прожженный дуэлянт. Чань в своей жизни получал и раздавал немало ударов и не заблуждался на свой счет: не всегда и не против каждого противника сможет защитить его опыт. В данном конкретном случае ему повезло, что желание убрать его без лишнего шума заставило врага выбрать – вместо револьвера – оружие, которое никак не подходило для убийства в такой тесноте. Не закончив дела первым ударом, он дал возможность Чаню нанести ответный, но, промедли Чань, уйди он дальше в комнату или попытайся выскочить назад на лестницу, второй удар сабли рассек бы его, как травинку.

* * *

Чань зажег лампу, обнаружил голубя и (чувствуя себя оскорбленным до глубины души, когда ему пришлось перешагнуть через мертвое тело) выгнал птицу через открытое окно на крышу. Беспорядок в комнате не был чрезмерным – ее тщательно обыскали, но без намерения уничтожить что-либо, а поскольку вещей у него было немного, вернуть все на свои места не составляло труда. Он подошел ко все еще открытой двери, прислушался. С лестницы не доносилось ни звука, а это означало, что либо никто не слышал происходившей в его комнате борьбы, либо он и в самом деле был один в здании. Он закрыл дверь – замок был сломан, как и на входной двери, – и забаррикадировал ее стулом. Только после этого он встал на колени, вытер кинжал об одежду убитого и засунул его назад в свою трость. Он осмотрел трость по всей ее длине – удар сабли пришелся по трости плашмя, а потому никаких трещин на дереве не образовалось. Он поставил трость к стене и посмотрел на распростертое на полу тело.

Это был молодой человек с коротко подстриженными светлыми волосами, в черной форме с серебряными нашивками, в черных сапогах и серебряным значком с изображением волка, глотающего солнце. На его правом плече была одна серебряная эполета – лейтенантская. Чань быстро обшарил его карманы, в которых ничего (если не считать небольшого количества денег, которые он взял себе, и носового платка) не обнаружилось. Он еще внимательнее осмотрел тело. Первый удар его кинжала пришелся под ребра сбоку. Следующие три – в грудную клетку и, судя по кровавой пене на губах мертвеца, в легкие.

Чань вздохнул и сел на корточки. Форма была ему абсолютно незнакома. Судя по сапогам, в убитом можно было предположить кавалериста, но молодой человек, который оказался настолько глупым, что пошел служить в армию, вполне мог напялить на себя высокие черные сапоги для верховой езды, просто для того чтобы покрасоваться. Чань поднял саблю и почувствовал в руке тяжесть оружия. Сабля была дорогой, точно сбалансированной и очень острой. Длина, кривизна и ширина клинка свидетельствовали о том, что это оружие конника. Вероятно, офицер был из легкой кавалерии; по форме – не из гусарских частей, а скорее драгунских или уланских. Из войск, предназначавшихся для быстрых маневров, разведки. Чань наклонился над телом и отстегнул ножны, сунул в них саблю и бросил на тюфяк. От тела он избавится, а вот за саблю, если возникнет нужда, можно будет выручить кое-какие деньги.

Он встал и вздохнул. В настоящий момент вопрос о том, как поступить с телом, меньше всего занимал Чаня. Он не очень точно представлял себе, который теперь час, и знал, что чем позднее доберется он до «Замка», тем труднее ему будет разговаривать с управляющей и тем большую фору даст он своим противникам. Он позволил себе улыбнуться, подумав, что по меньшей мере один из этих противников будет считать его мертвым, но тут же понял, что это означает также и нечто иное: майор будет ждать известий – и, несомненно, скорых известий – от своего неудачливого подчиненного. Чаню следовало в ближайшем будущем быть готовым к встрече с новыми незваными гостями (на этот раз не в единственном числе). Его комната на время, пока это дело не уладится, становилась местом опасным, а значит, избавиться от тела следовало немедленно, потому что Чаню ни в коем случае не хотелось оставлять его здесь, к тому же, может, и не на один день. Хотя обоняние у него и было повреждено, но не до такой же степени.

Он быстро привел свой внешний вид в соответствие с теми требованиями, которые предъявлял к своим посетителям «Старый замок»: побрился, ополоснулся в тазу, потом переоделся – чистая белая рубашка, галстук, жилет, потом наскоро почистил ботинки. Он засунул в карман деньги, которые прежде были рассованы по разным укромным местам, три томика поэзии (включая «Персефону»), после чего расчесал перед зеркалом свои все еще влажные волосы. Скомкав свой старый носовой платок, он швырнул его на пол, потом засунул в карман пальто свежий вместе с бритвой, открыл окно на крышу и вышел, чтобы посмотреть, светятся ли ближайшие окна и есть ли кто за ними. Света нигде не было. Он вернулся в комнату, ухватил тело под мышки и поволок его на крышу – к дальнему ее краю, откуда посмотрел вниз на проулок за зданием, где находилась мусорная куча, накапливавшаяся у неизменно засоренной сточной трубы. Он еще раз осмотрел тело, потом подтащил его к самому краю и, прикинув еще раз, куда оно упадет, столкнул вниз. Труп упал на мягкую кучу. Если Чаню повезет, то полиция далеко не сразу разберется, то ли офицер упал с высоты, то ли был убит на улице.

Он вернулся в свою комнату, взял трость, саблю, загасил лампу, вышел через окно и закрыл его за собой. Окно осталось незапертым, но, поскольку врагам было известно, где он живет, вряд ли это имело какое-то значение. Он отправился в путь по крышам. Здания в этом квартале стояли вплотную, а потому двигался он без особых затруднений, только в двух-трех местах скользкие декоративные карнизы требовали некоторой осторожности. В пятом здании, которое было необитаемым, он сковырнул доски с чердачного лаза и прыгнул в темноту. Легко приземлившись на деревянный пол, он, пошарив рукой, вскоре нащупал шатающуюся доску, приподнял и, сунув под нее саблю, вернул на место. Может, он никогда за ней не вернется, но исходил он из того, что комнату его будут обыскивать солдаты, и чем меньше свидетельств о своем убитом товарище они там найдут, тем лучше. Он опять же на ощупь нашел лестницу, ведущую на площадку внизу. Через минуту-другую Чань, довольно бодрый на вид, был на улице и направлялся к «Замку», уже не вспоминая о том, как только что отяготил свою спящую совесть убийством еще одной души.

* * *

Заведение было названо по своей близости к настоящему королевскому замку, ныне, правда, королевскими особами покинутому – его стены, напоминающие крепостные, слишком уж не отвечали новым веяниям моды; с тех пор дворец успел побывать домом для различных членов королевской фамилии, потом Военным министерством, потом арсеналом, военной академией и наконец (вплоть до настоящего времени) Королевским институтом науки и исследований. Хотя могло показаться, что такая организация никак не должна способствовать процветанию расположившегося поблизости борделя для избранных благосостоятельных клиентов, но фактически различные работы института почти без исключения финансировались богатейшими гражданами города, каждый из которых пытался оттеснить соперников и вложить деньги в изобретение, открытие, поиски нового континента или обнаружение близлежащей звезды, чтобы увековечить свое имя, присоединив его к чему-нибудь постоянному и полезному. Работники же института со своей стороны боролись друг с другом за привлечение патронов – два сообщества, привилегированных лиц и ученых мужей, наводнили собой целый район, экономика которого основывалась на протекционизме с одной и подобострастной лести с другой стороны. А потому процветал и бордель «Старый замок», названный так в память самого старого борделя на земле – королевского замка.

Вход в дом терпимости имел респектабельный и строгий вид, а само здание было встроено в квартал одинаковых холодных сооружений серого камня с куполообразными крышами. Дверь была выкрашена в зеленую краску и ярко освещена, а подойти к ней с улицы можно было через чугунные ворота мимо будки, в которой неизменно торчал охранник. Чань встал так, чтобы его было хорошо видно, и дождался, когда откроется калитка, потом прошел к двери, где другой охранник впустил его уже непосредственно в дом. Внутри было тепло и светло, играла музыка, вдалеке слышался благопристойный смех. Чтобы взять у него пальто, вышла привлекательная молодая женщина. Он отказался, но отдал ей свою трость и монетку за беспокойство, после чего направился к концу коридора, где за высокой конторкой восседал худой человек в белом пиджаке, судорожно что-то записывая в тетради. Он посмотрел на Чаня с выражением, которое можно было бы назвать легким недоумением.

– Ага? – сказал он, словно этим выдохом передавая самые разные свои чувства относительно личности Чаня, которые он в силу своего воспитания желал придержать при себе.

– Мадам Крафт у себя?

– Не уверен, что она сейчас свободна… вернее, уверен, что не свободна…

– У меня важное дело, – сказал Чань, отвечая бесстрастным взглядом на внимательный взгляд человека за конторкой. – Я заплачу за ее время ту плату, которую она назовет. Меня зовут Чань.

Человек прищурился, еще раз осмотрел Чаня, потом кивнул, с сомнением шмыгнув носом. Он чиркнул что-то на обрывке зеленой бумажки, вложил ее в кожаную тубу, которую засунул в медный раструб, торчащий из стены. Раздалось резкое шипение, и записка мгновенно исчезла из вида. Человек снова повернулся к своей конторке и продолжил делать свои записи. Прошло несколько минут. Человек вел себя так, будто Чаня тут и не было. С неожиданным хлопком новая кожаная туба появилась из другого раструба и выпала в медную подставку внизу. Человек взял тубу и извлек из нее клочок синей бумаги. Он посмотрел на Чаня пустым взглядом, за которым все же проступало презрение.

– Сюда.

* * *

Человек повел Чаня изысканным залом, потом длинным, тускло освещенным коридором; плотная вязь рисунка на обоях создавала ощущение пространства более узкого, чем оно было на самом деле. В конце коридора находилась обитая металлическим листом дверь, в которую одетый в белое человек решительно стукнул четыре раза. В ответ открылась, а потом – когда их увидели – закрылась узкая смотровая щель. Они постояли еще немного, и дверь распахнулась. Проводник сделал Чаню жест рукой, приглашая его войти в обитую темными панелями комнату со столами, папками, гроссбухами и большими бросающимися в глаза счетами, привинченными к приставному столику. Дверь им открыл высокий черноволосый человек без пиджака, с лицом цвета полированного вишневого дерева, в кобуре под мышкой у него висел тяжелый револьвер. Он кивком указал на другую дверь по другую сторону кабинета. Чань направился туда, решил, что правила вежливости требуют, чтобы он постучал, и так и сделал. Мгновение спустя он услышал приглушенный голос, приглашающий его войти.

Эта комната представляла собой еще один кабинет с единственным широким столом, на котором лежала большая черная доска, разграфленная на множество столбиков; к доске были прикреплены деревянные полоски с просверленными в них отверстиями, и таким образом в столбики можно было вставлять цветные шпеньки – они торчали в каждом ряду, и все это выглядело как огромная решетка. Чань видел ее и прежде и знал, что она соответствует комнатам дома, отражает, кто из дам (молодых людей) занят и на какое время, он знал, что доска каждый вечер разграфляется заново. За доской с мелом в одной руке и влажной тряпкой в другой стояла Маделейн Крафт – управляющая (а некоторые говорили, что и владелица) «Старого замка». Женщина неопределенного возраста с хорошей фигурой, облаченная в простое платье синего китайского шелка, который выгодно оттенял ее золотистую кожу. Она была не столько красива, сколько привлекательна. Чань слышал, что она приехала из Египта, а может, из Индии и благодаря осмотрительности, уму и беззастенчивой алчности сделала карьеру от скромной горничной до своего нынешнего положения. Она, без всякого сомнения, была гораздо более влиятельным человеком, чем он: высокопоставленные персоны изо всех уголков страны были обязаны ей – ее молчанию и услугам, – а потому при необходимости были в ее распоряжении. Она оторвалась от своей работы и кивком указала ему на стул. Он сел. Она положила мел и губку, вытерла пальцы о платье и прихлебнула чая из фарфоровой чашки, стоявшей на краю стола. Сама она не стала садиться.

– Вы пришли спросить об Изобеле Гастингс?

– Да.

Маделейн Крафт, услышав его ответ, ничего не сказала, и он воспринял это как приглашение продолжать.

– Меня просили найти некую даму, возвращавшуюся с ночной работы. Она была вся в крови.

– Откуда она возвращалась?

– Мне не сообщили… лишь высказали соображение, что следов крови на ней было столько, что она должна была обратить на себя внимание.

– От кого она возвращалась?

– Мне не сообщили, только высказали уверенность, что кровь на ней… была не ее собственная.

Она задумчиво помолчала несколько мгновений. Чань понял: она думает не о том, что сказать, а взвешивает – сказать или нет то, о чем она думает.

– В газетах сообщается об исчезновении одного человека, – медленно сказала она.

Чань с отсутствующим видом кивнул.

– Полковника драгунского полка.

– Вы думаете, это была его кровь?

Он ответил как можно более небрежным тоном:

– Вполне возможно.

Она еще раз отхлебнула чая.

– Вы понимаете, что я с вами, – продолжил Чань – предельно откровенен.

Услышав это, она улыбнулась.

– А как мне прикажете это понимать?

– По той сумме, которую вы сейчас получите.

Чань вытащил из кармана пальто бумажник, откуда извлек три хрустящие банкноты, наклонился вперед и положил их на грифельную доску. Маделейн Крафт взяла купюры, оценила их достоинство и уронила в деревянную шкатулку, стоявшую рядом с ее чашкой, а потом посмотрела на часы.

– Боюсь, что временем я почти не располагаю.

Он кивнул.

– Насколько я понимаю, мой клиент хочет отомстить.

– А вы? – спросила она.

– Во-первых, я хочу узнать, кто еще ищет ее. Я знаю, кто этим занимается фактически – офицер, «сестра», но не знаю, чьи интересы они представляют.

– А еще?

– Пока не знаю. Они явно уже были здесь со своими вопросами… Если только вы сами не вовлечены в это дело.

Она чуть наклонила голову и после нескольких мгновений размышления села за стол, взяла чашку и отхлебнула еще чаю, но чашку не поставила на место, а обеими руками прижала к груди, бесстрастным взглядом наблюдая за ним.

* * *

– Ну что ж, – начала она. – Во-первых, я не знаю имени этой женщины. Никто из моих людей – или из их знакомых – не возвращался сегодня утром, весь забрызганный кровью. Я спрашивала об этом напрямую и ничего подобного не услышала. Далее, здесь сегодня утром был майор Блах. И я сказала ему то же, что и вам сейчас.

Она произнесла фамилию не так, как Юргинс или миссис Уэллс, а словно та была иностранной – может, он говорил с акцентом? Другие ни о чем подобном не упоминали.

– А сестра?

Она заговорщицки улыбнулась.

– Я никаких сестер не видела.

– Женщина со шрамами на лице, с ожогом, называющая себя сестрой Изобелы Гастингс, – некая миссис Марчмур…

– Я ее не видела. Может, она еще придет. Может, ей не известен этот дом.

– Это невозможно. Она посетила передо мной два других дома, а об этом наверняка знала прежде всех остальных.

– Не сомневаюсь, так оно и есть.

Мысли Чаня метались, он быстро перебирал варианты – от «Миссис Марчмур знала о других домах, но обошла этот» до быстрого вывода: «Она не пришла сюда, потому что здесь ее узнали бы».

– Вы не припомните, никто из ваших дам не переходил в другое заведение? Кто-нибудь со светло-каштановыми волосами.

– Вы ясновидящий?

– Нет, но она просто могла искать свою родственницу.

– Вряд ли, – усмехнулась Маделейн Крафт. – Вы сказали, та дама была с ожогами на лице?

– Ожоги могли появиться недавно.

– Разве что… Маргарет Хук исчезла четыре дня назад. Дочь разорившегося мельника. Ни в каких заведениях более низкого уровня она не объявилась.

– У нее есть сестра?

– Нет. Хотя, кажется, кого-то она нашла… или ее кто-то нашел. Если бы вы рассказали мне о вашем деле подробнее…

– У вас есть подозрения?

– Нет, просто один из постоянных клиентов Маргарет Хук находится в настоящий момент в моем доме.

– Понятно.

– Не знаю, что вы поняли… Но любой, кто хочет, тот и может, не так ли?.. узнать то, зачем он пришел. Жаль только, времени для разговоров у меня нет.

Чань кивнул и встал. Когда он повернулся к двери, она окликнула его. Голос ее был спокоен, но в то же время в нем послышалась какая-то тревожная нотка.

– Кардинал, – он повернулся, – Какова ваша роль во всем этом деле?

– Мадам, я действую исключительно по поручению своего нанимателя.

Она внимательно посмотрела на него.

– Майор Блах спрашивал про мисс Гастингс. Но еще он интересовался человеком в красном, наемником, работающим за деньги, может, даже сообщником этой окровавленной девицы.

По спине у него пробежал холодок страха. Этот человек наверняка то же самое спрашивал у миссис Уэллс и Юргинса, а ему, Чаню, они ничего об этом не сказали, они лишь посмеялись у него за спиной.

– Странно. Я, конечно же, не могу объяснить его интерес. Возможно, он видел, как я разговаривал с тем, от кого получил это задание?

– Ах вот оно что.

Он кивнул ей.

– Я вам сообщу, что мне удастся выяснить. – Он шагнул было к двери, но вдруг повернулся. – Какая из девушек вашего дома принимает бывшего клиента мадам Хук?

Маделейн Крафт улыбнулась, к ее едва заметной насмешке примешивалось сочувствие.

– Увы… Анжелика.

* * *

Он вернулся в переднюю часть дома, взял свою трость и, вооруженный таким образом (никто из персонала не задал ему ни одного вопроса, видимо, полагая, что его поведение согласовано с Маделейн Крафт), подошел к человеку в белом. Чань увидел в его руке еще один клочок синей бумаги, и, прежде чем успел сказать что-нибудь, тот подался вперед и прошептал:

– Вниз по задней лестнице. Подождите на последней площадке, потом сможете пройти. – Он улыбнулся, благожелательное отношение к клиенту самой Маделейн Крафт смягчило и его. – Это даст вам возможность при желании покинуть заведение незаметно.

Человек вернулся к своим записям. Чань быстро прошел в основную часть дома по коридору с арками, за которыми открывались манящие интерьеры, комфортные и роскошные, наполненные яствами, смехом и музыкой, затем к задней двери, у которой стоял еще один громила. Чань поднял на него глаза (он сам был довольно высокого роста и теперь обнаружил, что пребывать среди такого большого количества высоких, широкоплечих фигур – довольно-таки утомительно), дождался, когда тот откроет дверь, вышел и оказался на площадке скрипучей деревянной лестницы, ведущей в узкий высокий проход метрах в двадцати внизу. В этом подвальном, выложенном кирпичом коридоре было значительно прохладнее. Непосредственно под лестницей находилась клеть с дверью. Он открыл дверь и забрался внутрь, согнувшись почти пополам, чтобы войти, и сел на круглую низкую скамеечку. Он потянул дверь на себя, захлопнул ее и стал ждать в темноте, чувствуя, что оказался в дурацком положении.

Разговор с Маделейн Крафт породил больше вопросов, чем дал ответов. Чань был уверен, что во время их разговора с Розамондой в зале географических карт за ними никто не наблюдал, а значит, Блэк, видимо, узнал о нем из других источников – либо от иного информатора, видевшего его в особняке Вандаариффа, либо, вынужден был признать Чань, от самой Розамонды. Если миссис Марчмур была одновременно и Маргарет Хук, то Анжелике тоже грозила опасность, хотя подозрения Маделейн Крафт и не помешали ей отправить к девушке постоянного клиента, который мог быть причиной исчезновения непутевой дочери разорившегося мельника. Возможно, это означало, что сам клиент был не так важен, как иная, пока скрытая в тени фигура. Чань потер глаза. За прошедший день он оказался почти что свидетелем одного убийства, совершил другое и настроил против себя по крайней мере три неизвестные ему стороны (четыре, если считать Розамонду), не зная при этом, что происходит за кулисами. И ничто из случившегося ни на шаг не приблизило его к Изобеле Гастингс, которая с каждым часом становилась все загадочнее.

Хотя мысли его лихорадочно метались и он успел многое обдумать, прошло не больше минуты, когда раздался звук открываемой двери и стук шагов вниз по ступеням над его головой. Чань услышал чей-то голос, но за шумом не смог различить слова – ему казалось, что говорят по меньшей мере трое людей, а может, и больше. Наконец они сошли с лестницы и двинулись прочь от него по коридору. Он осторожно открыл дверь клети и выглянул наружу: компания могла двигаться по узкому проходу только гуськом, и все, что он мог видеть, это спину последнего – ничем не примечательного человека в черном пальто. Он дождался, когда они дойдут до конца прохода, медленно открыл дверь и вылез из клети. Когда он встал в полный рост, они завернули за угол и исчезли. Он двинулся в ту же сторону на цыпочках, чтобы производить как можно меньше шума.

На углу он остановился, навострил уши и снова услышал голос, низкий и неразборчивый, но не смог различить слова – все заглушалось бряцанием ключей, которыми пытались нащупать скважину. Он резко присел на корточки и рискнул выглянуть за угол, зная: если кто и посмотрит в его сторону, то вероятность того, что его заметят, ничтожно мала. Компания перед запертой металлической дверью была от него в каких-нибудь десяти метрах. Последний в группе все еще стоял спиной к Чаню; при ближайшем рассмотрении выяснилось, что он моложе, чем могло показаться сначала, его каштановые волосы были аккуратно прилизаны. За последним Чань мог отчасти разглядеть и трех других: невысокого мужчину в сером пальто, наклонившегося над дверью и пытающегося подобрать нужный ключ, высокого, широкоплечего, в шубе, нетерпеливо постукивающего тростью об пол и подавшегося вперед, – именно он и бормотал что-то неразборчивое Анжелике. На ней было темно-синее платье, и она никак не реагировала на то, что говорил ей этот человек, безразличным взглядом смотря на руки маленького, перебирающие ключи. Ключ в замке щелкнул – наконец-то правильный был найден, – и человек, открыв дверь, повернулся к остальным с какой-то судорожной улыбкой на лице. Это был Гаральд Граббе.

В этот момент широкоплечий мужчина в шубе захлопнул крышку карманных часов и нахмурился.

– Где он, черт бы его драл? – сказал он, в голосе его слышалась металлическая хрипотца. Он повернулся к третьему человеку и укоризненно прошипел: – Поторопите его.

Чань втянул голову в плечи и в отчаянии принялся рыскать глазами в поисках места, где можно было бы спрятаться. Ему повезло: поскольку он сидел на корточках, взгляд его естественным образом устремился вверх, и он увидел две металлические трубы толщиной в руку – они шли по всей длине коридора почти под самым потолком. Он встал, и в это время сзади раздался голос Граббе, остановивший приближающегося к Чаню третьего человека, который был уже за углом.

* * *

– Баскомб.

– Сэр?

– Минуточку. – Голос Граббе изменился, теперь он явно обращался к человеку в шубе. – Подождем еще минутку. Мне бы не хотелось давать ему повод для удовольствия, которое он несомненно испытает, увидев наше растущее раздражение. И потом, – тут его голос снова изменился, приобрел неуклюже слащавый оттенок, – у нас ведь для него подарок.

– Я не подарок, – ответила тихим, но твердым голосом Анжелика.

– Конечно, вы не подарок, – заверил ее Граббе, – никто не спорит, но, пока мы не будем готовы, он не должен об этом знать.

Чань расширившимися от ужаса глазами смотрел, как открывается дверь в дальнем конце коридора над лестницей. Кто-то направлялся сюда, а он, Чань, оказался между двух огней. Отчаяние прибавляет сил – он сделал три быстрых шага и подпрыгнул, поставил одну ногу на стену, оттолкнулся, уперся другой ногой в противоположную стену, снова оттолкнулся и оказался на достаточной высоте, чтобы ухватиться руками за трубы под потолком. Он видел пару ног, спускающихся по лестнице. Компания за углом услышит эти шаги в любую секунду. Он подтянулся, обхватил трубы ногами, а потом, приложив немалое усилие, перекатился наверх – оказался лицом к полу – и быстро подобрал под себя полы своего пальто, чтобы не свисали. Он в отчаянии бросил взгляд вниз. Его трость лежала на полу рядом со стеной, где он оставил ее, когда заглядывал за угол. Он уже ничего не мог сделать. Они приближались. Не слишком ли долго он возился? Заметили ли его? Слышали? Мгновение спустя (сдерживая дыхание, хотя грудь его и ходила ходуном) Чань увидел третьего человека, Баскомба, – тот появился из-за угла и остановился почти рядом с его тростью. Шаги приближались из-за другого угла. Шел не один человек – несколько.

– Мистер Баскомб! – прокричал один из них в радостном приветствии, которое было тем сердечнее (или бессмысленнее), что эти люди, скорее всего, расстались не более пяти минут назад.

Этот тон призван был показать, что им предстоит вместе скоротать вечер. Кожа Чаня покрылась мурашками ненависти. Он беззвучно выдохнул через нос. Он не мог поверить, что они его не заметили, и был готов спрыгнуть на Баскомба, наброситься на новоприбывших и бежать к лестнице. Двое проходили прямо под ним. Он снова замер, затаил дыхание. Один из двух, энергичный человек в черном пальто, с густыми торчащими баками и длинными курчавыми рыжими волосами (явно именно он несколько секунд назад окликнул Баскомба), поддерживал неуверенно шагавшего спутника – тощего, в военной форме синего цвета, с медалями на груди, в высоких сапогах, которые немилосердно затрудняли его пьяные шаги. Когда они приблизились, Баскомб шагнул вперед и встал по другую сторону одетого в форму, и тут же все трое исчезли за поворотом.

Чань оставался наверху, пока не услышал, как металлическая дверь закрылась за ними, потом перенес свое тело вниз, повис на руках и спрыгнул на пол. Он отряхнулся – трубы были грязными, – подобрал свою трость и сердито вздохнул, ругая себя за то, что так глупо чуть не попался в ловушку. Он знал, что спас его только одетый в форму человек – тот спьяну шагал так неуверенно, что внимание других было целиком приковано к нему. Он мысленно вернулся к разговору между Граббе и великаном в шубе – кого из двух они ждали: то ли пьяного офицера, то ли радушного щеголя? Он завернул за угол и уставился на закрывшуюся за ними металлическую дверь, гоня от себя вопрос, который грозил лишить его душевного покоя: кто из них предъявлял свои претензии на Анжелику?

* * *

Она была привезена с Макао еще ребенком, потеряла отца, португальского матроса, которого зарезали в драке на второй день после приезда; мать у нее была китаянкой. Внешность Анжелики ошеломила Чаня, когда они впервые встретились в главном зале «Нижнего шлюза», где она обрела подобие дома после жестокости сиротского приюта. Экзотическая красота и на странный манер привлекательная сдержанность позволили ей сделать карьеру – перейти из этого вертепа во «Вторую скамью», а потом, в этом году, в семнадцатилетнем возрасте подняться на благоухающие вершины «Старого замка» – мадам Крафт перекупила ее контракт за сумму, державшуюся в тайне. В результате она оказалась вне пределов досягаемости Чаня. Он пять месяцев не имел возможности разговаривать с нею. Конечно, он почти не говорил с ней и до этого – он вообще был человеком неразговорчивым, а тем более с тем, к кому питал какие-то чувства. Хотя он и убеждал себя, что она прекрасно осознает, какое место занимает в его… он не мог сказать «в его сердце», потому что какое уж там могло быть сердце при той жизни, которую он вел… Она тоже была неразговорчива. Поначалу причина этого крылась в ее плохом знании языка, но теперь добровольная немота стала профессиональной чертой вкупе с ослепительной улыбкой, гибким телом и невероятно безразличным взглядом. В опустошительные мгновения того, что было для них близостью, Анжелика была не более чем профессиональна и позволяла ему лишь мельком заглянуть в бескрайние просторы ее внутреннего мира, куда не допускался никто… и этот мимолетный взгляд был для Чаня как крючок для рыбы.

* * *

Он попытался открыть металлическую дверь и, когда это не получилось, нетерпеливо вздохнул. Механизм у замка был довольно сложный, но это могло лишь отсрочить преследование, а не послужить неодолимой преградой. Чань порылся в кармане, вытащил связку ключей и начал пробовать их. Второй ключ подошел, и Чань, медленно открыв дверь – она была хорошо смазана и открылась без скрипа, – шагнул в темноту. Он прикрыл дверь за собой, но запирать не стал и замер, прислушиваясь. Продвижение тех, за кем он вел наблюдение, было медленным – и неудивительно: их задерживали пьяный спутник и Анжелика, платье и туфли которой мало подходили для темного, мощеного булыжником туннеля. Чань тихо следовал за ними, выставив вперед трость, а левой рукой ведя по стене. Длина туннеля была невелика – судя по пройденному Чанем расстоянию, она равнялась ширине проулка и соседнего квартала. Чань попытался точно определить направление – лестница вниз, потом проход, поворот, потом темный туннель, который, кажется, чуть загибался влево… квартал за борделем был образован внешней стеной самого дворца, ограничивающей здания Института. Несомненно, что туннель изначально был построен как секретный запасный ход из дворца, вероятно к тому, что прежде было домом любовницы, а может быть, для бегства от озверевшей толпы, на случай революции. Чань улыбнулся – не теряя при этом бдительности – при мысли о том, что теперь туннелем пользовались в обратном направлении. В стенах института ему никогда бывать не доводилось, и он понятия не имел, что они там увидят.

Компания впереди остановилась. Кто-то постучал по еще одной стальной двери – металлическое бряцание (трость того здоровенного типа?) разнеслось по всему туннелю. Чань услышал, как в ответ поворачивается ключ в скважине, дребезжит цепочка, продергиваемая через железное кольцо, потом скрипят тяжелые петли. В темноту просочился желтоватый свет. Компания остановилась у основания короткой каменной лестницы, а над ними располагалась открытая клеть практически на уровне земли. Там с фонарями стояли несколько человек, которые предлагали руку выходящим один за другим наверх. Дверь они не заперли – может, в их намерения входило вернуть Анжелику? – и Чань воспользовался возможностью проскользнуть на каменные ступеньки и притаиться там, глядя наверх. Над выходом видны были голые ветки дерева, казавшиеся призрачными в лунном свете.

Он заглянул за кромку и увидел большой, поросший травой двор между зданиями дворца. Пятно света переместилось дальше вместе с группой, двигавшейся по лужайке, и он остался в темноте. Чань, пригибаясь, выбрался из туннеля (ощущение было такое, будто он вышел из склепа) и двинулся за ними к ближайшему дереву, которое давало ему более надежное укрытие. Окна в зданиях вокруг были темны – он понятия не имел, какую часть дворца занимали сотрудники института или что там делали, так что мог только надеяться, что останется незамеченным. Он перебежал к следующему дереву и теперь оказался еще ближе к стене, густая трава скрадывала звук его шагов. Он без труда увидел, куда направляется группка – к другому человеку с фонарем, стоявшему у входа в странное сооружение в центре двора – вдали от других зданий и никак с ними не соединенное.

Здание было невысокое, одноэтажное, кирпичное, без окон и, насколько мог судить Чань, круглое. На его глазах группка из шести человек и их сопровождающие достигли двери и вошли внутрь. Человек, стоявший у дверей, там и остался. Чань перебежал к другому дереву, стараясь производить как можно меньше шума. Он находился теперь метрах в двадцати от входа. Несколько минут он прождал, не двигаясь. Охранник ни на шаг не отошел от двери. Чань обвел внимательным взглядом двор, размышляя – удастся ли ему незамеченным добраться до дальней от него стороны круглого сооружения и не обнаружится ли там еще одна дверь, или окно, или лаз через крышу. В конце концов он присел на корточки и решил ждать, надеясь, что охранник войдет внутрь или выйдет кто-нибудь из вошедших. Вся эта компания все еще вызывала у него недоумение. Никого из них, кроме Граббе и Анжелики, он не узнал. Что же до Баскомба, то он был чиновником на службе одного из двух – то ли заместителя министра, то ли человека в шубе, неясно было только, кто из них главный. Двое других были для него загадкой – со своей позиции под потолком он почти не видел ни лиц этих двоих, ни деталей обмундирования пьяного офицера. Несомненно, все это было как-то связано со сборищем в доме Роберта Вандаариффа – Граббе посетил оба места. Может быть, кто-то из них соблазнил в свое время Маргарет Хук, точно так, как теперь они соблазняли Анжелику… Ту самую Маргарет Хук, которая искала Изобелу Гастингс (тоже побывавшую у Вандаариффа) и у которой были такие же шрамы, что и у покойного Артура Траппинга? Ее шрамы были недавнего происхождения, как и у Траппинга, который получил свои за те несколько минут, что прошли после его выхода из главного зала и перед тем, как Чань нашел его лежащим на полу (а это было для Чаня по меньшей мере свидетельством того, что шрамы сами по себе не стали причиной смерти Траппинга, поскольку женщина-то явно осталась в живых). Важнее всего был отчаянный характер этой компании, собравшейся ради какой-то общей цели – цели, которая, может быть, и стала причиной гибели Артура Траппинга? Чань сомневался, что эти поиски связаны с желанием мести. Его Персефона, может быть, и в самом деле убила друга Розамонды (кровь-то на ней откуда-то появилась?), но искали ее из-за того, свидетелем чему она стала.

* * *

Охранник внезапно повернулся в другую от Чаня сторону, а мгновение спустя и сам Чань услышал чьи-то шаги по двору. К пятну света от фонаря направлялся тощий человек в длиннополом темном двубортном пальто с серебряными пуговицами и эполетами, с обнаженной светловолосой головой, руки он держал, соединив их за спиной. По просьбе охранника он остановился в нескольких шагах от него, резко кивнул и приветственно щелкнул каблуками. Человек этот был чисто выбрит, а в глазу у него сидел монокль, сверкнувший, когда тот кивнул, явно прося разрешения – встреченное отказом – войти. Человек покорно вздохнул, потом оглянулся и сделал какой-то неопределенный жест левой рукой, возможно к тому месту, где ему могут позволить подождать. Охранник повернул голову, следуя в направлении, указываемом рукой. Молниеносным движением пришедший человек выбросил вперед правую руку, его большой палец отвел боек отливающего чернотой пистолета, ствол которого нацелился прямо в лицо охраннику. Охранник не шевельнулся, но потом очень быстро, следуя отрывистому, произнесенному шепотком приказу, бросил свое оружие в траву, поставил фонарь и повернулся лицом к двери. Человек схватил фонарь и приставил пистолет к спине охранника. Охранник отпер дверь ключом, и эта пара тут же исчезла внутри.

Дверь за собой они не закрыли, и Чань стремглав бросился к ней. Он осторожно просунул внутрь голову – посмотрел, что там внутри. Сразу от входа начиналась низкая лестница, очень круто спускавшаяся на несколько этажей. Здание было сильно заглублено в землю, и Чань увидел лишь две фигуры, покидающие лестничный колодец в мелькнувшем желтоватом свете исчезающего фонаря. Чань оглядел двор, взял двумя руками свою трость и начал спускаться по лестнице, двигаясь медленно, беззвучно, готовый в любую секунду метнуться наверх. Он опять находился в узком пространстве, где мог стать жертвой любого, кто появится сверху или снизу, но, поскольку ему требовалась информация, другого пути у него не было. Над последней площадкой он остановился, прислушался. Издалека до него доносился разговор, но слов из-за странной акустики разобрать было невозможно. Чань посмотрел наверх – там никого не было – и продолжил спуск.

Лестница заканчивалась коридором, который, изгибаясь, раздваивался, словно образуя кольцо вокруг большого центрального помещения. Голоса раздавались слева от Чаня, и потому он направился в ту сторону, прижимаясь к внутренней стене, чтобы оставаться незаметным. Пройдя метров двадцать, он оказался в более ярко освещенной полосе и снова остановился, потому что внезапно (словно он вошел в дверь) голоса зазвучали совершенно отчетливо.

* * *

– Мне плевать на неудобства. – Голос был сердитый, но сдержанный. – Он невменяемый.

Человек вроде бы говорил с немецким акцентом, но, возможно, с каким-то другим – голландским, норвежским? Сначала ответом на слова было молчание, но потом последовала ответная речь умелого дипломата – Гаральда Граббе:

– Доктор… конечно… вы должны выполнять свой долг – это вполне понятно, что там говорить, это достойно восхищения. Однако вы не можете не видеть, что иногда требования момента входят в противоречие с чувством долга. Временно, разумеется… Это такой щекотливый вопрос… Я уверен, вы меня понимаете… Все мы здесь друзья…

– Отлично. Тогда я желаю вам самого доброго вечера, – ответил доктор.

И сразу же последовала реакция на его слова – звон извлекаемой из ножен сабли и щелчки взводимых пистолетных курков. Чань вполне мог представить себе, что там происходит. Чего он не мог себе представить – это причин происходящего.

– Доктор… – продолжил Граббе, и в голосе его послышалась нетерпеливая нотка. – Такая конфронтация никому не нужна… и воля вашего молодого хозяина, если бы он был в состоянии заявить о своих намерениях…

– Не мой хозяин, а мой подопечный, – отрезал доктор. – Его намерения в этом деле практически не имеют значения. Как я уже сказал – мы уходим, если только вы не надумаете меня убить. Но если надумаете, то я обещаю, что первым делом вышибу мозги у этого полоумного принца… и полагаю, это может нарушить ваши планы, а кроме того, разозлит его весьма влиятельного отца. Всего хорошего.

Чань услышал шаркающие шаги и мгновение спустя увидел доктора – одной рукой он поддерживал пошатывающегося молодого человека в форме, в другой у него был пистолет. Чань отступал перед ним шаг за шагом, оставаясь вне поля зрения большей группы людей, которую он только что увидел, – Граббе, Баскомб, щегольской рыжеволосый человек (который держал саблю) и три охранника (с пистолетами). Ни человека в шубе, ни Анжелики видно не было. Они отступали при всеобщем молчании, и скоро Чань обнаружил, что отходит все дальше и лестница уже осталась позади. Он подумал, не броситься ли ему бегом наверх, но таким образом он бы только обнаружил себя – они бы услышали его шаги и он не успел бы добраться до верха незамеченным. Кроме того, шум наверняка отвлечет доктора, и в этот момент замешательства его смогут убить, а в данный момент Чань не знал, хорошо это или плохо. Он еще надеялся узнать что-нибудь. Пьяный человек в форме (если только Чань не впал в прискорбную ошибку), видимо, и есть принц Карл-Хорст фон Маасмарк. И снова таинственные связи между Робертом Вандаариффом, Генри Ксонком и Министерством иностранных дел, казалось, сплелись в безнадежно запутанный клубок. Размышления на миг отвлекли Чаня, и он поднял голову. Доктор заметил его.

Доктор стоял рядом с безвольной фигурой Маасмарка у подножия лестницы и, чисто рефлекторно бросив взгляд в другой конец коридора, был потрясен, увидев там кого-то – и не просто кого-то, а совершенно незнакомую фигуру в красном. Чань знал, что благодаря коридору он находится вне пределов видимости остальных, и поднес палец к губам, призывая доктора к молчанию. Доктор уставился на него. Это был худой как смерть человек с бледной кожей, снежно-белыми волосами, выбритыми сзади и на висках чуть ли не на средневековый манер, и длинным хвостиком на затылке. Несмотря на всю его напускную уверенность, доктор не походил на человека действия, имеющего богатый опыт обращения с пистолетом. Чань демонстративно отступил, не отводя взгляда и показывая доктору, что ему следует убираться оттуда – немедленно. Доктор метнул взгляд на остальных и начал неловко подниматься по лестнице, подтаскивая за собой почти совершенно безвольное тело принца. Чань отступил еще дальше, и мысли его снова вернулись к увиденному им лицу Маасмарка: у того отчетливо были видны кольцевые ожоги вокруг обоих глаз.

Группа сгрудилась у нижней двери.

– Доктор, я не сомневаюсь, мы с вами еще встретимся, – раздался дружеский голос Граббе, – и спокойной ночи вашему милому принцу. – После этого заместитель министра пробормотал охранникам рядом с ним: – Если он упадет – возьмите его. Если нет – один из вас останется у двери, а другой пойдет за ним. Вы, – он отделил от остальных охранника, которого доктор привел под дулом пистолета, – останетесь здесь.

Двое охранников быстро исчезли из вида, пустившись вверх, а третий остался с пистолетом в руке. Граббе повернулся и вместе с Баскомбом и рыжеволосым щеголем направился назад по коридору – туда, откуда они и появились.

– Это не имеет значения, – весело сказал он им. – Мы найдем принца завтра, а с доктором можно разобраться на досуге. Никакой спешки нет. И потом, – тут он фыркнул и перешел на заговорщицкий тон, – у нас свидание с еще одним аристократом. Так, Роджер?

Они удалились за пределы слышимости. Чань медленно отступил еще шагов на десять – он снова оказался в тупике. Ему придется атаковать охранника, чтобы выбраться, или ждать здесь, если исходить из допущения, что когда эта компания уйдет, то заберет с собой и охранников. Он повернулся и опять двинулся по коридору, надеясь, что круг замкнется с другой стороны.

* * *

Чань ступал, держа перед собой трость обеими руками: одной – за рукоятку, другой – посредине, готовый в любое мгновение разъять ее на две половины. Он не мог точно сказать – преследователь он или преследуемый, но он знал, что, если не повезет, ему придется драться сразу с несколькими противниками, а это почти неизбежно грозит смертью. Если группа людей не впадет в панику, то одному из них непременно подвернется удобный случай, и их противник, сколь бы искусным он ни был, обречен. Единственная возможность, остававшаяся для этого человека, – атаковать внезапно и разбить группу на отдельных слабых людей, которых может обуять неуверенность. Неуверенность создавала короткие мгновения схватки один на один, разобщала группу, что, в свою очередь, порождало новую неуверенность – ярость против присутствия духа, страх, побеждающий логику. Но такая замысловатая стратегия оставляла дыры в его защите гораздо большие, чем сладкая улыбка миссис Уэллс, и если только его противники не теряли головы окончательно, а иными словами, если он не имел дело с неопытными, тупыми крестьянами, привыкшими к пьяным потасовкам, его шансы остаться в живых сводились к нулю. Лучше было вообще избежать столкновения. Он старался не производить шума.

Коридор описывал окружность, и в какой-то момент до Чаня стало доноситься низкое гудение из-за стены – из центрального помещения, – что уж оно собой представляло, было неясно. На полу перед ним внавалку лежало множество ящиков удлиненной формы, открытых и пустых; такие же ящики он видел в телеге на канале и в доме Роберта Вандаариффа, хотя здесь они были выстланы не оранжевым, а синим фетром. Гудение стало еще громче, потом звук усилился, и наконец Чаню стало казаться, что вибрирует сам воздух вокруг него. Чань закрыл уши руками. Неприятное ощущение переросло в невыносимую боль. Он споткнулся. Коридор заканчивался обитой железом дверью. Он пробирался через ящики (страшный, пульсирующий шум заглушал звук его неуклюжих шагов), расшвыривал их в стороны и никак не мог сосредоточиться. Он пошатнулся и закрыл глаза, потом опустился на колени.

Кардиналу Чаню понадобилось несколько секунд (в течение которых мучительные отзвуки в его ушах не прекращались), дабы понять, что звук прекратился. Он втянул носом воздух и потрогал свое лицо, полез в карман за платком – из носа у него текла кровь. Он с трудом поднялся на ноги среди разбросанных по полу ящиков, стряхивая с себя охватившую его дурноту, посмотрел на яркие пятна на платке, сложил его и снова отер лицо, потом собрался, втянул носом воздух, засунул платок в боковой карман и осторожно шагнул к двери. Он приложил ухо к металлической поверхности, прислушался, но дверь была слишком плотной, что заставило его еще больше удивиться воистину необыкновенной силе звука, который чуть не искалечил его через массивные стены. Что же тогда должно было случиться с людьми внутри этого помещения? Что было источником этого звука? Чань замер на несколько мгновений, пытаясь понять, насколько продвинулся к своей цели – обнаружению неуловимой Изобелы Гастингс, а также истинного убийцы Артура Траппинга. Чань знал, что пошел по опасному пути и, может, сам оказался в ловушке. Потом он подумал об Анжелике, которая, возможно, находится по другую сторону этой двери, вовлечена в эту историю непонятным для него образом и наверняка не имеет никакой защиты. Он взялся за ручку.

Тяжелая дверь распахнулась на хорошо смазанных петлях, и Чань вошел, бесшумно, как призрак, – лицо его и в самом деле сделалось мертвенно-бледным, когда он увидел то, что предстало его глазам. Он оказался в чем-то вроде холла, выделенного из большего сводчатого помещения (высокие стены были обставлены сверкающими трубами, наподобие громадных органных труб в соборе), которое он увидел сквозь большое окно толстого стекла. Трубы доходили до пола и собирались в один узел под похожими на сцену мостками, на которых стоял большой стол. На столе лежала Анжелика, совершенно голая, на голове у нее была замысловатая маска из металла и черной резины, тело ее оплетали многочисленные черные трубки и провода, являя собой некое адское видение страданий святой Изобелы. Рядом с ней стояли несколько человек, на их головах были громадные шлемы из меди и кожи, на глазах – мощные линзы, а на рту и ушах странные вставные коробки; все они были знакомы Чаню по их одеждам: коротышка в сером, бойкий человек в изящной черной одежде, стройный и худощавый, видимо, Баскомб, и крупный мужчина, уже без шубы, в рубашке с закатанными рукавами, руки его до самых локтей в тяжелых кожаных перчатках. Все они смотрели в его направлении, но не на него, а через окно, наблюдали за неким тонким процессом, происходящим на столе.

Большую часть прихожей занимал широкий каменный лоток с бурлящей, парящей жидкостью, которую подпитывали не менее пятидесяти тоненьких черных шлангов, занимавших почти всю площадь пола. Над кипящим лотком была подвешена металлическая плита, видимо недавно извлеченная из него, потому что с нее капала жидкость. На противоположной от Чаня стороне лотка стоял человек в кожаных перчатках, тяжелом кожаном фартуке и таком же странном шлеме. Он неуклюже наклонялся вперед, держа в руках пульсирующий прямоугольный предмет, ярко-матовый, имеющий точную форму большой книги, только сделанной из текучего, сверкающего синего стекла. Стеклянная книга словно готова была пролиться из его рук – держал он ее так, будто она была слишком хрупкой и взять ее покрепче было опасно. Он явно только что с крайней осторожностью поднял ее из бурлящей жидкости, а потом снял с металлической плиты. Тут человек поднял глаза и увидел Чаня.

* * *

Он вздрогнул, потерял равновесие, и в течение одного бесконечного тошнотворного мгновения Чань смотрел, как стеклянная книга соскальзывает с осклизлых кожаных перчаток. Человек наклонился, пытаясь удержать книгу, но при этом только подтолкнул ее. Он сделал движение в другую сторону, но книга соскочила с его рук и упала на бортик каменного лотка, где разлетелась на множество мелких осколков. Чань увидел, что фигуры в большом помещении ринулись к окну. Он увидел, как отпрянул от лотка человек в фартуке, его хваткие руки ощетинились тонкими стрелами битого сверкающего стекла. Но более всего поразил Чаня запах – тот же самый запах, что он почувствовал у тела Артура Траппинга, только теперь гораздо более интенсивный. Его глаза жгло, горло схватили судороги, колени стали подгибаться. Перед ним кричал человек в фартуке – его приглушенные вопли прорывались сквозь шлем. Остальные быстро приближались к прихожей. Чань едва стоял на ногах. Он посмотрел через окно на Анжелику на столе – она извивалась так, будто шланги откачивали из нее жизненные соки, потом Чань шагнул назад, закрыв рот ладонью; голова у него кружилась от паров, перед глазами плавали черные точки. Он пустился бежать во всю мочь.

Не обращая внимания на то, что у него под ногами, он прогрохотал по ящикам, набирая в легкие более чистый воздух и слыша крики у себя за спиной, разъял свою трость на части и подготовился к атаке. Он помчался по коридору – ноги у него подгибались, сердце стучало в груди от того, что он увидел, от того, что он оставил там Анжелику. Мог ли он освободить ее? По своей ли воле она там оказалась? Что он только что сделал? Он выскочил прямо на охранника, который, услышав его бег, очумело принялся доставать пистолет. Охранник извлек пистолет как раз в тот момент, когда Чань добежал до него, – мелькнула в воздухе трость и ударила по стволу. Выстрел пришелся в никуда, и в этот момент правая рука Чаня метнулась вперед. Охранник отчаянно извернулся, и клинок попал ему не в горло, а в плечо. Охранник взревел. Чань высвободил лезвие и ударил охранника тростью по лицу, отчего тот упал на колени. Чань обернулся, услышав, как люди перебираются через ящики, и бросился дальше – к лестнице. Он преодолел половину подъема, когда внизу прогремел выстрел – охранник стрелял с левой руки. Пуля прошла мимо, но наверняка должна была насторожить того, кто стоял наверху, – ему нужно было всего лишь захлопнуть дверь, чтобы Чань оказался в ловушке. Он еще увеличил скорость (ноги его протестовали, голова все еще кружилась от паров, мысли все время возвращались к столу в сводчатой комнате, к дергающемуся лицу Анжелики под маской). Еще один выстрел снизу – и еще один промах; Чань наконец добрался до верха, выскочил во двор, заранее делая атакующее движение рукой с тростью, но наверху никого не оказалось. Он остановился, споткнувшись, тяжело дыша, глаза его почти ослепли в темноте. Он оглянулся к двери и увидел охранника… Тот лежал на земле недвижим, лицом вниз.

Прежде чем он успел подумать (доктор?), из тени вышли две темные фигуры, одна из них захлопнула дверь. Чань подался назад на траву, а потом резко развернулся, услышав звук шагов у себя за спиной. Еще две фигуры. Он изменил угол отхода – в сторону от двух этих пар – и тут услышал новые шаги – путь к отступлению ему снова отрезали. В темноте его окружили шесть человек… и все они, кажется, были в черной форме с отделанной серебром грудью. Металлический звон – солдаты извлекли сабли из ножен. Чань был бессилен против них. Умерла ли Анжелика? Он не знал – он ничего не знал. Чань резко спрятал свой клинок в трость и посмотрел на солдат.

– Вы либо убьете меня здесь, либо проводите к вашему майору. – Он указал на дверь. – Но они могут прервать нас в любой момент.

Один из солдат шагнул в сторону, освобождая для него проход и показывая, чтобы он шел в направлении большой арки – входа во двор. Как только Чань двинулся вперед, солдаты выставили сабли в его направлении, а тот, что освободил для него проход, потребовал: «Оружие». Чань протянул ему свою трость и пошел дальше. Солдат с его тростью засунул в ножны саблю и, вытащив маленький пистолет, приставил его к шее Чаня. После этого остальные тоже убрали сабли в ножны и каждый стал выполнять то, что ему было предписано, – двое забрались на облучок, один открыл дверь экипажа, залез внутрь и повернулся, помогая войти Чаню, двое других побежали открывать ворота под аркой. Тот, что был с пистолетом, вошел в экипаж следом за Чанем и закрыл дверь. Все втроем они уселись по одну сторону посредине с Чанем, который чувствовал, как пистолет упирается ему в ребра. По другую сторону в одиночестве восседал сурового вида человек средних лет с коротко подстриженными седыми волосами и непроницаемым лицом. Он постучал костяшками пальцев по крыше экипажа, и они тронулись.

* * *

– Майор Блэк, какая удача, – сказал Чань.

Майор не обратил внимания на его слова, только кивнул солдату с пистолетом, и тот протянул ему трость Чаня. Майор рассмотрел ее, наполовину разнял, неодобрительно фыркнул и со щелчком снова сложил. Он, не скрывая презрения, смерил Чаня взглядом, но не сказал ни слова. В течение нескольких минут они ехали молча, и все время Чань чувствовал, как ему в бок упирается дуло пистолета. Он не знал, который теперь час – восемь? девять? Обычно он определял время по чувству голода, но в последнее время он ел так нерегулярно и скудно, что нормальное ощущение голода у него притупилось. Ему не оставалось ничего, как только предположить, что его везут, дабы прикончить где-нибудь в пустынном месте. Он демонстративно зевнул.

– Какой любопытный значок, – сказал он, кивая майору. – Волк, пожирающий солнце, – не очень воодушевляющий образ; символ Рагнарёка – решающего сражения, в котором силы порядка обречены на гибель, даже сами боги. Если только вы сами не стоите на стороне зла, не служите хаосу. Странный знак для полка. Я бы сказал – причудливый…

Подчиняясь кивку майора, солдат, сидевший слева от Чаня, сунул ему локоть в печень. Дыхание у Чаня перехватило, все его тело напряглось от боли. Он выдавил из себя улыбку, слова давались ему с трудом.

– А мисс Гастингс – ее вы нашли? Столько хлопот, да? И все ради того, чтобы узнать, что все ваши сведения о ней неверны. Мне можете не рассказывать, я знаю, как вы себя чувствуете – как последний идиот.

Еще один сильный удар в бок. Чань почувствовал привкус желчи в горле. Не хочет ли полковник, чтобы Чаня вырвало прямо ему на колени? Он выдавил еще одну улыбку.

– Неужели вам ничуть не интересно узнать, что я только что видел? Ваши люди слышали выстрелы… Вы не хотите узнать, кого убили? Я бы исходил из того, что это может изменить многое… Соотношение сил и все такое. Прошу прощения – вы позволите достать платок?

Майор кивнул, и Чань очень медленно полез в наружный карман. Он едва успел поднести к карману пальцы, как солдат слева от него ударил его по руке и сам залез в его карман, а вытащив оттуда окровавленный платок, протянул его Чаню. Чань благодарно улыбнулся и вытер рот. Они были в пути уже несколько минут. Он понятия не имел, куда они направлялись. Вероятнее всего, они вывезут его за город или к реке. Он поднял взгляд – майор внимательно наблюдал за ним.

– Итак, – продолжил Чань, – и в самом деле. Борьба… выстрелы… но самое любопытное – это запах, вероятно, вы заметили его, странный, удушающий… и шум, мучительное гудение, словно какой-то громадный механический рой пчел – мощный, как паровой двигатель. Я уверен – все это вам известно. Но что они делали… что сделали с этой женщиной?..

Голос Чаня на мгновение пресекся – перед ним возник образ Анжелики, извивающейся под клубком черных шлангов…

– Эта шлюха меня не интересует, – сказал майор Блэк с сильным прусским акцентом, голос его прозвучал холодно и жестко, как удар ножом.

Чань посмотрел на него – дышать стало уже легче – и быстро кашлянул в платок, вытер рот и пробормотал извинения, одновременно небрежно засовывая платок во внутренний карман своего пальто.

– Прошу прощения… Нет, конечно же нет, майор… Вас интересуют принц и министр, фигуры из мира промышленности и финансов… Все это части невероятной головоломки, так? Тогда как я, прошу прощения…

– Ты – не часть головоломки, – усмехнулся майор.

– Как это мило с вашей стороны, – ответил Чань, извлекая руку из кармана, одним движением раскрывая бритву и приставляя ее к горлу солдата с пистолетом.

В миг замешательства, который возник, когда человек почувствовал прикосновение холодной стали, Чань сомкнул пальцы другой руки на стволе пистолета и перенаправил его на майора. Люди в экипаже замерли.

– Если шевельнешься, – прошипел Чань, – он умрет, а вам двоим придется сражаться с разъяренным человеком, в руках у которого оружие, очень, очень эффективное в таких тесных местах, как наш экипаж. Отпусти пистолет.

Солдат с отчаянием во взгляде посмотрел на майора Блэка, который кивнул; лицо его исказилось от ярости. Чань взял пистолет, навел его на лицо майора и, оттолкнувшись от своего сиденья, пересел напротив. Он опустился рядом с Блэком, приставил бритву к его горлу, а пистолет навел на двух солдат. Никто не шелохнулся. Чань кивнул солдату у двери.

– Открой ее.

Солдат наклонился и сделал, что ему было сказано, звук экипажа сразу стал более громким, угрожающим, темная улица неслась мимо них. Они все еще находились в городе и направлялись в сторону реки. Чань вышвырнул пистолет в дверь и взял свою трость, постучал ею в потолок, и экипаж сбросил скорость. Он обвел взглядом двух солдат, потом повернулся к майору.

– Вот что я тебе скажу. Одного из ваших я уже убил, если будет нужно – убью всех. Мне не нравятся ваши манеры. Не попадайтесь мне на пути.

Он прыгнул в открытую дверь и сделал неловкий кульбит на жесткой мостовой, затем поднялся на ноги и поплелся вперед, засовывая бритву в карман. Как он того и опасался, два солдата выпрыгнули следом за ним из экипажа, за ними последовал и один из тех, что сидели на облучке. Все они обнажили сабли. Он повернулся и побежал. Вся его бравада предшествующего мгновения испарилась.

* * *

Каким-то образом, несмотря на падение и кувырок, очки остались у него на носу. Дужки для таких случаев специально были плотно заведены за уши, но он все равно удивился, что очки остались на месте. Он бежал по кварталу с газовыми фонарями, а потому мог видеть хоть что-то, но не имел ни малейшего представления, в какой части города находится, а потому бежал вслепую – и со всей скоростью, на какую был способен. Он не сомневался: если они его догонят, то зарубят – сделают они это легко, а от тех намерений, что у них были насчет него, когда его везли в экипаже, они теперь уже окончательно отказались. Он завернул за угол и споткнулся на вывернутом булыжнике, едва избежав падения лицом об землю. Ему удалось удержаться на ногах, но он врезался в металлическую ограду, охнул от удара и, оттолкнувшись, побежал дальше. Он оглянулся и увидел, что солдаты нагоняют. Посмотрел вперед и выругался: экипаж с майором Блэком успел объехать вокруг квартала и теперь двигался ему навстречу. Он повернулся в одну, в другую сторону и увидел проулок слева. Он успел добежать до него прежде, чем там оказался экипаж, который направлялся прямо на него, – кучер вовсю нахлестывал лошадей, которые оказались так близко, что Чань, метнувшись в темный проход, увидел белки их глаз, подошвы его заскользили по грязному кирпичу. Он обрадовался, что проулок этот был слишком узок для экипажа, который прогрохотал мимо. На мгновение Чань думал было остановиться и отразить нападение солдат – может быть, по одному за раз. Но проход для этого был недостаточно узок, а отчаянное положение не лишило его разума. Он побежал дальше.

Проулок разделял два больших дома – дверей у них он не видел, а все окна были не ниже второго этажа. Сердце у него упало, когда он подумал, что, если путь с другой стороны уже отрезан, он окажется в еще одной ловушке. Единственное, что его утешало, это знание: сапоги солдат еще меньше приспособлены к такому бегу, чем его собственные, и даже еще сильнее оскальзываются на мокром неровном булыжнике. Он пробежал проулок на полном ходу, не увидел на другом конце никакого экипажа и остановился (по инерции он выбежал чуть ли не на середину улицы; грудь его вздымалась), чтобы сориентироваться, поймать взглядом что-нибудь знакомое. Он оказался в той части города, где жили благородные люди, а этот район был для него незнаком. И тут впереди он увидел желанную, как ответ на молитву ребенка, дорогу, которая уходила вниз. Все спуски в городе имели направление к реке, а это по меньшей мере говорило ему о странах света. Он бросился туда, предварительно оглянувшись: первый солдат только-только выскочил из проулка, потому что тот почти наверняка вскоре должен был скрыться в тумане.

Он мчался по улице, чуть уходя в сторону из-за уклона и слыша за собой солдатские сапоги, которые грохотали с чисто германской решимостью. Он спрашивал себя: не были ли Блэк и доктор заодно и не входили ли солдаты в свиту Карла-Хорста Маасмарка? Рагнарёк – это скандинавская легенда о гибели богов. Такой знак взял бы себе лишь самый суровый и смелый из полков, и Чань не мог непосредственно связать эту легенду со склонным к излишествам, изнеженным принцем. Доктора он мог понять: некто, на чьем попечении находится лицо королевских кровей, это было вполне объяснимо. Но майор? Каким образом убийство Чаня или преследование Изобелы Гастингс могло послужить интересам принца (или его отца)? Но, с другой стороны, кому еще мог служить майор? Как иначе он мог оказаться в чужой стране с такими силами? Наконец первые клочья тумана окутали ноги Чаня. Он своими работающими, как мехи, легкими вдохнул влажный речной воздух.

Дорога повернула – и Чань вместе с ней. Впереди он увидел небольшую площадь с фонтаном и – словно ключ повернули в замке – сразу же понял, где находится: Уортинг-Серкл. Справа была река, слева Старая площадь, впереди – торговый квартал, а за ним – министерства. Здесь он увидел людей – Уортинг-Серкл после наступления темноты становился местом всевозможных нелегальных сделок – и метнулся направо: к реке, где туман был гуще. Смерть его была рядом. Здесь его поджидал экипаж. Он услышал звук хлыста, лошади понеслись прямо на него. Чань, пытаясь избежать столкновения, упал на бок. Он оказался отрезан от реки и от торговцев и теперь ползал на четвереньках, пока кучер боролся с лошадьми, пытаясь развернуть их. Чань поднялся на ноги и услышал, как рядом с его ухом просвистела пуля. Из окна экипажа высовывался Блэк с дымящимся пистолетом в руке. Чань метнулся по площади, опережая трех солдат, которые снова преследовали его по пятам; он выбрал направление в сторону Старой площади и центра города.

Ноги у него горели – он не имел ни малейшего представления, сколько уже пробежал, но понимал, что если не предпримет чего-нибудь, то погибнет. Он увидел еще один проулок и ринулся туда. Оказавшись там, он остановился, прижался к стене и разъял свою трость. Если ему удастся застать их врасплох… но, прежде чем он успел додумать эту мысль, из-за угла появился солдат, увидел Чаня и поднял свою саблю. Чань сделал выпад тростью в направлении его головы, но тот отразил удар, Чань пригнулся и выкинул вперед руку с кинжалом, но его движение было слишком медленным, и он промахнулся. Клинок достал до груди мундира, вспорол ткань, но тела не задел. Солдат ухватил руку Чаня за запястье. Остальные солдаты были уже рядом – еще секунда-другая, и его зарубят. Издав отчаянный рев, Кардинал лягнул солдата в коленку и услышал страшный треск. Человек вскрикнул и свалился под ноги своего товарища. Чань высвободил запястье из руки солдата и отступил, сердце у него упало, когда из-за двух спутавшихся в клубок появился третий солдат с саблей наголо. Чань продолжал отступать. Солдат сделал выпад, но Чань отбил саблю своей тростью и в свою очередь нанес удар кинжалом, но тоже не достал до противника. Солдат сделал еще один выпад, и Чань еще раз отбил удар, тогда солдат занес саблю, целясь в голову Чаня. Чань поднял трость – ничего другого ему не оставалось – и увидел, как его оружие разлетелось на куски. Он выпустил обломки трости из рук и бросился бежать.

* * *

Убегая по проулку, Чань говорил себе, что, потеряв трость, он избавился и от одного из солдат, но кинжал против сабли не имел никаких шансов. Впереди он увидел конец проулка и силуэты нескольких собравшихся в кучку людей. Он закричал на них – издал замысловатый угрожающий вой, который оказал нужное ему воздействие, – люди повернулись и бросились врассыпную, правда, недостаточно быстро. Чань врезался в человека, который, если Чань правильно понял, чем занималась эта группка, вел переговоры с одной из метнувшихся в сторону женщин, и ухватил его за шиворот. Он с силой швырнул его в том направлении, откуда прибежал, – прямо на преследующего его солдата. Тот сделал все, что мог, чтобы не врезаться в это препятствие, – отвел саблю вбок, а другой рукой оттолкнул человека в сторону, но Чань тоже развернулся и сделал выпад вперед, прикрываясь своим импровизированным щитом. В тот момент, когда солдат откинул незнакомца, Чань был тут как тут и вонзил свой кинжал в грудь солдата. Не оглядываясь, он вытащил кинжал, развернулся и снова побежал. Он услышал у себя за спиной женские крики. Преследовал ли его все еще третий солдат? Чань обернулся через плечо – да, преследовал. Проклиная военную дисциплину, Чань метнулся через дорогу в еще один узкий проулок – меньше всего ему хотелось еще раз столкнуться с экипажем.

Он не мог сказать, где точно находится, – знал только, что где-то рядом с цирком. Проулок был уставлен ящиками и бочками, и ему на пути попалось несколько дверей. Третий солдат немного поотстал. Чань, на мгновение оказавшись вне поля его зрения, устремился к следующему зданию – он несся пригнувшись, пока не нашел то, что ему было нужно: витрину подвального магазинчика, вход в который был ниже уровня улицы. Чань перепрыгнул через перила и, приземлившись у небольшой лестнички, опустился на колени, пригнул голову и постарался сдержать дыхание. Он ждал. По темной и практически пустой улице плыли клочья тумана, а если кто из жителей его и заметил, сохранялась вероятность того, что солдату не покажут, где он спрятался. Он был весь мокрый от пота и не помнил, чтобы ему приходилось столько бегать или оказываться в таком дурацком положении. Зачем он выбросил пистолет? Если все должно было кончиться убийством, то почему он не перестрелял их всех в экипаже? Он ждал. Не в силах больше выносить ожидания, он чуть приподнялся на одну ступеньку и выглянул на дорогу. Солдат стоял на улице с саблей наголо и поворачивался то в одну, то в другую сторону. Он тоже нетвердо держался на ногах (Чань слышал его тяжелое дыхание, клубящееся вокруг него в холодном ночном воздухе) и явно не понимал, в каком направлении исчез Чань; солдат делал несколько шагов в одну сторону, потом поворачивал в другую. Чань прищурился, отчаяние кипело в его груди, переходя в холодную ярость. Он тихо переложил кинжал в левую руку и, вытащив правой бритву, раскрыл ее. Солдат по-прежнему стоял к нему спиной шагах в пятнадцати. Если бы ему удалось тихо выбраться на улицу, то он был уверен, что, прежде чем солдат услышит его, он преодолеет половину расстояния между ними… еще несколько шагов, пока тот будет поворачиваться… и оставшееся расстояние, пока будет поднимать саблю. У солдата будет шанс только на один удар, но, если Чаню удастся увернуться, на том погоня и кончится.

А если не удастся… что ж, вся эта беготня закончится в любом случае – «и терпеливая смерть мгновенно отзывается на наш оклик…», вспомнил он «Иокасту» Блейна. Он помедлил, пытаясь утихомирить гнев, – его на его же собственных улицах преследуют, как дикого зверя… Потом он переступил со ступеньки на ступеньку и приготовился атаковать (он ведь обещал их убить). Внезапно он снова бросился в укрытие. Загрохотал экипаж и… остановился рядом с солдатом. Чань ждал, прислушивался. Он услышал жесткие вопросы майора на немецком, ответом было молчание, а через мгновение раздался лязг сабли, убираемой в ножны. Чань выглянул вовремя, что увидеть, как солдат садится на облучок, а потом экипаж исчез в тумане. Он посмотрел на свои руки и ослабил хватку пальцев, вцепившихся в оружие. Руки у него ныли от боли. От боли ныли его ноги, в висках колотился пульс. Он сложил бритву, сунул ее в карман, заткнул за пояс кинжал, потом отер лицо окровавленным платком – пот на его шее и спине уже начинал стынуть. В голове у него тупо маячила мысль о том, что ему негде спать.

* * *

Чань пересек дорогу и вошел в другой проулок, намереваясь отыскать подходящее убежище. Он оказался между двумя большими зданиями, которые не узнал в темноте, хотя ему и было известно, что это квартал отелей, контор и магазинов. Он увидел окно на первом этаже поблизости от груды бочек и забрался на них. Окно было в пределах досягаемости. Засунув под раму лезвие кинжала, он повернул его, приподнимая окно, после чего открыл его руками. Он снова заткнул кинжал за пояс и, напрягаясь из последних сил (все его тело заплясало в воздухе, когда руки чуть не подвели его), затащил себя внутрь. Он неловко сполз на пол темной комнаты, закрыл окно и на ощупь попытался определить, где он оказался. Это было что-то вроде склада – полки, уставленные свечами, полотенцами, мылом, бельем. Ему удалось нащупать дверь и открыть ее.

Чань пошел по устланному ковром коридору, мимо отделанных деревом стен, здесь горел приятный, теплый газовый свет, и Чань вдруг обнаружил, что его разум группирует встреченных за день персонажей. С одной стороны были Граббе и человек в шубе, к ним он добавил Траппинга, миссис Марчмур и принца Карла-Хорста. На другой стороне были майор Блэк… возможно, доктор Карла-Хорста. Между ними находилось множество других – Вандаарифф, Ксонк, Аспич, Розамонда… и, конечно, Изобела Гастингс. Список этот неизменно заканчивался ею – единственным лицом, о котором он, похоже, так ничего и не узнал.

Коридор вывел его в глухую тишину приятной сводчатой комнаты, украшенной пальмами в горшках и зеркальными стенными панелями; в комнате стояла конторка, за которой сидел портье в отделанном тесьмой сюртуке. Чань попал в отель. Он уверенно кивнул человеку в сюртуке и полез в карман за бумажником. За день он умудрился потратить почти все, что дал ему Аспич, а теперь ему предстояло расстаться с тем, что еще оставалось. Ему было все равно. Он сможет выспаться, вымыться, побриться, хорошо поесть и свежим встретить грядущий день. Завтра он всегда сможет взять саблю с чердака и продать ее. Он улыбнулся при этой мысли, подошел к конторке и уронил бумажник на инкрустированную мраморную поверхность.

Портье улыбнулся:

– Добрый вечер, сэр. Надеюсь, я не слишком поздно. – Глаза портье скользнули по бумажнику.

– Конечно нет, сэр. Добро пожаловать в отель «Бонифаций».

– Спасибо, – ответил Чань. – Мне нужен номер.

## Глава третья. ДОКТОР

Доктор Абеляр Свенсон стоял у открытого окна, выходящего в маленький дворик Макленбургского дипломатического представительства, и смотрел, как сгущается туман, заволакивая несколько тусклых газовых фонарей, достаточно, впрочем, ярких, чтобы пробиваться сквозь городскую мглу. Он посасывал имбирный леденец, клацая им по зубам, осознавая, что не может себе позволить сколь-нибудь длительное погружение в мысли о нынешней его ситуации. Толкнув леденец языком, он расположил его между коренными зубами и, сжав челюсти, расколол на острые кусочки и проглотил. Потом отвернулся от окна, взял фарфоровую чашечку остывшего черного кофе и выпил его, найдя определенное удовольствие в смешении вкуса имбиря и горьковатого напитка. Интересно, подумал он, пьют ли в Индии или Сиаме кофе с имбирем? Он допил чашку, поставил ее на место и потянулся за сигаретой. Оглянувшись через плечо на кровать, он констатировал, что темная фигура по-прежнему лежит там. Вздохнув, он открыл портсигар, сунул в рот одну из крепких, темного табака, русских сигарет, взял коробок с бюро, зажег спичку о ноготь большого пальца, закурил, затянулся, почувствовал, как защипало в легких, загасил спичку, тряхнув ею, и нетерпеливо выдохнул. Больше откладывать было нельзя. Он должен поговорить с Флауссом.

Он двинулся к закрытой на щеколду двери в обход кровати, засунув сигарету в рот, чтобы освободить обе руки и открыть щеколду, и косясь на бледного молодого человека, хрипловато дышавшего под шерстяными одеялами. Карлу-Хорсту Маасмарку было двадцать три, хотя попустительство своим желаниям и слабая конституция добавили к его внешности лет десять. У него были медового цвета локоны, залысины (что было особенно заметно теперь, когда его волосы слиплись от пота), бледная кожа собиралась в мешки под глазами, припухала вокруг слабого рта. Зубы у него уже начали выпадать. Свенсон изменил направление движения и подошел к лежащему без чувств мужчине – на самом деле большому мальчику, – пощупал пульс на его шейной вене, неровный, несмотря на настойку опия, которую доктор влил ему в рот, и еще раз проклял свою неудачу. Странного вида рисунок, выжженный на коже принца вокруг глаз и на висках (не то чтобы ожог, даже не содранная кожа, скорее что-то вроде глубокой пигментации, если повезет, то временной), был издевательством над всеми предшествующими усилиями доктора Свенсона контролировать своего капризного подопечного.

Глядя вниз, он подавил возникшее у него было желание погасить сигарету о бледную кожу принца и упрекнул себя за неверно выбранную тактику, за глупую доверчивость и так дорого ему обошедшуюся почтительность. Он сосредоточился почти целиком на принце и практически не уделял внимания этим новым фигурам вокруг него – женщинам, дипломатам, офицерам, высокопоставленным дармоедам, – не задумываясь о том, что ему придется под дулом пистолета вырывать принца из их рук. Он едва их знал. Все это было делом Флаусса, посланника… который либо совершил трагическую ошибку, либо… не совершил. Свенсону нужно было доложить Флауссу о состоянии здоровья принца, но он знал, что должен использовать разговор с Флауссом, дабы решить – в самом ли деле в дипломатическом представительстве у него нет союзников? Он увидел, что его шинель висит на столбике кровати, и набросил ее себе на руку – она была тяжелее, чем обычно, из-за пистолета в кармане. Он оглядел комнату и не увидел ничего опасного на тот случай, если принц проснется в его отсутствие, потом отодвинул щеколду и вышел в коридор. У двери стоял солдат в черном, он застыл по стойке «смирно», держа карабин у ноги. Доктор Свенсон запер дверь большим ключом, который затем снова спрятал в кармане своего пальто. Солдат не шелохнулся, пока доктор шел по коридору, впрочем, доктор, потеряв его из вида, тут же о нем забыл. Он привык к этим солдатам и их железной дисциплине – все вопросы, которые у него были, следовало задать их офицеру, который все еще необъяснимым образом отсутствовал. Свенсон дошел до конца коридора и, остановившись на площадке, заглянул через перила в холл тремя этажами ниже. Сверху ему были видны черные и белые, как на шахматной доске, клетки мраморного пола, над которым висела хрустальная люстра. У Свенсона, боявшегося высоты, от одного вида проходящей прямо перед ним тяжелой цепи, на которой висела люстра, все поплыло перед глазами. Он поднял голову, посмотрел туда, где цепь была вделана в потолок над площадкой четвертого этажа (он сделал это вопреки своей воле, как последний идиот), и ощутил изрядное головокружение. Тогда он отошел от перил и поднялся этажом выше, стараясь держаться поближе к стене и вперив глаза в ступеньки. Он продолжал смотреть на свои ноги, проходя мимо охранников на площадке и перед дверью посланника. Гримаса пробежала по его лицу, он расправил плечи и постучал, а потом, не дождавшись ответа, вошел.

* * *

Когда Свенсон вместе с принцем вернулся из института, Флаусс отсутствовал, и никто не знал, где он. Минут сорок спустя посланник ворвался в комнату принца (доктор в это время как раз безуспешно пытался вывести из организма пациента попавший туда яд) и безапелляционно заявил, чтобы доктор Свенсон думал, мол, что делает. Прежде чем Свенсон успел ответить, Флаусс увидел револьвер на приставном столике, потом отметины на лице Карла-Хорста и начал кричать. Свенсон повернулся, увидел, что посланник побледнел (от гнева или испуга – этого он не мог сказать), и, окончательно потеряв терпение, грубо выставил Флаусса за дверь. Теперь, входя в кабинет, он остро чувствовал, что почти ничего не знает о Конраде Флауссе. Аристократ, имевший космополитические убеждения, получил юридическое образование, в университете познакомился с родственником правящей семьи. Этого было достаточно, чтобы возглавить дипломатическую миссию, сопровождавшую принца, который отправлялся на обручение с будущей невестой; если же в результате брака возникнет постоянное посольство, на что все надеялись, то и для того, чтобы стать первым полномочным послом герцогства. Для Флаусса Свенсон был хранителем семьи, нянькой и горничной в одном лице, по существу человеком незаменимым. Такое к нему отношение обычно устраивало доктора, поскольку позволяло избежать многих хлопот. Но теперь, однако, он должен был потребовать объяснения.

Флаусс сидел за своим столом и что-то писал, адъютант терпеливо ждал рядом; когда Свенсон вошел, посланник поднял на него глаза. Доктор проигнорировал его и сел в одно из обитых бархатом кресел против стола, на ходу взяв пепельницу зеленого стекла с приставного столика, поставил ее к себе на колени и закурил. Флаусс уставился на него. Свенсон тоже вперил в него взгляд, потом скосил глаза на адъютанта. Флаусс фыркнул, нацарапал свое имя внизу страницы, промокнул и всунул бумагу в руку адъютанта. Тот ловко щелкнул каблуками и вышел из комнаты, смерив доктора почтительным взглядом. Дверь за ним беззвучно закрылась. Двое оставшихся в комнате вперились друг в друга взглядом. Свенсон увидел, что посланник собирается заговорить, и заранее устало вздохнул.

– Доктор Свенсон, должен вам сказать, что я не… привык… к подобному обращению, подобному грубому обращению со стороны одного из членов персонала миссии. И как посланник миссии…

– Я не вхожу в персонал миссии, – сказал Свенсон, ровным тоном обрывая его.

– Что вы сказали? – пролопотал Флаусс.

– Я не вхожу в персонал миссии. Я служу семье принца. Я отвечаю перед этой семьей.

– Перед принцем? – издевательски произнес Флаусс. – Между нами, доктор, этот несчастный молодой человек…

– Перед герцогом.

– Прошу прощения, но посланник герцога – я. Я отвечаю перед герцогом.

– Значит, между нами в конечном счете есть что-то общее, – сухо пробормотал Свенсон.

– Вы хотите меня оскорбить? – прошипел Флаусс.

Свенсон помолчал несколько мгновений, чтобы, насколько это было в его силах, увеличить устрашающий эффект. Факт же состоял в том, что, как бы он ни надувал щеки, никакой силы за ним не стояло, кроме его собственной, – все силы были на стороне Флаусса и Блаха. И если кто-то из них по-настоящему ополчится против него (зная при этом его слабость), доктор станет чрезвычайно уязвимым. Его единственный расчет был на то, что они не полные негодяи, а только некомпетентные люди. Он встретил взгляд посланника и стряхнул пепел сигареты в пепельницу.

– Вам известно, герр Флаусс, зачем молодому человеку в самом цветущем возрасте, отправляясь на помолвку, брать с собой доктора?

Флаусс фыркнул.

– Конечно известно. У него вредные привычки… я говорю как человек, которому весьма небезразлична его судьба… и часто он не в состоянии оценить всех дипломатических последствий своих поступков. Я полагаю, что такое состояние обычно для…

– Где вы были сегодня вечером?

Посланник захлопнул рот, несколько мгновений сидел молча, не в силах поверить тому, что услышал. Он выдавил из себя снисходительную улыбку.

– Прошу прощения…

– Принц подвергался страшной опасности. Вас здесь не было. Вы были не в состоянии защитить его.

– Да, так что извольте сообщить мне о состоянии здоровья Карла-Хорста… о том, что случилось с его лицом… о странных ожогах…

– Вы не ответили на мой вопрос. Флаусс уставился на него.

– Я здесь выполняю прямые поручения его отца, – продолжил Свенсон. – Если мы и дальше не сможем выполнять свои обязанности – и я имею в виду и вас, герр Флаусс, – то нам придется строго ответить за это. Я служил непосредственно герцогу в течение нескольких лет и понимаю, что это значит. А вы?

* * *

Доктор Свенсон в известной мере лгал. Отец принца – герцог – был тучный ветреный человек, помешанный на военной форме и охоте. Доктор Свенсон встречался с ним дважды при дворе, со смятением взирая на то, что открывалось его взгляду. На самом деле поручения, которые он выполнял, были даны ему первым министром герцогства бароном фон Хурн, познакомившимся с доктором пятью годами ранее, когда Свенсон был военным врачом Макленбургского флота и приобрел известность главным образом как специалист по лечению обморожений у матросов на Балтике. Ряд убийств в порту стал причиной скандала (виновным в них оказался кузен Карла-Хорста), и Свенсон продемонстрировал как проницательность при выяснении их причин, так и тактичность при передаче этих сведений министру. Вскоре после этого он получил назначение при дворе, где его просили вести и расследовать различные возможные обстоятельства (болезни, беременности, убийства, аборты), но при этом всегда блюсти интересы хозяина. Для Свенсона, у которого море неизменно ассоциировалось с тоской, возможность посвятить себя подобной деятельности (безжалостно разрушавшей все его патриотические чувства) стала желанной разновидностью самоуничтожения. Его присутствие в посольстве Карла-Хорста почти сразу же объяснили волей герцога, и Свенсон до сего дня оставался в тени, отправляя по мере возможности сообщения шифрованными письмами, с дипломатической почтой, а то и довольно прозрачными открытками, которые посылал городской почтой на тот случай, если его официальную корреспонденцию перлюстрируют. Он занимался этим и раньше – во время кратких поездок в Финляндию, Данию, по Рейну, но на самом деле никаким шпионом не был – всего лишь образованным человеком, который благодаря своему положению имел неплохие шансы получить доступ туда, где ему не полагалось быть. Именно такая ситуация и сложилась здесь, а мелочная борьба честолюбий между Флауссом и Блахом несколько оживляла ту роль, которая была ему предназначена, – роль обычной няньки. Его, однако, беспокоило, что в течение трех недель после их прибытия (и невзирая на регулярные депеши Флауссу от двора) ему самому в ответ не было прислано ни слова. Впечатление было такое, словно барон фон Хурн исчез.

* * *

Идея брака возникла после поездки лорда Вандаариффа на континент, в ходе которой поиск дружественных портов на Балтике привел его в Макленбург. Среди сопровождавших лорда была и его дочь (это была ее первая зарубежная поездка), и, как это часто случается в подобных обстоятельствах, пока старшие говорят о делах, дети остаются предоставленными сами себе. Свенсон не испытывал ни малейших иллюзий насчет Карла-Хорста: если женщина хоть в малейшей степени увлеклась им, сохранить невинность у нее не было ни малейшего шанса, если только она не была поразительно глупой или поразительно уродливой, но при всем при том эти отношения казались ему мезальянсом. Лидия Вандаарифф была безусловно хорошенькой, чрезвычайно богатой, ее отец недавно получил титул, его финансовая империя простиралась далеко за пределы его страны. Карл-Хорст был всего лишь одним из множества маленьких принцев, ищущих способов увеличить свое состояние, но с каждым днем он становился все менее привлекательным. Впрочем, ситуация свидетельствовала о том, что речь здесь могла идти о серьезном чувстве. Главное, чтобы принц не совершил каких-нибудь глупостей.

Первую неделю доктор и в самом деле посвятил борьбе с последствиями невоздержанности принца в питье, азартных играх, разврате; иногда, правда, он пытался вмешиваться, но обычно его участие сводилось к лечению последствий, когда принц возвращался, проведя ночь в удовольствиях. Когда принц мало-помалу стал все меньше времени проводить в борделях и за карточным столом, а все больше – за обедами с Лидией, в дипломатических салонах с Флауссом и людьми из министерства иностранных дел, на скачках или на охоте со своим будущим тестем, Свенсон позволил себе посвящать больше времени чтению, музыке, своим маленьким туристическим прогулкам, довольствуясь обследованиями принца по вечерам. Он внезапно осознал совершенную им ошибку во время приема по случаю помолвки (неужели это было только вчера вечером?), когда нашел принца в огромном саду Вандаариффа на коленях перед искалеченным телом полковника Траппинга. Поначалу он никак не мог сообразить – что там делает принц; обычно, если принц стоял на коленях, это означало, что Свенсону понадобится влажный платок, дабы отереть с его губ остатки блевотины. Но принц на этот раз пребывал в некой прострации, он смотрел на труп, взгляд был до странности спокойным, даже мирным. Свенсон оттащил его от тела – и в дом, несмотря на все протесты этого идиота. Он сумел найти Флаусса (теперь он размышлял над тем, каким это образом посланник столь удачно оказался тут как тут), перепоручил принца его заботам и побежал назад к телу. Он нашел вокруг него целую толпу – Гаральда Граббе, графа д'Орканца, Франсиса Ксонка, других, ему не известных, людей и, наконец, самого Роберта Вандаариффа, прибывшего с толпой слуг. Лорд увидел Свенсона и, отведя его в сторону, вполголоса быстро спросил о том, в безопасности ли принц и в каком он пребывает состоянии? Когда Свенсон сообщил ему, что принц в полном порядке, Вандаарифф с явным облегчением вздохнул и спросил, не будет ли Свенсон так любезен сообщить его дочери (она уже догадалась, что возникло какое-то щекотливое обстоятельство, только не знала какое), что принц жив и здоров, и, если это возможно, проводить ее к нему. Свенсон, конечно, был только рад услужить, однако нашел Лидию в обществе жены Артура Траппинга – Шарлотты Ксонк и старшего брата Шарлотты – Генри Ксонка, человека, уступавшего по состоянию и влиятельности разве что Вандаариффу и (возможно; у Свенсона не было уверенности на этот счет) престарелой королеве. Свенсон, запинаясь, неопределенными словами рассказал о происшествии в саду, об отсутствии каких-либо четких объяснений, а брат и сестра Ксонки принялись допрашивать его, открыто соревнуясь друг с другом в том, чтобы сделать очевидным явное нежелание Свенсона говорить правду. Свенсон привычно принялся играть роль иностранца, едва владеющего чужим языком, он просил их повторять вопросы и бесплодно пытался выдать какую-нибудь историю, которая могла удовлетворить их до странности подозрительную реакцию, но это лишь увеличило их раздражение. Генри Ксонк высокомерно ткнул указательным пальцем в грудь Свенсона как раз перед тем, как скромно одетая женщина, стоявшая за ними (насколько он мог судить – компаньонка безмолвно улыбающейся Лидии), наклонилась вперед и что-то прошептала в ухо Шарлотты Ксонк. Наследница сразу же метнула взгляд куда-то за плечо Свенсона, глаза ее (под украшенной перьями маской) расширились и загорелись внезапной неприязнью. Свенсон повернулся и увидел самого принца в сопровождении улыбающегося Франсиса Ксонка, который, не обращая внимания на своих сестру и брата, весело пригласил Лидию присоединиться к ее суженому.

Доктор воспользовался этим моментом, чтобы быстро откланяться и исчезнуть, позволив себе мельком бросить взгляд на принца, чтобы оценить уровень его опьянения, и еще один – на женщину, шепнувшую что-то на ухо Шарлотте Ксонк, которая теперь внимательно смотрела на Франсиса Ксонка. И только выйдя из зала, Свенсон понял, что ему очень ловким образом не дали обследовать труп. Когда он вернулся в сад, ни тела, ни людей там уже не было. Он лишь издалека увидел трех солдата Блаха, которые на расстоянии в несколько ярдов друг от друга шли по саду, держа сабли наголо.

Он больше не смог ни о чем спросить принца, а ни Флаусс, ни Блах на его вопросы отвечать не желали. Они ничего не знали о Траппинге и даже откровенно сомневались в том, что такая важная личность (да и вообще кто бы то ни было) могла лежать мертвой в саду. Когда же он спросил, что солдаты Блаха искали в саду, майор пресек его любопытство, сказав, что он, исполняя свой долг, просто реагировал на фантазии доктора относительно убийства; усмехнувшись, он добавил, что больше не будет тратить время на его страхи. Что же до Флаусса, тот вообще не пожелал разговаривать на эту тему, сказав, что если и произошел какой-то прискорбный случай, то к ним он не имеет никакого отношения и из уважения к новоприобретенному тестю принца они должны проявлять скромность и держаться в стороне. У Свенсона не нашлось ничего, кроме молчаливого презрения, чем ответить и посланнику, и майору, но ему очень хотелось узнать, что же случилось с телом.

Однако остаться наедине с Карлом-Хорстом не представлялось возможным. Прикрываясь составленным для него Флауссом расписанием и собственным желанием отдохнуть, принц сумел избежать общения со Свенсоном на следующее утро, а потом, пока Свенсон занимался флюсом одного из солдат майора, покинул представительство вместе с посланником и Блахом. Когда они не вернулись к полуночи, доктор был вынужден отправиться в город на их поиски.

* * *

Он выдохнул табачный дым и посмотрел на Флаусса, который положил кулаки на столешницу.

– Мы говорили об исчезнувшем полковнике Траппинге… – начал он. Флаусс фыркнул, но Свенсон проигнорировал его и продолжал: – О котором вы можете думать что вам угодно. Но вам не уйти от того факта, что сегодня ночью на вашего принца было совершено нападение. И вот что я вам скажу: я видел эти отметки на лице прежде… на лице этого пропавшего человека.

– В самом деле? Но вы же сказали, что не осматривали его…

– Я видел его лицо.

Флаусс ничего не сказал. Он взял перо, потом раздраженно бросил его.

– Даже если то, о чем вы говорите, правда… в саду, в темноте, с расстояния…

– Где вы были, герр Флаусс?

– Это не ваше дело.

– Вы были с Робертом Вандаариффом?

Флаусс натянуто улыбнулся.

– Если и так, я бы не стал вам об этом сообщать. Как вы понимаете, все это дело требует деликатности… необходимо сохранить репутацию принца, вовлеченных в это лиц, не допустить дискредитации. Лорд Вандаарифф был настолько добр, что согласился обсудить возможный план действий…

– Он вам платит?

– Я не буду отвечать на оскорбления.

– Я больше не собираюсь терпеть ваш идиотизм.

Флаусс открыл рот, чтобы ответить, но от обиды промолчал. Свенсон забеспокоился – не зашел ли он слишком далеко? Флаусс вытащил платок и протер лоб.

– Доктор Свенсон, вы военный человек, я об этом забываю, и у вас весьма откровенные манеры. На сей раз я закрою глаза на ваш тон, потому что мы и в самом деле должны опираться друг на друга, чтобы защитить нашего принца. Должен признаться, что, невзирая на все ваши вопросы, более всего меня интересует, каким образом вы обнаружили принца сегодня, каким образом вы «спасли» его… и от кого?

Свенсон вытащил монокль из левого глаза и посмотрел сквозь него на свет, потом нахмурился, поднес ко рту, дохнул на него так, что поверхность затуманилась, а потом отер влагу рукавом и, снова вставив его в глаз, с нескрываемой неприязнью уставился на Флаусса.

– Боюсь, я должен вернуться к моему пациенту.

Флаусс вскочил на ноги, не выходя из-за стола. Свенсон еще не поднимался с кресла.

– Я принял решение, – объявил посланник, – с этого момента принца повсюду будет сопровождать вооруженная охрана.

– Превосходная мысль. Блах на это согласился?

– Он согласился с тем, что это превосходная мысль.

Свенсон покачал головой:

– Принц никогда на это не пойдет.

– У принца, как и у вас, доктор, не будет выбора. Что бы вы там ни говорили прежде о том, как вы опекаете принца, ваша неспособность предотвратить то, что случилось этим вечером, убедила меня и майора: теперь рядом с принцем находиться должен Блах. Любые медицинские процедуры должны проводиться в присутствии либо майора Блаха, либо кого-то из его людей. – Флаусс сглотнул и протянул руку. – Я требую, чтобы вы отдали мне ключ от комнаты принца. Я знаю: вы ее заперли. Как посланник, я должен получить этот ключ от вас.

Свенсон неторопливо встал, вернул пепельницу на стол, не отрывая взгляда от Флаусса, и направился к двери. Флаусс так и остался стоять с вытянутой рукой. Свенсон открыл дверь и вышел в коридор. Он услышал быстрые шаги у себя за спиной, и Флаусс – с красным лицом, двигая челюстью – тут же оказался рядом с ним.

– Так не пойдет. Я вам отдал приказ.

– Где майор Блах? – спросил Свенсон.

– Майор Блах находится в моем подчинении, – ответил Флаусс.

– Вы упорно отказываетесь отвечать на мои вопросы.

– Это мое право!

– Вы сильно ошибаетесь, – мрачно сказал Свенсон и посмотрел на посланника. Он увидел, что вместо страха на лице Флаусса играет самодовольная улыбка и плохо скрываемое торжество.

– Вы отвлеклись, доктор Свенсон. А тут произошли перемены. Очень-очень большие перемены.

Свенсон повернулся к Флауссу, перекинул свою шинель из правой руки в левую, в результате чего карман, из которого торчала рукоять пистолета, оказался в поле зрения посланника. Лицо Флаусса побледнело, и он сделал шаг назад, бормоча:

– К-когда в-вернется м-майор Блах…

– Я буду рад его видеть, – сказал Свенсон.

Он был уверен, что барон фон Хурн мертв.

* * *

Он вышел на площадку, свернул на лестницу и тут увидел майора Блаха – тот стоял, прислонившись к стене так, что из коридора его не было видно. Свенсон остановился.

– Вы слышали? Посланник хочет вас видеть.

Майор Блах пожал плечами:

– Это не имеет значения.

– Вы слышали, в каком состоянии пребывает принц?

– Это, конечно, серьезно, и тем не менее мне немедленно требуются ваши услуги в другом месте.

Не дожидаясь ответа, он пошел вниз по лестнице. Свенсон последовал за ним – на него, как и всегда, произвело впечатление высокомерие майора, но ему еще было и любопытно – что же такое может быть важнее, чем состояние принца?

* * *

Блах повел его через дворик в столовую солдатской казармы. Три больших белых стола были очищены, и на каждом лежало по солдату в черной форме, еще по два солдата стояли в изголовье каждого стола. Два первых солдата были живы, голова и грудь третьего были укрыты белой материей. Блах указал на столы и, не говоря больше ни слова, отошел в сторону. Свенсон набросил свое пальто на спинку стула и увидел, что его медицинский саквояж уже здесь и стоит на металлическом подносе. Он бросил взгляд на первого солдата, который корчился от боли – левая его нога была, видимо, сломана, – и с отсутствующим видом принялся готовить инъекцию морфия. Состояние второго солдата было хуже – дыхание неглубокое, грудь в крови, лицо бледнее воска. Свенсон распахнул мундир на солдате, закатал окровавленную рубашку. Узкий порез между ребер – легкие, может, задеты, может, нет. Он повернулся к Блаху.

– Как давно это случилось?

– Час назад, если не больше.

– Он может умереть из-за того, что помощь не была оказана вовремя, – сказал Свенсон, потом повернулся к солдатам. – Привяжите его к столу. – Пока они делали это, он подошел к солдату со сломанной ногой, закатал на нем рукав и сделал инъекцию. Выдавливая жидкость из шприца, он вполголоса сказал: – Ты выздоровеешь. Мы сделаем все возможное, чтобы поправить тебе ногу, но ты должен подождать, пока мы будем заниматься твоим товарищем. А сейчас ты уснешь.

Солдат, совсем мальчишка, кивнул, лицо его было влажное от пота. Свенсон улыбнулся ему мимолетной улыбкой, потом повернулся к Блаху, снимая с себя мундир и закатывая рукава рубахи:

– Все очень просто. Если у него задеты легкие, то теперь они полны кровью, и он через несколько минут умрет. Если не задеты – он все равно может умереть от потери крови, от воспаления. Я сделаю все, что в моих силах. Где вас найти?

– Я останусь здесь, – ответил майор Блах.

– Отлично.

Свенсон бросил взгляд на третий стол.

– Мой лейтенант, – сказал майор Блах. – Он мертв вот уже несколько часов.

* * *

Свенсон стоял в открытой двери, курил сигарету и смотрел во двор. Он вытер руки о тряпку. На операцию ушло два часа. Солдат все еще жил – видимо, легкие не были задеты, – хотя его и бил озноб. Если он протянет ночь, то, может, останется жить. У другого была сломана коленка. Хотя Свенсон и сделал все, что мог, солдат этот, видимо, был обречен остаться хромым. Пока доктор работал, майор хранил молчание. Свенсон затянулся в последний раз и швырнул остаток сигареты на гравий. Двоих солдат отнесли в казарму – по крайней мере, они могли спать в своих кроватях. Майор оперся о стол рядом с мертвым телом. Свенсон вернулся в комнату.

Несмотря на болезненный характер ран лейтенанта, было очевидно, что умер он быстро. Свенсон посмотрел на майора.

– Не думаю, что могу сказать вам что-то такое, чего вы не видели сами. Четыре раны – первая, я бы сказал, вот здесь, в подреберье с левой стороны, сквозной прокол… удар болезненный, но не смертельный. Затем еще три – в дюйме друг от друга – между ребер в легкие, может быть, даже в сердце. Точно сказать без вскрытия не могу. Мощные удары – вы видите их силу. Нож или кинжал загонялся до рукоятки.

Блах кивнул. Свенсон ждал, что тот заговорит, но майор хранил молчание. Свенсон вздохнул и начал опускать рукава и застегивать манжеты.

– Вы мне не хотите сообщить, как появились эти раны?

– Не хочу, – пробормотал майор.

– Ну что ж, может, тогда скажете, было ли это связано с нападением на принца?

– Каким нападением?

– У принца Карла-Хорста ожоги на лице. Вполне возможно, что он был добровольным участником, но я тем не менее рассматриваю это как нападение.

– Это случилось, когда вы провожали его домой?

– Именно.

– Я полагал, он был пьян.

– Он был пьян, хотя, я думаю, не от алкоголя. Но что вы хотите сказать, когда говорите "я полагал"?

– За вами следили, доктор.

– В самом деле?

– Мы следим за многими.

– Но не за принцем.

– Разве он не находился в обществе уважаемых личностей и своих новых знакомых?

– Да, майор, находился. И – повторю это еще раз, если вы не поняли, – в этом обществе и даже по указанию этого общества он и получил свои шрамы вокруг глаз.

– Это вы так говорите, доктор.

– Посмотрите сами.

– С нетерпением жду этого.

Свенсон собрал свой медицинский саквояж, поднял взгляд – майор Блах все еще наблюдал за ним. Свенсон, раздраженно вздохнув, бросил в саквояж свой скальпель.

– Сколько человек находится у вас в подчинении, майор?

– Двадцать два солдата и два офицера.

– Теперь у вас осталось восемнадцать и один офицер. И я уверяю вас: кто бы ни сделал это, человек или целая банда, он не имел никакого отношения к слежке за мной, потому что я целиком и полностью был занят одним идиотом – следил, чтобы он как-нибудь не опозорился.

Майор Блах не ответил.

Доктор Свенсон защелкнул саквояж и подхватил свое пальто со стула.

– Могу только надеяться, что вы следили и за посланником, майор, – он в течение всего этого времени отсутствовал и не желает объясниться. – Он зашагал к двери, но повернулся и сказал: – Вы сами ему скажете об этих солдатах или сказать мне?

– Мы еще не закончили, доктор, – прошипел Блах. Он снова набросил простыню на лицо лейтенанта и направился к Свенсону. – Полагаю, мы должны посетить принца.

* * *

Они поднялись по лестнице на третий этаж, где обнаружили Флаусса, который ждал их с двумя охранниками. Посланник и майор обменялись многозначительными взглядами, но Свенсон понятия не имел об их смысле; эти двое явно ненавидели друг друга, но тем не менее могли сотрудничать – причин у них для этого было достаточно. Флаусс ухмыльнулся, посмотрев на Свенсона, и указал на дверь.

– Доктор! Я полагаю, ключ у вас?

– А вы не пробовали постучать? – Вопрос этот задал Блах, и Свенсон с трудом сдержал улыбку.

– Конечно пробовал, – неубедительно ответил Флаусс, – но буду счастлив попробовать еще раз. – Он повернулся и шарахнул по двери кулаком, а через мгновение проговорил: – Ваше высочество! Принц Карл-Хорст! Это герр Флаусс вместе с майором и доктором Свенсоном.

Они подождали, потом Флаусс повернулся к Свенсону и, чуть не брызгая слюной, сказал:

– Открывайте! Я требую, чтобы вы немедленно открыли. Свенсон любезно улыбнулся и, вытащив ключ из кармана, протянул его Флауссу.

– Можете сделать это сами, господин посланник.

Флаусс выхватил ключ из его руки, вставил в скважину, потом повернул, нажал на ручку – дверь, однако, не открылась. Он снова нажал на ручку и надавил на дверь плечом, потом повернулся к остальным.

– Она не открывается – что-то ее держит.

Майор Блах шагнул вперед, отодвинул Флаусса в сторону, ухватился за ручку и всей своей массой налег на дверь – она подалась, но немного. Блах дал знак двум солдатам, и они все втроем одновременно налегли на дверь, которая подалась еще на несколько сантиметров, а потом медленно, со скрежетом открылась настолько, что можно было увидеть большой шкаф, которым забаррикадировали дверь. Трое нажали еще раз – дверь открылась еще шире, туда уже мог пролезть человек, что немедленно и сделал Блах, за которым последовал Флаусс, оттолкнув в сторону солдат. С покорной улыбкой Свенсон последовал за ними, таща за собой свой медицинский саквояж.

Принца не было. Шкаф протащили через всю комнату, чтобы забаррикадировать дверь, окно было открыто.

– Он бежал! Уже во второй раз! – прошептал Флаусс. Он повернулся к Свенсону. – Это вы помогли ему! У вас был ключ!

– Не будьте идиотом, – пробормотал Блах. – Посмотрите на комнату. Шкаф из монолитного красного дерева – мы втроем едва сдвинули его с места. Принц не мог самостоятельно подвинуть его, а доктор не мог в этом участвовать – доктор должен был покинуть комнату до того, как шкаф передвинули к двери.

Флаусс промолчал. Свенсон встретил взгляд Блаха, который вперился в него. Майор отдал команду солдатам в коридоре:

– Один из вас – к воротам, нужно узнать, выходил ли принц за пределы представительства и был ли он один!

Свенсон подошел к шкафу, открыл дверцу, осмотрел содержимое.

– На принце его пехотная форма – здесь ее нет. Темно-зеленая – гренадерского полка. Она ему нравится из-за значка в виде взрывающегося ядра. Думаю, он видит в этом какой-то сексуальный смысл. – Они уставились на него так, будто он говорил по-французски. Свенсон подошел к окну и выглянул наружу. Внизу, на расстоянии трех этажей была песчаная площадка. – Майор Блах, если вы пошлете надежного человека обследовать гравий под окном, то мы узнаем, пользовались ли здесь приставной лестницей, – если да, там будут вмятины. Конечно же, лестница высотой в три этажа должна была привлечь внимание. Скажите мне, герр Флаусс, есть ли в представительстве такая лестница?

– Откуда мне знать?

– Нужно спросить у персонала, я полагаю.

– А если такой лестницы нет? – спросил майор Блах.

– Тогда либо ее сюда принесли – что должно было вызвать вопросы у охраны на входе, – либо здесь воспользовались каким-либо другим средством, например крюком с веревкой. Но я, – он отошел от окна, разглядывая штукатурку вокруг него, – не вижу здесь никаких царапин, ни следов веревки, по которой они могли спуститься.

– Так как же они спустились? – спросил Флаусс.

Свенсон снова подошел к окну, высунулся наружу. Здесь не было ни балкона, ни увитой плющом стены, ни дерева вблизи – да и комнату для принца выбирали исходя из отсутствия таковых. Он повернул голову и посмотрел наверх – до крыши было два этажа.

* * *

Пока они поднимались по лестнице, Блаху доложили, что принца у ворот не видели и что в течение трех последних часов после прибытия майора никто из представительства не выходил. Свенсон почти не обратил внимания на этот отчет – так его пугал неизбежно предстоящий подъем на крышу здания. Он шел, держась у внутренней стены, цеплялся за перила, стараясь выглядеть как можно небрежнее, но внутри чувствовал холодок страха. Выше находился узкий чердак с окошком, через которое можно было попасть на крышу. Майор Блах пошел первым, и в какой-то момент в его руке появился пистолет. Он быстро поднялся по лестнице и исчез в темноте наверху. За ним торопливо последовал Флаусс, который двигался проворнее, чем, казалось, позволяет его тучная фигура. Свенсон стал не спеша подниматься следом, перехватывая перила руками с двух сторон. Ему приходилось подавлять тошноту, подступавшую к горлу каждый раз, когда под его ногами ходили ступеньки. Чувствуя себя малым ребенком, он выполз на четвереньках на грубо отесанные доски чердака и оглянулся. Флаусс в этот момент пролезал через узкое оконце, частично закрывая собой слабые городские огоньки, окутанные туманом. С трудом подавив стон, доктор Свенсон заставил себя последовать за Флауссом.

Он выбрался на крышу сначала на коленях, потом неуверенно встал на ноги; майор Блах стоял на корточках у карниза, видимо, в том месте, где внизу было окно принца. Майор повернулся и сказал:

– Мох на камне в нескольких местах содран веревкой или веревочной лестницей. – Он встал и подошел к Флауссу и Свенсону, оглянулся и указал на ближайшие крыши. – Вот чего я не могу понять – все эти крыши довольно далеко. Не могу отрицать, что принца вытащили на крышу… но это здание по меньшей мере на этаж выше всех соседних. И от ближайших домов мы отделены шириной целой улицы. Если только они не воздушные акробаты, я не понимаю, как можно было перебраться на соседние крыши.

– Может, они и не перебирались, – сказал посланник. – Может, они просто снова вернулись в здание.

– Это невозможно.

– А если кто-то им помогал? – с долей брюзгливости сказал посланник.

– Не исключено, – признал Блах. – В этом случае они все еще не вышли за ворота. Мои люди немедленно обыщут представительство. Доктор?

– М-м-м?

– Есть у вас какие-нибудь соображения?

Свенсон вдохнул холодный ночной воздух, пытаясь расслабиться. Он оторвал взгляд от неба и открытых пространств вокруг него, уставился на просмоленную поверхность крыши.

– Вот только… это что такое?

Флаусс посмотрел, куда указывает палец доктора, и сделал шаг к маленькому белому предмету, подобрал его и показал находку остальным.

– Это окурок, – сказал майор Влах.

* * *

Прошло тридцать минут. Они вернулись в комнату принца, где майор принялся один за другим осматривать ящики в шкафах. Флаусс сел в кресло и задумался, Свенсон встал у открытого окна с сигаретой. Солдаты прочесали все представительство, но никого не нашли – ни следов ног, ни отпечатков лестницы в песке под окном не было. Блах еще раз возвращался на крышу с фонарями, но никаких следов, кроме их собственных, там не обнаружилось, хотя на стене здания были видны несколько отметин от веревки.

– Может быть, он просто убежал, чтобы с удовольствием провести вечер? – сказал посланник и мрачно посмотрел на Свенсона.

– Не будьте идиотом, – отрезал майор Блах. – Это было спланировано с участием принца или без него, скорее всего – без, ведь он был без чувств, как говорит доктор. По меньшей мере двое человек спустились сюда с крыши (может, их было и больше, поскольку охранник не слышал, как двигали шкаф, так что, скорее всего, их было четверо) и забрали с собой принца. Мы должны исходить из того, что его похитили, и теперь должны решить, как нам его спасать.

Майор Блах захлопнул последний ящик и повернулся к Свенсону.

– Да? – спросил доктор.

– В прошлый раз его нашли вы.

– Нашел.

– Расскажите, где и как.

– Я в восторге от вашей заботливости, – ответил Свенсон, и голос его прозвучал глухо от нескрываемого презрения. – Вы думаете, это та же компания? Поскольку если вы так думаете, то вы знаете, кто они такие, – вы оба знаете. Вы не собираетесь потребовать у них объяснений? Вы не собираетесь нанести визит Роберту Вандаариффу, взяв с собой солдат? А заместителю министра Граббе? А графу д'Орканцу? А на заводы Ксонка? Или один из вас уже знает, где находится принц… и мы можем больше не заниматься этими глупостями?

Свенсон был удовлетворен, увидев, что не только он, но и майор устремил взгляд на Флаусса.

– Я ничего не знаю! – воскликнул посланник. – Если мы должны обратиться за помощью к этим достойнейшим людям, которых вы назвали, и если они в состоянии нам помочь… – Доктор Свенсон издевательски усмехнулся. Флаусс повернулся к майору Блаху, ища у него помощи. – Доктор так до сих пор и не сообщил нам, каким образом он нашел принца в прошлый раз. Может, ему удастся найти его снова?

– В этом нет никакой тайны, – солгал Свенсон. – Я нашел этот бордель. Кое-кто в нем смог оказать мне помощь. Принц оказался рядом. Очевидно, что щедрые пожертвования Генри Ксонка институту обеспечивают определенный уровень доступа туда друзьям его младшего брата.

– А откуда вы узнали про бордель? – спросил Флаусс.

– Я имею некоторое представление о принце… но дело не в этом. Я вам уже сказал, с кем он был. Если кто и знает, что случилось, так это они. Я против этих людей бессилен. Вопрос им должны задать вы, герр Флаусс, взяв с собой солдат майора… это единственный способ.

Свенсон погасил сигарету в фарфоровой чашке, из которой давно допил кофе.

– Хотя это нас никуда не приведет, – сказал он им, взял свое пальто и вышел из комнаты.

* * *

Свенсон направился в пустую большую кухню с единственной мыслью: он уже несколько часов ничего не ел. Порывшись в буфетах, он нашел затвердевший сыр, засохшую колбасу и буханку утреннего хлеба, налил себе стакан белого вина и, усевшись в одиночестве за большой стол, погрузился в размышления, время от времени отрезая очередной ломтик сыра, такой же толщины кусочек колбасы и водружая их на кусок хлеба. Вонзив в такой сэндвич зубы в первый раз, он понял, что хлеб слишком зачерствел, встал и нашел баночку с горчицей, открыл ее и положил больше, чем делал это обычно, на хлеб, а наверх снова положил колбасу и сыр. Он проглотил кусок, запил его вином. Отладив процедуру, он принялся есть, слыша вокруг звуки непрекращающейся беготни; он ел, пытаясь решить, что ему делать дальше. Один раз принц уже был похищен и спасен, потом его снова похитили, из этого вытекало, что тут действовали одни и те же люди и по одним и тем же причинам. Но у доктора из головы не выходил найденный на крыше окурок.

Флаусс отдал этот окурок ему, и он, скользнув по находке беглым взглядом, возвратил ее и повернулся, чтобы спуститься с крыши, сохраняя при этом максимум достоинства, но даже и такой взгляд подтвердил мысль, уже сформировавшуюся у него в голове. Кончик сигареты был смят особым образом – он видел такие окурки предшествующим вечером в пепельнице женщины с мундштуком в отеле «Сент-Ройял». Женщина – он отхлебнул еще вина, вытащил монокль из глаза, сунул его в нагрудный карман и потер лицо – была поразительно, ошеломляюще красива. А еще она была опасна (со всей очевидностью), но это качество было присуще ей в такой полноте, что становилось практически незаметным, словно речь шла о смертельно опасной змее, чье описание может включать длину, цвет рисунка на спинке, но никогда – страшный яд, исключенный из описания, как само собой разумеющийся. Он вздохнул и, несмотря на усталость, попытался сосредоточиться. Как объяснить появление этой женщины из отеля на крыше? Ничего толкового ему не приходило в голову, но он знал, что если придет, то это выведет его к принцу, и потому начал методически копаться в памяти.

* * *

Раньше этим же днем, когда Свенсон понял, что принц еще не возвращался и что Блах и Флаусс тоже отсутствуют, он позволил себе войти в комнату принца и обыскал ее в поисках чего-либо, что помогло бы ему узнать планы Карла-Хорста на этот вечер. Изобретательность принца немногим превосходила фантазию ребенка. Если он что-то прятал, то прятал под матрас или в ботинок, но более вероятно – просто совал в карман пальто, которое было на нем, а потом забывал. Свенсон нашел спичечные коробки, театральные программки, визитные карточки, но ничего определенного, ничего поразительного. Он сел на кровать и, закурив сигарету, оглядел комнату – все его идеи иссякли. На приставном столике у кровати стояла ваза синего стекла с десятком белых лилий, часть из них уже подвяла и перевешивалась через край. Он никогда прежде не видел цветов в комнате принца или каких-либо других свидетельств присутствия женщин в дипломатическом представительстве. Насколько ему было известно, никаких женщин в представительстве вообще не было, и теперь, когда он подумал об этом, ему пришло в голову, что Карл-Хорст не питал никаких пристрастий к цветам. Может быть, их ему подарила Лидия Вандаарифф. Возможно, что-то вроде любви и завелось в похотливой душе Карла-Хорста.

Свенсон нахмурился и, наклонившись поближе к столику, принялся разглядывать вазу. Он протер монокль, стал присматриваться внимательнее – ваза явно была штучным изделием, поверхность стекла чуть неровная, несколько нарочитых изъянов, завитки или пузырьки. Он снова нахмурился – нет ли чего внутри вазы? – потом взял полотенце и разложил его на кровати, вытащил двумя руками лилии из вазы и, роняя капли воды, опустил их на полотенце, потом поднял вазу и поднес ее к свету. В ней и в самом деле было кое-что – может быть, еще один кусок стекла, который отражал попадавший на него свет, оставаясь при этом невидимым. Свенсон поставил вазу и, закатав рукав, засунул руку внутрь, пошарил немного – предмет этот оказался довольно скользким – и извлек оттуда маленький прямоугольник синего стекла, размером приблизительно с визитную карточку. Он вытер его вместе с рукой о полотенце и принялся разглядывать. Прошло всего несколько секунд, и Свенсона словно стукнули молотком – он упал на колени и затряс головой, перед глазами у него пошли круги, от удивления он чуть не уронил стеклянную карточку.

Он посмотрел на нее еще раз.

* * *

Ощущение было такое, будто он внедрился в чужой сон. Мгновение спустя синий оттенок стекла исчез, словно Свенсон отдернул занавеску… его взгляду предстала комната. Он увидел темную, уютную комнату с огромной красной софой, люстрами и роскошными коврами… а потом (именно поэтому он в первый раз чуть и не выронил стекло) это изображение стало смещаться, словно Свенсон шел или повернулся на месте, осматривая этот зал… он увидел людей – людей, которые смотрели прямо на него. Он не слышал ничего, кроме звука собственного дыхания, но во всем остальном его разум полностью присутствовал в пространстве этих образов – подвижных образов, похожих на фотографии, но в то же время и не похожих на них, одновременно более живых и менее четких, более отвечающих истинным размерам и необъяснимо насыщенных чувственностью, ощущением шелкового платья, нижней юбки, задранной на талию женщины, ее атласной кожи под юбкой, а потом мужчина, вставший за ее спиной, ощущение ее улыбки, пока мужчина на ощупь находил нужное положение. Ее голова перевесилась за край софы – потому что он видел потолок и чувствовал ее волосы вокруг лица и шеи, – на лице у нее, как он понял, была надета маска… а потом ощущение в ее лоне – роскошное, утонченное… когда – со всей очевидностью – (по сладкой дрожи, прошедшей по собственному телу Свенсона) мужчина вошел в нее. Потом изображение слегка развернулось, когда голова женщины откинулась, и он увидел на стене за ней часть большого зеркала. На краткое мгновение Свенсон увидел отражение лица мужчины и комнаты за ним. Мужчина – в этом не оставалось ни малейших сомнений – был Карл-Хорст фон Маасмарк.

Женщина была не Лидия Вандаарифф, а другая – с каштановыми волосами. Когда перед Свенсоном мелькнула комната за спиной принца, он был потрясен, увидев других людей – зрителей? – и что-то еще за ними – открытую дверь? окно? – но он выкинул это из головы и с усилием, большим, чем он ожидал, оторвал взгляд от карточки. Что он видел только что? Он посмотрел на себя, содрогнувшись от стыда – у него возникла эрекция. Более того – он заставлял свой мозг работать ясно, – он воспринимал некоторые действия в этом акте. Ощущал, как женщина прикасалась к себе, чтобы усилить наслаждение, чувствовал, как возится Карл-Хорст в своих брюках, и сам миг проникновения… все это он воспринимал с точки зрения (экспериментальной точки зрения) женщины, хотя ничего такого и не видел. Вздохнув, чтобы подготовить себя, он снова уставился в стеклянную карточку, погрузился в нее, словно вошел в глубокий бассейн: сначала пустая софа, потом женщина, задирающая на себе платье, потом принц, размещающийся между ее ног, само совокупление, потом женщина поворачивает голову, зеркало, отражение, а потом, мгновение спустя, – начальный вид: пустая софа и повторение всей сцены… а потом новое повторение.

* * *

Свенсон положил карточку. Дыхание у него участилось. Что такое держал он в руках? Словно сама суть ощущений этой женщины сконцентрировалась, была каким-то образом внедрена в это крохотное окошко. И кто была эта женщина? Кто были зрители? Когда все это произошло? И кто научил принца именно так спрятать это стеклышко? Он снова посмотрел в него и обнаружил, что может, если сильно сосредоточится, замедлить эти движения, окунуться в тот или иной миг, достигая в это время вершин блаженства. Он принялся внимательно изучать отражение. Ему удалось разобрать, что эти фигуры (около десяти мужчин и женщин) тоже были в масках, но никого из них он не узнал. Он подался вперед и в последние мгновения увидел открытую дверь (вероятно, кто-то выходил из комнаты), а за ней – окно, на котором что-то было написано. В зеркальном отражении слово читалось как «…лето». Роскошь обстановки и большие размеры помещения навели его на правильную мысль – «отел…». Отель «Сент-Ройял».

* * *

Через пять минут Свенсон уже сидел в экипаже, мчавшемся к лучшему отелю города на Серкус-Гарден, карточка и револьвер лежали в разных карманах его шинели. Он не был привычен к роскоши, он только умел напускать на себя важные манеры, знакомые ему по Макленбургскому двору, и мог надеяться, что найдет людей, которые помогут ему из сочувствия или от испуга. В его планы вначале входило только найти принца и убедиться в том, что этому идиоту ничто не грозит. Ну а если ему еще удастся выяснить происхождение и устройство стеклянной карточки, то он возражать не будет, потому что ему таким образом станут ясны связи Карла-Хорста с этими людьми, чьих целей он никак не мог понять. Свенсон вполне мог оценить значение такого изобретения для удовлетворения плотских инстинктов, но он знал, что его истинная суть выходит за рамки человеческого воображения.

Он вошел в ярко освещенный холл «Сент-Ройяла» и будто невзначай кинул взгляд на окна, где и обнаружил буквы, отражение которых видел прежде. Они были слева от него, и, двигаясь к ним, он пытался определить дверь, через которую было видно это окно.

Ему это не удалось. Стена, в которой должна была бы находиться эта дверь, оказалась глухой. Он подошел к ней, прислонился, неторопливо вытащил сигарету, закурил, внимательно глядя вокруг, но безрезультатно. На стене рядом с ним висело зеркало в тяжелой золоченой раме. Он стоял у этого зеркала, чувствуя разочарование. Само зеркало было большим, но оно фута на три не доходило до пола, и спрятать за ним дверь было невозможно. Свенсон вздохнул и принялся оглядывать холл – гости входили и выходили или сидели на кожаных банкетках. Не зная, что ему еще делать, он направился к стойке портье. Проходя мимо большой лестницы, ведущей на верхние этажи, он подался в сторону, уступая дорогу двум спускающимся женщинам, вежливо кивнул им. И в этот момент голова у него закружилась от запаха сандалового дерева. Потрясенный, он поднял глаза, увидел сзади светло-каштановые волосы одной из женщин, ее соблазнительную шею. Это была женщина со стеклянной карточки, он ни минуты не сомневался, настолько сильно было воспоминание об этом запахе, несмотря на тот факт, что Свенсон не чувствовал его никогда прежде и явно не вдыхал его через карточку. И тем не менее точное сочетание этого запаха и тела женщины были знакомы ему не меньше (он не мог объяснить почему), чем самой этой женщине.

Две женщины продолжали двигаться к ресторации. Доктор Свенсон пустился за ними и, догнав в тот момент, когда они подошли к двери, кашлянул. Они повернулись. Он ужаснулся, увидев, что лицо женщины с каштановыми волосами было обезображено тонкими петлеобразными ожогами вокруг глаз и на висках, кожа у нее была довольно белая и в остальном безукоризненная, на губах – красная помада. Ее спутница была чуть пониже, с темно-каштановыми волосами, более круглым лицом, но по-своему не менее привлекательным. На ней было платье в полоску великолепного желтого и бледно-зеленого цвета, с высоким кружевным воротником. Под пристальным взглядом обеих женщин Свенсон начал подыскивать слова. Он никогда не был женат, он никогда не жил среди женщин – печально, но факт: доктор Свенсон чувствовал себя больше в своей тарелке рядом с трупом, чем с живой женщиной.

– Прошу прощения, дамы… не уделите ли вы мне частичку вашего времени?

Они молча уставились на него. Он продолжил:

– Меня зовут Абеляр Свенсон… и я очень надеюсь на вашу помощь. Я врач. И теперь ищу человека, вверенного моим заботам… очень важное лицо, и вы меня поймете, если я скажу, что при любом упоминании о нем требуется крайняя сдержанность.

Они по-прежнему молча разглядывали его. Женщина со шрамами чуть улыбнулась, и уголки ее рта чуть дрогнули, свидетельствуя о любопытстве. Ее взгляд скользнул по его мундиру, эполетам, высокому воротнику.

– Вы офицер? – спросила она.

– Я врач, как я уже сказал, хотя при этом и офицер Макленбургского военного флота, капитан медицинской службы Свенсон, если угодно… выполняющий особое поручение, – он понизил голос, – дипломатического свойства.

– Макленбургского? – переспросила другая женщина.

– Да. Это немецкое княжество на Балтийском побережье.

– Вы и в самом деле говорите с акцентом, – сказала она, хихикнув. – А вы знаете такое блюдо – макленбургский пудинг?

– А разве такое есть?

– Конечно есть, – сказала первая женщина. – В него входит изюм, крем и особая смесь специй – анис и чеснок…

– А еще толченый лесной орех, – сказала другая. – Им пудинг посыпают сверху.

Доктор недоуменно кивнул, глядя на них.

– Боюсь, что я ничего об этом не знаю.

– Вам не стоит беспокоиться, – сказала первая женщина, снисходительно похлопав его по руке. – А глаза у вас не устают? Они смотрели на его монокль. Он улыбнулся и поправил его.

– Наверно, устают, – сказал он. – Но я так к нему привык, что даже его не замечаю.

Они тоже улыбались, хотя ничего остроумного он им не сказал, но они почему-то решили не отваживать его, и он постарался наилучшим образом воспользоваться представившейся ему возможностью. Он кивнул в сторону ресторана.

– Вы, как я полагаю, собираетесь пообедать. Если позволите выпить вместе с вами стаканчик вина, мне этого времени хватит, чтобы расспросить вас о предмете моих поисков.

– Поисков? – сказала женщина со шрамами. – Ой, как интересно. Меня зовут миссис Марчмур, а мою спутницу – мисс Пул.

Свенсон предложил руки обеим дамам, встав между ними, и хотя ощущение физического контакта доставляло ему удовольствие, ему приходилось так приноравливать свои шаги, чтобы пистолет в его кармане оставался незаметен.

– Я чрезвычайно признателен за вашу доброту, – сказал он и повел их вперед.

* * *

Но когда они оказались внутри, уже спутницы повели его мимо нескольких свободных столиков в дальнюю часть ресторана, где за дверями располагались отдельные кабинеты. Официант открыл им дверь, женщины отделились от Свенсона и вошли внутрь одна за другой. Свенсон кивнул официанту и последовал за ними. Когда дверь за ним захлопнулась, он увидел, что в кабинете уже есть посетители. В дальнем конце изящно накрытого стола – льняная скатерть, фарфор, серебро, хрусталь и ваза с цветами – за столом сидела высокая черноволосая женщина с пронзительными глазами. На ней был небольшой черный жакет поверх платья красного шелка с вышивкой желтой ниткой, изображавшей сцены из китайской жизни. Она подняла глаза на Свенсона и улыбнулась обычной вежливой улыбкой, от которой у него, однако, перехватило дыхание. Он встретил ее взгляд и вежливо кивнул, она поднесла к губам бокал с вином, не отрывая взгляда от Свенсона. Две другие женщины разошлись и сели по сторонам от женщины в красном. Свенсон, испытывая неловкость, стоял у другого конца стола (стол был достаточно велик – по каждую сторону могли разместиться не меньше трех человек), наконец миссис Марчмур наклонилась и прошептала что-то на ухо женщины в красном. Та кивнула и улыбнулась ему более приветливо. Свенсон почувствовал, что краснеет.

– Доктор Свенсон, пожалуйста, садитесь и налейте себе стаканчик вина. На мой вкус, это очень хорошее вино. Я – мадам ди Лакер-Сфорца. Миссис Марчмур говорит, что вы пришли сюда ради каких-то поисков.

Мисс Пул передала Свенсону бутылку вина на серебряном подносе, он взял бутылку и налил вина себе и другим дамам.

– Я прошу меня простить за вторжение… как я собирался объяснить этим двум дамам…

– Очень странно, – задумчиво сказала мадам ди Лакер-Сфорца, – что вы обратились к ним. Для этого были какие-то основания? Вы с ними знакомы?

Дамы захихикали, услышав эти слова. Свенсон поспешил ответить:

– Конечно нет… Я прошу о помощи, находясь в отчаянном положении. Короче говоря, как я уже сказал, я состою на службе у герцога Макленбургского, а точнее, при его сыне и наследнике принце Карле-Хорсте фон Маасмарке. Мне известно, что он частенько заглядывал в этот отель. Я ищу его. Может быть, это глупо, но, если кто-нибудь из вас, милые дамы, – а я знаю, что принц большой любитель женских прелестей, – может быть, видел его или слышал о его прибытии и может сообщить мне о его нынешнем местонахождении, вы меня тем самым очень обяжете.

Они улыбнулись ему, потягивая свое вино. Его лицо раскраснелось, ему было жарко, и он тоже приложился к стакану, но сделал слишком большой глоток и поперхнулся, вытер рот салфеткой и откашлялся. Он чувствовал себя как двенадцатилетний ребенок.

– Доктор, пожалуйста, присядьте.

Он даже не отдавал себе отчета в том, что все еще стоит. Мадам ди Лакер-Сфорца улыбнулась ему, когда он все-таки сел, остановившись сначала на полпути, чтобы снять с себя пальто и набросить его на спинку стула. Он снова поднял свой стакан:

– Еще раз благодарю вас за вашу доброту. У меня нет ни малейших намерений надоедать вам больше, чем это необходимо…

– Скажите, доктор, – обратилась к нему миссис Марчмур, – вы часто теряете принца? Или, может быть, он такой человек, которому нужна… нянька? И подходят ли подобные обязанности для офицера и врача?

Женщины фыркнули от смеха. Свенсон махнул рукой, выпил еще вина, чтобы обрести уверенность; ладони у него вспотели, воротник впивался в шею.

– Нет-нет, просто обстоятельства чрезвычайные, мы получили срочное послание от самого герцога, а в этот момент на месте нет ни нашего посланника, ни военного атташе и, конечно же, нет принца. Не будучи в курсе его расписания на день, я взял на себя смелость отправиться на поиски, поскольку это послание требует срочного ответа. – Ему отчаянно хотелось вытереть лицо, но он сдержался. – Позвольте спросить у вас, не известно ли вам что-нибудь о принце? Он часто говорил, что обедает в «Сент-Ройяле», так что, возможно, вы видели его… а может, даже успели познакомиться с ним; он и в самом деле, если позволите мне такую откровенность, мужчина – прошу меня простить – падкий до прекрасных дам.

Он глотнул еще вина. Они не ответили. Мисс Пул нагнулась и шепнула что-то на ухо мадам ди Лакер-Сфорца. Та кивнула. Мисс Пул откинулась к спинке стула и пригубила еще вина. Миссис Марчмур наблюдала за ним. Он ничего не мог с собой поделать – заглянул ей в глаза и почувствовал прилив наслаждения, вспомнив (по своим собственным ощущениям!), как это было сладко – войти в нее. Он откашлялся.

– Миссис Марчмур, вы знаете принца?

* * *

Прежде чем она успела ответить, дверь за ними открылась и вошли два человека. Свенсон вскочил на ноги и повернулся к ним, хотя никто из них не удостоил его взглядом. Первый из них был высокий, стройный, с большим лбом и ежиком коротких волос, на нем была красная форма и черные сапоги; судя по нашивкам на его воротнике, он имел звание полковника. Он протянул официанту свою шинель и медный шлем и направился прямо к мадам ди Лакер-Сфорца, взял ее руку и наклонился с поцелуем. Он кивнул двум другим женщинам и сел рядом с миссис Марчмур, которая уже наливала ему бокал вина. Второй человек подошел к столу с другой стороны и, миновав Свенсона, сел рядом с мисс Пул. Он поцеловал руку мадам ди Лакер-Сфорца после полковника, но с меньшей самоуверенностью, потом сел, налил себе вина и без малейших церемоний отпил большой глоток. Его длинные жирные, светлые с темными прядями волосы были зачесаны назад за уши, модное пальто было помято, и вообще человек этот производил впечатление некоего предмета, прежде ухоженного (например, дивана), но теперь выставленного под дождь. Свенсон видел людей такого рода в университете и теперь спрашивал себя – не ученый ли этот человек, а если да, то что он делает в этой компании.

Заговорила мадам ди Лакер-Сфорца:

– Полковник Аспич и доктор Лоренц, я рада представить вам доктора Свенсона, он из Макленбургского герцогства, прибыл сюда с дипломатической миссией принца Карла-Хорста фон Маасмарка. Доктор Свенсон, полковник Аспич – командир четвертого драгунского полка, недавно произведенный – это большая честь, – а доктор Лоренц – почтеннейший член Королевского института науки и исследований.

Свенсон кивнул обоим и поднял бокал. Лоренц воспользовался случаем, чтобы еще раз от души приложиться к стаканчику – он допил его содержимое и налил себе еще. Аспич оглядел Свенсона придирчивым взглядом. Свенсон знал, что смотрит на человека, заменившего Траппинга (он сразу же узнал форму), и прекрасно понимал, что тот не может не чувствовать некоторую неловкость в связи с обстоятельствами своего повышения, если не в связи (с учетом того, что тело так и не было найдено) с другими, более красноречивыми причинами. Свенсон решил прозондировать почву.

– Я имел честь познакомиться с предшественником полковника Аспича – злополучным полковником Траппингом в обществе моего принца в тот самый вечер, когда полковник, кажется, исчез. Я очень надеюсь, что тайна его исчезновения вскоре будет разгадана.

– Мы все скорбим в связи с этой утратой, – пробормотал Аспич.

– Должно быть, нелегко принимать командование в таких обстоятельствах?

Аспич смерил его свирепым взглядом.

– Приказ есть приказ.

– Доктор Лоренц, – по-светски легко вмешалась в беседу мадам ди Лакер-Сфорца, – вы, кажется, бывали в Макленбурге.

– Бывал, – ответил тот голосом глуховатым и гордым. – Это было зимой. Темно и холодно – вот все, что я могу сказать.

– И что вас туда привело? – вежливо спросил Свенсон.

– Даже не помню толком, – ответил Лоренц, обращаясь к своему стакану.

– Они делают великолепные пудинги, – хихикнула мисс Пул, ее смех подхватила миссис Марчмур.

Свенсон скользнул взглядом по лицу женщины. То, что поначалу показалось ему ожогами, теперь выглядело совсем иначе – кожа не была натянута, как на месте раны, а странным образом обесцвечена, словно женщина подверглась воздействию какой-нибудь слабой кислоты или даже сделала себе какую-нибудь временную татуировку, например раствором хны. Но нет, такое не могло быть сделано специально – уж слишком оно уродовало лицо, – и он тут же отвел глаза, не желая показаться невежливым. Он встретил взгляд мадам ди Лакер-Сфорца, наблюдавшей за ним.

– Доктор Свенсон, – спросила она, – вы любите игры?

– Смотря о каких играх идет речь, мадам. Если вы говорите об азартных играх, то их я не люблю.

– Пожалуй, о них-то я и говорю. А вы, полковник Аспич?

Аспич поднял глаза – он не слышал их разговора. И тут Свенсон, потрясенный, понял, что правая рука миссис Марчмур не видна, но, судя по углу плеча, ладонь ее должна находиться как раз в паху полковника. Аспич откашлялся и нахмурился, пытаясь сосредоточиться. Миссис Марчмур (и, кстати, мадам ди Лакер-Сфорца тоже) с блаженно-невинным интересом смотрели на него.

– Склонность к азартным играм – это часть истинной природы мужчины, – заявил он. – Или по меньшей мере солдата. Ничто нельзя приобрести без готовности потерять – полностью или частично. Даже при самой великой победе есть жертвы. На определенном уровне отказ поставить на карту судьбу превращается в трусость. – Он отхлебнул вина, пошевелился на своем стуле, избегая смотреть на миссис Марчмур (чья рука так и оставалась под столом), и повернулся к Свенсону. – Я ни в коей мере не хочу бросить тень на вас, доктор, поскольку ваш конек, видимо, – спасение жизней.

Мадам ди Лакер-Сфорца мрачно кивнула и обратилась к другому человеку:

– Доктор Лоренц?

Доктор пытался заглянуть за край столешницы, глядя куда-то выше живота Аспича, словно, сосредоточившись, он мог устранить препятствие своему взгляду. Не отводя глаз от Аспича, он сделал еще один большой глоток (Свенсон поразился способности этого человека отрешаться от всего, что его не интересовало) и пробормотал:

– Говоря откровенно, игры – это иллюзия, потому что в процентном отношении существует некая вероятность выигрыша, вполне предсказуемая, если набраться терпения, – чисто математический расчет. Нет, риск, конечно, есть, потому что вероятность допускает разные исходы, но результат можно легко вычислить, и со временем умный игрок выиграет, если только он или она (почему бы и нет?), – тут он бросил взгляд в сторону мадам ди Лакер-Сфорца, – действует рационально.

Он сделал еще один глоток, и в этот момент мисс Пул дунула ему в ухо. Доктор Лоренц поперхнулся от удивления и прыснул вином на стол. Остальные разразились смехом. Мисс Пул взяла салфетку и вытерла разрумянившееся лицо Лоренца, а мадам ди Лакер-Сфорца налила в его стакан еще вина. Свенсон заметил, что из вида исчезла левая рука полковника Аспича, а потом миссис Марчмур немного поерзала на своем стуле. Свенсон проглотил слюну – что он здесь делает? Он снова встретился глазами с мадам ди Лакер-Сфорца, которая с улыбкой наблюдала за ним.

– А вы, мадам? – спросил он. – Мы еще не слышали вашего мнения. Я так полагаю, что вы не случайно затронули эту тему.

– Как это по-немецки, доктор, – «ви сразу прать пыка за рога». – Она отхлебнула вина и улыбнулась. – Что касается меня, то тут все очень просто. Я никогда не играю на то, что мне дорого, но готова без оглядки ставить на карту все, что нет. Мне, конечно, повезло, поскольку мне мало что дорого, и потому подавляющая часть мира для меня окрашена в тона… за неимением лучшего слова, игры. Но смею вас заверить, серьезной игры.

* * *

Она не сводила взгляда со Свенсона, и выражение ее лица было спокойное, веселое. Он никак не мог понять, что происходит в этой комнате. Слева от него полковник Аспич и миссис Марчмур, не таясь, ощупывали друг дружку под столом. Справа от него мисс Пул лизала ухо доктора Лоренца, доктор тяжело дышал, покусывая нижнюю губу, и с такой силой сжимал стакан, что казалось, тот вот-вот треснет. Свенсон снова посмотрел на мадам ди Лакер-Сфорца. Она не обращала внимания на остальных, и Свенсон понял, что этих двоих просто отвлекли. Ее внимание было отдано ему одному. Его впустили сюда по какой-то неизвестной ему причине.

– Вы знаете меня, мадам… вы знаете и моего принца.

– Может быть.

– И вы знаете, где он?

– Я знаю, где он может быть.

– И вы скажете мне?

– Может быть. Вы его опекаете?

– Это моя обязанность.

Она улыбнулась:

– Доктор, боюсь, что я должна потребовать от вас откровенности.

Глаза Аспича были закрыты, он тяжело дышал. Мисс Пул запустила два пальца в рот Лоренцу.

– Он просто как бельмо на глазу, – быстро сказал Свенсон. – Будь моя воля – выпорол бы его как следует.

Мадам ди Лакер-Сфорца засияла широкой улыбкой.

– Так-то лучше.

– Мадам, я не знаю ваших целей…

– Я всего лишь предлагаю обмен. Я ищу кое-кого, вы тоже ищете кое-кого.

– Я должен немедленно найти принца.

– Хорошо… и если… потом… вы попытаетесь мне помочь, я отнесусь к этому с большой благосклонностью.

Свенсон всем своим существом противился происходящему (остальные, казалось, не видели ничего вокруг), но не мог найти никаких непосредственных оснований для отказа. Он вгляделся в ее распахнутые фиолетовые глаза и обнаружил, что они совершенно непроницаемы.

– И кого же вы хотите найти?

* * *

Он помнил, что воздух в лаборатории был насыщен озоном, вонью горелой резины и каким-то характерным запахом – Свенсон никак не мог его распознать: смесь серы, натрия и металлический привкус жженой крови. Принц, ссутулившись, безвольно сидел на большом стуле, по одну сторону от него стоял Граббе, по другую – Ксонк. В другом конце комнаты стоял граф д'Орканц в кожаном фартуке и кожаных рукавицах до локтей, за ним находилась приоткрытая металлическая дверь – может быть, именно оттуда они только что вынесли Карла-Хорста? Свенсон вытащил пистолет и помог принцу подняться – тот хотя и был в сознании, но на ногах стоял нетвердо и явно не мог ни говорить, ни (к радости Свенсона) протестовать. Внизу лестницы он увидел странную фигуру в красном, помахивавшую ему рукой, пока он спускался. Этот человек, тоже вооруженный, похоже, был здесь таким же незваным гостем, как и Свенсон, у которого, однако, не было времени размышлять над всем этим. Охранники последовали за ним во двор и даже на улицу, где ему повезло – он сразу же нашел свободный экипаж. И только вернувшись в представительство, в ярком свете газового светильника в комнате принца, когда позади остались сумерки коридоров и темень внутри экипажа, он увидел эти круговые ожоги. В тот момент он был слишком занят – сначала пытался определить состояние принца, потом отваживал Флаусса – и никак не мог связать то, что происходило в отдельном кабинете «Сент-Ройяла», с событиями в лаборатории института, а в еще меньшей мере прибавить к этому исчезновение Траппинга в особняке Вандаариффа. А теперь, сидя за кухонным столом и слыша вокруг себя звуки подготовки к выезду в город, он понял, что откладывать дальше нельзя.

Он больше ничего не сказал Блаху или Флауссу – им он не доверял и только радовался тому, что они отбывают вместе, так как не доверяют друг другу. Несомненно, мадам ди Лакер-Сфорца была связана с миссис Марчмур, которая получила такие же шрамы, что и принц. Но почему Свенсону было позволено прервать эту процедуру? И если мадам ди Лакер-Сфорца не была в союзе с людьми из института, то как тогда быть с синей стеклянной карточкой, изображающей сцену, явно происходившую в отеле «Сент-Ройял» и несомненно связывавшую ее со всеми этими событиями? Свенсон потер глаза, заставляя себя вернуться к вопросу более насущному. Кто из этих двоих (Граббе или мадам ди Лакер-Сфорца) имел основания так ловко похитить принца из представительства?

* * *

Он одним глотком допил вино и оттолкнул стул от стола. На верхних этажах все, казалось, было погружено в тишину. Он машинально вернул остатки еды в буфет, стакан и нож положил на стойку, чтобы их вымыли, вытащил еще одну сигарету, прикурил, найдя на кухне спичку, которую потом кинул в камин. Свенсон затянулся, наморщил лоб, снимая с языка крошку табака. Имя, которое назвала мадам ди Лакер-Сфорца, – Изобела Гастингс – было ему незнакомо. Он ничего не знал о привычках городских шлюх (кроме тех, с которыми познакомился в ходе поисков не способного о себе позаботиться принца), но не думал, что это имеет какое-то значение. Если она решила просить об услуге такого человека, как он, то, наверно, поисками, кроме него, занимались и другие. Это означало также, что их поиски завершились неудачей и ее информация была ошибочной. Он постарался не думать об этом деле – вряд ли она ожидала, что он будет заниматься этим в такой момент, независимо от их договоренностей.

Свенсон вышел во двор, на ходу натягивая на себя пальто, при этом ему пришлось перекинуть свой медицинский саквояж из одной руки в другую. Он встал под открытым небом и застегнул пальто одной рукой, оглядывая представительство, в котором воцарилась тишина. Флаусс и Блах уехали, не сказав ему ни слова. Он знал, что должен вести поиски самостоятельно, но не мог решить: куда ему следует направиться? В «Сент-Ройяле» принца наверняка не было (хотя бы потому, что Свенсон открыто заявился туда прошлым вечером), как не было его наверняка по той же самой причине и в институте. Он тряхнул головой, поняв вдруг, что и «Сент-Ройял», и институт (места и там и здесь предостаточно) идеально подходят для того, чтобы спрятать принца, именно потому, что он уже искал его там. Далее, если его похитили заговорщики, то принц может быть где угодно – у Граббе и Ксонка наверняка есть уйма мест, где можно спрятать человека от людских глаз. Свенсон не мог искать принца в одиночестве и надеяться при этом, что найдет его. Он должен был отыскать кого-нибудь из этих людей и развязать им язык.

Дойдя до ворот, он кивнул охраннику, вышел на улицу и остановился в ожидании свободного экипажа, взвешивая в уме возможные варианты. Он отмел Вандаариффа – Блах и Флаусс уже видели его, – как отверг он и мадам ди Лакер-Сфорца. Он сомневался в том, что сможет применить к ней то насилие, которое, скорее всего, могло потребоваться. Оставались Граббе, Ксонк и граф д'Орканц. Всех прочих он оставил в стороне – других женщин, Аспича, Лоренца, помощника Граббе. Любые попытки заняться ими потребуют больше времени, поскольку он не имел ни малейшего представления, где их искать. Но принц обедал в домах Граббе, графа и Ксонка, а потому Свенсон тщательнейшим образом запомнил расписание принца и вместе с ним и их адреса. Доктор вздохнул и застегнул верхнюю пуговицу на воротнике. Было уже за полночь, холодно, на улице никого. Если ему придется идти пешком, то к ближайшему из трех домов – к особняку Гаральда Граббе на Адриан-Сквер.

* * *

Ему потребовалось полчаса быстрой ходьбы, чтобы согреться. На улицах висел густой туман, и город был холодным и сырым, но Свенсон чувствовал себя хорошо, потому что привык к такой погоде у себя на родине. Добравшись до Адриан-Сквер, он обнаружил, что в доме темно. Свенсон поднялся по ступенькам и постучал в дверь дома номер 14, потом засунул правую руку в карман и сомкнул пальцы на рукояти револьвера. На стук никто не ответил. Он постучал еще раз. Безрезультатно. Он спустился на улицу, зашел за ближайший угол и увидел проулок для служебного подъезда к черным ходам домов, фасадами выходивших на площадь, проулок был перекрыт решетчатыми воротами на замке. Замок оказался незакрытым, и Свенсон вошел и двинулся по узкой дорожке.

Дом Граббе был средним из трех. Туман вынуждал Свенсона идти медленно и до смешного близко подходить к домам, чтобы понять, где начинается один и кончается другой, уже не говоря о том, чтобы обнаружить дверь черного хода. Света не было. Глядя на окна, Свенсон чуть не упал, споткнувшись о брошенную тележку; он едва сдержал крик удивления и потер коленку. За тележкой были каменные ступени, ведущие в подвал или, может быть, в кухню. Он поднял голову – это, судя по всему, был дом Граббе. Он сжал пистолет в кармане и стал спускаться к двери, которая оказалась открытой. Он тихо вытащил пистолет и опустился на корточки, проглотил слюну и толкнул дверь. Никто в него не выстрелил, и он счел это хорошим началом своей новой карьеры домушника.

В комнате за дверью было темно и тихо. Свенсон осторожно вошел внутрь, оставив дверь открытой. Он снова сунул пистолет в карман и залез в другой – за спичками, зажег одну о ноготь большого пальца (спичка в тишине ночи вспыхнула с оглушительным звуком) и оглянулся. Он находился в кладовке. На полках стояли кувшины и коробки, банки и ящики, на полу стояли клети, бидоны, бочки, – а в другом конце комнаты он увидел еще одну лестницу. Свенсон загасил спичку, бросил ее и пошел к лестнице. Он снова вытащил пистолет из кармана и стал подниматься по лестнице, осторожно перешагивая со ступеньки на ступеньку. Ступеньки не скрипели. На вершине лестницы была еще одна дверь – широко открытая. Когда его голова оказалась на уровне двери, он заглянул в нее, но ничего не увидел – от света спички его ночное зрение сошло на нет. Он прислушался и замер на миг, чтобы еще раз оценить, что делает, – насколько глупым и опасным кажутся его поступки. Если бы он мог придумать другой способ, то прибег бы к нему. А пока он очень надеялся, что ему не придется стрелять в какого-нибудь героического слугу или вызвать вопль страха миссис Граббе (да и есть ли она – миссис Граббе?). Он перешел с лестницы в комнату, ступая медленно, рассуждая про себя – стоит или не стоит зажигать еще одну спичку. Он вздохнул и снова засунул пистолет в карман – меньше всего ему хотелось наткнуться на какую-нибудь фарфоровую лампу или хрустальную горку – и вытащил еще одну спичку.

Он услышал голоса внизу – в кладовке.

Быстро двигаясь, Свенсон чиркнул спичкой, загораживая ее, насколько это у него получалось, другой рукой (в которой он держал медицинский саквояж), и пошел тихо и прямо по комнате к ближайшей двери. Он оказался на кухне, где на столе перед собой увидел мертвеца, укрытого целиком, кроме лилового лица. Свенсон развернулся (шаги по лестнице приближались) и увидел в другом конце кухни еще одну дверь. Спичка обжигала его пальцы. Он обогнул стол и устремился к двустворчатой двери. Перед тем как загасить спичку, он мельком увидел обеденный стол, бросил спичку, сунул обожженный палец в рот, остановил дверь и, пригибаясь, бесшумно пошел к дальнему концу стола. Шаги достигли кухни. Он услышал голоса двух человек, а потом отчетливый хлопок – из бутылки вытащили пробку.

* * *

– Ну вот, – сказал первый голос – тот, что казался весьма довольным собой. – Я же говорил, что у него найдется что-нибудь приличное. Где тут стаканы?

В ответ раздалось позвякивание стекла, еще позвякивание, а потом бульк-бульк наливаемого вина. Первый человек заговорил опять:

– Как вы думаете, мы можем включить свет?

– Заместитель министра… – начал второй голос…

– Да, я знаю… хорошо… ну да и бог с ним. Хватит, я уже насмотрелся на этого типа, больше не хочу. Какая трата времени. Когда он должен появиться?

– Посыльный сказал, что перед встречей с нами у него есть одно дело.

Первый вздохнул. Свенсон услышал звук зажигаемой спички – в просвете под дверью появилось желтоватое сияние, а потом пыхтение человека, раскуривающего сигару.

– Вам дать, Баскомб? – спросил первый.

Свенсон принялся рыться в памяти. Он встречался с массой людей за последние недели, слышал множество фамилий – не было ли среди них Баскомба? Он не мог вспомнить… вот если бы его удалось увидеть…

– Нет, спасибо, сэр, – ответил Баскомб.

– Оставьте вы это «сэр», – рассмеялся первый человек. – Оставьте это для графа, хотя, думается мне, вы вскоре станете одним из них. Что вы чувствуете в связи с этим?

– Ей-богу, не знаю. Это все происходит так быстро.

– С искушениями так всегда бывает, а?

Баскомб не ответил, и они на некоторое время замолчали – прикладывались к своим стаканам. Свенсон ощутил запах сигары. Отличной сигары. Он облизнул губы. Ему отчаянно захотелось закурить. Ни одного, ни другого голоса он не узнал.

– У вас есть какой-нибудь опыт обращения с трупами? – спросил первый голос с веселой ноткой.

– Вообще-то этот у меня первый, – ответил второй, и Свенсон по тону почувствовал: человек знает, что его подначивают, но пытается не подавать вида. – Мой отец умер, когда я был гораздо моложе…

– И, конечно, ваш дядюшка. Его тело вы видели?

– Нет, не видел. Еще не видел… но, конечно, увижу… на похоронах.

– К этому привыкаешь, как и ко всему остальному. Спросите у любого солдата. – Свенсон снова услышал бульканье разливаемого вина. – Ну ладно, что там после трупов… как насчет женщин?

– Не понял?

Человек прыснул со смеху.

– Да не будьте вы такой вареной рыбой – неудивительно, что вы у Граббе в любимчиках. Вы не женаты?

– Нет.

– Обручены?

– Нет, – неуверенно ответил голос. – Я был… но нет, ничего серьезного. Я же говорю, все эти перемены произошли так быстро…

– Тогда, значит, бордели?

– Нет-нет, – сказал Баскомб профессионально спокойным тоном, по которому Свенсон узнал в нем завзятого дипломата. – Как я уже сказал, мои чувства всегда, гм-м-м, всегда были подчинены долгу…

– Так вы любите мальчиков?

– Мистер Ксонк! – резко прозвучал другой голос, в котором слышалось скорее раздражение, чем потрясение.

– Да я ведь только спрашиваю. И потом, когда попутешествуете столько, сколько я, вы уже ничему не будете удивляться. В Вене, например, есть тюрьма, которую можно посетить за небольшую плату, ну как если бы вы отправились в зоопарк, с той лишь разницей, что пришлось заплатить чуть больше пфеннигов…

– Но, мистер Ксонк, вы, конечно… я прошу прощения… наше нынешнее дело…

– Неужели Процесс ничему вас не научил?

На это более молодой помолчал, из чего следовало, что вопрос, видимо, гораздо серьезнее того шутливого тона, каким он был задан.

– Конечно, – сказал он, – он полностью преобразил…

– Тогда выпейте еще вина.

Правильный ли это был ответ? Свенсон услышал бульканье наливаемого вина, Ксонк тем временем продолжил свои разглагольствования:

– Нравственная оценка – это то, что мы носим в себе… ее больше нигде не существует, поверьте мне. Вы понимаете? Есть свобода, и есть ответственность, а это, естественно, зависит от того, где вы находитесь, Баскомб. Более того, пороки подобны половым членам: большинство из них отвратительны на вид, но в то же время наш нам нравится. – Он хмыкнул, в восторге от собственного остроумия, сделал несколько больших глотков, выдохнул. – Полагаю, у вас нет никаких пороков, а? Но когда вы из Баскомба превратитесь в лорда Тарра и станете обладателем единственного месторождения синей глины в пределах пятисот миль, то позвольте вас заверить – они появятся, и очень скоро, уж поверьте моему опыту. Найдите себе какую-нибудь бабенку, женитесь, обзаведитесь домом, а там делайте что вашей душе угодно в других местах. Мой брат, например…

Баскомб хохотнул, но в его смешке была слышна горечь.

– Что такое? – спросил Ксонк.

– Ничего.

– Нет, вы уж ответьте.

Баскомб вздохнул.

– Клянусь, ничего… просто на прошлой неделе я все еще был… как я уже сказал, это не имеет значения…

– Постойте, постойте, если вы хотите рассказать историю, то нам понадобится еще одна бутылка. Идемте.

* * *

Свенсон услышал шаги – из кухни Баскомб и Ксонк вышли в коридор, а потом стали спускаться по лестнице в подвал. Он не решился воспользоваться случаем и выскользнуть из дома – он понятия не имел, где на самом деле находится винный погреб или как долго они там пробудут. Он мог попытаться найти парадный выход, но чувствовал, что положение у него идеальное, чтобы узнать побольше о происходящем, если только его не обнаружат. И тут Свенсон вспомнил. Баскомб! Это же помощник Граббе – худощавый, моложавый человек, всегда молчит, всегда слушает… и он собирается стать лордом! Свенсон упрекнул себя за невнимательность – он упускал ценнейшую информацию. Вытащив еще одну спичку, он осторожно вышел в двустворчатую дверь, прислушался – их еще не было слышно. Тогда он чиркнул спичкой и посмотрел на покойника на столе.

Тому было лет сорок, редкие волосы, чисто выбрит, тонкий заостренный нос. Лицо его было в кровоподтеках, четких, несмотря на смертельную бледность, губы растянуты в гримасе, обнажающей несколько сохранившихся желтых от курения зубов. Действуя быстро, чтобы успеть, пока горит спичка, Свенсон стянул с покойника простыню и чуть не вскрикнул. Руки человека от локтей были изборождены неровными венами жуткой сияющей синевы, выступающими над кожей, выпирающими из нее. На первый взгляд вены показались ему влажными, но, приглядевшись, Свенсон с ужасом понял, что на самом деле они стеклянные и что проходят они по предплечьям покойника, утолщаются, внедряются в плоть вокруг них, окостеневая там. Он стащил простыню еще ниже и от удивления уронил спичку. Руки у человека кончались кистями, которые были абсолютно синими, рваными, перебитыми, словно их переломали.

* * *

Внизу снова послышались шаги. Свенсон натянул простыню на место и вернулся в столовую; мысли его метались, возбужденные увиденным. Прошло еще несколько мгновений, и он услышал, как в коридор, а оттуда в кухню вошли люди.

– Еще один бокал, Баскомб, возьмите вон там, – раздался голос Ксонка; потом он обратился к третьему: – Я думаю, вы к нам присоединитесь… или, по крайней мере, ко мне, – Баскомб, кажется, не разделяет мою жажду. Вы всегда на все смотрите со стороны, правда, Роджер?

– Если вы настаиваете, – пробормотал новый голос. Свенсон затаил дыхание. Это был майор Блах, и Свенсон медленно засунул руку в карман и ухватился за рукоятку револьвера.

– Отлично. – Ксонк с хлопком вытащил пробку из бутылки и налил вина в бокалы. Он пил, издавая негромкие звуки удовольствия. – Прекрасное вино, правда? Черт, похоже, моя сигара погасла. – Свенсон увидел желтое сияние от спички. Пока она горела, Ксонк продолжал болтать: – А давайте-ка посмотрим на него – снимите эту тряпку, Баскомб. Вот вам пожалуйста – во всей его славе. Ну, что скажете, майор?

Ответа не последовало. Мгновение спустя спичка погасла.

– Мы почти об этом и говорили. Кажется, старик Граббе сказал: «Кровь стынет!» Только вот крови-то тут никакой и нет. – Ксонк гоготнул. – Находи удовольствие там, где можешь, – вот что я говорю.

– Что с ним случилось? – спросил Блах.

– А вы как думаете? Он мертв. Он был довольно ценен, вы разве не знаете – огромный опыт, обширные технические знания. Хорошо, что у нас все еще есть Лоренц, потому что, майор, я не очень уверен, что вы понимаете, кто именно несет ответственность за эту катастрофу, черт ее подери. Это вы, майор. Это вы, потому что вы не сумели нейтрализовать одного известного негодяя, который прервал нашу работу в самый деликатный момент. Точно так же вы не можете контролировать даже членов вашей дипломатической миссии… Я полагаю, вам известен человек, который забрал принца, размахивая пистолетом перед нашими физиономиями… Над этим можно было бы посмеяться, если бы это не создало проблемы для всех нас!

– Мистер Ксонк… – начал было майор Блах.

– Заткните ваш вонючий рот, – холодно рыкнул Ксонк. – Я не хочу слышать никаких извинений. Мне нужны мысли. Подумайте над вашими проблемами, а потом скажите нам, что вы собираетесь с этим делать.

В кухне воцарилась тишина, если не считать позвякивания бокала Ксонка. Свенсон был поражен. Он никогда не слышал, чтобы с Блахом кто-то так говорил, равным образом не мог он представить себе, что Блах будет реагировать на это иначе, чем с яростью.

Блах откашлялся.

– Для начала…

– Прежде всего, майор, – теперь это был голос Баскомба, не Ксонка, – речь идет об этом человеке из вашего представительства, о докторе принца, кажется?

– Да, – прошипел Блах. – С ним проблем не будет. Я вернусь сегодня и задушу его прямо в постели… спишем это на кого-нибудь… да и потом никто не будет этим интересоваться…

– Во-вторых, – прервал его Баскомб, – этот наглый тип в красном.

– Чань – его зовут Кардинал Чань, – сказал Блах.

– Он что – китаец? – спросил Баскомб.

– Нет, – прорычал Блах. Свенсон услышал издевательский смешок Ксонка. – Он был… Его так зовут из-за шрамов, судя по всему… Ему удалось убежать от нас. Он убил одного из моих людей и серьезно ранил еще двоих. Он ничтожество, злобный преступник без всякого воображения. Я отправил людей в места, где, как нам сообщили, он обычно бывает… Скоро мы его возьмем и…

– Доставьте его ко мне, – сказал Ксонк.

– Как вам будет угодно.

– В-третьих, женщина-шпионка Изобела Гастингс, – продолжал Баскомб.

– Мы ее не нашли. Ее никто не смог найти.

– Но где-то она должна быть, майор, – сказал Баскомб.

– В борделях, куда меня направили, ее не знают…

– Тогда попробуйте поискать в отелях! – воскликнул Ксонк. – Поищите в меблированных комнатах!

– Я не знаю город, как его знаете вы…

– Дальше, – пролаял Ксонк.

– И в-четвертых, – ровным голосом продолжал Баскомб (Свенсон не мог не восхищаться выдержкой этого человека), – мы должны позаботиться о возвращении вашего принца.

Свенсон напряг слух (ради этого он и пришел сюда), но в кухне воцарилось молчание. А потом раздался гневный голос Блаха.

– Что это вы такое говорите? – взорвался он.

– Все очень просто… нам еще предстоит большой объем работ. До свадьбы, до того дня, когда мы сможем вернуться в Макленбург…

– Нет-нет… почему вы это говорите? Вы уже забрали его… не поставив меня в известность! Вы его забрали несколько часов назад!

Снова молчание. Блах быстро объяснил, что произошло в представительстве, – бегство на крышу, забаррикадированная дверь… потом как они с Флауссом обратились с жалобами и просьбой о помощи к лорду Вандаариффу, который обещал сделать, что в его силах.

– Я, конечно же, все это время считал, что похитили его вы, – сказал Блах, – хотя я понятия не имею, как это было сделано. На кухне снова наступило молчание.

– Нет у нас вашего принца, – сказал наконец Ксонк тихим, спокойным голосом. – А теперь – в-пятых. Блах, вы продолжите поиск этого Чаня и той женщины – Гастингс. Мы найдем принца. Баскомб будет на связи. В-шестых… да, еще и в-шестых. – Он замолчал на мгновение, чтобы проглотить остатки вина из стакана. – Вы поможете нам вытащить беднягу Крунера из кухни миссис Граббе. На реке они уже, наверно, приготовили что-нибудь. Мы возьмем ваш экипаж.

* * *

Двадцать минут спустя Свенсон стоял на кухне один, глядя на пустой стол и куря сигарету. Он открыл свой медицинский саквояж, нашел в нем пустую стеклянную банку и вытащил из нее пробку, потом зажег спичку и наклонился над столом, внимательно разглядывая его. У него ушло несколько спичек, прежде чем он нашел то, что искал, – маленькие осколки чего-то похожего на синее стекло. С помощью маленькой кисточки он смел осколки в банку, закрыл ее пробкой и всунул банку назад в саквояж. Он понятия не имел, что это такое, но не сомневался: сравнение со стеклянной карточкой принца будет полезным. Он захлопнул саквояж. В представительство вернуться он не мог. Он не знал, сколько может оставаться там, где находится, вероятно, ему уже следовало давно уйти отсюда? По крайней мере, теперь он знал своих врагов или часть из них – ни Ксонк, ни Баскомб не назвали мадам ди Лакер-Сфорца. Может быть, похищение принца – дело ее рук, подумал Свенсон. Но она тоже искала эту Гастингс – интересы разных людей зловеще переплетались. Правда, один из них упомянул доктора Лоренца так, будто тот был с ними заодно, но Свенсон собственными глазами видел доктора у мадам ди Лакер-Сфорца. Может быть, каждый из них злоумышлял против всех остальных, но до определенного момента все они поддерживали дружеские отношения. Где-то в доме три раза пробили часы. Свенсон взял свой саквояж и вышел.

Теперь ворота проулка были заперты, и он перебрался через них с неловкостью человека, не привыкшего к подобным упражнениям в такой час. В городе все еще стоял густой туман, на улицах было темно, и Свенсон не знал, куда ему направиться. Он пошел в сторону от представительства в направлении Серкус-Гарден и центра города, стараясь держаться в тени и заставляя свой усталый мозг работать. Да, принц подвергался опасности, решил Свенсон, но не смертельной. И в то же время холодок пробежал у Свенсона по коже, когда он услышал упоминание Ксонка о «Процессе». Может это каким-то образом быть связано с ожогами на лице? В этом было что-то от языческого ритуала, от тотемных знаков или, мрачно подумал он, от клеймения скота. Покойный Крунер явно участвовал во всем этом – тут и наука была замешана, именно поэтому дело и происходило в институте, у Лоренца. А вот кто не был замешан, если не считать самого Свенсона? Ответ он нашел довольно быстро: Изобела Гастингс и опасный человек в красном, этот самый Чань. Он должен найти их, прежде чем это сделает майор Блах. Возможно, они даже знают, где найти принца.

Свенсон шел дальше и дальше, его сапоги скользили по мокрым булыжникам мостовой. Мысли его начали путаться, промозглый туман напоминал ему о времени, проведенном им в Варнемюнде, о холодном пирсе, о снеге, бесшумно падающем в море. Он вспомнил, как мальчишкой отправился в зимний лес, как сел в своем теплом пальто под сосной и уставился в высокие ветки. Он не знал, сколько просидел там, мысли его путались, возможно, он был близок к опасному сну, но в этот момент вдруг осознал, что замерзает, что тепло уходит из его тела в снег и в морозный воздух. Лицо у него онемело. Случилось это настолько постепенно, а мысли его были так далеко, что он даже забыл имя девушки, из-за которой отправился туда, но когда он заставил свои окоченевшие конечности двигаться – поднялся сначала на колени, потом встал и неуверенно зашагал, на него снизошло озарение: он увидел всю свою жизнь (и жизнь всех людей), спрессованную в мгновения, в ходе которых тепло медленно, неумолимо рассеивалось, окруженное стеной бесчувственного и прекрасного льда.

* * *

Он остановился и огляделся. Большие ворота, ведущие на Серкус-Гарден, были справа, а слева – Мраморные пруды. Ему нужно было принимать решение. Если он пустится на поиски человека в красном, Чаня, и ему повезет найти его убежище, то он, скорее всего, столкнется с солдатами майора Блаха. Поиски Изобелы Гастингс потребуют знания городских отелей и доходных домов, а у него таких знаний просто нет. У заговорщиков – Граббе, Ксонка и д'Орканца, – по их же собственным словам, принца не было. При том что он не очень верил в себя, наилучшим выбором, который приходил ему на ум, была мадам ди Лакер-Сфорца в отеле «Сент-Ройял», хотя он и страшился этого, хотя нервы его натягивались как струны при одной этой мысли. Он был всего в нескольких минутах пути от этого отеля; возможно, ему откроют дверь даже в такой час?

Из окон отеля все еще лился свет, но улица рядом с ним была пуста. Свенсон подошел к дверям – они оказались заперты. Он даже не успел постучать в стекло, как увидел портье, идущего по холлу со связкой ключей. Свенсон подергал за дверь ручку, и это не осталось незамеченным. Человек отпер дверь и приоткрыл ее.

– Чем могу служить?

– Прошу прощения, я понимаю – час поздний… я ищу… я доктор, мне необходимо поговорить с одним из ваших постояльцев, с некой мадам ди Лакер-Сфорца.

– А, с графиней?

– Да.

– Это невозможно. Вы доктор?

– Меня зовут Свенсон… Она меня наверняка примет…

– Да, доктор Свенсон. Нет, к сожалению, это невозможно.

Портье посмотрел куда-то мимо Свенсона на улицу и издал резкий щелкающий звук языком – такой производит кучер, погоняя лошадь. Свенсон повернулся, чтобы посмотреть, к кому он обращается. Из тени на другой стороне улицы в ответ на этот звук вышли четыре человека. Свенсон узнал их по плащам – охранники института. Он снова повернулся к двери – портье закрыл ее и теперь запирал. Свенсон постучал кулаком по стеклу – портье проигнорировал его. Свенсон повернулся к четверке людей на улице. Они стояли большим полукругом посреди дороги, перекрывая ему пути к отступлению. Рука его нырнула в карман и нащупала там револьвер.

– В этом нет нужды, доктор, – раздался резкий, хрипловатый голос справа от него.

Свенсон посмотрел туда и увидел широкоплечую, устрашающую фигуру графа д'Орканца, который стоял в тени в стороне от окна. На нем был цилиндр и тяжелая шуба, в правой руке он держал трость с серебряным набалдашником и смотрел на Свенсона холодным, оценивающим взглядом.

– Он может понадобиться вам позднее, – произнес граф, – а сейчас, позвольте вас заверить, у нас есть более насущные проблемы для обсуждения. Я надеялся, что вы появитесь здесь, и вы не разочаровали меня… Хорошее начало нашего разговора. Не хотите прогуляться со мной?

Не дожидаясь ответа, граф развернулся и зашагал в туман. Свенсон посмотрел на охранников, проглотил комок в горле и поспешил за графом.

– Зачем вы ждали меня? – спросил Свенсон, поравнявшись с графом.

– А зачем вам понадобилась графиня в такой неподобающий час?

Свенсон, судорожно ища ответ, повернул голову – четверо мужчин шли в нескольких ярдах за ними.

– Можете не отвечать, – прошептал д'Орканц. – У всех у нас есть свои тайны. Не сомневаюсь, что у вас были достаточные к тому основания. Когда я обратил внимание, что вы состоите в миссии принца, я вспомнил ваше имя – вы автор весьма ценной статьи о последствиях обморожений?

– Да, я автор этой статьи, уж не знаю, насколько она ценная…

– Главное, что вас заинтересовало, если я не ошибаюсь, это любопытное сходство между повреждениями тканей, подвергшихся воздействию крайне низких температур, и ожогами.

– Верно.

Граф мрачно кивнул:

– Именно поэтому я вас и ждал.

* * *

Он повел Свенсона по ухоженной боковой дорожке с восточной стороны обнесенного стеной сада. Они остановились у деревянной двери в сводчатой нише, д'Орканц отпер замок, и они вошли внутрь. Они оказались в саду на густой, мягкой траве; Свенсон услышал, как следом за ними вошли охранники и закрыли дверь. Вокруг них были громадные вазы и клумбы, нависали ветви деревьев. Наверху было окутанное туманом небо. Он поспешил за графом, успевшим уйти вперед к большой сверкающей оранжерее, нечеткие очертания окон которой рассеивали свет, льющийся изнутри. Граф отпер стеклянную дверь и вошел внутрь, придержав ее для Свенсона, который сразу же оказался в клубах влажного едкого теплого воздуха. Д'Орканц закрыл за ними дверь, оставив четырех охранников в саду. Он кивнул на ближайшую вешалку:

– Вам лучше снять пальто.

Граф, на ходу пересекая оранжерею (только тут Свенсон понял, что ее пол устлан ковром), подошел к большой, плотно занавешенной кровати с балдахином, стащил с себя шубу, положил ее, шляпу и трость на небольшой деревянный столик и осторожно заглянул сквозь просвет в занавесях – смотрел он туда минуты две, и лицо его оставалось бесстрастным. Свенсон чувствовал, как пот струится по его телу. Он поставил свой медицинский саквояж и, чувствуя увесистый пистолет в кармане, стащил с себя пальто. Ему не хотелось расставаться с оружием, но, с другой стороны, он не рассчитывал, что ему удастся отбиться от д'Орканца и всех охранников. Бросив на Свенсона взгляд, д'Орканц сделал движение рукой, приглашая его подойти к кровати, и, когда тот приблизился, отдернул занавес.

На кровати под тяжелыми одеялами лежала дрожащая женщина с закрытыми глазами. Она была бледна и прерывисто дышала. Свенсон бросил взгляд на графа:

– Она спит?

– Не думаю. Если бы у нее была высокая температура, я бы сказал, что это лихорадка. Но поскольку температуры у нее нет, то…

– Может быть, вы посмотрите, доктор? Прошу вас…

Он отошел в сторону от кровати, одновременно раздвигая занавеси.

Свенсон наклонился, разглядывая лицо женщины. Ему показалось, что в ее чертах есть что-то азиатское. Он приподнял ее веки, пощупал пульс на шее, отметил с тревогой синеву губ и языка и с еще большим беспокойством – отметины на шее и лице, подобные тем, что может оставить на коже осьминог. Он нашел ее руку под одеялами, почувствовал ее холод, нащупал пульс и на запястье. Он увидел, что кожа на кончиках ее пальцев содрана, потянулся через кровать, взял другую руку – пальцы на ней были такие же. Свенсон стянул с нее одеяло до талии. Женщина была голая, и синева распространялась по всему ее туловищу. Он почувствовал движение сбоку – граф принес его медицинский саквояж, из которого Свенсон вытащил стетоскоп, прослушал легкие женщины, потом повернулся к графу:

– Она не была в воде?

– Нет, – отрезал граф.

Свенсон нахмурился, прислушиваясь к ее затрудненному дыханию. Оно было точно таким, какое бывает у спасенных утопленников. Он залез в свой саквояж за ланцетом и термометром. Он собирался измерить ей температуру и взять немного крови.

* * *

Минут сорок спустя Свенсон вымыл руки и принялся протирать глаза. Он поднял голову посмотреть, не занимается ли рассвет, но небо все еще было темным, потом зевнул, пытаясь вспомнить, когда в последний раз ему доводилось не спать целую ночь, – в любом случае это было, когда он был помоложе и покрепче. К нему подошел граф с белой фарфоровой чашкой.

– Кофе с бренди, – сказал он, протянул чашку Свенсону и возвратился к столу, чтобы взять свою чашку.

Кофе был горячий, черный, немного пережженный, но идеальный на вкус. Кофе с бренди – довольно большое количество бренди на такую маленькую чашку, – именно это ему и требовалось. Он сделал еще один большой глоток, допивая чашку до дна, и отставил ее в сторону.

– Спасибо, – сказал он.

Граф д'Орканц кивнул, потом обратил взгляд на кровать.

– Каково ваше мнение, доктор? Возможно ли выздоровление?

– Будь у меня больше информации о происшедшем…

– Ну что ж, я могу вам сказать, что ее состояние – следствие несчастного случая, что она не была в воде… в этом я могу вас заверить, но тем не менее вода распространилась по ее организму. И это была не просто вода, доктор, а жидкость, имеющая особые свойства, энергетически заряженная жидкость. Женщина добровольно согласилась на эту процедуру. К моему величайшему сожалению, процедура была прервана. Направление тока жидкости поменялось, и женщина была – как бы это сказать – обезвожена.

– Это… я тут слышал… я видел у принца… шрамы… Процесс…

– Процесс? – Д'Орканц от волнения дал петуха, но тут же взял себя в руки. – Да, конечно же, принц… вы наверняка поговорили с ним, он наверняка был в таком состоянии, что ничего не мог скрыть. Это достойно сожаления.

– Вы должны понять, что в этом деле для меня на первом месте – защита принца, и мой долг добросовестного врача… и если это, – Свенсон сделал движение рукой в сторону женщины, чья бледная кожа чуть ли не светилась в свете лампы, – та опасность, которой вы подвергали Карла-Хорста…

– Я ничему его не подвергал.

– Но…

– Вы не знаете сути дела. Прошу вас, давайте говорить о женщине, доктор Свенсон.

От резкости его тона все вопросы застряли в горле Свенсона. Он отер пот с лица.

– Если вы читали мою статью так внимательно, что даже запомнили мое имя, то вы и сами все знаете. У нее все симптомы человека, вытащенного из ледяной воды, скажем, в зимней Балтике, после долгого в ней пребывания. При определенных температурах функции тела заметно замедляются, что может быть смертельно для организма, но может и оказывать консервирующее действие. Она жива, она дышит. Я не знаю, обратимы ли повреждения, полученные ее мозгом. Как не могу и сказать, очнется ли она когда-нибудь от этой… зимней спячки… И все же я… я должен спросить об этих отметинах на ее теле… что бы с ней ни сделали…

Д'Орканц поднял руку, и Свенсон замолчал.

– Можно ли что-нибудь сделать сейчас, доктор, – вот в чем вопрос.

– Нужно держать ее в тепле. Нужно дать ей выпить чего-нибудь теплого. Я бы предложил массаж, чтобы улучшить циркуляцию крови… все периферийно… но обратимы или необратимы повреждения, я сказать не могу.

Граф д'Орканц помолчал. Его чашка кофе так и осталась нетронутой.

– Еще один вопрос, доктор Свенсон… возможно, самый главный.

– Да?

– Видит ли она сны?

Свенсон был поражен вопросом, потому что в тоне графа прозвучало не только сочувствие – за внешней озабоченностью слышалась нотка холодного любопытства. Ответил Свенсон осторожно, бросив взгляд на кровать с балдахином.

– У нее постоянно движутся зрачки, но это не кататония… она без сознания, но не исключено, что в ее мозгу… возможны какие-то сновидения… возможен бред… возможно спокойное состояние.

Граф д'Орканц ничего не сказал, погрузившись на несколько мгновений в задумчивость. Потом он вернулся к реальности, поднял глаза.

– А теперь… Что же мне делать с вами, доктор Свенсон? Свенсон стрельнул глазами в сторону вешалки и шинели, в кармане которой лежал пистолет.

– Я ухожу…

– Вы останетесь там, где вы есть, доктор, пока я не решу иначе, – резко прошептал граф. – Вы мне помогли… и я бы хотел вознаградить подобное содействие. И тем не менее вы явно противостоите интересам, которые я должен блюсти.

– Я должен найти моего принца.

Граф д'Орканц тяжело вздохнул.

* * *

Свенсон искал какие-нибудь аргументы, но не знал, о чем ему можно, а о чем нельзя говорить. Он мог бы упомянуть Аспича или Лоренца, мадам ди Лакер-Сфорца или майора Блаха, он мог бы упомянуть карточку синего стекла, но сделает ли это его с точки зрения графа более полезным или более опасным? Было ли у него больше шансов остаться в живых, если он будет демонстрировать просто слепую верность принцу? Он не мог видеть, что происходит за стенами оранжереи, из-за того, что мерцающий свет отражался от стекла, а потому не знал, где находятся охранники. Даже если бы ему и удалось добраться до пистолета и вывести из игры д'Орканца – а тот, судя по его внушительной фигуре, был чрезвычайно силен, – то как ему справиться с остальными? Он не знал, где находится, он устал, у него не было безопасного места, где передохнуть, и он по-прежнему ничего не выяснил о местопребывании принца.

Свенсон посмотрел на графа.

– Вы не возражаете, если я закурю?

– Возражаю.

– Да?

– Ваши сигареты в вашей шинели, ведь так?

– Да.

– И скорее всего, рядом со служебным револьвером, которым вы размахивали немного раньше. Вам не кажется, что с того времени произошло много событий? Мы бы оба выглядели довольно комично, если бы последствия всех этих событий не были столь кровавыми. Вам приходилось убивать, доктор?

– Боюсь, что многие умерли под моими руками…

– На операционном столе – да, но речь о другом… как бы вы себя ни изводили укорами, это не ваша вина, и вам это известно. Вы прекрасно понимаете, о чем я вас спрашиваю.

– Да. Приходилось.

– Когда?

– В Бремене. Человек, который лишил невинности юную племянницу герцога, был так отвратителен. Я заставил его выпить яд. Я не горжусь случившимся. Только идиот стал бы этим гордиться.

– Он знал, что пьет?

– Нет.

– Я уверен, что кое-какие подозрения у него были.

– Возможно.

Свенсон вспомнил красное лицо того типа, сухие хрипы в его горле, закатившиеся глаза; потом Свенсон, чувствуя едкий запах желчи из его рта, вытащил из кармана упавшего на пол человека уличающие его письма. Это воспоминание преследовало его. Свенсон протер глаза. Ему было жарко – даже жарче, чем прежде, – атмосфера в оранжерее и в самом деле была удушающая. Во рту у него пересохло; он ощутил внезапный приток адреналина, посмотрел на графа, на пустую чашку кофе, потом – сколько времени ему потребовалось, чтобы повернуть голову? – на полную чашку графа на столе. Стол вдруг оказался над ним. Он упал на колени, смутно осознавая, что не почувствовал удара. Голова у него закружилась. Темная теплая волна сомкнулась над ним, и он исчез.

* * *

Он открыл глаза в темноте – назойливая тревога достучалась до него сквозь теплую шерстяную завесу сна. Он моргнул. Веки у него налились свинцом – не удержать, – и он снова сомкнул их. Но что-то пробудило его опять; все его тело сотрясалось, и теперь он воспринял больше из того, что говорили ему его чувства: грубая деревянная поверхность, соприкасавшаяся с его кожей, запах пыли и масла, звук колес и стук копыт. Он лежал в задке повозки, видя прямо перед собой в почти полной темноте занавеску. Повозка двигалась по булыжной мостовой, и тряска разбудила его раньше, чем он проснулся бы сам по себе. Он протянул правую руку и прикоснулся к материи над ним. Во рту и горле у него пересохло, в висках стучало. Не без удовольствия понял он, что жив, что по какой-то причине граф пощадил его. Он принялся тщательно ощупывать все вокруг. Конечности его затекли, но реагировали на прикосновения. Под головой у него лежала его скомканная шинель, но револьвера в кармане не было, хотя стеклянная карточка осталась на месте. Он протянул руку подальше и отдернул ее, почувствовав ногу в сапоге. Закатив глаза, Свенсон подумал: сколько же мертвецов оказалось на его пути всего за один день? Привыкнуть к этому было нелегко, но доктор с мрачной решимостью продолжил свои изыскания – труп лежал с ним валетом: ноги рядом с его головой, и Свенсон двинулся вверх по телу, нащупал брюки с толстым боковым швом, то ли лампасом, то ли тесьмой. Он поднимался вверх по ноге, пока не нащупал руку. Мужская рука, холодная как лед.

Повозка снова повернула, и Свенсон своим усталым разумом попытался определить, лежит он головой в направлении движения или нет. Он не мог этого сказать – экипаж двигался так медленно и по такой неровной поверхности, что Свенсон чувствовал только одно – тряску. Он поднял руку и уткнулся в деревянную перегородку, нащупал то место, где она соединялась с бортом экипажа, и обнаружил, что там нет ни скоб, ни болтов… Могло такое быть на задке? Если да, то его уложили близко к свободе – нужно только перебраться через бортик, даже если для этого придется разрезать материю, вот только есть ли у него что-нибудь, чтобы ее разрезать? С гримасой отвращения он принялся ощупывать карманы лежащего рядом человека в форме – сначала карманы мундира, потом брюк, но они оказались пусты. С чувством гадливости он нащупал воротник, и тут его пальцы наткнулись на бляху со знаками различия. Полковник. Свенсон заставил себя прикоснуться к лицу человека – толстая шея, усы, а потом едва ощутимая неровность вокруг глаз. Рядом с ним лежал Артур Траппинг.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru