# Могильщик кукол

Петра Хаммесфар

Петра Хаммесфар – один из виднейших мастеров современного немецкого детектива, автор более чем двадцати книг и нескольких киносценариев. Вниманию российского читателя предлагается один из ее новейших романов «Могильщик кукол» – психологический триллер, выдержавший только в Германии 17 изданий и в 2003 году экранизированный.

Бена Шлёссера из «Могильщика кукол» критики сравнивали с главными героями «Осиной Фабрики» И. Бэнкса, и «Шума и ярости» У. Фолкнера, и даже «Парфюмера» П. Зюскинда. Он обожает кукол, спит с ними, порой отнимает их у маленьких детей, иногда в непонятной ярости ломает их, потом закапывает. Это могло бы вызвать опасения, но его мать считает, что ее больной сын скорее всего кому-нибудь подражает. Местные жители жалеют безобидного дурачка – но все меняется, когда в городке одна за другой начинают пропадать девушки…

Действующие лица

> Якоб Шлёссер, 1932 г.р., фермер, после переезда в новую усадьбу в марте 1991 года – кладовщик в магазине строительных товаров Вильмрода.

> Труда Шлёссер, 1936 г.р., мать Бена.

> Анита Шлёссер, 1963 г.р., после сдачи экзамена на аттестат зрелости уехала из деревни. В настоящее время проживает в Кельне. По образованию юрист, имеет степень доктора наук.

> Бэрбель Шлёссер, 1967 г.р., замужем за Уве фон Бургом, живет в усадьбе родителей мужа.

> Беньямин (или просто – Бен) Шлёссер, 1973 г. р.

> Таня Шлёссер, 1982 г.р., живет в семье Лесслеров.

> Пауль Лесслер, 1931 г.р., фермер, друг Якоба.

> Антония Лесслер, урожденная Северино, 1951 г. р., итальянка, с 1969 года замужем за Паулем.

> Андреас Лесслер, 1969 г.р., женат на Сабине Вильмрод.

> Ахим Лесслер, 1971 г. р., наследник родительского поместья.

> Аннета Лесслер, 1975 г.р., работает в аптеке дяди, Эриха Йенсена, дружит с Альбертом Крессманном.

> Бритта Лесслер, 1982 г. р., подруга, почти сестра Тани Шлёссер.

> Эрих Йенсен, 1947 г.р., аптекарь, член СДПГ, член городского совета Лоберга.

> Мария Йенсен, урожденная Лесслер, 1952 г.р., сестра Пауля Лесслера, в молодости была объектом вожделения большинства местных мужчин.

> Марлена Йенсен, 1978 г.р., бесследно пропала летом 1995 года.

> Хайнц Люкка, 1928 г.р., адвокат, имеет офис в Лоберге, член ХДС, член городского совета Лоберга. Его бунгало находится за границами деревни. Мария Лесслер была его большой любовью. Он лучший друг Бена, помог Якобу устроиться на работу в магазин строительных товаров Вильмрода.

> Тони фон Бург, 1934 г.р., фермер.

> Хайдемари, старшая сестра Тони, после того как Пауль Лесслер разорвал помолвку, ушла в монастырь.

> Криста, младшая сестра Тони, душевнобольная, погибла во время нацистского режима.

> Илла фон Бург, 1935 г.р., подруга Труды Шлёссер.

> Уве фон Бург, 1965 г.р., наследник Тони, женат на Бэрбель Шлёссер.

> Винфред фон Бург, 1968 г.р., дочь Тони фон Бурга, умерла.

> Рихард Крессманн, 1940 г.р., фермер, владеет 1500 моргенами земли, злоупотребляет алкоголем. По слухам, именно он на дороге к школе задавил дочь Тони и Иллы фон Бург.

> Тея Крессманн (урожденная Альсен), 1949 г.р.

> Вильгельм Альсен, отец Теи, во время нацистского режима был старостой деревни, еврейские семьи Штернов и Гольдхаймов отправил на смерть, как и маленькую Кристу фон Бург.

> Альберт Крессманн, ровесник Бена, наследник поместья, дружит с Аннетой Лесслер, хотя ему больше нравится кузина Аннеты Марлена Йенсен.

> Игорь, русский военнопленный, присланный на хозяйственные работы, после войны остался в усадьбе Крессманна.

> Бруно Клой, 1951 г.р., фермер, не пропускает ни одной потасовки, имеет двух внебрачных детей. Для своей большой любви Марии Лесслер оказался недостаточно хорош. Брат ее Пауль был категорически против отношений Марии с Бруно. В 1977 году под давлением отца Бруно женился.

> Рената Клой, так же как Труда Шлёссер и Антония Лесслер, родом из Лоберга.

> Дитер Клой, 1977 г. р., очень интересуется Марленой Йенсен.

> Хайко Клой, 1980 г.р.

> Отто и Хильда Петцхольд, прежние соседи Якоба и Труды по Бахштрассе. Хильда обожает кошек.

> Рюттгерс, сестры, управляют отцовским кафе, обе не замужем, их брат погиб во время войны.

> Сибилла Фассбендер, кузина сестер Рюттгерс, в молодые годы ухаживала за душевнобольной Кристой фон Бург, любит Бена, как родного сына.

> Герта Франкен, 1891 г. р., была соседкой Якоба и Труды Шлёссер по Бахштрассе, вдовствовала со времен Первой мировой войны, первая сплетница деревни.

> Вернер Рупольд, владелец трактира, перед началом войны обручился с Эдит Штерн и вплоть до 1981 года не переставал ждать невесту. После смерти Вернера трактир перешел к Вольфгангу, его двоюродному брату.

> Алтея Белаши, молодая артистка, бесследно исчезла в 1980 году.

> Урсула Мон, душевнобольная девушка, жила с родителями, снимавшими квартиру на Лерхенвек в многоквартирном доме, принадлежащем Тони фон Бургу, в 1987 году была тяжело ранена.

> Свенья Краль, семнадцатилетняя девушка из Лоберга, бесследно исчезла в июле 1995 года.

> Эдит Штерн, 22 года, приехала из США с намерением выяснить судьбу двоюродной бабушки, в честь которой была названа, бесследно исчезла.

> Николь Ребах, свидетельница.

> Бригитта Халингер, главный комиссар уголовной полиции, рассказчик этой истории.

## Пролог

С того страшного лета, унесшего пять человеческих жизней, прошло уже немало времени, и подробности случившегося стали забываться. Тогда же было много разговоров, еще больше споров, ссор и весьма убедительных взаимных обвинений. Старая вражда разгоралась с новой силой, многолетняя дружба сгорала, превращаясь в золу. Каждый в деревне что-то знал; люди, молчавшие до сих пор, начинали без умолку болтать – тогда, когда уже ничего нельзя было изменить.

Я переговорила со всеми, кто еще мог говорить. Я выслушала их объяснения, комментарии, оправдания и отговорки. Я поняла их ошибки и разобралась в том, что ввело их в заблуждение.

Это было непросто. Не всегда имелись свидетели. И все-таки я уверена, что все складывалось именно так, как я собираюсь описать.

Обо мне самой много говорить не стоит. Мне в этой истории досталась второстепенная роль следователя. Меня зовут Бригитта Халингер. Я замужем, у меня семнадцатилетний сын. Летом 95-го года мне исполнилось сорок три. Впрочем, это касается только меня и к данному делу не относится.

Я сочувствую Труде Шлёссер. Даже если я не могу одобрить ее поведение, осуждать ее я не вправе.

Ведь только ее беспощадная откровенность дала возможность раскрыть дело и предать огласке эту историю. Надеюсь, что, рассказав ее, мне удастся и самой преодолеть ужас, до сих пор время от времени охватывающий меня.

В тяжелых сновидениях я до сих пор сопровождаю Бена в его ночных блужданиях. Скрываясь, я лежу в густом кустарнике, глядя в его бинокль, и с нетерпением жду появления молодых девушек. Я заглядываю ему через плечо, когда он выбирает место, куда воткнуть лопату. Затем просыпаюсь в холодном поту и спрашиваю себя, что бы я подумала о нем, если бы встретила его в страшные ночи того лета на какой-нибудь пустынной проселочной дороге.

Тем летом ему было двадцать два. Огромный парень, массивный и грузный, с мягким взглядом и разумом двухлетнего ребенка. На груди у него болтается бинокль, на ремне складная лопатка, а в руке нож. Испугалась бы я его? Или подумала, что двухлетние дети совершенно безобидны, ну разве что изредка ломают игрушки.

Тот факт, что кукол он рвал на части, был общеизвестен. Также обитатели деревни знали, что он ночами постоянно слоняется по округе.

С давних пор некоторые односельчане воротили носы и ворчали: «Это позор, позволять ему свободно бегать по окрестностям».

Однако лишь немногие видели в нем опасность. Вероятно, в большом городе и вовсе никто бы не обращал на него внимания, там по улицам бродит великое множество странных личностей. В деревне же каждый с подозрением поглядывает на соседа…

В деревне свои законы. Люди здесь крайне неохотно выставляют что-либо напоказ. Каждый знает, чтó за сор сосед заметает под ковер, и нередко сам помогает ему в этом деле. Затем похлопает его по плечу и скажет: «И забудем об этом!»

Но Бену нельзя было так сказать. Он бы просто не понял.

И его никто не понимал. В итоге взаимное непонимание и длинная вереница недоразумений привели к тому, что летом 95-го года он стал могильщиком кукол.

## 12 августа 1995 года

С того момента, как в 19.00 отец Марлены Йенсен вышел из дома, она прожила еще около семи часов.

Аптекарь Эрих Йенсен состоял в партии СДПГ и заседал в городском совете Лоберга. В ту субботу он собирался убедить своих коллег в том, чтобы на следующем заседании совета они проголосовали за его предложение.

Речь шла о соглашении с обоими таксопарками города. Эрих Йенсен хотел договориться с ними о льготных ценах на такси для деревенской молодежи. Дело в том, что последний автобус из деревни в Лоберг отправлялся в начале шестого, обратно не шел ни один. Для молодежи в деревне не было абсолютно никаких развлечений. Лоберг тоже предлагал не ахти какой выбор: итальянское кафе-мороженое, кино и дискотека «da саро». Тем не менее каждый вечер в субботу почти в полном составе молодые люди из деревни отправлялись туда.

Дочь Эриха Марлена, кстати, ни в каких льготных ценах не нуждалась. Ее карманных денег вполне хватало, чтобы оплатить поездку на такси по нормальному тарифу. Однако из-за шестерки по математике Эрих Йенсен на этот уик-энд посадил дочь под домашний арест, дополнительно конфисковав ее наличность.

Жесткие меры были объявлены уже в середине недели, и к подобному наказанию отец прибегал далеко не в первый раз. Несмотря на это, Марлена договорилась с подругой о поездке. Девушка предполагала, что мать не только возместит конфискованные отцом деньги, но и предоставит дочери возможность незаметно прокрасться в свою комнату поздним вечером. До сих пор они так всегда и поступали. В выходные Эрих Йенсен частенько отсутствовал дома, а в вопросах воспитания его жена Мария придерживалась совершенно иных взглядов.

В девичестве Мария Йенсен носила фамилию Лесслер и была в семье последним ребенком. Она появилась на свет через двадцать лет после брата Пауля, рожденного как бы в возмещение погибшего на войне еще одного брата, – и родители, ставшие для Марии вроде дедушки и бабушки, ласкали и баловали младшую дочку. В Пауле она видела не брата, а скорее отца, только в исключительных случаях вмешивающегося в ее дела. Когда же Пауль женился, его жена Антония оказалась ее сверстницей. В итоге Мария и собственной дочери предоставляла такую же свободу, к какой привыкла сама.

В этот раз, уходя, Эрих Йенсен закрыл Марлену в ее комнате на ключ. Мария вскоре вслед за мужем тоже покинула квартиру, посчитав, что у нее не хватит сил вынести шумный протест запертой дочери.

Мария отправилась к Лесслерам, чтобы в очередной раз пожаловаться брату и невестке на Эриха, который не понимает потребностей молодых людей. Забегая чуть вперед, скажем, что Пауль и Антония с ней полностью согласились и все трое постановили, что наказание в любом случае следует отменить. На следующий день после обеда Антония вознамерилась заехать к Йенсенам и невзначай сказать, что она собирается навестить своего отца, которому принадлежит кафе-мороженое в Лоберге. Затем Антония спросит, не хочет ли племянница составить ей компанию. И если Эрих станет возражать, то она живо вправит ему мозги. Но осуществить задуманное Антония не успела.

Едва машина матери скрылась из виду, Марлена Йенсен открыла окно. Прямо под ним была плоская крыша гаража, в стену которого была вмонтирована лестница. И примерно через десять минут Марлена шагала по шоссе, ведущему в Лоберг. Девушка не сомневалась, что тащиться пешком целых четыре километра до города ей не придется.

И действительно, вскоре рядом с ней остановился светлый «мерседес». В машине сидели ее кузина Аннета Лесслер со своим дружком Альбертом Крессманном. Естественно, они направлялись в «da саро». Молодые люди прихватили с собой Марлену. В восемь тридцать вечера троица прибыла на дискотеку. Аннета Лесслер выручила Марлену, одолжив ей двадцать марок, которых хватило на горячительные напитки. Что же касается возвращения домой, то Альберт Крессманн в любой момент готов был отвезти Марлену назад.

Дитер Клой, еще один молодой человек из местных, тоже весьма охотно подвез бы девушку. Однако для Марлены он был бы последним из кандидатов на это. Что она и растолковала парню в самом начале вечера, едва он только предложил такое.

Дитеру Клою восемнадцать лет должно было исполниться только в октябре. Правда, ему, как сыну фермера, разрешалось управлять трактором, но водительских прав у него еще не было. Однако, разумеется, не отсутствие прав явилось причиной, по которой Марлена отказалась от его услуг.

Дитер Клой обладал приятной наружностью, был первоклассным неутомимым танцором и, самое главное, всегда имел в распоряжении машину. Но когда Марлена однажды сказала дома, с кем собирается пойти развлечься, ее обычно все понимающая мать просто взбесилась и обозвала Дитера деревенщиной. Так что при всей симпатии к молодому человеку Марлена не хотела идти на риск и сердить мать.

Сам Дитер Клой, впрочем, не терял надежду. Этим вечером он утешался с подругой Марлены, а незадолго до полуночи повез ее домой. К этому времени Марлена Йенсен развлекалась с двумя молодыми людьми из Лоберга, которых никто здесь не знал.

Примерно через четверть часа после отъезда Дитера Клоя Альберт Крессманн и Аннета Лесслер также отправились домой. Альберт при этом пообещал Марлене, что через час вернется и заберет ее. Такое Марлену вполне устраивало. Маловероятно, что, вернувшись домой, отец захочет проверить ее комнату. Наоборот, если она вернется слишком рано, он может услышать шум, когда она станет пробираться к себе. А в половине второго он наверняка уже будет спать.

Тут необходимо пояснить, почему Альберт Крессманн сразу не захватил с собой Марлену. Дело в том, что он планировал заехать с Аннетой Лесслер в одно тихое местечко, где присутствие Марлены было бы излишним. Правда, перед отъездом Альберт сказал кое-что, насторожившее Марлену. Парень заявил, что непременно покажет Марлене места, которые ее кузина особенно любит, и позы, которые та предпочитает.

Не в первый раз Альберт Крессманн делал подобные намеки. И до сих пор Марлена не воспринимала его слова всерьез. Но она никогда до этого и не оставалась с ним наедине. Отец Альберта, Рихард Крессманн, считался самым богатым человеком в деревне. С ранней юности Альберт был приучен к тому, что за деньги может получить все. И мог стать весьма неприятным, если по какой-нибудь причине не удается купить желаемое.

Вот почему незадолго до часа ночи Марлена Йенсен охотно согласилась сесть в машину двух молодых людей, которых знала только по именам: Клаус и Эдди. Затем на автомобильной стоянке дело дошло до потасовки. Дитер Клой, высадив подругу Марлены перед дверью родительского дома, уже вернулся и теперь пробовал провести небольшой шантаж: «Если ты не поедешь со мной, я расскажу твоему отцу…»

Эдди и Клаус сообща поставили шантажиста на место. В то время как Клаус крепко держал Дитера, Эдди поставил ему синяк под глаз и расквасил нос. Завершающим ударом в под дых он на некоторое время полностью вывел Дитера из строя. Тогда Эдди сел за руль, а Клаус расположился на заднем сиденье машины рядом с Марленой.

Сначала парни вели себя вполне прилично. Они поехали по Бахштрассе к деревне. Перед въездом в населенный пункт направо ответвлялась узкая асфальтированная дорожка, ведущая к усадьбе Пауля Лесслера, дяди Марлены. Эдди свернул на нее, и Клаус тут же стал вести себя самым назойливым образом.

Марлена защищалась как могла, но в тесном пространстве салона ей приходилось туго. Эдди ехал довольно-таки быстро. Примерно через триста метров дорожку пересекала широкая проселочная дорога, идущая параллельно Бахштрассе. На этом перекрестке адвокат Хайнц Люкка не так давно построил для себя бунгало. Эдди, не снижая скорости, свернул. На какую-то долю секунды Марлена успела увидеть мрачную колоду бунгало.

Долгие годы Хайнц Люкка был соседом Йенсенов. Марлена знала его с самого детства и находила весьма милым человеком. Однако ее отец терпеть не мог старого адвоката. В муниципалитете они отстаивали интересы разных партий. Не говоря уже о том, что прежде Хайнц Люкка был страстным поклонником матери Марлены. Тем не менее в сложившейся ситуации Марлена не могла рассчитывать на его помощь. По выходным адвокат крайне редко оставался дома, но даже если бы он и находился в бунгало, то едва ли придал бы какое-то значение проезжавшей мимо машине.

Примерно через полкилометра машина остановилась. Эдди, выключив фары и заглушив мотор, тут же перелез с водительского места на заднее сиденье. Теперь Марлене приходилось отбиваться сразу от двоих. Она кусалась, царапалась и в пылу борьбы лишилась пучка волос и двух звездообразных заклепок от джинсов. Один из парней непрерывно повторял: «Ну хватит, не ломайся!»

Однако Клаусу и Эдди пришлось наконец осознать, что достичь желанной цели они смогут, только прибегнув к откровенному насилию.

Не успела Марлена опомниться, как оказалась выброшенной на проселочную дорогу. Голубая куртка и сумочка полетели ей вслед. Машина с шумом умчалась прочь.

Однако Марлена недолго испытывала облегчение. Все дороги в деревне были в относительно хорошем состоянии. Но уличное освещение здесь отсутствовало. Проводить свет в эту часть деревни ради троих владельцев довольно далеко отстоящих друг от друга участков не имело смысла.

Итак, позади Марлены, приблизительно в пятистах метрах, располагалось бунгало старого адвоката. Оттуда до дядиной усадьбы еще восемьсот метров. В противоположном направлении дорога пролегала мимо открытых, неогороженных садов. Здесь располагались большие земельные участки с домами, выходящими на Бахштрассе и едва различимыми отсюда. Только чье-то окно еще одиноко светило в ночи. Через полтора километра был второй перекресток, от которого, если пойти налево, можно было попасть на Бахштрассе, а направо – к земельному участку Якоба и Труды Шлёссер. Но от Бахштрассе до родительского дома на рыночной площади еще не меньше километра. Путь ко двору дяди много короче.

Марлене стало неуютно, она поежилась, подняла с земли свои вещи, надела куртку и зашагала назад. Девушку не покидало крайне неприятное ощущение. По левую руку тянулись поля, по правую – огороженный колючей проволокой сад с тремя дюжинами низкорослых яблонь. К саду примыкал одичавший участок земли с заброшенным огородом. Со временем несколько кустов малины и крапива превратились в непроходимые заросли.

Миновав наконец это мрачное место, дойдя до огромного кукурузного поля дяди, примыкающего к участку Хайнца Люкки, Марлена Йенсен с облегчением вздохнула Но неожиданно позади нее возникла тень. Человек приближался к девушке быстрыми, но почти беззвучными шагами, так что Марлена заметила его, только когда он взялся рукой за ее длинные волосы.

– Прекрасно, – сказал человек.

Придя в себя от испуга, Марлена ударила незнакомца по руке и в ярости крикнула:

– Ты с ума сошел, так пугать?

Наверное, в тот момент Марлена Йенсен уже не испытывала страха. Это был всего лишь Бен, сын Якоба и Труды Шлёссер, только у посторонних своим видом вызывающий опасения, а в действительности – совершенно безобидный малый. Его мать и тетя Марлены, Антония, постоянно говорили это. Бен снова скользнул пальцами по волосам девушки.

– Прекрасно, – повторил он.

– Отстань, идиот! – крикнула Марлена.

Бен отдернул руку.

– Руки прочь? – спросил он.

– Да, правильно, – ответила Марлена уже более спокойным голосом. И добавила: – Руки прочь. Не делай так больше.

Затем повернулась и пошла дальше к перекрестку. Бен последовал за ней.

– Руки прочь, – повторил он.

В этот раз без вопросительной интонации. И взял девушку за плечо. Марлена стряхнула его руку и побежала. Бен не отставал, держался рядом, затем схватил ее за руку и дернул с такой силой, что Марлена чуть не упала. Он крикнул:

– Руки прочь!

Марлена рывком высвободилась, и у него в руке остался клок ее куртки. Она помчалась быстрее. Бен обогнал девушку, развернулся и, широко расставив ноги и руки, преградил ей путь.

– Руки прочь! – крикнул он в четвертый раз.

– Проваливай! – крикнула Марлена. – Отвяжись, идиот!

Бен снова протянул к ней руку, и тут Марлена ударила его кулаком. Он тотчас начал пританцовывать на месте, правой рукой выискивая что-то в кармане брюк. Когда он вытащил руку, в ней оказался складной нож. В темноте Марлена не сразу разглядела, что это, а лишь тогда, когда Бен стал размахивать лезвием перед ее глазами. И без того скудный запас слов Бена иссяк, он перешел на невнятные гортанные звуки, из которых различимыми были только два слова: «сволочь» и «холодно».

## Первые годы

Когда в морозный день в феврале 73-го года ребенок появился на свет, в деревне никто не верил, что он выживет. В кирхе перед алтарем Девы Марии неделями горели свечи. Весть о несчастье быстро разнеслась по округе. Труда была только на шестом месяце беременности, когда умудрилась упасть на ступеньках, ведущих в кухню, и так неудачно, что с сигнальной сиреной и включенными фарами ее немедленно отвезли в больницу Лоберга. Уже в машине «скорой помощи» младенца извлекли на божий свет, а затем как можно быстрее отправили в крупную кельнскую клинику.

Маленький человечек был едва трех фунтов веса. Каждый, кто знал его родителей, вместе с ними беспокоился за жизнь малыша. Якоб и Труда Шлёссер были честными, порядочными людьми, и жители деревни от всего сердца желали им, чтобы врачи выходили их сына, о рождении которого они так долго мечтали.

Якобу было тридцать два, Труде – на четыре года меньше. Они поженились в 1957 году, но забеременеть Труде долго не удавалось. Только через пять лет после свадьбы на свет появилась Анита, а еще через два года – вторая дочь, Бэрбель. После девочек – никого.

Якоб гордился Анитой. Его старшая дочь росла весьма умным ребенком, непрерывно задавала вопросы, на которые никто не знал ответов. К Бэрбель Якоб испытывал нежность. Несколько флегматичная девочка, далеко не такая смышленая, как сестра. Но Якоб не хотел полагаться на то, что девушки однажды приведут ему правильных зятьев, – при трехстах моргенах земли необходимо было иметь сына.

В конце шестидесятых годов в деревне насчитывалось тринадцать хозяйств: восемь мелких, едва прокармливавших своих владельцев, и пять больших, принадлежавших семьям Шлёссеров, Лесслеров, Крессманнов, Клоев и фон Бургов. Первым по величине, с огромным отрывом от прочих, было владение Рихарда Крессманна. Тысяча пятьсот моргенов – почти половина окрестных земель.

В 1968 году Рихард Крессманн еще не был женат, хотя ему уже перевалило за тридцать. Но о порядке наследования Рихард не волновался. Он был уверен, что при его деньгах с женитьбой можно повременить. Рихард то и дело появлялся с молодыми женщинами в трактире Рупольда, единственном питейном заведении местечка. Лица дам часто менялись. Любая мало-мальски здравомыслящая женщина соглашалась пойти на свидание с Рихардом не более двух раз. Богатый ухажер слишком уж много пил.

Пауль Лесслер владел тремястами двадцатью моргенами. С Якобом Пауля с малых лет связывали самые дружеские отношения. В конце шестидесятых Пауль тоже еще оставался холостяком, но тем не менее надеялся, что это вскоре изменится. Уже десять лет, как он был помолвлен с Хайдемари фон Бург.

Брат Хайдемари Тони и его жена Илла обрабатывали четыреста моргенов земли. Их будущее уже было защищено: в семье рос Уве – маленький сорванец, не дававший Илле ни минуты покоя. Но вероятно, бойкий мальчик был всего лишь отговоркой, Тони и Илла фон Бург всегда жили довольно замкнуто.

Почти триста пятьдесят моргенов принадлежало семье Клоев. О старом Клое и его жене ничего особенно нельзя сказать. Их сын Бруно был еще слишком молод, чтобы думать о женитьбе, однако юноша повсюду, словно черт за бедной душой, таскался за Марией Лесслер, на что с крайним неудовольствием смотрел ее брат Пауль. Бруно Клой, широко известный своими драками, уже в восемнадцать лет сделав беременной одну девушку из Лоберга, доказал, что в состоянии производить на свет сыновей. К великому прискорбию своего отца, обязанного выплачивать алименты.

Для Якоба и Труды месяц за месяцем надежда сменялась разочарованием – шесть долгих лет. Вокруг происходили самые разные события. В марте 1969 года Пауль Лесслер расторг помолвку с Хайдемари фон Бург и в тот же месяц женился на восемнадцатилетней Антонии Северино, а уже через три месяца принял на руки первенца, пока только на несколько минут. Старший сын Пауля появился на свет с пороком сердца. Однако недуг скоро устранили, мальчик поправился, и не прошло и года, как Антония вновь забеременела.

Илла фон Бург после двух сыновей подарила Тони дочь. От Бруно Клоя забеременела еще одна девушка из Лоберга, он получил второго внебрачного сына и основательную, образумившую его на некоторое время трепку от отца.

Рихард Крессманн убедил Тею Альсен, поглядывавшую на молодого аптекаря Эриха Йенсена, что тысяча пятьсот моргенов земли с лихвой компенсируют несколько рюмок шнапса и, без сомнения, имеют большую ценность, чем какая-то аптека. Через шесть недель после бракосочетания Тея уже носилась по всей деревне с вестью, что забеременела прямо в первую брачную ночь. Разумеется, вскоре это оказалось ошибкой.

Якоб и Труда Шлёссер уже почти потеряли надежду. Якобу перевалило за сорок, Труда становилась слишком старой для родов. Но вот он лежал в инкубаторе – долгожданный наследник усадьбы. Они окрестили его Беньямином,[1] однако в разговорах между собой всегда называли Беном. Так звучало более мужественно.

В то время Труда еще водила машину и ежедневно ездила в клинику. Она доставляла молоко, которое младенец получал через желудочный зонд. В каждый приезд Труда целый час проводила рядом с инкубатором, рассматривая жалкий человеческий комочек, у которого, казалось, все косточки просвечивают сквозь тонкую кожу. Труда проливала несколько слезинок и молилась, чтобы Небо проявило милосердие, помогло ему выжить и позволило вырасти. И где-то на небесах ее молитвы были услышаны.

Когда через четыре месяца Шлёссерам разрешили наконец забрать сына домой, малыш весил уже пять фунтов. Пальцы и личико были еще так прозрачны, что рядом с ним никто не осмеливался глубоко вздохнуть. Но врачи говорили, что самое тяжелое ребенок преодолел. Друзья и знакомые тоже подбадривали Труду и Якоба.

Тея Крессманн, только теперь ставшая матерью, при первом же визите принесла для сравнения своего Альберта. Шестинедельный сын Теи и Рихарда весил вдвое больше Бена. Вне себя от гордости, Тея заявила, что, несмотря на глупую старушечью болтовню, немного алкоголя в крови родителя детям идет только на пользу.

Антония Лесслер напомнила Труде об операции на сердце ее старшего сына, который затем великолепно развивался. Бруно Клой тогда еще не был женат, и поздравить Шлёссеров пришла его мать. Илла фон Бург держалась несколько в стороне из-за своих беспокойных детей и смогла прийти не сразу, а чуть позже остальных. Мужчины тоже не спешили в гости к Шлёссерам, предпочитая в трактире Рупольда слушать сообщения Якоба о том, как день ото дня улучшается здоровье Бена.

В 1973 году Якоб еще состоял в союзе стрелков, а иногда в воскресенье во второй половине дня играл в футбольной любительской лиге мужчин старшего возраста. Эрих Йенсен и Хайнц Люкка приставали к нему с предложениями присоединиться к СДПГ или ХДС соответственно и в любом случае вступить в местный совет. Намечалась муниципальная реорганизация, деревне предстояло войти в состав города Лоберга. Аптекарь и адвокат считали, что совместными усилиями это можно предотвратить. Однако Якоб никогда не интересовался политикой и тем более не питал никакого интереса к их закулисным интригам.

Кроме того, у него просто не оставалось свободного времени. Хотя родители Якоба еще были живы, но отцу уже стукнуло восемьдесят три. Правда, глядя на старика, ему никто не дал бы его лет. Старый Шлёссер был крупным мужчиной, почти таким же, каким позже станет его внук. В молодые годы он тоже был несколько грузноват. Старик по-прежнему водил трактор и в одиночку выполнял почти все работы в хлеву – вплоть до марта 75-го года, когда с ним случился апоплексический удар.

Мать Якоба, несмотря на возраст, тоже была еще довольно бодрой старухой. Она вела домашнее хозяйство, ухаживала за курами, заботилась о внучках Аните и Бэрбель. И присматривала за грудным ребенком, чтобы Труда, как и прежде, могла помогать мужу в работе на поле.

Под присмотром бабушки, на радость родителям, Бен прекрасно развивался. На очередной ярмарке, в мае 74-го года, с розовыми щечками и пухлыми, крепкими кулачками, он уже сидел в детской коляске, опираясь спиной на подставленные подушки. В глазах Труды светилась гордость, когда она толкала коляску по рыночной площади, а ее то и дело кто-нибудь останавливал с разговорами.

В одном из киосков она купила пеструю погремушку, издававшую, если ее хорошенько потрясти, звук альпийских колокольчиков. Но Бен, испугавшись шума, отказался трясти игрушку. Однако крепко держал ее в кулаке – в отличие от Альберта Крессманна, тотчас выбрасывавшего из коляски каждый предмет, который ему вкладывали в руку.

В сентябре на празднике стрелков Якоб уже на руках пронес Бена по площади и там, где толкотни было поменьше, поставил на ноги, дав малышу возможность самому сделать несколько шагов. Труда купила сыну вертушку, с которой тот, конечно же, не знал, что делать.

В мае 75-го года похоронили отца Якоба, но детей не хотели лишать маленькой радости, и Бена вместе с Бэрбель решили прокатить на карусели. Правда, как только карусель тронулась, Якобу пришлось вскочить и снять Бена, потому что насмерть перепугавшийся малыш начал орать будто резаный.

Догадка, в течение последних месяцев угнетавшая Труду, все сильнее и болезненнее сжимала ее сердце. Да, Бен научился сидеть, стоять, немного ходить и издавать несколько непонятных звуков. И больше ничего. Происходило лишь то, о чем Труда так усердно молилась. Он жил и рос.


Вплоть до самой смерти в ноябре 76-го года мать Якоба не уставала повторять, какое счастье, что муж не дожил и не увидел несчастья, постигшего их семью. Вместе с пожилыми соседками она ломала себе голову, чья в том вина.

Насколько позволяла память, женщины восстанавливали время, предшествовавшее рождению Бена. Но ни одна не смогла припомнить, например, большую черную собаку, которая, забежав во двор, могла бы напугать Труду. Да и цыгане, которые, если их прогнать, могут оставить после себя проклятие, тоже не приходили в деревню. И в обеих семьях никогда не было подобных случаев. У Якоба определенно ничего похожего, да и со стороны Труды тоже.

Тот факт, что причина заключалась в падении Труды на обледеневших ступеньках кухонного крыльца, мать Якоба не рассматривала. Иначе вся ответственность непосильным грузом легла бы на ее плечи. А в тот несчастный день свекровь Труды забыла рассыпать по скользким ступенькам золу.

До самой смерти бабушка Бена надеялась, что еще может что-то измениться. За месяц до смерти она совершила паломничество в Лурд,[2] откуда привезла домой две бутылки святой воды и воспаление легких. Водой она окропила затылок Бена, а от воспаления легких умерла сама.

Для Труды смерть свекрови стала тяжелым ударом. За первыми двумя годами, наполненными гордостью и счастьем материнства, для нее наступили мрачные времена. Все ее существо противилось признать очевидное, когда, возвращаясь с поля или из хлева, она входила в кухню и видела сидящего в углу Бена.

Бабушку малыш слушался с первого слова и оставался сидеть там, где она его сажала, правда нередко с надранным задом и опухшим, заплаканным лицом. Когда входила Труда, мальчик не поднимал глаз и, погруженный в свой внутренний сумрачный мир, оставался совершенно равнодушен к окружающему.

Для сестер Бен был не более чем поставленная в угол метла. Анита стремилась к высокому, дружила с дочерью врача и делала вид, что брата на свете не существует. Бэрбель иногда жалела Бена и, если никто не видел, совала ему конфету в рот и гладила его по волосам. Вечерами Якоб брал сына на колени, качал на ноге и приговаривал: «Ах, все уладится, все будет хорошо».

Однако он не мог вызвать у Бена даже подобия улыбки. Для Труды зима 76/77 года оказалась особенно тяжелой. Она повсюду таскала сына с собой, пыталась научить его некоторым словам. А вечерами обсуждала с Якобом, что им делать дальше. До весны необходимо было найти какое-то решение: в одиночку Якобу не справиться с посевными работами.

С подобной проблемой другим тоже пришлось столкнуться, и они нашли выход из положения. Пауль Лесслер, Тони фон Бург и старый Клой еще в начале семидесятых организовали сельскохозяйственное товарищество. Рихарда Крессманна это не заинтересовало, на него и без того работало полдюжины людей.

К этому времени Тони фон Бург вышел из товарищества и начал специализироваться на птицеводстве. А большую часть своей земли продал под застройку. Тея Крессманн при каждом визите повторяла Труде, что благодаря удачной операции Тони заработал кучу денег. И чтобы налог не поглотил их, добавляла Тея, он вложил вырученное в строительство многоквартирных домов.

В результате Якоб занял место Тони и с помощью друзей организовал работу на своем дворе.

Для себя Труда недалеко от заднего выезда со двора разбила огород. Весной и летом 77-го года ежедневно после обеда она выбегала из дома и сажала Бена между грядок, где поначалу он спокойно оставался сидеть. Но не долго. Возможно, Бен был слишком глуп, чтобы выговорить слово «мама», однако он быстро разобрался, что его мама, в отличие от бабушки, сделана из другого теста.

В первые дни огромные пространства вокруг еще приводили Бена в замешательство. Он неуверенно моргал на солнечный свет, с полуоткрытым ртом удивлялся облакам и испуганно вздрагивал, когда пчела или мотылек подлетали к нему слишком близко. Затем мальчик в первый раз прополз часть пути по направлению к проселочной дороге, которая за огородом параллельно Бахштрассе вела в Лоберг. Прополз недоверчиво и боязливо, не спуская с Труды глаз. А уже через какую-то неделю мелкими, семенящими шажками так быстро несся к своей цели, что у Труды перехватывало дыхание, прежде чем она успевала его схватить.

«Нет, нет, – каждый раз, запыхавшись, едва переводя дух, говорила она. – Ты должен оставаться со мной».

Но разговоры с ним были практически бесполезны. Слов он не понимал. Для него существовала только игра: убегать, чтобы его ловили. Труда часто думала, что Бен действительно понимает, только когда его колотят – как это делала свекровь. Но сердце Труды не лежало к побоям. Привязывать сына она тоже не хотела, все-таки он человек, а не зверь. Но каждый раз, когда она бежала за ним, у нее возникало чувство, словно небо сомкнулось над ее головой.

Она ощущала себя изгоем, исключенной из общества, – с клеймом не на лбу, а на руках. Она не могла больше ходить с Иллой фон Бург в воскресенье утром на церковную службу. Она не могла больше сопровождать Антонию Лесслер в воскресенье во второй половине дня в Лоберг, чтобы позволить себе провести часок в кафе-мороженом, пока мужчины гоняют мяч на футбольном поле. Она больше никого не могла пригласить к себе на кофе во второй половине дня. И тем более принимать приглашения других, даже если речь шла о самых значительных событиях в их жизни.

Она еще успела принять участие в свадьбе Эриха Йенсена и Марии Лесслер. Но бракосочетание состоялось в 1974 году. Тогда еще была жива свекровь, оставшаяся дома с Беном. Но когда от Бруно Клоя забеременела третья девушка из Лоберга и по приказу отца в сентябре 77-го года он был вынужден жениться на Ренате, Труда отговорилась мигренью. На свадьбу Бруно Якоб отправился с дочерьми.

А уже в начале октября на крещение Дитера, сына Бруно и Ренаты Клой, Труда не пошла, сославшись на неожиданно возникшие сильные боли в спине, из-за которых она едва ли смогла бы выстоять в церкви, а тем более высидеть за праздничным столом. И когда три недели спустя маленькую дочь Тони и Иллы фон Бург задавило машиной на дороге в школу, у Труды перед самыми похоронами случилось расстройство желудка.

Только она ничего не могла поделать, если люди по собственной инициативе, без приглашения приходили к ней в гости. Антония Лесслер не поняла бы, если бы Труда не пустила ее в дом. Двор Лесслеров находился на Бахштрассе, улице, застроенной в те времена только где-то метров на триста. Земельный участок Пауля лежал в ее начале, Якоба – почти в конце, а значит, фактически они были соседями. И несмотря на разницу в возрасте в пятнадцать лет, женщины хорошо понимали друг друга.

Антония не поняла бы, если бы их отношения прервались лишь потому, что теперь у Труды был сын, который мог неожиданно потянуть на себя скатерть, опрокинуть кофейную чашку или с ключом от автомобиля исчезнуть в курятнике. Наоборот, Антония считала, что как-нибудь Бена нужно взять с собой в кафе-мороженое. Ее отец ни в коем случае не станет волноваться, если Бен из-за того, что ему тяжело все время сидеть на одном месте, немного порезвится. Но сама Труда никогда не осмелилась бы на подобную вольность.

Илла фон Бург догадалась, что Труда не хочет брать сына в церковь. Но полчаса после службы каждое второе воскресенье Илла, как и прежде, проводила на кухне Труды. Ни разу, даже после смерти дочери, она не прерывала свои визиты, порой заходила просто поздороваться с Трудой и не обращала внимания на то, что Бен норовит вытереть свои грязные пальцы о ее юбку.

Время от времени у Труды появлялась даже молодая Рената Клой с детской коляской. На своей свадьбе она услышала от Якоба, что Труда, как и она, выросла в Лоберге. Будучи чужой в деревне и измученная поведением Бруно, Рената только в Труде видела человека, с которым можно открыто обо всем поговорить.

Бруно шесть из семи вечеров недели проводил вне дома. Его мать считала, что после рабочего дня нельзя отказывать молодому человеку в кружечке пива. Отец Бруно советовал невестке сопровождать Бруно в трактир, чтобы всякий раз убеждаться, что он именно там. Но Бруно не хотел брать жену с собой. Собственно говоря, с тех пор как они поженились, он вообще ее не хотел. Спал с нею, самое большее, раз в месяц, и их любовные отношения превратились в дело пяти минут. И при этом он с восторгом рассказывал Ренате о Марии Йенсен, извергая при этом проклятия в адрес Пауля Лесслера и Эриха Йенсена. Но о разводе Рената не осмеливалась и думать, ибо что тогда станет с ее сыном?

При всем желании Труда не знала, что посоветовать. Она даже не могла спокойно слушать Ренату, обеспокоенная тем, чтобы удерживать Бена подальше от коляски гостьи.

А хуже всего было, когда появлялась Тея Крессманн, чтобы выдать Труде какой-нибудь очередной глупый совет и, как хорошо выдрессированную собаку, продемонстрировать своего Альберта. Тея приходила в гости по меньшей мере четыре раза в неделю и каждый раз указывала на различия между детьми, как если бы Труда их сама не замечала. Альберт, по ее словам, прямо-таки горел желанием помогать ей собирать в курятнике яйца. Однако, похоже, Тея и сама не знала, как курятник выглядит изнутри.

А Бен знал это, поскольку Труде приходилось повсюду таскать его с собой. И если она на него не смотрела, он мигом хватал какого-нибудь цыпленка, прикладывал его к щеке, а потом запихивал в карман штанов, где, побывав в его кулаке, цыпленок нередко оказывался уже неживым.

Когда Бену исполнилось пять, по росту, весу и физической силе его можно было принять за восьмилетнего. Постепенно люди начали недоверчиво на него поглядывать. А с Труды семь потов сходило, когда она брала его с собой в деревню. Вынуждена была брать, так как Анита отказывалась посидеть с братом даже четверть часа, а Бэрбель с ним не справлялась.

Бен бегал или стоял рядом с Трудой с полуоткрытым ртом, а нить слюны тянулась по подбородку. Стоял с наморщенным лбом, как будто непрерывно размышлял над какой-то неразрешимой проблемой. Возможно, так оно и было. Кто знает, какие мысли бродили у него в голове? Иногда он неожиданно испускал дикий вопль, и люди на улице оборачивались. Иногда внезапно подпрыгивал, и Труда чуть не выворачивала сыну руку, стараясь предотвратить падение. Если она недостаточно крепко держала его за запястье, Бен вырывался и бросался на пешеходов, обхватывая их с глупой ухмылкой. В такие моменты Труда чувствовала себя так, словно вышла на прогулку с бешеной собакой.

Впрочем, в большинстве своем люди не жаловались, даже если Бен им надоедал. Якоб и Труда пользовались уважением в деревне, и потому, выдавив из себя улыбку и осторожно погладив Бена по волосам, односельчане повторяли одно и то же: «Ах, все не так уж и плохо, фрау Шлёссер».

Но Труда чувствовала себя ужасно. Она стала страдать от учащенного сердцебиения, у нее начались нарушения кровообращения и сна, к тому же мучили приливы. Дважды в неделю ей приходилось мерить кровяное давление у врача и на приеме держать сына за руку или усаживать на колени. Труда держала сына, так как он жадно хватал блестящие инструменты, лежавшие в лотке на столе у врача. Бена просто завораживало все, что блестит. Ни одну вилку, ложку или нож на столе он не обходил своим вниманием, стараясь схватить все, что попадалось на глаза. Сотни раз в день Труда кричала: «Руки прочь!»

Но даже хуже постоянных посягательств на предметы был его инстинкт подражания. Если Альберт Крессманн дурачился, Бен копировал каждое движение сорванца. Когда маленький Дитер Клой, не получив желаемого, пинал свою мать по ноге и в ярости бросался на пол, Бен через несколько секунд лежал рядом.

Если Бэрбель брала с кровати куклу, Бен хотел такую же. И если Труда забирала куклу из рук сына, так как он все же мальчик, Бен, запомнив обычные трюки Дитера Клоя, бросался на пол, визжал и ревел, сучил ногами и бился о пол головой. Или резво мчался в курятник, душил двух или трех цыплят, а весь остаток дня капризничал.

Альберт Крессманн, несмотря на свою придурь, в начале 79-го года был признан готовым с осени посещать школу. По поводу Бена только качали головой. Мальчик не годился даже для занятий в специальной школе. Профессор, у которого по настоятельному совету Теи Крессманн Труда наконец проконсультировалась в марте 79-го года, высказал то, о чем она догадывалась, но до сих пор не решалась себе признаться: слабоумие высшей степени!

Бен, еще раздетый, сидел на смотровой кушетке – с блестящей палочкой, зажатой в кулаке, и куском шоколада во рту, так как только с помощью сладостей можно было заставить его несколько минут посидеть спокойно, – когда профессор объявил: «Собственно говоря, его инстинкт подражания предлагает некоторые возможности. Только не рассчитывайте на то, что он терпеливо будет заниматься каким-то делом. Мальчик гиперактивен и легко отвлекается. Для своего возраста он слишком крупный и сильный. Вы долгие годы будете чрезмерно перегружены уходом за ним. Я советую вам как можно скорее подыскать для него хороший приют».

Труда посмотрела на сына, которого она желала больше всего на свете. И он, перекатывая за щекой шоколад, взглянул на нее. Коричневая слюна потекла по подбородку. Труда его вытерла. Бен криво ухмыльнулся, поднял кулак с палочкой, как будто благодаря этим жестом за вытертый подбородок.

Именно в тот миг Труда начала его любить, безгранично, по-настоящему, со всем пылом материнской души. И тогда же поклялась себе защищать сына от любых враждебных нападок и всякого упрека; бороться за него, всем брезгливым носам и всем недовольным гримасам назло!

## 16 августа 1995 года

Собственно говоря, Труда оказалась единственным человеком, испытавшим на себе в полном объеме весь ужас того лета. Для нее все началось уже в июле. Тогда утром в один из понедельников Бен положил на кухонный стол небольшую, испачканную кровавыми отпечатками сумочку.

Отпечатки пальцев Труду не взволновали. В тот день Бен пришел домой с несколькими глубокими царапинами на тыльной стороне кисти левой руки и с двумя порезами на пальцах правой. В принесенной сумке находились кошелек с несколькими монетами, две завернутые в бумажный платок пилюли, расческа, зеркало, губная помада и удостоверение личности, выписанное на имя Свеньи Краль, с лобергским адресом. Все предметы были чистыми.

Бен часто что-нибудь приносил домой из своих походов – то алюминиевую кастрюлю с вмятинами, то крышку от термоса, кем-то потерянную на прогулке. Однажды, желая доставить Якобу радость, вернулся домой с рваной автомобильной шиной. Все эти пустяки: камни, черепки и даже останки полевок – он выкладывал каждый раз Труде на кухонный стол.

Два года назад Бен испугал Труду, притащив домой старую кость, по размеру никак уж не подходившую полевке, – скорее всего свиную. Только ни один человек не стал бы зарывать свинью в поле. Для этого имеются бойни и скотомогильники. Также кость могла принадлежать человеку, умершему в неположенном месте и в неурочный час. Но Труда еще никогда не видела человеческую бедренную кость.

В прошлом году к нему каким-то образом попала грязная тряпка, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся трусиками в пятнах крови. Но подобных вещей во множестве можно было найти в округе, где теплыми летними ночами дюжинами резвились влюбленные пары. Может быть, какая-нибудь девушка после подобной прогулки не осмелилась принести домой улику и, решив, что так будет лучше, оставила на месте развлечений часть своего гардероба.

И почему молодая девушка, голова которой занята куда более интересными вещами, не может потерять сумочку? И потом ее нашел Бен. Именно так Труда вначале и рассуждала. Вот и на этот раз она похвалила сына, стерла с поверхности находки кровь и поискала в телефонном справочнике стоявшую в удостоверении фамилию. Но там фамилии Краль не значилось. Тогда Труда отложила сумочку в сторону, чтобы при следующем посещении города вручить ее владелице, благо адрес был известен.

Однако во вторник вечером Хайнц Люкка сказал ей, что в ночь на понедельник его разбудил донесшийся с дороги женский крик. Встав с постели, он посмотрел в окно, однако в темноте ничего не смог разглядеть.

После слов адвоката Труда решила сжечь маленькую сумочку вместе с ее содержимым в кухонной плите, радуясь, что сразу же не рассказала о находке Якобу, и все еще пребывая в убеждении, что Бен просто нашел ее, а руки поранил о колючую проволоку огороженного яблоневого сада. Сад принадлежал их бывшему земельному участку на Бахштрассе. Бена по-прежнему постоянно тянуло туда.

Но кто бы ей поверил, что в ночь на понедельник Бен ничего особенного не делал, а только безобидна играл в саду? Каждый мог предположить, что именно он отнял сумочку у Свеньи Краль. И соответственно задался бы вопросом, почему девушка ничего не сообщила об инциденте в полицию. И если бы затем Хайнц Люкка рассказал, что слышал в ночи крик…

После этого случая в июле Труда каждый день стала тщательно изучать газету, уделяя особое внимание» разделу происшествий. Но, не обнаружив несколько дней подряд ни строчки о Свенье Краль, постепенно успокоилась.

В августе, в среду утром, она натолкнулась в газете на заметку о Марлене Йенсен, разыскиваемой с воскресенья родителями. Впервые новость о пропаже девушки Труда услышала уже во вторник, когда пошла за покупками. Тогда Рената Клой ей рассказала, что в субботу вечером Марлена на дискотеке в Лоберге развлекалась с двумя молодыми мужчинами, сильно ругала отца и наотрез отказалась от предложения Дитера отвезти ее обратно в деревню. О побоях, доставшихся в тот вечер ее старшему сыну, Рената Клой умолчала.

Дополнительно, уже от Теи Крессманн, Труда узнала, что Альберт также предлагал Марлене отвезти ее домой и совершенно напрасно из-за нее в час ночи снова прокатился в Лоберг. Кроме того, Тея Крессманн сообщила, что Эрих Йенсен на весь уик-энд посадил дочь под домашний арест. Тея была убеждена: Марлена сбежала, желая показать Эриху, что не намерена впредь терпеть его самодурство.

О семейных разногласиях в заметке тоже шла речь. В газете была помещена маленькая фотография Марлены и описание ее одежды – джинсы с необычными заклепками и голубая спортивная куртка. Статья заканчивалась обращением к дочери Марии Йенсен. Та со всей убедительностью просила дочь вернуться и обещала, что родные не будут на нее сердиться. Ниже была напечатана просьба к обоим молодым людям, в машину которых Марлена села, позвонить в аптеку или в полицию и сообщить о местонахождении девушки. Подразумевалось отделение полиции в Лоберге.

Эрих Йенсен, лично знавший шефа местного отделения полиции, к тому же соратника по партии, проконсультировался с последним по поводу случившегося. Аптекарь не хотел никакой шумихи, тем более был против того, чтобы жена информировала прессу. Однако при поддержке брата и невестки Мария Йенсен одержала верх, и заметка была напечатана. Исходя из предполагаемого побега девушки из дома, полиция Лоберга сочла дело самым заурядным. Полицейские не видели причин для беспокойства. И никто не знал, что за четыре недели до исчезновения Марлены Йенсен пропала девушка примерно того же возраста.

Труда же оставалась в неведении относительно судьбы Свеньи Краль, так как из страха перед глупыми вопросами и домыслами ничего не стала предпринимать. Ей оставалось только ломать голову над тем, чей крик слышал Хайнц Люкка – Свеньи Краль или какой-нибудь другой девушки.

О Марлене Йенсен она и половину этого времени не размышляла. Помыв после завтрака посуду, Труда сложила газету и отнесла в гостиную, чтобы Якоб вечером смог ее прочитать. Обычно газеты приносили уже после его ухода из дома. В апреле 1987 года, перенеся усадьбу в сторону от Бахштрассе, он много выгадал. Только опоздание с доставкой газет стало некоторым неудобством.

Около девяти Труда услышала, как хлопнула дверь подвала. С завидным постоянством Бен проходил в дом через подвал. Когда-то она запретила ему топать в грязных сапогах через кухню. А Бен хорошо усваивал простые запреты. Лопату он тоже всегда оставлял внизу.

Вот и эту ночь сын провел где-то вне дома. С тех выходных в июле Бен ни одной ночи не провел в своей кровати. Если он и приходил домой на ужин, – а это случалось редко, потому что Бен опасался, что его оставят дома, – то исчезал, едва опустошив тарелку. Затем Труда видела сына только на следующее утро, когда пустой желудок звал его домой.

По лестнице Бен поднимался уже в носках, и потому его не было слышно. Каждый раз он неожиданно появлялся в дверном проеме, почти полностью заполнив его своим телом. Плечи как у борца, кулаки, словно кузнечные молоты, сила в руках такая, что ударом он мог бы свалить быка, если бы только ему пришло в голову ударить быка. Но по характеру Бен был миролюбив и кроток как ягненок, в чем, несмотря на бесчисленные мелкие инциденты, Труда была твердо убеждена.

Бен появился на кухне вымазанный с головы до пят, как будто специально валялся в грязи. На груди его на ремне висел бинокль. Бен всегда брал его с собой, хотя ночью от бинокля мало толку.

– Ну нет, – сказала Труда, заметив, что он норовит сесть за стол. – Сначала помой руки. Ты знаешь правила.

Конечно, он их знал, хотя всякий раз пытался увильнуть от мытья. Он боялся не воды, а боли, потому что, промывая свежие раны, Труда заодно оказывала ему посильную врачебную помощь. Руки и предплечья Бена постоянно были покрыты старыми ссадинами, свежими царапинами и волдырями, которые он получал, продираясь сквозь заросли малины и крапивы, пролезая под колючей проволокой или преодолевая прочие препятствия на своем пути.

Безропотно стоя у раковины, он позволил матери промыть старые раны и проверить, не добавились ли свежие, нуждающиеся в срочной обработке. Труда обнаружила занозу, так глубоко ушедшую в подушечку среднего пальца правой руки, что одним пинцетом здесь было не обойтись. Пришлось прибегнуть к помощи иглы. Во время процедуры Бен с шипением втягивал в себя воздух.

– И где тебя угораздило?

Труда спрашивала по привычке, не рассчитывая на ответ. Речевой запас Бена был крайне скуден и включал в себя лишь несколько внятно произносимых слов. Но если бы кто-нибудь знал Бена так же хорошо, как Труда, то при желании мог бы интерпретировать издаваемые им звуки. Труда была уверена, что всегда понимает сына. Нужно только внимательно вслушаться в интонацию, чтобы понять, задает он вопрос, пытается рассказать о чем-то или что-то подтверждает.

После того как заноза была вытащена, Бен лизнул кровоточащую ранку, уселся за стол и полным ожидания взглядом уставился на шкаф. Открыв дверцы, Труда вынула хлеб, намазала маслом несколько толстых ломтей, положила сверху колбасу, наполнила молоком большую алюминиевую кружку и поставила все перед сыном. Бен приступил к завтраку, а Труда тем временем вымыла столовый нож, положила его обратно на полку в шкафу, заперла дверцу, а ключ убрала в карман халата.

С быстротой молнии Бен опустошил тарелку, выпил молоко и тотчас покинул кухню. Немного позже Труда пошла взглянуть на сына и увидела, что он в грязной одежде лежит на кровати и уже спит. Вскоре после часа он спустился в кухню, дал переодеть себя в свежую рубашку и чистые штаны, снова подождал, пока ему наполнят едой тарелку. Поел и опять исчез через подвал.

С июля дверь подвала оставалась для него открытой круглосуточно. Как-то в одну из ночей на прошедшей неделе Якоб запер подвальную дверь. Тогда Бен попытался протиснуться наружу через подвальное окошко. Застрял и принялся жалобно, как щенок, скулить и выть до тех пор, пока Труда и Якоб не проснулись и с большим трудом не высвободили его из западни.

Якоб, пришедший в семь вечера с работы, уже не застал Бена. Труда перестелила кровать сына, вымыла в комнате окно, уходя, огляделась с надеждой, что на ночь сын вернется домой.

Позже они с Якобом сидели в гостиной и говорили о Марлене Йенсен. На этот раз в виде исключения Труда была солидарна с Теей Крессманн. Якоб же сомневался, что дочь Эриха сбежала из дома.

– Я бы еще согласился, если бы она пропадала одну ночь, – возражал он. – Однако ее нет уже несколько дней. Так где она, собственно говоря, находится?

– Наверное, у тех парней, с которыми познакомилась на дискотеке, – ответила Труда. – Эрих действительно слишком строго с ней обращался. Антония всегда это говорила. Я считаю, что девушка решила проучить отца,

## 17 августа 1995 года

В четверг Якоб, как обычно, вышел из дома в семь Утра. Вывел из сарая машину и первую часть пути проехал по дороге, узкой настолько, что здесь с трудом могли разъехаться два автомобиля. Приблизительно через шестьсот метров был первый перекресток, после которого узкая дорога еще двести метров тянулась между садами и полями, прежде чем встретиться с Бахштрассе.

Якоб свернул налево, на параллельную Бахштрассе дорогу, ведущую к Лобергу. Два километра до следующего перекрестка, с прилегающим к нему бунгало Люкки, Якоб проехал с тяжелым сердцем. Прежде именно здесь располагалась его усадьба, и каждый раз Якоб невольно погружался в воспоминания.

Любому человеку непросто расстаться с местом, где он родился, провел детство и юность, прожил много лет, в течение которых мечтал, любил, надеялся, работал в поте лица и страдал. Теперь бывший земельный участок Якоба лежал за неприступной двухметровой колючей проволокой. И лишь оставив его позади и достигнув бунгало Хайнца Люкки, Якоб почувствовал, что у него стало легче на душе.

В это утро неподалеку от бунгало он увидел своего друга Пауля Лесслера и остановился, чтобы поздороваться и перекинуться парой слов. Пауль – брат Марии и дядя Марлены Йенсен – был крайне обеспокоен исчезновением племянницы и страшно злился на своего зятя.

– Не понимаю, о чем только этот Эрих думает, – ругался Пауль. – На его месте я пустил бы в ход все средства, а он сдерживает полицию. Боится скандала. А единственный настоящий скандал – это его методы воспитания. Он вступил не в ту партию, о демократии вообще не имеет никакого представления. Мария от горя выплакала себе все глаза.

– Могу себе представить, – заметил Якоб.

Пауль, продолжая ругаться, теперь перешел на племянницу:

– Вот глупая девчонка! Почему она не подождала Альберта? Парень специально вернулся, чтобы ее забрать.

– Труда мне уже рассказывала, – сказал Якоб. – Только почему Альберт сразу не взял ее?

Пауль опустил глаза и пожал плечами:

– Марлена сказала, что для нее еще слишком рано возвращаться. А ехать с Дитером… Ну, ты сам понимаешь.

– Не понимаю, почему Бруно разрешает мальчишке повсюду разъезжать на машине, – согласился Якоб. – Осталась-то всего пара месяцев до октября, когда Дитеру исполнится восемнадцать. Тогда у родителей не будет каждый раз болеть голова, что ребенок попался.

– До сих пор не попался, – ответил Пауль. – Ездит он аккуратно. – Затем снова стал горячиться. – Однако постоянно распускает руки. Вот почему Марлена, наверное, и решила, что безопаснее ехать с этими двумя парнями. И ошиблась. Могу поспорить на что угодно, Якоб, легко отделаться от тех типов ей не удалось. А она не такая девушка, чтобы сдаться. Боюсь, с ней что-то случилось.

Когда в тот четверг Якоб вечером вернулся с работы, сына не было дома. Труда, протирая тряпкой окно в комнате Бена, высматривала его. Ужинать они сели вдвоем. Якоб рассказал о беседе с Паулем, закончив:

– Пауль считает, что с дочерью Эриха что-то случилось.

Труда убрала грязную посуду со стола, переложила остатки ужина в кастрюлю и поставила ее в холодильник.

– Будем надеяться, – мрачно добавил Якоб, – что Пауль ошибается.

Труда резко к нему повернулась:

– А при чем тут мы? Я, конечно, надеюсь на благополучный исход дела для девушки, для Марии и Эриха. Но нам не о чем волноваться. Мы никак не связаны с этим делом!

Якоб поднял руку, пытаясь ее успокоить:

– Ничего подобного я и не имел в виду. – Помедлив несколько секунд, он продолжил: – Я только подумал, что несколько ночей Бену лучше побыть дома.

– Зачем? – сердито спросила Труда. – Запирать его только из-за того, что какая-то дурочка не нашла дороги домой? Она исчезла не здесь, а в Лоберге. В жизни Бена и так нет ничего, кроме простора полей и открытого неба. Лиши его свободы, и что у него останется?

## Истории из прошлого

В марте 1979 года у Труды не случайно проснулась материнская любовь. С самого начала это чувство было скорее стыдом и инстинктом. Тем самым инстинктом, побуждавшим любое животное защищать свое потомство. Может, все дело было в том, что предложение посетить профессора исходило именно от Теи Крессманн. А если так, тогда многое становится понятным.

Уже во время поездки к врачу Труда почувствовала внутри какое-то легкое жжение. В вагоне было тихо, попутчиков мало. Бен сидел у окна, крайне напуганный скоростью поезда и множеством новых впечатлений, с удивлением рассматривал быстро меняющийся ландшафт. Деревни, время от времени вокзал какого-нибудь городка, просторные поля, луга, пашни, пасущиеся коровы, огороженный выгон для лошадей и пасущиеся у железнодорожной насыпи овцы.

«Овечка по левую руку – радость тебе улыбнется, – часто говорила мать Труды. – Овечка по правую руку – радость спиной повернется».

На обратном пути овцы будут пастись на правой стороне.

Труда не могла думать, ощущая свое тело зажатым в тиски. Жжение внутри, глухое биение сердца, охвативший ее страх. Овцы у железнодорожной насыпи были дурной приметой.

Для Кристы, маленькой сестры Тони фон Бурга, овцы в 1943 году оказались роковым предзнаменованием. Криста фон Бург и Тея Крессманн. Два имени и длинная цепочка связей.

До замужества Тея Крессманн носила фамилию Альсен. А отец Теи Вильгельм всегда был патриотом. Он многим пожертвовал и немало сделал во имя отечества. В Первую мировую войну прямо со школьной скамьи он угодил на Западный фронт, где потерял половину левой ноги и левую руку целиком, за что получил Железный крест и крохотную пожизненную пенсию. И ни разу в его жизни еще не было женщины.

Герта Франкен – соседка Труды и Якоба, которая была старше XX века, – с живостью вспоминала обо всех событиях того времени и вскрывала подоплеку запутанных отношений между жителями деревни. Однажды после обеда в первую неделю марта 79-го года Герта Франкен не пожалела времени и через садовую изгородь посвятила соседку в историю деревни, поскольку Труда родилась и выросла в Лоберге, а потому не имела никакого представления о различных дружеских и враждебных отношениях односельчан и их хитросплетении.

Почему, например, Тони и Илла фон Бург с давних пор всегда весьма отстраненно держались с Рихардом и Теей Крессманн – еще до того, как возникли подозрения, что именно Рихард Крессманн был тем злосчастным водителем, который сбил на дороге в школу их младшую дочь и потом скрылся с места преступления. Почему Тони и Илла даже в случае крайней необходимости ехали с рецептом в Лоберг, вместо того чтобы купить лекарство у Эриха Йенсена, хотя Эрих когда-то всего два или три раза ходил на свидания с еще не замужней Теей и был вроде бы ни при чем. Но раны, передающиеся по наследству, из поколения в поколение, оказываются весьма глубоки.

В двадцатые годы и в начале тридцатых Вильгельм Альсен был гол как сокол. И вынужденно оставался холостым. И не только из-за отсутствия руки и половины ноги, чему сам он не предавал большого значения. Просто ему ничего другого не оставалось с той жалкой пенсией, на которую мог выжить впроголодь лишь один человек.

Но с 1933 года дела Вильгельма Альсена быстро пошли в гору. Патриоты и герои войны вновь стали востребованы, поскольку чаще всего были чистой арийской крови. Вильгельм Альсен мог документально доказать это. И он сделал карьеру. Староста деревни! Ковылять от дома к дому, провозглашать лозунги о величии рейха и следить за людьми, – о, на это он вполне годился!

Герта Франкен рассказала, как однажды Вильгельм Альсен уселся у нее на кухне и стал со всей серьезностью предостерегать ее, чтобы она была осторожна и не болтала ничего наподобие того, что почему же никто не сделал доброе дело и не пристрелил во время Первой мировой ефрейтора Адольфа. Иначе с ней в конце концов может случиться то же, что со Штернами и Гольдхаймами.

Тогда за ними Вильгельм Альсен пришел с двумя штурмовиками. Никто о них больше никогда ничего не слышал. Однако прошел слух, что Эдит, дочь Штерна, спаслась. Но о дальнейшей судьбе девушки ничего не было известно.

Затем Вильгельм Альсен переехал в дом Штернов. Местному старосте требовалась надлежащая резиденция, к тому же его жалкая ежемесячная пенсия возросла за счет казны: награда за поимку! Люди сгинули, от них не осталось и следа. В то время все же нашлась одна глупая гусыня, которая, хотя жениху было уже за сорок, последовала за ним в магистрат. Но это было уже в конце войны. А через четыре года родилась Тея. Теперь то, что касается фон Бургов… Герта Франкен начала с того, насколько красивыми были все три ребенка в семье. Тони до сих пор мужчина хоть куда, просто герой, сошедший со страниц детских книг. Его старшую сестру Хайдемари тоже нельзя было назвать уродиной. Герта Франкен находила ужасным позором, что Хайдемари ушла в монастырь, после того как Пауль Лесслер дал ей отставку из-за этой взбалмошной итальянки.

Но Хайдемари не шла ни в какое сравнение со своей младшей сестрой. Все женщины на улице оборачивались вслед маленькой Кристе. Девочка – прямо ангелочек, шла за руку с матерью, прыгала и ликовала, радуясь жизни, когда ее брали в деревню.

Тогда фон Бурги еще держали овец. А у Кристы, прелестного существа, белокурой, послушной и крепкой, уже не маленькой девочки, с головой было не все в порядке. Не так плохо, как у Бена, отнюдь нет. Просто Криста, когда на нее никто не смотрел, подбирала на дворе овечий навоз и засовывала себе в рот.

Вильгельм Альсен это увидел. В то время он был везде и нигде, и всегда там, где его меньше всего рассчитывали увидеть. Он умудрялся видеть сквозь стены, в его распоряжении были глаза честного гитлерюгенда, его уши были в каждой кухне, в каждой спальне.

Фон Бургов обязали отправить маленькую Кристу в специальный санаторий. Распоряжение сверху, лично переданное Вильгельмом Альсеном – как все плохие сообщения тогда. В санатории о Кристе должен был позаботиться один профессор.

Фон Бурги, которых нельзя было отнести к беднякам, отвезли в санаторий свою малышку, прихватив заодно пару окороков, дюжину отбивных из баранины, двух кур, яйца, масло и прочее, с надеждой получить некоторые преимущества перед другими. Наверное, они рассчитывали, что оставят окорока у профессора, а Кристу сразу заберут домой. Но в то время все было не так просто. Им сказали, что необходимо несколько дней для основательного обследования. И через несколько дней Криста умерла от воспаления легких. Девочка уже была в земле, когда их уведомили о ее смерти. Так быстро в то время все происходило.

А как-то Вильгельм Альсен вместе со старым Люккой, тоже адвокатом, как и его сын, Хайнц, коричневым с головы до пят, обсуждали в трактире Рупольда дело искоренения врагов народа и радикального уничтожения малоценных членов общества. В то время, как молодой Вернер Рупольд, с белым как мел лицом, до блеска натирал стойку.

Вернер Рупольд был тяжело ранен в начале 43-го года. Герта Франкен хорошо помнила то время. Из-за ранения Вернер потерял много крови и по прошествии времени, проведенного в госпитале, медленно поправлялся дома. Но его бледность во время спора между Вильгельмом Альсеном и старым Люккой имела совершенно другие причины. Некоторые в деревне – Герта Франкен тоже к ним относилась – прекрасно помнили, что перед войной Вернер Рупольд обручился с молодой еврейкой Эдит Штерн. Подробнее о расторжении помолвки Герта Франкен не стала распространяться. Лишь покосившись взглядом на Бена, сидевшего во время беседы на корточках в садовой грязи рядом с Трудой, перечислила аргументы, которые Вильгельм Альсен выдвинул в трактире Рупольда: «Нация, в жесткой борьбе добивающаяся мирового господства, не может обременять себя таким балластом, как враги народа, идиоты и инвалиды».

Самого себя Вильгельм Альсен не относил даже к инвалидам, он был герой войны и даже с одной рукой и половиной ноги мог внести достойный вклад в дело рейха и послужить во славу своего фюрера.

Снова направив взгляд на Бена, Герта Франкен заметила: «При Альсене до такого возраста твой сын не дожил бы. И ты уже давно забыла бы, что когда-то неудачно упала. Тогда ты могла бы еще раз попытаться, и кто знает, возможно, и вышло бы что-то толковое. Скажи честно, ты никогда так не думала?»

Труда не могла однозначно ответить на вопрос. До разговора с Гертой она знать не знала, какую роль в деревне играл отец Теи Крессманн. Стоя у инкубатора, Труда время от времени думала, что, может быть, для Бена было бы и лучше не выхаживать его с помощью всех этих современных средств. Но когда после обследования профессор предложил приют, перед Трудой мысленно возник Вильгельм Альсен.

Четыре года соратники Вильгельма Альсена вершили в деревне правосудие. Подлые четыре года для Штернов, Гольдхаймов, маленькой Кристы фон Бург и еще нескольких, от которых не осталось и следа.

«Все будет хорошо, – ответила Труда профессору и умудрилась выдержать его взгляд. – До сих пор все было хорошо. Он несколько диковат, но ни одной человеческой душе не сделает плохого».

А раздавленные цыплята никого не касались.

На обратном пути для них нашлось место у окна, но купе было забито. Труда, чтобы освободить место для попутчика, была вынуждена взять сына на колени. Она не отрываясь высматривала за окном овец. Овечки по правую руку…

Однако стадо перешло на другую сторону железнодорожной насыпи. Овечки были опять по левую руку… Труда прижала к себе Бена и сказала: «Вдвоем мы все преодолеем. Ты не виноват, что таким родился».

## 20 августа 1995 года

В течение первых дней полиция не предпринимала ничего, чтобы выяснить участь Марлены Йенсен. Подруга Марлены дала показания, только укрепившие подозрение, что дочь аптекаря сбежала из дома. Подключили прессу, а большего при подобных обстоятельствах и нельзя было сделать.

Но ровно через неделю после исчезновения девушки дело внезапно сдвинулось с мертвой точки. В восемь утра в окрестностях деревни начался масштабный поиск. Даже пролесок – так назывался участок леса, ограничивающий на востоке открытые поля, – прочесывали две дюжины мужчин. Полиции Лоберга оказывали поддержку члены добровольной пожарной команды и несколько собак.

В начале одиннадцатого Труда поднялась в верхние комнаты, собираясь перестелить кровати и закрыть окна, чтобы летняя жара не проникла в дом. Она подошла к окну и обратила внимание на необычное оживление. На дороге, пролегавшей вдоль опушки леса, стояли трейлеры, раскрашенные зелеными и белыми полосами. Ничего не было слышно: люди находились слишком далеко. Увидеть тоже можно было не много – только мужчин, собак, три машины. Несколько минут Труда рассматривала необычную картину, чувствуя, как с каждой секундой у нее учащается сердцебиение. Когда начало пульсировать в голове и в ушах появился шум, она позвала мужа.

После завтрака Якоб ушел в гостиную и удобно устроился в кресле с субботней газетой в руках. В субботу он не успел прочитать прессу. В этом выпуске была напечатана большая статья с указанием на недостатки автобусного сообщения, берущее за сердце обращение к Марлене и настойчивый призыв к обоим молодым людям дать наконец знать о себе.

Тут же была помещена фотография Марлены Йенсен, больше первой, напечатанной в газете в среду. Красивая девушка, подумал Якоб, никогда раньше не обращавший особого внимания на племянницу Пауля Лесслера, только порой отмечавший, как поразительно девушка похожа на Марию, просто вылитая мать. Сейчас ее лицо и пышная грива длинных белокурых волос напомнили ему о дорогостоящей фарфоровой кукле.

Якоб положил газету на стол и поднялся из кресла. Когда он вошел в спальню, Труда указала на окно:

– Погляди. Что там делают все эти люди?

Труда была рослой женщиной, лишь немного ниже Якоба. Ее нельзя было назвать полной, однако долгие годы мужской работы сказались на ее фигуре. Но сейчас Труда вела себя как пугливая молодая девушка, впервые увидевшая три капли крови.

– Что они могут там делать? – вопросом на вопрос ответил Якоб и положил руку на плечо жены. – Ищут. Ты сама видишь.

Труда кивнула, ее голос стал резким, в голосе появились несколько агрессивные нотки.

– Но почему именно там?

Люди и машины находились на территории Бена. День и ночь он бегал по этим местам. Шестьсот метров от дверей родного дома до широкой дороги. Там он сворачивал налево, пробегал два километра между садами и полями до бунгало Люкки. Оттуда снова налево и бегом восемьсот метров до двора Лесслеров. Потом ноги его несли наискосок влево, чуть больше километра до огромной воронки, образовавшейся во время войны после попадания бомбы. И снова наискось налево, еще добрый километр до пролеска. И уже оттуда Бен возвращался домой.

Тут и там на своем пути Бен делал остановки. Иногда часами сидел на корточках на кукурузном поле Пауля Лесслера у перекрестка, неподалеку от бунгало Хайнца Люкки. Иногда в поиске скрытых сокровищ Бен перекапывал чуть ли не половину воронки. Иногда залегал в засаде в пролеске. Ночью там было особенно интересно.

И Якоб, и Труда знали маршрут сына. Вероятно, в деревне все знали о прогулках Бена, так как в июне, как нарочно, он, словно парочку куропаток, вспугнул Альберта Крессманна и Аннету Лесслер. Потом Альберт хвастал, как он отчитал чокнутого Бена. Вышел из машины и, показав непристойный жест, проревел: «На, посмотри, идиот! Вот тебе!»

Альберт не рассказал, что в это время старшая дочь Пауля второпях натягивала на себя юбку и блузку, но слушатели легко себе это представляли.

Через несколько дней после случившегося Пауль Лесслер, скорее всего по поручению Антонии, которая со своим большим итальянским сердцем не раз заступалась за Бена, решив замять дело, пришел к другу и небрежно отбарабанил: «Оставь его в покое, Якоб. Исходи из того, что парень даже не поймет, о чем идет речь, если ты начнешь его отчитывать. Да и что он сделал? Только просунул руку в машину. Им не следовало опускать стекла. Да и что они вообще там потеряли?»

Труда задала такой же вопрос. И очень разволновалась, узнав, что в пролеске творятся дела, как в публичном доме.

Якоб пожал плечами и попытался ее успокоить, но и сам ощутил приступ паники. В ту ночь, когда исчезла Марлена Йенсен, Бена не было дома. Якоб и в мыслях не держал, что Бен может каким-то образом быть причастен к исчезновению девушки. Собственно говоря, он боялся сущих пустяков.

Только на минуту представить себе, что Бена кто-нибудь видел той ночью. Тогда сына придется держать взаперти. Только, к сожалению, его не удержать дома. И следовательно, если родители не могут справиться с сыном, то должны отдать его в приют.

Кошмар Труды. Якоб о нем знал. И еще знал, что приют для Бена будет означать гибель. Стены, решетки и шприцы, если он станет бушевать. Кого в учреждении будет волновать, что он нуждается в свободе? Что ничего ему больше для счастья не надо, только бегать, прыгать и копаться в земле?

– С чего-то ведь они должны начать, – сказал Якоб и добавил через несколько секунд: – И давно было пора… Через неделю! Ты читала? Оба парня, с которыми она уехала, до сих пор еще не объявились.

Труда кивнула. Некоторое время они молча стояли рядом. Вдали показалось несколько фигурок, вышедших из леса и рассыпавшихся по дороге.

– Они что, хотят вытоптать пшеницу Рихарда? – рассерженно спросил Якоб. – Возьму бинокль, хочу разглядеть получше.

Он развернулся и пошел к двери. Взгляд невольно упал на кровать. Гладкое покрывало уже лежало на одеялах и подушках. Неожиданно у него сжалось сердце. Раньше в изголовье кровати на покрывале всегда лежали две парадные подушки с роскошными наволочками, отделанными кружевами и рюшами. И между ними сидела кукла, о которой ему напомнила фотография Марлены Йенсен в газете.


В сентябре 69-го года на празднике стрелков Якоб выиграл куклу, удивительно красивый экземпляр, к которой Труда привязалась всем сердцем. Кукла была большой, размером почти с трех-четырехлетнего ребенка. Хрупкое фарфоровое лицо, наполовину закрытое белокурыми, ниспадающими на плечи кудрями. Белая кружевная одежда, обшитая тесьмой нежного голубого цвета, внизу юбки – обруч.

На десять марок целая куча лотерейных билетов, и все пустые – один за другим. А затем главный выигрыш. И Труда. Она тогда чуть не обезумела от радости, схватила его за руки, трясла и кричала: «Этого не может быть! Не верю!»

Это было так давно, что кажется нереальным. Тогда девочки были совсем маленькими – Аните шесть лет, Бэрбель два, – а Бена и в помине не было. И Труда говорила о том, что хотела бы иметь сына, что они непременно должны иметь сына. Кому иначе должна перейти усадьба?

В воскресенье, выпив кофе, они с обеими дочерьми пошли на рыночную площадь. Там-то Труда и увидела куклу. Она ничего не сказала. Но Якоб заметил ее взгляд. Они позволили детям пару раз прокатиться на карусели, купили им коробки с драже, пряничные сердца и игрушки: куклу-негритенка – Аните, плюшевую обезьянку – Бэрбель.

Вечером, когда дети уснули, они отправились в палатку, установленную на рыночной площади. Якоб в элегантном костюме союза стрелков, Труда со свежей химической завивкой и в новом светло-зеленом платье из органди.

За столом они сидели с Рихардом Крессманном и Теей, тогда еще Альсен, с Паулем Лесслером и юной Антонией, которая была на последнем месяце беременности. Они пили и танцевали, смеялись и подшучивали над Хайнцем Люккой, которому уже исполнился сорок один год, а он все еще не был женат.

Хайнц Люкка тогда выпил лишнего, раскраснелся и пытался найти себе партнершу для танцев. Он приглашал только молодых девушек, получал отказ за отказом и еще до десяти часов отправился домой.

После того как Хайнц ушел, они принялись о нем сплетничать. Тогда они еще злословили и строили предположения, отчего это Хайнц Люкка не может найти себе женщину. Были ли его неудачи на любовном фронте связаны с тщедушной фигурой или в большей степени с тем, что люди помнили о нацистском прошлом его отца, а ведь всем известно – каков отец, таков и сын.

Между тем Хайнц Люкка давно уже отмежевался от юношеских заблуждений, став членом ХДС. Каждое воскресное утро он торопился в церковь, успев до службы занести свежие цветы на могилу матери. И что это были за букеты! Нужно было видеть, иначе не поверишь. Только в отношении к нему односельчан ничего не менялось.

За спиной Хайнца Люкки до сих пор нередко раздавалось – «нацист». И пусть адвокат уже давно стал одним из столпов демократического общества, членом муниципалитета, а в качестве юрисконсульта был незаменим для Рихарда Крессманна, постоянно дрожащего за свои водительские права, или для старого Клоя, измученного требованиями алиментов или возмещения ущерба, выставляемыми его сыну после драк. Люди не прощали Хайнцу Люкке, что в юности он был лидером взвода «Гитлерюгенд». Не прощали мелких придирок и больших каверз, которыми он приводил в страх таких людей, как Пауль Лесслер и Якоб Шлёссер. В четырнадцать Хайнц ухаживал за половиной союза немецких девушек. В сорок лет остался ни с чем.

В тот вечер Тея сказала, что Хайнцу Люкке приглянулась Мария Лесслер. Марии было всего семнадцать. Пауль психанул и сразу же захотел пойти набить морду старому козлу. Антонии с помощью Якоба удалось его удержать. А Тея не понимала, с чего это Пауль так разошелся. Все-таки он и сам на двадцать лет старше своей жены. И в противоположность молокососу Бруно Клою у Хайнца Люкки самые серьезные намерения. Сопляка Бруно интересовало только одно. И если Пауль позволит сестре шататься с Бруно по окрестностям, то пусть не удивляется, если она как-нибудь заявится домой с большим животом.

«Предоставь эти заботы мне, – ответил Пауль. – С Бруно я уже разобрался. Мария не виделась с ним уже несколько недель. В прошлую субботу она ходила на свидание с Эрихом Йенсеном».

Относительно кандидатуры Эриха Тея на месте Пауля тоже еще трижды подумала бы. Адвоката с процветающей практикой в Лоберге в любом случае стоило предпочесть деревенскому аптекарю. После того как Эрих Йенсен дал Tee отставку, она сильно сомневалась, что его аптека долго продержится в деревне. Ни для кого не секрет, что многие деревенские ездят со своими рецептами в Лоберг, как, например, Тони и Илла фон Бург.

Словом, стоит признать, что для Марии Хайнц Люкка был бы лучшей партией, нежели Эрих Йенсен, настаивала Тея. Он наверняка носил бы на руках молодую жену. Тея еще ребенком, благодаря дружбе отцов, была вхожа в дом Люкки. Во всяком случае, она прекрасно знала обстановку, в которой рос Хайнц Люкка, отношения в семье и всегда его искренне жалела.

Мать все испортила сыну. Он мечтал заняться изучением медицины, родители ему запретили. Хотел Хайнц того или нет, но вынужден был начать работать в адвокатском бюро отца. Каждую девушку, с которой начинал встречаться Хайнц, его мать отпугивала резким неодобрением. И Хайнц так и не решился ни разу настоять на своем, ударить кулаком по столу и вправить старикам мозги.

И теперь не осталось никого, кто подходил бы ему по возрасту. Он мог бы еще заполучить вдову или разведенную женщину с детьми. Но этого он не хотел. Нужно понять Хайнца, у него была своя гордость, и он не хотел довольствоваться надкушенным куском. И такое избалованное существо, как Мария Лесслер, у Хайнца жила бы как в раю, считала Тея. Нечего было и думать, что Мария у него хоть раз прикоснулась бы к половой тряпке.

Тея все говорила и говорила, полностью погрузившись в мечтания, до тех пор, пока Рихард после десятой рюмки не соскользнул со скамьи на землю. Якоб и Труда помогли Tee загрузить Рихарда в машину. Затем отправились погулять, чтобы подышать свежим воздухом после пивного угара в палатке. Они неторопливо шли по освещенной ярмарочной площади. Карусель и аттракцион «гусеница» уже закрылись. Работали только киоски.

На десять марок Якоб купил лотерейных билетов.

«Ты с ума сошел?» – сказала Труда голосом, в котором ясно слышалось радостное ожидание.

Один пустой билет за другим. Белые клочки бумаги снежинками падали к их ногам. Затем главный выигрыш. И Труда тотчас же стала танцевать.

«Этого не может быть! Не верю!»

Куклу усадили на кровать между подушками. Ее одежду часто приходилось стирать, потому что она быстро покрывалась пылью. Труда всегда осторожно стирала кукольное платье, только чуть-чуть терла его в щелочном растворе, прополаскивала, затем бережно гладила и снова надевала на куклу.

В первый раз, сняв с нее одежду, Труда была крайне разочарована: «Ты только посмотри!»

Она осуждающе указала пальцем. Голова, руки и ноги были из фарфора, но тело оказалось просто мешком, набитым опилками. Этого не было видно, когда кукла одета.

В течение долгих лет кукла сидела между подушками. Но в один прекрасный день она неожиданно исчезла. Бену было тогда семь лет. Целыми днями Труда ангельским голосом уговаривала сына: «Где ты спрятал куклу? Если ты ее сломал, мне, может быть, удастся ее починить. Если ты скажешь мне, где она, то получишь мороженое».

В то время ванильным мороженым Бена можно было заманить хоть куда. Но просьбы вернуть куклу оказались напрасными. Так никогда больше никто и не видел ни лоскута кукольной одежды, ни осколка фарфора.

А теперь там, за окном, люди искали единственную дочь аптекаря.


Якоб взял себя в руки, сейчас не время было думать о старой кукле. Разозлившись на себя за то, что только теперь вспомнил о ней, он, тяжело ступая, вышел из спальни и направился к двери наискосок, за которой находилась комната Бена.

Сын вернулся домой где-то около шести. В полусне Якоб услышал шум; не тот момент, когда Бен вошел в дом, а обычную после возвращения возню в комнате, проводимые им непонятные ритуалы, когда он рассовывал повсюду сокровища, принесенные после очередного рейда. Бен уже давно не предъявлял родителям все, что находил.

Якоб рассчитывал найти его спящим, но Бен сидел на полу. Между ног лежали несколько картофелин, на кожуре виднелись странные, выцарапанные чем-то знаки. Едва открылась дверь, как Бен тут же спрятал правую руку за спину. Он поднял глаза, взглянул Якобу в лицо и зажмурился, как кошка, выпрашивающая ласки у хозяина.

Якоб заметил движение сына и требовательно протянул руку:

– Что ты там прячешь? Дай-ка посмотреть!

Бен покорно вытащил руку из-за спины и втянул голову в плечи, когда Якоб забрал у него нож. Один из маленьких кухонных ножей, которые Труда использовала для чистки овощей. Труда заметила пропажу уже неделю назад, но не сказала Якобу. Якоб был уверен, что очень многого не знает.

Теперь Бена нужно было отругать. Но Якоб уже столько раз ругал и колотил сына, и чаще всего от беспомощности и злости, так как не видел другого способа втолковать ему, что можно делать, а что нельзя. И потому что слишком поздно понял, что доброе слово быстрее достигнет желаемой цели.

Когда Якоб наконец осознал это, его добрые слова для Бена стали иметь лишь половинную цену. Он повиновался отцу – почти всегда. Но послушание никак не было связано с любовью и доверием. Доверие и любовь Бена принадлежали другим.

Якоб засунул нож за ремень, огляделся, но бинокля не обнаружил.

– Стёкла, – потребовал он.

Бен удивительно быстро вскочил на ноги. Якоб не переставал удивляться проворности сына, неожиданной при такой массивной фигуре. Бен встал посреди комнаты, втянув голову в плечи и наморщив лоб.

– Стёкла, – повторил Якоб. – Куда ты их спрятал?

Помедлив, Бен подошел к шкафу, открыл дверцу и стал шарить между стопками белья. Обеими руками он рылся среди рубашек, носков и кальсон. Наконец из дальнего угла вытащил стеклянную банку и неохотно протянул ее Якобу.

Обыкновенная стеклянная банка, обычно используемая Трудой для консервирования, была набита черноватыми, уже начавшими плесневеть картофелинами странной формы, свернувшимися и давно высохшими листьями подорожника, каким-то матерчатым лоскутом, цвет которого изначально, очевидно, был голубым.

Крышка, несмотря на почти вросшую в нее плесень, свободно открывалась. Из банки исходил омерзительно сладковатый запах. Якоб скривил лицо от отвращения, заметив в одном из свернувшихся листов подорожника наполовину истлевший труп полевки.

– Нет, – сказал он, – не стеклянную банку. Мне нужно другое – бинокль. – И чтобы объяснить Бену, что он имеет в виду, Якоб зажал банку под мышкой, большими и указательными пальцами изобразил по кольцу и поднес их к глазам.

Бен понял, помчался к кровати, поднял большую матерчатую куклу, пошарил под подушкой и вытащил бинокль. Якоб взял его и подошел к окну. Окно комнаты Бена выходило на юго-восток, отсюда открывался вид на просторные поля, засаженные сахарной свеклой, картофелем и рожью. За ними лежала огромная воронка, оставшаяся после попадания бомбы. Земля в этом месте заметно уходила вниз.

В марте 1945 года, практически в последние недели войны, туда упало сразу несколько бомб. Раньше там находился двор Крессманна. Внушительная усадьба, в то время единственная в открытом поле. На отца Рихарда работало около двадцати людей. Однако вечером, во время бомбежки, все люди находились на собрании в трактире Рупольда. К счастью, они прихватили с собой пятилетнего Рихарда и даже Игоря, русского военнопленного, пригнанного на хозяйственные работы и не понимавшего тогда еще ни слова по-немецки.

Только старая полуглухая служанка осталась на дворе, чтобы приглядеть за коровой, которая должна была той ночью отелиться. И в то время как все внимательно слушали энергичный доклад Вильгельма Альсена, призывавшего население к мобилизации всех оставшихся сил, старая служанка, не обращая внимания на воздушную тревогу, решила зажечь на дворе лампу. Саботаж, как позже бушевал Вильгельм Альсен. Глухота, говорили другие. Как бы то ни было, но двор Крессманнов превратился в груду развалин, и никогда здесь больше ничего не восстанавливали и не строили.

Странное, полное таинственности место. Герта Франкен рассказывала, что каждую ночь там появляется старая служанка и бредет, чтобы погасить лампу на дворе. Но Герта Франкен много рассказывала всякой чепухи.

Теперь возле воронки бродили совсем другие фигуры. Прямо у ее края стояло несколько автомобилей, рядом какие-то мужчины в штатском, один из них держал в руке мегафон. Якоб предположил, что все они – полицейские, но ошибся. Мужчины были членами добровольной пожарной команды.

Продолжая прижимать левой рукой банку, правой Якоб поднес бинокль к глазам и теперь более отчетливо увидел, как несколько мужчин стали спускаться в воронку, правда без собак. Он смотрел, как фигуры, начиная спуск, пропадают в зарослях крапивы и чертополоха. Когда он снова повернулся к Бену, то почувствовал себя старым и неуклюжим.

Центнер, возможно больше. На весы сын навряд ли позволит себя поставить. Бена нельзя было назвать жирным, наоборот, натренированное беготней и работой под открытым небом тело вызывало мысль об атлете-тяжеловесе. Кроткий как ягненок, часто повторяла Труда. И Якоб ни разу не видел, чтобы Бен с умыслом причинил зло какому-либо созданию. Но при его силе зло случалось ненамеренно, что доказывали бесчисленные цыплята, погибшие в его руках.

Якоб вышел из комнаты и повернул ключ, находившийся снаружи в двери. Он вернулся в спальню, а стеклянную банку с мерзким содержимым поставил на комод. Труда, с окаменевшим лицом, все еще стояла у окна, пристально всматриваясь в яркий солнечный свет, словно в его мерцании сам черт бесчинствовал перед ее глазами.

– В воронке они тоже ищут, – сказал Якоб охрипшим голосом. – Я его запер. Лучше, чтобы он сегодня из дома не выходил. Не нужно, чтобы он болтался у них под ногами.

Якоб ожидал протеста. Но Труда только кивнула в ответ.

– У него снова был нож, – сказал Якоб с легким упреком, вынул его из-за пояса и бросил на кровать.

Труда только коротко взглянула.

– Должно быть, нашел его где-нибудь, – объяснила она. – Это не наш. Я ножи запираю на ключ.

## Время обучения

Тогда Якоб узнал о цыплятах. И за каждый раздавленный пушистый комочек он задавал Бену трепку. Перед визитом к профессору Труда присутствовала при одном таком наказании и почувствовала себя страшно виноватой. За то, что взяла Бена в курятник; за то, что не заметила обледеневшую ступеньку перед кухонной дверью; за то, что его родила. Не в силах смотреть, она крепко зажмурила глаза, ощущая сердце, словно кусок свинца в груди, и одновременно сознавая необходимость и материнскую обязанность каким-то образом научить сына уважению к жизни других живых существ.

Однако все, чему мальчик выучился, так это страху перед Якобом. Бен не понимал связи между событиями: почему, если он задавил цыпленка утром, его бьют вечером, когда он сидит за столом перед наполненной тарелкой и только-то и делает, что качает ногами. Иногда он уже лежал в кровати, из которой его вытаскивал Якоб. Дошло до того, что Бен начинал жалобно стонать и прятаться под столом или в углу, как только Якоб появлялся в дверях.

Визит к профессору изменил многое: представления и взгляды Труды, даже ее поведение в целом. Наступившая весна выручила ее. Якоб почти все время был в поле и не видел, что происходило в течение дня в доме, во дворе, в хлеву, в сарае или в огороде. Если вечером он спрашивал Труду о поведении сына, она отвечала: «Сегодня Бен прекрасно себя вел. Он ничего не натворил, только бездельничал весь день. Я даже подумала, не заболел ли он».

Бена нелегко было усмирить. Мальчик никогда не болел, даже не знал, что такое гнилой зуб, – это несмотря на то, что обожал сладкое. С утра до вечера Бен буйствовал в доме или во дворе, прыгал, размахивал руками и издавал вопли. Труда часто вспоминала слова, сказанные Гертой Франкен о маленькой Кристе фон Бург: существо, прыгающее и ликующее от радости жизни. Вероятно, радость жизни, и только. И наверное, только потребность в нежности двигала Беном, когда он прижимал к щеке цыпленка.

Когда очередной птенец погиб в его кулаке, Труда не стала выбрасывать трупик в мусорное ведро, где Якоб мог его обнаружить, а сожгла в кухонной плите. Затем пошла в сарай, где как раз окотилась кошка. Труда выбрала одного из котят, направила руку Бена к его шкурке и показала сыну, как нужно носить зверька за загривок и держать в руках. Если мальчику так хочется иметь животное… Котенок крепче цыпленка и в случае необходимости может защититься.

Два дня Бен всюду таскал котенка с собой, прижимал лицо к его шкурке, давал побегать по двору и ловил, прежде чем тот успевал улизнуть в сарай. На ночь Бен даже взял котенка с собой в кровать. Труда на всю эту возню смотрела без особой радости, но терпела. Пару раз котенок оцарапал и покусал Бена, что, кажется, скорее удивило мальчика, чем испугало. На третий день Труда застала сына за тем, что он утопил зверька в бочке с дождевой водой.

Труда подумала, что Бен только хотел его искупать. Самому ему нравилось купаться, и он часто и долго брызгался в бочке. Труда шлепнула сына по рукам, окунула с головой и две секунды подержала его под водой. Когда она отпустила Бена и он, отряхнувшись, стал жадно хватать ртом воздух, Труда нравоучительно заметила: «Видишь, что бывает, когда кого-нибудь с головой окунают в воду? Это плохо».

Она выловила тельце котенка из воды и, когда Бен нерешительно протянул к нему руку, сказала: «Нет, больше у тебя не будет котенка. Ты убил его, теперь мы должны его сжечь. И нового котенка ты не получишь».

Она не думала, что он все понял. И когда Бен после случившегося захотел открыть дверцу плиты, она, боясь, что он обожжется, резко крикнула: «Руки прочь!»

Бен отдернул руку, вышел из дома и с расстроенным выражением лица сделал несколько кругов по двору.

На следующий день в сарае он попытался найти замену утопленному котенку. Через несколько минут с воплями он ворвался к Труде в кухню, держа за загривок взрослую кошку, которая прямо-таки намертво вцепилась в него зубами и когтями. Тогда Бен впервые сам произнес: «Руки прочь!»

Следовательно, он понял значение фразы.

А Труда училась понимать сына, чтобы правильно с ним обращаться. Она считала, что он не был злым, а только непредсказуемым и импульсивным в своих поступках. И не могла оставить его без присмотра даже на пять минут. Приходилось быть постоянно готовой к тому, что в следующий момент Бен выкинет что-нибудь совершенно неожиданное.

Однажды его голос на две минуты затих во дворе, и вот он уже вытащил топор из чурбана, стал им размахивать над головой и чуть не угодил орудием себе по плечу. В другой раз она на три минуты спустилась в подвал, а он открыл кран в бочке с дизельным топливом, которым Якоб заправлял трактор. Однажды она буквально одну минуту поговорила по телефону, а он разорвал мешок с минеральным удобрением. Труда в последнее мгновение успела помешать ему набить рот ядовитой гадостью.

Она пыталась использовать его инстинкт подражания и решила, что нет ничего страшного в том, что сын станет играть с куклой. Он и так не осознавал своего пола. И вероятно, однажды наступит день, когда она будет рада, что он не понимает своей принадлежности к мужскому полу. Труда выдала Бену одну из кукол, без надобности сидевших на кровати Аниты. И действительно, благодаря игрушке она выиграла для себя час-другой спокойствия во второй половине дня – время перегладить корзину белья и приготовить ужин.

Его стремление к свободе Труда сдерживала запертыми воротами. Ворота сарая тоже постоянно запирались, хотя теперь в этом не было особой необходимости. После печального опыта с кошкой Бен без сопровождения Труды не осмеливался и шагу ступить туда.

Проблемы возникали только тогда, когда она брала его с собой в огород. Как будто магнитом его неудержимо влекло к проселочной дороге. Стараясь удержать сына рядом, Труда пробовала занять его чем-нибудь. За каждую сорванную головку салата, каждую горсть собранных бобов у нее наготове была самая грубая лесть и преувеличенная похвала: «Как мило с твоей стороны, что ты мне помогаешь, я так этому рада. Ты все прекрасно сделал».

А когда Бен выкапывал червя из земли, снимал гусеницу с цветной капусты или жука с картофельных листьев, она замечала: «Червячка ты должен закопать обратно. Червяки очень полезны для почвы. Вот жучки – это паразиты, можешь их раздавить».

Он не давил их, а засовывал в карманы брюк. Но прежде чем они там оказывались, почти все были уже передавлены.

Неоднократно он убегал от нее в поиске насекомых и в надежде на похвалу. Пару раз, сходя с ума, Труда металась по проселочной дороге то в одном, то в другом направлении. После пятой пробежки, когда она нашла его на общинном лугу – том самом земельном участке, где позже будет построено бунгало Хайнца Люкки, – она разрешила ему там побегать еще. Луг лежал всего в пятистах метрах от огорода, натворить там он ничего не мог: все, что он хотел, – только собирать жуков. Когда карманы бывали набиты до краев, он сам возвращался к ней и отдавал добычу.

Постепенно жизнь как-то нормализовалась, и Труда немного расслабилась. Но упрекать ее за это было бы несправедливо. Она делала все, что могла, а также заботилась о том, чтобы сестры не слишком досаждали Бену.

Анита тщательно выбирала круг общения. Бена она однозначно отнесла к неподходящей компании. Стоило мальчику приблизиться, как она впадала в истерику, орала, передразнивала его и категорически не подпускала к себе. Отношение Бэрбель к Бену было тогда не таким уж плохим. В исключительных случаях она даже готова была понаблюдать полчаса за братом, чтобы Труда смогла выполнить свою работу. Послать же Бэрбель за килограммом сахара или банкой сгущенного молока для Труды оборачивалось чаще всего неприятностями. Однажды Бэрбель забыла взять сдачу, другой раз потеряла по дороге банкноту в пять марок, а как-то принесла сахарную пудру вместо сахара, необходимого Труде для приготовления малинового желе. Взять с собой Бена за покупками, перед выходом вымыть его и переодеть – требовало времени, и если Труда очень спешила, она оставляла сына на Бэрбель.


Как-то в среду, в сентябре 79-го года, Труде срочно понадобилось сходить в маленький супермаркет на Кирхштрассе. Бэрбель сидела за домашней работой, заданной в школе. Бен играл на дворе с куклой, купал ее в дождевой бочке и сам был мокрым с головы до пят. Труда дала дочери указание не спускать с брата глаз, сказала, что скоро вернется, и вскочила на велосипед. Вскоре после матери Анита тоже покинула двор и не удосужилась закрыть за собой ворота.

Труда стояла у кассы и нетерпеливо переступала с ноги на ногу, потому что кассирша толковала с новой, только переехавшей в деревню покупательницей о многоквартирном доме на Лерхенвек и вовсе не торопилась пробивать Труде чек. Тут в магазине появилась Бэрбель. Излив целый поток слов, она сначала попросила прощения, а потом сообщила, что, мол, вот только на секунду отвела глаза от двора и что уже обыскала всю проселочную дорогу и луг в поисках Бена.

В это время покупательница как раз рассказывала кассирше о том, что сняла квартиру на нижнем этаже и пока держится в стороне от соседей. Труда, оставив покупки, молча покинула магазин. Покупательница и кассирша обменялись обиженными взглядами. Кассирша рассказала собеседнице о Бене. Покупательница в ответ поведала об аналогичном случае у ее соседей, семьи Мон.

Их дочь Урсула – внешне довольно симпатичная девочка восьми или девяти лет, но такая назойливая, что просто вымотала всем жильцам нервы. Безразлично, кого это существо встречает в подъезде, она улыбается каждому, ожидая в ответ любезных слов, и если их не получает, то дает волю рукам. Девочка постоянно хватает посторонних людей, вытирая свои липкие пальцы о чистые рубашки и другую одежду. А владелец дома, Тони фон Бург, стоит на той точке зрения, что все не так уж и страшно, как кажется жильцам. Просто безобразие, считают все соседи, что такие люди не держат своих детей под присмотром.

Между тем Труда, стоя на педалях, мчалась по деревне. Бэрбель она послала домой, в надежде, что Бен сам найдет обратный путь. Труда уже проехала кафе сестер Рюттгерс, когда услышала, что за спиной ее громко окликают по имени. Одна из сестер, стоя у края тротуара, жестами показывала Труде, чтобы та вернулась и зашла к ним.

Незамужним сестрам Рюттгерс было за пятьдесят. Им принадлежало кафе с кондитерской. Их кузина Сибилла Фассбендер, в свое время выучившаяся специальности пекаря и кондитера, оказывала им всевозможную помощь и поддержку.

Слегка болтая ногами, Бен преспокойно сидел на стуле в пекарне и угощался тортом, поданным ему Сибиллой Фассбендер. Сибилла объяснила Труде, что ее младшая кузина обратила внимание на Бена, когда тот, совсем потерянный, неуклюже вышагивал по тротуару перед витриной. Не растерявшись, она выскочила на улицу, схватила Бена за руку и отвела в пекарню, где о нем позаботилась Сибилла. Они уже звонили им домой, добавила Сибилла, но никто не снял трубку.

До сих пор Труда лишь однажды на воскресной прогулке вместе с Якобом и Беном отважилась зайти в кафе Рюттгерс. Антония Лесслер, прочитав целый доклад о ложном стыде, убедила ее не стесняться. В кафе Якоб нервничал, потому что Бен, для начала запачкав рубашку сливками и разбив тарелку, привлек к себе всеобщее внимание. В довершение неприятностей Бен вырвал вилку из руки Труды и опрокинул вазочку с цветами. Теперь тот случай можно было рассматривать как счастливое стечение обстоятельств. Иначе, пожалуй, хозяйки кафе не узнали бы, что за фигура маячит перед их витриной.

Вечером Труда узнала от Якоба, что симпатией, проявленной к Бену, он должен быть обязан скорее всего маленькой Кристе фон Бург. Когда Сибилла Фассбендер была молодой девушкой, она ухаживала за Кристой. Кроме того, сестры Рюттгерс потеряли на Восточном Фронте единственного брата. Парень тоже был не от мира сего, как заметил Якоб, – мечтатель, но на пушечное мясо вполне сгодился.

Затем Якоб сдержанно улыбнулся и восхитился памятью Бена: «Подумать только, мы всего один раз были с ним в кафе, а он запомнил дорогу. Я думаю, он прекрасно понимает, когда люди к нему хорошо относятся. И если помимо дружеского расположения он еще получает что-нибудь сладкое…»

Труда же считала, что дело вовсе не в дружеском расположении или куске торта. Скорее всего Бен в поисках матери носился по деревне туда-сюда и совершенно случайно оказался рядом с кафе. Но противоречить Якобу она не стала. Труда была рада, что в деревне есть люди, любящие Бена. И их не так уж мало.

Адвокат Хайнц Люкка регулярно утром и вечером выгуливал свою овчарку по проселочной дороге. Каждый раз, когда Бен играл на лугу или в саду, Хайнц останавливался, чтобы поговорить с мальчиком. Адвокат разговаривал с ним, как и с другими людьми, всегда дружелюбно и благожелательно. Называл Бена «друг мой» и угощал его шоколадом.

Старуха Герта Франкен, часто наблюдавшая за Беном из окошка своей каморки, однажды, когда Труда возилась в саду, подошла к ней и сказала: «Если сравнить Бена с шалопаем Рихарда и Теи или с маленьким чудовищем Бруно Клоя, то твой сын просто золотой ребенок».

Другая соседка Труды, Хильда Петцхольд, тоже считала, что, несмотря ни на что, Бен очень симпатичный и у него добрый нрав. И если Труде нужно было посетить терапевта в Лоберге, Хильда охотно присматривала за Беном. У Хильды Петцхольд не было детей, вместе с мужем Отто они обрабатывали свои пятьдесят моргенов земли. Иногда Отто Петцхольд обзывал жену пустым орехом. И как-то, выпив, сказал: «Кое-что нужно было знать заранее».

После рождения Бена больше всего свечей перед алтарем Девы Марии зажгла Хильда.

Как-то Труда рискнула еще раз посетить с Беном кафе, и Сибилла Фассбендер вместе с сестрами Рюттгерс не ограничились одним нежным жестом. Сибилла взяла мальчика с собой в пекарню, где никому не было дела до того, как он ест торт и испачкал или нет рубашку и стол.

Антония Лесслер, придерживающаяся твердого мнения, что наилучшее для ребенка – это общение с другими детьми, часто приходила к Шлёссерам в субботу во второй половине дня с сыновьями и трехлетней Аннетой и требовала, чтобы мальчики играли с Беном. Но с футбольным мячом, велосипедом или роликовыми коньками Бен, хотя ему было уже шесть лет, не знал, как обращаться. Больше всего его восхищала маленькая Аннета. И Антония ничего не имела против, если сын Труды возился с ее дочерью.

Труда непрерывно бросала взгляды из окна кухни. Один раз она увидела, как Бен лежал на земле, а Аннета сидела у него на животе, щекотала под ребрами, и оба ребенка заразительно смеялись. В другой раз увидела, как Бен поднял Аннету, девочка обеими руками уперлась Бену в грудь и, когда стала сильно сучить ногами, он сразу поставил ее на землю.

Безобидные игры, все более и более убеждавшие Труду в том, что, при всей своей непредсказуемости, Бен вполне безопасен. Когда Рената Клой в феврале 80-го года вкатила детскую коляску со своим вторым сыном во двор Шлёссеров, чтобы показать ей четырехнедельного Хайко, Труда уже могла головой поручиться за Бена, и пребывала в полной уверенности, что сын послушается ее с первого слова.

С удивленным выражением лица Бен смотрел на младенца. Труда видела, что руки сына так и чешутся потрогать малыша. Однако достаточно было фразы: «Руки прочь!» – как Бен сразу спрятал руки за спину и серьезно кивнул.

Рената спросила:

– Как тебе удалось заставить его слушаться? Я была бы бесконечно счастлива, если бы Дитер так слушался меня. Представляешь, вчера он ударил младенца.

– Бен никогда так не сделает, – ответила Труда. – Наверное, он был бы не прочь погладить малыша. Но с его грязными руками такое допустить нельзя.

И только когда появлялась Тея Крессманн с Альбертом, у Труды возникало неприятное чувство. Альберт, как заведенный волчок, крутился у сарая, где Труда не все могла увидеть из окна кухни. Она слышала только голос Альберта: «Ну давай же, Бен!»

И Бен повторял все – каждый вздор, навязанный ему Альбертом. Прыгал на одной ноге до тех пор, пока, растянувшись во весь рост, не падал в грязь, а Альберт, глядя на него, просто покатывался со смеху. Ударял себя камнем по пальцам, потому что не заметил, как Альберт, изображая удар, бил не по пальцам, а рядом. Головой бился о ворота сарая, потому что Альберт сказал: «Давай будем играть в барана».

Время от времени Тея выходила во двор, чтобы проверить, остался ли после этих игр ее Альберт цел и невредим – все-таки он был на голову меньше Бена и значительно слабее. А Труда каждый раз думала, что в первую очередь нужно беспокоиться о Бене. Ей очень не нравилось, когда сын играл с Альбертом.

С большей охотой она отводила его на час-другой к Хильде Петцхольд, хотя та первое, что делала при встрече, – это забирала у Бена куклу. Хильда считала, что такой большой и сильный мальчик должен заниматься другими вещами, и каждый раз клала ему на колени свою серую в полоску, вечно беременную кошку.

Труда неоднократно обращала внимание соседки на то, что после горького опыта в сарае Бен панически боится кошек. Хильда только отмахивалась от ее слов: «Мальчик прекрасно знает, что кошка ему ничего худого не сделает. Правда, Бен? Это красивая кошка, она добрая».

Бен, словно окаменев, неподвижно сидел на диване Хильды, поочередно бросая то тоскливые взгляды на куклу, то подозрительные – на кошку, свернувшуюся на его коленях в клубок и, щурясь, поглядывавшую на него. Труде казалось, что, встречаясь с кошкой взглядом, Бен даже задерживал дыхание. Если Хильда заставляла его погладить кошку, Бен опускал руку на загривок животного так, что Труда каждый раз с испугом думала, что он в любой момент со всей силы его сдавит.


В мае 80-го года опасения Труды обернулись реальностью, когда весьма ярким и довольно драматическим образом она поняла, что любая халатность влечет за собой штраф. Это произошло в пятницу. На рыночной площади рабочие заканчивали монтировать карусель и устанавливать палатки. В каждом доме была проведена генеральная уборка, и вывешенные свежевыстиранные флаги идеально отглажены.

В первой половине дня Труда пошла в курятник, чтобы выбрать для супа к праздничному обеду какую-нибудь старую курицу. Бен, как обычно, вышагивал рядом. И внезапно Трудой овладело желание чем-нибудь порадовать сына. Самой большой радостью для мальчика было бегать и догонять какое-нибудь мелкое живое существо. Правда, Якоб сумел вдолбить сыну, что ему запрещено ловить кого бы то ни было крупнее жука или гусеницы. Но Труда, зная проворство Бена и к тому же страдая в тот день от одышки, решила позволить ему поймать курицу. Он был прямо-таки преисполнен желания помочь матери, когда она его спросила: «Хочешь мне помочь?»

Она показала Бену птицу, предназначенную для кастрюли, и, когда он поймал ее и принес, от души похвалила. Бен с удивлением смотрел, как Труда свернула ей шею. И едва курица перестала биться в ее руках, Бен схватил молодую курицу-несушку, свернул ей шею и с полным ожидания похвалы выражением на лице положил ее Труде на колени.

Если бы в тот момент Труда наказала сына, кое-что, вероятно, пошло бы по-другому. Но как она могла решиться на наказание, если сын только хотел ей сделать приятное? Труда ощипала обеих куриц. Все еще находясь под легким шоком от собственной легкомысленности и его проворства, она механически разделывала кур.

Вероятно, выражение лица матери повергло Бена в замешательство. Дважды, склонив голову набок, заглядывая ей в лицо, он осведомился:

– Прекрасно делает?

Труда не ответила, и Бен неуверенно спросил:

– Руки прочь?

Тогда эти слова Бена были единственными понятными для всех. Граница между добром и злом, запретом и разрешением.

– Да, – неприязненно ответила Труда. – Руки прочь! Ты очень скверно сделал. Я сказала – поймать. Только поймать, не убивать. Это я могу убивать. В крайнем случае – отец, а больше никто. Запомни это. Если ты снова кого-нибудь убьешь, тебя ждут серьезные побои, и даже очень серьезные – палкой.


Во второй половине дня, пока Труда занималась окнами, он играл во дворе. Анита и Бэрбель покинули дом вскоре после полудня. Каждые две-три минуты Труда отставляла ведро и замшу для протирки окон в сторону и шла к дверям кухни посмотреть, чем занимается Бен. Один раз она увидела, что он возится с засовом курятника.

«Руки прочь!» – крикнула она.

Бен взглянул на нее, словно застигнутый на месте преступления грешник, и рысью побежал в другой конец двора.

Другой раз она увидела его дрызгающимся в дождевой бочке и предположила, что некоторое время он будет поглощен этим занятием. Однако, выглянув через десять минут во двор, она увидела, что Бена и след простыл.

Мучимая нехорошим предчувствием, Труда ринулась к курятнику. Она опасалась бойни. Но дверь курятника, как и ворота двора, оставались запертыми. Ворота сарая, напротив, были распахнуты настежь. На что, зная, как он боится кошек, Труда уж никак не рассчитывала.

Но тогда Труда многое не принимала в расчет. Ни способность Бена к подражанию, ни изобретательность Альберта Крессманна. Альберт узнал, что кошки не выносят воды. Свое открытие он передал Бену, попутно научив его, как наполнить водный пистолет в дождевой бочке. И поскольку Тея только что купила Альберту новый, старый пистолет он подарил Бену, а тот чаще всего использовал игрушку, утоляя жажду, или брызгал водой куда попало.

В то время как Труда надраивала окно спальни в уверенности, что Бен возится в воде, Бен зарядил игрушку из дождевой бочки. Затем отодвинул тяжелые ворота сарая, протиснулся в щель и с колотящимся сердцем стал ждать нападения агрессоров. Когда ничего не произошло, он отправился в путь.

Труда решила, что целью путешествия Бена стал общинный луг. Только там сына не было. Она побежала в другом направлении, ко двору Лесслеров. Дальше простиралось открытое поле, и Бена нигде не было видно. У Антонии его тоже не оказалось. В деревне, из страха привлечь внимание, Труда его искать не решилась.

Она помчалась обратно домой и позвонила в кафе сестрам Рюттгерс. Бена у них не было. Между тем на часах уже было начало пятого, мальчик больше часа находился вне дома. Звонки Илле фон Бург и Ренате Клой тоже ничего не дали. Илла и Рената пообещали, что будут бдительными и ничего не расскажут мужьям о побеге Бена.

Звонить Tee Крессманн Труда считала напрасным занятием. Не говоря о том, что уже в субботу вся деревня знала бы, что Труда оставила сына без присмотра, новая усадьба Крессманнов находилась в другом конце деревни.

Труда больше не знала, что делать, бегала между воротами двора и садом туда и обратно, выглядывала вдоль улицы и проселочной дороги, но только обратила на себя внимание старой Герты Франкен. Некоторое время Хильда Петцхольд составляла ей в саду компанию. Затем Хильда пошла дальше, чтобы продолжать поиски своей беременной кошки, которая, как и Бен, воспользовалась минутной невнимательностью хозяйки и улизнула из дома.

«Представляю, каково тебе сейчас, – сказала Хильда. – Я тоже часто брожу в поисках. Кошки все время убегают. Одну у меня задавило машиной, на другую натравили собаку, нескольких отравили и застрелили. А если я пойду в полицию, то там меня просто высмеют. Но ты, вероятно, должна позвонить в полицейский участок. Подумай только, что ты скажешь Якобу, если он вернется с работы, а Бена по-прежнему не будет дома?»

Труда не знала, что она скажет Якобу. Но в одном она была твердо уверена: звонить в полицию она не станет. Труда еще помнила слова, сказанные Теей Крессманн после посещения Беном кафе Рюттгерс: «Радуйся, что все обошлось. Было бы хуже, если бы, когда он разгуливал один, его увидел кто-нибудь вроде Эриха Йенсена. Могу себе представить, что тот тебе сказал бы по поводу оставшегося без присмотра Бена».

Труда тоже легко могла представить себе слова Йенсена. Своим обычно любезно-покровительственным тоном, выражающим чувство искреннего участия к каждому человеку, Эрих определенно сказал бы: «Труда, я знаю, что ты, как и любой другой человек, обслуживающий больного ребенка, крайне перегружена. Но тебе необходимо найти какой-нибудь выход. Я считаю, что наилучшим решением будет отдать мальчика в приют. Для тебя это стало бы огромным облегчением».

Это во-первых. Во-вторых, звонить в полицию не позволяло что-то вроде инстинкта или шестого чувства, подкрепленного происшествием с курицей в первой половине дня. Все мучившие ее в последние месяцы необъяснимые страхи, которые она считала просто преувеличенными, все те почти забытые опасения, что когда-нибудь Бен выкинет такое, последствия чего она уже не сможет сжечь в кухонной плите.

Домой Бен вернулся вскоре после пяти. Труда так никогда и не узнала, где он шатался. С головы до пят он был выпачкан грязью и кровью. В одной руке он держал водяной пистолет, в другой – кровавый кусок мяса, в котором Труда заметила клок серого в полоску кошачьего меха.

Труда уставилась на кровавый кусок, не в силах оторвать глаз, пока подступившее к горлу удушье не заставило ее броситься наружу, где ее вырвало рядом с дверью. Душа Труды разрывалась от угрызений совести, оттого что, взяв его тогда с собой в курятник, она, возможно, навела Бена на мысль, как избавиться от того, кто внушает ему страх.

Пока ее рвало и затем, когда, с трудом переводя дыхание, она приходила в себя, Бен водрузил кровавый кусок мяса на кухонный стол и, опустошив карманы, выложил их содержимое рядом. Чуть позже, осмелившись взглянуть на стол, она увидела между различными частями органов взрослой кошки несколько еще не рожденных котят и отделанный перламутром, испачканный кровью перочинный нож.

Полным надежды взглядом Бен посмотрел на Труду. Еще когда она, помедлив, только вошла в кухню, он сразу характерным тоном заявил:

– Руки прочь! – Затем осведомился: – Прекрасно делает?

Труда качала и качала головой, не в силах остановиться.

– Нет, – наконец охрипшим голосом с раздражением выговорила она. – Нет, не прекрасно. Ты сделал очень плохо.

И затем, не понимая сама, как такое случилось, ведь она поклялась себе никогда его не бить, Труда схватила сына за руки, рванула животом вниз на свои торчащие колени и выдала ему трепку, по ярости и силе ни в чем не уступающую штрафным санкциям Якоба.

– Если ты еще раз так сделаешь!.. – кричала она. – Хоть еще один раз!..

Закончить предложение она была не в силах. И остановилась тоже только тогда, когда он, жалобно стеная и визжа, скатился с ее коленей и, как полураздавленный червь, стал извиваться на полу.

Сначала Труда оставила его валяться на полу и принялась энергично надраивать кухонный стол до тех пор, пока не заболели пальцы. Затем подняла Бена с пола и потащила наверх по лестнице в ванную. Только раздев мальчика, она поняла, что его одежда испачкана не только кровью кошки.

На руках и предплечьях были бесчисленные царапины. Рубашка и штаны порваны в нескольких местах. Если бы не кусок мяса и потроха, Труда решила бы, что он валялся в зарослях малины в саду Гетры Франкен. На его спине она обнаружила красный рубец, тянувшийся поперек лопаток. Выглядело как след от удара кнутом.

Она засунула его в ванну, затем все царапины обработала йодом. Рубашку и штаны Труда сожгла в кухонной плите и попыталась разузнать, почему он повздорил с кошкой Хильды Петцхольд, зачем так жестоко разделался с животным и где, ради всего святого, раздобыл перочинный нож. Вещь была дорогой, к хозяйственным предметам никак не могла относиться. Но вытянуть из Бена хотя бы мало-мальски разумное объяснение ей не удалось. На каждый вопрос, тяжело дыша и дрожа, он отвечал: «Руки прочь».

Когда вечером Якоб и девочки вернулись домой и муж потребовал объяснения по поводу расцарапанных рук Бена, Труда сказала: «Он шатался в саду Герты и запутался в зарослях малины. Надеюсь, он получил хороший урок».

Якоб ей поверил, а Труда стала с ума сходить от страха, что случившемуся был свидетель. Подтверждением тому был рубец на спине Бена. Так высоко она его не била; кроме того, при наказании обошлась рукой.

## 20 августа 1995 года

В воскресенье после обеда сутолока у пролеска и у воронки стала еще более оживленной. Поиски взбудоражили полдеревни. Большинство жителей, желая утолить любопытство, отправились с семьями на прогулку. Однако никто не осмеливался приблизиться. Но поскольку со стометрового расстояния ничего значительного увидеть было невозможно, зеваки в конце концов начали отступление и, расположившись в кафе Рюттгерс, принялись обсуждать происходящее.

Бруно и Рената Клой с младшим сыном тоже уселись за один из столиков. Пятнадцатилетний Хайко хвастался важными свидетельскими показаниями брата. Он заявил, что именно показания Дитера Клоя послужили для полиции поводом начать поиски.

После выступления Хайко Бруно тоже затянул хвалебную песнь своему первенцу. Тогда один из гостей кафе не выдержал и задал вопрос: а не были ли важные показания Дитера Клоя о двух незнакомых молодых людях всего лишь ловким маневром с целью отвлечь полицейских, чтобы те не надумали пристальнее приглядеться к нему самому?!

Ни для кого не было секретом, что Дитер Клой проявлял весьма живой интерес к Марлене Йенсен. И не он один. Почти всю молодежь мужского пола деревни красивая девушка сводила с ума. В противоположность другим, остановившимся на исполненных тоски взглядах и двусмысленных замечаниях, как, например, Альберт Крессманн, не устававший повторять, что как-нибудь он охотно поиграл бы в прятки с малышкой кузиной Аннеты, Дитер Клой, истинный сын своего отца, шел напролом.

Всего три недели назад Мария Йенсен как раз жаловалась Tee Крессманн на назойливость юнца. Если дела так будут продолжаться, заметила Мария, ей придется самым серьезным образом поговорить с Ренатой Клой, чтобы та приказала своему старшему держать руки в карманах брюк, чтобы не приставать постоянно к молодым девушкам, которые с ним не хотят иметь никаких дел.

В деревне еще живо помнили о грехах молодости Бруно. Каждый знал, что свою жену, которая тогда не сразу решила в его пользу, Бруно завоевал в довольно-таки дикой драке. Как было принято у древних германцев, Бруно набросился на молодого человека, пылавшего страстью к Ренате и каждое воскресенье в Лоберге перед кафе-мороженым подносившего возлюбленной в подарок розу. Однако после того, как Бруно образумил ухажера, с романтикой было покончено, и горячая любовь его к Ренате, так сказать, внезапно угасла. Тот случай был еще довольно безобидным по сравнению с прочими.

Имелись и другие, посерьезнее. Никто не забыл, как в молодые годы, словно черт за бедной душой, Бруно всюду таскался за матерью Марлены Йенсен. И внушением с применением грубой физической силы его было не остановить. К сожалению, после сентября 69-го года, когда Якоб из полного пустых билетов ведра вытащил для Труды главный выигрыш на празднике стрелков, а Пауль Лесслер рассказал, как он, стараясь образумить, взял Бруно за грудки, ничего не изменилось.

В начале октября 69-го года Паулю пришлось отчитать Бруно снова. Всем другим ухажерам сестры Пауль однозначно предпочитал Эриха Йенсена. А Бруно Клой сильно мешал их зарождающимся отношениям. Парень не упускал ни одного удобного случая, чтобы не пристать к Марии, докучая ей своей назойливостью. В первый раз Пауль ограничился устным внушением. Во второй раз подкрепил его физическим воздействием. Несколько дней с синяком под глазом и вспухшей губой Бруно бродил по деревне и клялся в страшной мести.

А в один из вечеров в конце октября 69-го года на Марию было произведено нападение и девушку чуть не изнасиловали. Согласно официальной версии, какой-то тип в маске подкараулил Марию и потащил в ближайшие кусты. К счастью, кусты находились в саду старой Герты Франкен, и случайно прогуливавшийся в тот момент по проселочной дороге со своей овчаркой Хайнц Люкка успел предотвратить самое худшее. Насильник скрылся, но никто в деревне ни на минуту не сомневался, кто прятался под маской.

Тогда выдвигалось несколько версий случившегося. Хайнц Люкка немного опоздал и успел предотвратить только самое худшее. Только прервал акт насилия. Мария из стыда утверждала, что не узнала обидчика. И старый Клой немалой денежной суммой убедил Хайнца Люкку присоединиться к высказыванию девушки.

Теперь кухня сплетен вновь забурлила, хотя Бруно Клой и позаботился о том, чтобы пока у сына не прошли синяки после драки у дискотеки, тот держался подальше от деревни. Потому что, не зная в точности, кому Дитер обязан побоями, каждый житель деревни выдумал бы свою версию.

Между тем односельчане перестали уже верить в то, что увидят Марлену Йенсен живой. Только Тея Крессманн придерживалась прежнего мнения и была в полной уверенности, что девушка сбежала, желая устроить Эриху и Марии несколько бессонных ночей. Но Тея не нашла поддержки даже у собственного мужа. Рихард грубо объяснил ей, что она, как всегда, болтает всякую ерунду и нельзя с двух чужаков снять подозрения только потому, что единственный важный свидетель сам не особенно чист.

Высказавшись явно с лучшими намерениями, Рихард Крессманн добился противоположного эффекта. Выражение «не особенно чист» стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Бруно Клоя. У мужчин чуть не дошло до драки, но Рената второпях оплатила пирожные и кофе, взяла Бруно за руку и вынудила его покинуть кафе.

Бруно просто кипел от злобы. И когда на улице Рената, не в силах сдержаться, спросила мужа: «А где, собственно говоря, ты сам был в прошлую субботу?» – несколько гостей, оставшихся в кафе, увидели, как Бруно неожиданно размахнулся и ударил жену по лицу. Рената расплакалась, и пятнадцатилетний Хайко погрозил отцу кулаком. Затем Хайко взял Ренату за руку и пошел с ней в одном направлении. В то время как Бруно постоял еще несколько секунд на месте, а затем, широко шагая, исчез в противоположном направлении.


В это время Бен еще находился в своей комнате. Сначала он был абсолютно спокоен. После того как Якоб с банкой и биноклем покинул комнату, Бен несколько часов поспал. Затем Труда позвала его обедать. Когда, поев, он захотел уйти, она его удержала: «Не сегодня, Бен».

Если бы Бен захотел, он мог бы легко высвободиться из ее рук. Однако причинить боль матери было все равно что самому себе нанести раны. Никто не ударит руку, которая кормит. И хотя отец считал его отношение к матери любовью, оно было скорее инстинктом, стремлением к выживанию.

Потом он мог бы уйти, когда она освободила его руку. Раньше Труда часто говорила: «Не сегодня, Бен» или «Сейчас ты должен остаться со мной».

Не обращая внимания на слова матери, он всегда уходил. Однако сейчас здесь сидел отец. А Бен никогда не терял уважения к кулакам Якоба. Он так никогда и не смог понять, что сила в них постепенно убывает.

Неохотно, бормоча себе под нос что-то непонятное, Бен позволил Труде снова отвести себя наверх. Якоб сидел в гостиной и слышал, как над его головой сын носится по комнате, от окна к двери, от двери к окну, туда-сюда, словно животное в клетке. Несколько раз он стучал по косяку, тряс дверную ручку и кричал: «Руки прочь!»

Труда догадывалась, в чем дело. Бен волновался за свой мир, боялся, что коль скоро такое количество людей бродит по его местам, то очень многое будет там разрушено. Труда отнесла ему в комнату ванильное мороженое, потом плитку шоколада и попыталась успокоить: «Там полиция. Не волнуйся, они ничего не сломают, только все осмотрят. Когда они уедут, ты можешь выйти. Посиди и поиграй немного. Где твоя а?»

Потом Труда металась между окном спальни и его омнатой, туда и обратно. Однако ни разу не забыла повернуть ключ, закрывая за собой дверь его комнаты.

Поздним вечером, когда поток посетителей воронки и пролеска окончательно иссяк и полиция с пожарной командой тоже убралась с поля, Якоб в сопровождении сына отправился на воскресную прогулку. Он любил неторопливо прогуливаться по полям. Особенно когда его сопровождал Бен.

Еще не успел их дом скрыться из виду, как Якоб, по обыкновению, начал говорить. Бен был единственным человеком, с которым Якоб мог обо всем поговорить. Сын никогда не отвечал, не давал дельных советов и не строил глупых предположений. А только с важным выражением лица слушал, что накопилось у отца на душе. И Якоб облегчал в монологе душу и совесть – за повернутый в замочной скважине ключ и за множество подобных вещей.

«Пойдем посмотрим, сколько они вытоптали», – сказал Якоб, хотя состояние тамошних полей его теперь не касалось. Давным-давно свекольные и пшеничные поля ему не принадлежали. Уже несколько лет, как все минуло. Партнерство с Паулем Лесслером и Бруно Клоем долгое время прекрасно себя оправдывало. Но затем оба его партнера стали специализироваться в различных узких областях сельского хозяйства. И Якобу пришлось сдаться.

Ни одного сына. Только великан Бен, с силой как у десятерых, глазами совы, памятью слона и разумом комара. Правда, с годами стало ясно, что профессор, поставив диагноз, ошибся с излишне мрачной формулировкой. К Бену уж никак не подходило определение «слабоумие высшей степени». Он выучился некоторым вещам, но, к сожалению, не особо разумным. Вероятно, со временем и с помощью специалистов прибавилось бы еще несколько соответствующих навыков, если бы только Труда решилась и поместила его в специальный приют. Но едва затрагивалась эта тема, Труда умирала тысячью смертей. А потом стало поздно, и уже ничего нельзя было изменить.

Для собственных нужд они оставили кур и двух свиней. Еще Труда заботилась о большом огороде, который обустроила по-новому. Землю они целиком сдали в аренду Бруно Клою. Новый сарай Бруно делил с Паулем Лесслером. Пауль использовал его, чтобы хранить солому. Бруно ставил там свеклоуборочный комбайн, что было для него удобно: поле с сахарной свеклой располагалось недалеко от воронки и ему не надо было гонять машину туда-сюда.

На одну аренду прожить было невозможно. Однако, несмотря на возраст, Якобу повезло. Хайнц Люкка воспользовался связями и помог ему устроиться на работу. Уже несколько лет, как Якоб работал кладовщиком в магазине Вильмрода. С раннего утра до конца дня он ездил на автопогрузчике по огромному складу магазина строительных товаров в Лоберге, расставлял по порядку поддоны с винтами и дюбелями, унитазы и смесители для ванн. И если у продавцов не хватало времени, выставлял на полки товар в торговом зале.

Порой у Якоба возникало чувство, что еще немного, и он задохнется между стеллажами. В такие моменты овладевавшая им тоска по открытому небу заставляла его раз двадцать за рабочий день поднимать глаза к высокому потолку и особенно ясно, всей душой сознавать, что его сын долго не выдержит в закрытом помещении.

Передающийся из поколения в поколение инстинкт, голос крови, влекущий к земле; технический прогресс его только заглушил. У Бена он особенно ясно проявлялся. Перед любой техникой он испытывал панический страх, с помощью лопаты совершал маленькие чудеса. Когда Бен копал землю, ничего рядом не было повреждено. Имея целью найти в земле какие-то сокровища, он не обходил вниманием ни одну травинку, и после произведенных раскопок осторожно укладывал дерн на прежнее место. И место разведочных работ потом выглядело так, словно здесь не было никакого вторжения.

Конечно, Якоба не устраивало, что сына с середины июля каждую ночь тянуло на волю. По деревне снова поползли слухи, как, например, в июне, когда, натолкнувшись на «мерседес» Альберта Крессманна, Бен погладил неприкрытую грудь Аннеты Лесслер. Или прошлым летом, когда Бруно Клой заметил Якобу, что Бен его смертельно напугал, внезапно ночью возникнув рядом с машиной. Тогда Якоб спросил себя, что это среди ночи на машине Бруно ищет вне дома. Навряд ли проверяет свои корнеплоды. Да и в то, что Бруно мог чего-то до смерти испугаться, верилось с трудом.

Скорее всего испугалась дама, сопровождавшая Бруно. И если она не могла пригласить Бруно в собственную кровать, а вынуждена была развлекаться с ним в пролеске или где-то еще, должно быть, для этого имелись веские причины, а именно – супруг. Якоб никогда не был апостолом морали, но тогда подумал, что в данном случае испуг мог бы весьма благотворно повлиять на Бруно.

Но если серьезно, то Якоб понимал, что некоторые люди действительно пугались. У Бена на лбу не написано, что он кроткое дитя, как постоянно утверждает Труда. Когда двухметрового роста верзила, с фигурой наподобие платяного шкафа, кулаками, как кузнечные молоты, биноклем на груди и складной лопаткой на ремне, ночью внезапно возникает рядом с припаркованной машиной или расстеленным на опушке леса пледом, вряд ли кто-то примет его за безвредного и добродушного ребенка. Наверняка в такие моменты у многих душа уходит в пятки. Альберту Крессманну, Бруно Клою и другим знакомым было известно, чего можно ожидать от Бена. Но чужие люди – едва ли…

– Нам нужно поговорить, – начал Якоб, в то время как они не торопясь приближались к пролеску. – Я ничего не имею против, когда ты бегаешь по округе. Но ночью ты должен оставаться в доме. До тех пор, пока это дело не выяснится. Ты понял?

Бен с важностью кивнул. Это была всего лишь реакция на спокойную интонацию отца, на тот тон, которым Якоб поведал ему о своих заботах и тайных мыслях.

– Хорошо, что ты со мной согласен, – продолжал Якоб. – Твое затворничество будет недолгим. Когда они найдут дочь Эриха или девушка снова появится… – Он прервался и вздохнул. – Но если быть честным, я не верю в удачный исход. Если бы ничего не произошло, оба парня уже давно объявились бы и сказали, что они подвезли девушку, и показали бы место, где ее высадили.

Бен опять кивнул с серьезным выражением лица и, не в силах больше сдерживаться, пробежал несколько шагов вперед. Якоб снова погрузился в свои мысли. Он беспокоился о Труде, зная, что означают эти вялые бессознательные жесты, овладевшее ею молчание и замкнутое, многозначительное выражение, появившееся сегодня на лице. Все эти годы Труда боялась, что придет указание отдать Бена в приют. Теперь она почти сходила с ума оттого, что сына всю ночь не было дома и кто-нибудь из полицейских мог его заметить.

Да, времена изменились. Раньше девушка могла исчезнуть, и никто бы о ней и не вспоминал. Но такие, как Бен, тогда тоже исчезали. Якоб задумчиво покачал головой, глядя на широкую спину сына.

Бен остановился, приставил бинокль к глазам, что-то выглядывая среди деревьев, в ожидании, когда отец поравняется с ним.

– Здесь можно долго искать, – сказал Якоб. – Что сюда попадет, найти нелегко. Только если случайно начнешь копать в правильном месте.

Он вытянул руку в направлении, куда смотрел Бен.

– Там мы однажды нашли кое-что, Пауль и я.

И Якоб рассказал сыну об Эдит Штерн, обрученной перед войной с сыном трактирщика Вернером Рупольдом. О девушке до сих пор многие в деревне говорили, что ей удалось ускользнуть от рук нацистов. Может, так оно и было, но уцелеть ей не удалось. Якоб это точно знал. Только никогда ни одному постороннему не обмолвился об этом и словом.

Бену он мог спокойно рассказать о пещере, которую они выкопали с Паулем Лесслером, глубоко в корнях древнего бука, чей могучий ствол расколола молния.


Тогда, зимой 43-го года, они здесь играли, а в некоторых домах уже шептались, что никто не может быть больше уверен в безопасности, если даже такие невинные дети, как Криста фон Бург, умирают от воспаления легких только из-за того, что суют в рот то, к чему нормальные люди испытывают отвращение.

Якоб и Пауль ничего не знали о глухом страхе, охватившем прежде всего еврейские семьи Штернов и Гольдхаймов. Мальчиков мучили другие страхи, когда, плотно закутавшись, они сидели в выкопанной ими яме. Они рассказывали друг другу немыслимые бесконечные истории о старших братьях, оставшихся в России и Франции. Пропавших без вести или погибших за честь и отечество. Брат Пауля и оба брата Якоба.

Пауль думал, что однажды настанет их черед стать героями. Только вот Тони фон Бург, наверное, не станет героем. Потому что как-то отец Тони сказал матери Пауля: «Прежде чем они его у меня заберут, я самолично отрублю ему руку и полноги. Тогда он сделает другую карьеру, получше».

И при всем мужестве, смелости и вере в фюрера, им было страшновато думать о предстоящих героических поступках, все-таки им было только одиннадцать и двенадцать лет. Врага они боялись меньше, тот не имел лица. Но вот если там, куда их пошлют, командуют еще большие идиоты, чем Хайниц Люкка?… С такими лучше дела не иметь.

Поэтому они решили усовершенствовать свою пещеру, укрепить ее досками и на всякий случай запастись продуктами. И решили, что если появится враг, они нападут на него из засады. Отец Тони фон Бурга каждый вечер молился о том, чтобы враг наконец появился. А мать Пауля молилась, чтобы молитвы семьи фон Бургов были наконец услышаны. Пауль это точно знал. На дворе Лесслеров много о чем говорили вечерами. И в то время Пауль не всегда крепко спал.

Весной и летом 44-го года им было не до игр, приходилось помогать семьям в полях и со скотиной, вечером, смертельно усталые, они падали как подкошенные в кровати и заранее радовались предстоящей поздней осени и зиме. После сбора урожая друзья решили осуществить свой план по расширению пещеры.

А летом 44-го года, когда опасения Штернов и Гольдхаймов оправдались, Вильгельм Альсен, наблюдавший за транспортировкой арестованных, заметил, что одного человека не хватает – Эдит Штерн, девушки двадцати пяти лет, которая, если бы не помешала война, уже давно бы носила фамилию Рупольд.

После того как Штернов и Гольдхаймов увезли, Вернер Рупольд, в надежде быстрее оправиться после полученного на войне ранения и обширной кровопотери, пристрастился к длительным прогулкам к пролеску. В деревне стали распространяться слухи, что на прогулки Вернер берет с собой хлеб и другие продукты. Правда, люди только тихо шептались, прикрывая рот рукой. Ни один человек лично ничего не имел против Штернов и Гольдхаймов. Старый фон Бург и несколько других жителей деревни даже посмеивались в кулак при мысли, что Эдит Штерн улизнула от старого Альсена.

К концу лета, когда Якоб и Пауль решили проверить состояние пещеры, они нашли яму засыпанной. Мальчики взялись за лопаты и копали до позднего вечера, пока наконец не откопали лицо. Эдит Штерн. Пауль узнал ее, хотя лицо девушки было сильно изуродовано. У Эдит был проломлен череп. Что еще с ней сотворили, друзья не захотели уточнять. Скорее всего тело недолго пролежало в земле. И в деревне так никто никогда и не узнал, что стало с еврейской девушкой Эдит Штерн. По той простой причине, что Якоб и Пауль, второпях и в панике закапывая лицо, поклялись друг другу никогда ни одному человеку не говорить о своей находке.

Позже, когда страшное время миновало и можно было снова открыто говорить, кто с кем, как долго и почему, появилось несколько слухов. Вскоре после войны Вернер Рупольд публично объявил, что в действительности никогда не расторгал помолвку с Эдит и несколько долгих недель прятал свою невесту в пещере в пролеске. Еще он рассказал людям, как на одной из вечерних прогулок, целью которых было снабжать девушку продуктами, за ним увязался молодой Хайнц Люкка. Тогда Хайнцу только исполнилось шестнадцать, но он уже живо интересовался всем, что стоит представлять в правильном свете.

Конечно, в тот вечер Вернер Рупольд вел себя крайне осторожно и даже близко не подошел к убежищу, где скрывалась девушка. Он неторопливо прогулялся ко двору Крессманнов и попросил военнопленного Игоря, чтобы тот предостерег Эдит и по возможности позаботился о ней до тех пор, пока не сложатся благоприятные условия для бегства, так как сам он пока не осмелится туда даже подходить. Можно было предположить, что молодой Люкка натрепался своему отцу. А старый Люкка и Вильгельм Альсен были самыми близкими друзьями.

Позже Игорь рассказал, что в ту же ночь предостерег Эдит и девушка сразу убежала. Затем он лично засыпал яму, чтобы не возникло подозрения, что Вернер Рупольд прячет врагов народа. Все поверили Игорю, и только Якоб и Пауль знали, что русский лгал. И задавались вопросом почему. Не нужно было долго мучиться, чтобы понять, кто проломил череп Эдит Штерн. Достаточно было только вспомнить то время и сложившиеся обстоятельства. Одинокий русский, в 1944 году не смеющий даже в мечтах представить себе, что снова увидит родину и найдет там женщину, и молодая беззащитная еврейка.

Вернер Рупольд ждал – один год, пять лет. Даже через десять лет, оставаясь непоколебимым в своей наивности, он продолжал верить, что Эдит успела убежать за границу. Он полагал, что там она познакомилась с другим мужчиной, родила детей и забыла своего жениха. Вернер надеялся, что у нее все хорошо, она счастлива и когда-нибудь даст о себе знать. До самой смерти весной 81-го года Вернер Рупольд считал, что Эдит жива, и не переставал надеяться получить от нее весточку.

– Каждый раз, когда я его видел, у меня становилось тяжело на душе, – продолжал рассказывать Якоб сыну. – Мы с Паулем несколько раз были близки к тому, чтобы все рассказать Вернеру. Но не хотели ставить в тяжелое положение старика Игоря. Он тоже был бедолага, и Пауль не представлял, что он способен на убийство. Но никого другого мы даже не рассматривали тогда. И еще мы с Паулем были согласны в одном: Вернер не справится с правдой. Он был хорошим парнем, тихим и мягким. Когда он стоял за стойкой и кому-нибудь улыбался, его улыбка трогала сердце. И когда он умер, я подумал: теперь они наконец-то встретились.

Отец с сыном достигли лесной опушки. Якоб остановился и, вытянув руку, показал в направлении затоптанной крапивы:

– Приблизительно там и находится то место.

Старый бук с расщепленным молнией стволом упал в начале пятидесятых годов. Пень с мощной корневой системой простоял еще несколько лет, пока не сгнил. Теперь на его месте росли несколько молодых елей.

Якоб вздохнул:

– Пожалуй, она все еще лежит там в земле.

Бен с важностью кивнул.

– И возможно, – растягивая слова, сказал Якоб, – дочь Эриха тоже лежит где-нибудь неподалеку. Мы с тобой знаем, какой дорогой после дискотеки возвращаются на машинах.

Бен снова кивнул, и Якоб широким жестом обвел кругом:

– Здесь много места. И если они зарыты достаточно глубоко, даже собаки не смогут ничего учуять. Но чтобы зарыть как следует глубоко, преступник и мыслить должен достаточно глубоко. Или придумать что-нибудь другое.

## Алтея Белаши

В августе 80-го года, за пятнадцать лет до исчезновения Марлены Йенсен, в деревне остановился бродячий цирк. Артисты раскинули палатку на ярмарочной площади, где в мае и сентябре к ярмарке и празднику стрелков появлялись владельцы киосков и устроители выставки. На всех фонарных столбах, щитках и стенах некоторых домов циркачи расклеили нарисованные от руки плакаты, рекламирующие зрелище небывалых аттракционов.

Обычно подобное проходило только в Лоберге. Но в этом году в городе не нашлось места для артистов, с трудом прокармливающих своих животных зимой и выпрашивающих у местного населения пожертвований на корм. Жалкое зрелище: круглая палатка с бросающимися в глаза заплатами, несколько старых машин с деревянными кузовами для людей, животных и реквизита, натянутые между фургонами бельевые веревки.

Жители близлежащих домов были недовольны. Эрих Йенсен утверждал, что из-за мух и проникающего в квартиру смрада ни днем ни ночью не может открыть окна спальни и детской комнаты. Досадное неудобство в летнюю жару. Хайнцу Люкке, тогда еще снимавшему квартиру рядом с аптекой, больше всего надоедал шум.

При всем том ночью никакого шума не было, да и с запахами все обстояло не так ужасно. Ночью и в первой половине дня животные паслись на общинном лугу рядом с проселочной дорогой, ведущей в Лоберг. Да их всего-то и было, что несколько пони, зебра и верблюд. На площади, привязанный к колышку на ночь, оставался только старый слон. Он стоял рядом с одной из машин до тех пор, пока циркачи не приводили его на представление во второй половине дня.

Но вначале пони, зебра и верблюд прошли по деревне. Сопровождаемые двумя артистами, мужчиной и очень красивой девушкой с длинными белокурыми волосами, животные двигались по Бахштрассе. С украшенными великолепной вышивкой, но пыльными покрывалами, плюмажами, разукрашенными уздечками и с прикрепленными раскрашенными объявлениями из картона, на которых еще раз объявлялось время начала представлений, циркачи прошагали к рыночной площади, преследуемые целой толпой детворы, счастливой неожиданному развлечению в последние дни каникул.

Бэрбель также дважды пробежала со всеми, а затем с горящими от восторга глазами рассказала дома о плакатах и попросила денег на билет. Аните было уже семнадцать, и она была слишком гордой, чтобы снисходить до подобного ребячества. Но Бен каждый раз, когда мимо проходил маленький караван, расплющивал нос о стекло окна в гостиной. Неоднократно в первой половине дня он убегал к общинному лугу и с удивлением рассматривал животных. Когда Труда тащила его обратно домой, он чуть не сворачивал себе шею, стараясь напоследок еще хоть чуть-чуть наглядеться.

Цирк давал три представления в день, и артисты прилагали максимум стараний. Бэрбель уже успела побывать на субботнем представлении и была полностью очарована изящной светловолосой девушкой с необычным именем. Алтея Белаши выступала в качестве наездницы на пони и гимнастки на трапеции, кроме того, она заставляла зебру решать арифметические задачи. Об умеющих считать лошадях Бэрбель уже слышала, но зебра… Это была настоящая сенсация.

Естественно, зебре предлагалось решить простые задания: два минус один, четыре минус три… Но Труда, отправившись с Беном на второе представление в воскресенье во второй половине дня, глядя на номер с зеброй, пожелала, чтобы в свои почти восемь лет сын научился считать, как цирковая зебра, или, по крайней мере, ответил на один вопрос: «Почему ты зарезал кошку Хильды Петцхольд?»

Рассчитывать на ответ не приходилось. В иные дни Труда даже не вспоминала кровавые потроха на кухонном столе. Ни один свидетель случившегося так и не объявился. Трепка, заданная матерью, кажется, послужила Бену уроком. Если он убегал от нее, что, к сожалению, происходило довольно часто, то лишь на общинный луг, и там вел себя спокойно.

Однажды он вернулся с букетом цветов чертополоха – для нее. Накануне он увидел, как Якоб подарил ей цветы на день рождения. Цветы чертополоха! Как Труда могла подумать, что он жестокий? В своем расстроенном сознании он мог найти тысячу самых убедительных причин, чтобы свернуть кошке шею. А она сама показала ему, как это делается.

За ним нужен глаз да глаз, и, если он поблизости, необходимо следить за каждым собственным жестом. Тея Крессманн считала, что Труде нужно с настойчивостью писать заявления о приеме сына в специальную школу. Тогда она по крайней мере в первой половине дня будет иметь несколько спокойных минут и, возможно, выкроит время на парикмахера. А Бена там обучили бы чему-нибудь: плести корзинки или клеить конверты. Или довели бы до воспаления легких! Труда не могла справиться со своими страхами, а Якоб был не в силах снять с нее хотя бы долю ответственности. У него и так ни на что не хватало времени.

Однажды в июле Якоб взял сына утром с собой на работу, так как Труде безотлагательно требовалось поехать на прием к терапевту в Лоберг, и из-за продолжительности обследования она не могла взять с собой Бена. Оставлять его на Хильду Петцхольд она также не хотела, из страха, что сын вздумает продемонстрировать Хильде, что случилось с ее серой в полоску беременной кошкой.

«Попробуем», – сказал Якоб и позаботился о том, чтобы при распределении работ получить зерноуборочный комбайн на дневное время.

Ему пришлось привязать Бена ремнем к месту рядом с водителем. Только мальчик не смог долго просидеть на одном месте. Не прошло и четверти часа, как он начал жалобно стонать. У Якоба от его стонов сердце просто на части разрывалось, так же как и у Пауля Лесслера, старого Клоя и Бруно, которые все как один потребовали: «Да отвяжи ты его и дай побегать. Здесь он в любом случае ничего не сможет натворить».

Бена отвязали, он некоторое время поиграл на опушке и исчез в зарослях в тот момент, когда все думали, что мальчик никуда не тронется с места. Мужчинам пришлось его разыскивать несколько часов. А когда они наконец его нашли, карманы брюк у Бена были забиты раздавленными жуками, руки и рот полны дикой земляники, на которой, возможно, лисицы оставили яйца глистов.

Вечером Якоб сказал Труде: «Позже, вероятно, можно будет брать его с собой, но пока он слишком неразумен».

Неразумным – вот каким он был. Однако с ним выпадали также и приятные, спокойные часы. Когда он с куклой сидел на полу в кухне. Или по одному брикету таскал Труде уголь из подвала. Или во время представления в цирке.

Бен сидел почти неподвижно на неудобной деревянной скамье рядом с нею в первом ряду, рассматривая происходящее на манеже, закинув голову, стараясь получше рассмотреть мастерство Алтеи Белаши на трапеции. Рот открыт от удивления. Труда дважды быстро, украдкой вытерла ему слюну с подбородка, положила руку на широкие плечи и улыбнулась, заглянув ему в глаза. Бен улыбнулся в ответ и сдержанно прошептал: «Прекрасно делает».

Для Труды час, проведенный в цирке, был исполнен умиротворения. По окончании представления Бен до изнеможения хлопал в ладоши, шумел и кричал «прекрасно делает» молодой артистке до тех пор, пока та не подошла к нему. Сначала девушка, улыбнувшись, только погладила по волосам благодарного зрителя и поблагодарила за громовые аплодисменты, которыми он ее одарил. Затем, поколебавшись, взяла Бена за руку и повела на манеж, туда, где пони в последний раз собирались пройти по кругу.

Гимнастка помогла Бену сесть в седло, сама вскочила позади него на круп животного и проделала еще несколько гимнастических упражнений. И Бен проехал верхом, обеими руками вцепившись в гриву животного, гордый, словно король. Труда видела, что молодая артистка непрерывно что-то ему говорила, как он усердно кивал в ответ и, казалось, был на седьмом небе от счастья. Лицо его сияло. Затем Алтея Белаши отвела его обратно на скамью. И тут – кроме Труды, Антонии Лесслер и Сибиллы Фассбендер, никто так не делал, и уж определенно ни одна красивая молодая девушка, – она взяла Бена за руки и поцеловала в обе щеки.

Бен погрузился в благоговейное молчание и крайне неохотно покинул палатку. На обратном пути добиться спокойствия от него Труде удалось только с помощью ванильного мороженого, купленного в маленьком киоске рядом с аптекой.

Придя домой, он забился с куклой в угол, взял ее за ноги, заставил кувыркаться вперед головой и спиной, раскачивал и выворачивал ей руки и ноги, стараясь повторить трюки, проделанные молодой артисткой на спине пони. Вечером Бен дал Якобу импровизированное представление – подбрасывал куклу в воздух и пытался поймать ее за руки, как гимнаст на трапеции ловил Алтею Белаши.

В девять часов Труда уложила его спать, села с Якобом в гостиной и принялась обсуждать, не сходить ли им еще раз в цирк на следующий день.

«С бельем я разберусь во вторник, – сказала Труда. – Бену так понравилось в цирке. Может быть, девушка снова покатает его верхом на пони. Согласись, что у мальчика совсем мало радости в жизни».

В десять они легли спать. Через полчаса домой вернулась Анита, закрыла ворота во дворе, но забыла как следует запереть кухонную дверь. И в два часа ночи Бен внезапно возник рядом с кроватью Труды, стал трясти ее за плечо и шептать:

– Руки прочь.

В том, что Бен разбудил Труду ночью, не было ничего необычного. Иногда мальчик просыпался и приходил к матери, иной раз дважды за ночь. Его словам Труда тоже не придала особого значения. Предположив, что сыну приснился плохой сон, она, стараясь не разбудить Якоба, встала в темноте и хотела отвести Бена обратно в его комнату.

Но, включив свет в прихожей, она испугалась. Ночная пижама Бена была сплошь покрыта пятнами грязи и травы.

– Ты выходил сегодня ночью из дома? – спросила она.

– Руки прочь, – ответил Бен.

– Да, – сказала Труда, – руки прочь. Тебе нельзя убегать, когда темнеет. Как ты вообще вышел?

Распахнутая кухонная дверь стала ответом на вопрос. После того как Труда заперла ее, переодела сына в чистое, заставила его сходить в туалет и уложила снова в кровать, она объявила:

– Если ты будешь хорошо себя вести и останешься в постели, то завтра, когда будет светло, ты еще раз сможешь увидеть животных и девушку.

Он хорошо себя вел, ночью больше не покидал свою комнату, утром, немного пританцовывая, поскакал у сарая, непрерывно размахивая руками, как будто приглашая кого-то на бокс, все время бормотал себе под нос «прекрасно делает» и «руки прочь». К полудню без обычного дрыганья ногами на стуле он умудрился практически без помощи Труды опустошить свою тарелку. Затем остался с ней на кухне.

В половине третьего Труда надела на него чистые брюки и рубашку, взяла за руку. По дороге к рыночной площади она рассказала Бену, что ему предстоит увидеть, желая освежить его воспоминания и, вероятно, в некоторой степени вызвать чувство предвкушения радости. Однако представление было отменено.

Уже приближаясь к площади, Труда обратила внимание на необычное волнение в собравшейся толпе. Вместо пони у палатки стояла патрульная машина. Люди разделились на несколько небольших групп, оживленно обсуждавших что-то и с любопытством смотревших на один из автоприцепов, где директор цирка в чем-то страстно убеждал двух полицейских.

В одной из групп стояли со своими детьми Тея Крессманн и Рената Клой. Когда Труда и Бен приблизились к ним, Альберт продемонстрировал им дырку у себя во рту на месте выпавшего зуба. Рената одной рукой покачивала коляску с младшим сыном, Хайко, другой – железной хваткой держала старшего сына за запястье. Дитер, пытаясь освободиться от рук матери, грубо выдергивал свою руку. Он непременно хотел к цирковому шатру и, когда на него перестали обращать внимание, ударил ухмыляющегося Альберта по ноге. Альберт сразу же начал реветь. Дитер получил пощечину, начал неистовствовать и ударил ногой по коляске. Маленький Хайко в коляске тоже заревел от страха, и Рената теперь не знала, что ей делать и кого успокаивать в первую очередь. Другим тоже пришлось нелегко.

Когда Рената с багровым от стыда лицом спешно распрощалась с собеседницами и ретировалась, Тея рассказала, что ночью у циркачей сбежала наездница. Далее Тея сообщила, что случайно услышала, как директор цирка объяснял ситуацию полицейским, не соглашаясь с ними. Он уверял, что о побеге не могло быть и речи, потому что его дочь весьма ответственный человек. Поздно вечером девушка хотела только глазком взглянуть на одного пони, оставленного на общинном лугу, так как после последнего представления животное стало хромать. И если человек задумал сбежать, добавил директор, то наверняка прихватил бы с собой чемодан.

Ренаты Клой уже не было видно, но Тея все еще продолжала смотреть в том направлении, в котором та скрылась.

– Кое-кого действительно нужно пожалеть, – сказала Тея. – Представь себе, Бруно только в три часа ночи пришел домой, как она мне только что рассказала. Вчера вечером Мария Йенсен видела его здесь, на площади. Мария говорила, что он беседовал с девушкой из цирка. Рената никак не заслужила подобного отношения со стороны мужа.

Тея огорченно покачала головой и добавила, что Хайнц Люкка, выгуливавший свою овчарку в полодиннадцатого вечера, видел машину недалеко от общинного луга. Была ли это машина Бруно, Хайнц Люкка затруднялся ответить. Автомобиль марки «мерседес», но в деревне их было несколько, он и сам ездил на такой. В темноте Люкка не смог разглядеть номерных знаков. Когда Хайнц Люкка с собакой приблизился, водитель нажал на газ, но фары так и не включил.

– Как ты считаешь, – спросила Тея, – должна я рассказать полиции о том, что видели Мария и Хайнц? Я думаю, полицейским нужно все рассказать.

– Почему ты не предоставишь это сделать Хайнцу и Марии? – спросила Труда. – Сама-то ты ничего не видела.

## 21 августа 1995 года

После воскресенья, проведенного за закрытой дверью, и прогулки с отцом Бен еще несколько часов оставался в своей комнате. Якоб запер дверь в надежде, что сын понял, почему ему необходимо оставаться дома. До двух часов ночи Якоб слушал рядом сдавленное дыхание Труды и рычание в комнате напротив.

Бен не просто рычал, он жалобно стонал, визжал, выл, как собака, рвал и тряс ручку двери, бил по ней ногами и кулаками с такой силой, что Якоб подумал: еще немного, и древесина не выдержит.

Пару раз Якоб крикнул в ответ: «Если ты сейчас же не успокоишься, я приду к тебе. Тогда держись!»

На какое-то время шум в комнате напротив затихал, потом снова начиналось рычание и грохот.

В два часа ночи Труда сказала: «Я больше не выдержу. Если ты его не выпустишь, это сделаю я. Выпусти его, в такое время кто его увидит? Так поздно уже никто не гуляет».

Она ошибалась. Ударив жену, Бруно Клой перешел из кафе Рюттгерс в трактир Рупольда и оставался там до тех пор, пока в час ночи тот не закрылся. Тогда перед ним встала дилемма: пойти домой, лечь в постель к Ренате и, возможно, еще раз услышать вопрос об известном вечере в субботу или взять машину и поехать в Лоберг. Но городские трактиры работали не дольше местных, а он слишком много выпил. Напился до такого состояния, что за руль лучше не садиться.

Бруно Клой не Рихард Крессманн, который водил машину даже при 2,8 промилле и угрожал подать в суд за клевету каждому, кто только намекал, что в таком состоянии он и мог задавить маленькую дочь Тони и Иллы фон Бург. Бруно же только бесился, негодовал и – в чем никогда бы не признался – трусил.

Даже у мужчины, который обычно приводит в качестве аргумента кулак, возникают ситуации, когда он боится. Собственную жену легко заставить замолчать с помощью кулака, но всех людей, задающих вопросы, не заткнешь. А теперь взгляды односельчан были направлены не только на него, но и в некоторой степени на его сына.

Пятнадцать лет тому назад Бруно на собственной шкуре испытал, каково это, когда после исчезновения девушки возникают слухи. И хорошо помнил, что тогда от тюрьмы его спасло только то, что полиция не нашла труп. Восемь лет тому назад он еще раз испытал подобное счастье. Только в тех случаях речь шла о девушках, участью которых в деревне никто особенно не был озабочен. Теперь другое дело. «Бог любит троицу» – так раньше часто говорила его мать. Только ничего общего с Богом эти дела не имели.

Якоб вряд ли уступил бы Труде, если бы знал, что Бруно уже час слоняется по проселочным дорогам и как раз теперь идет мимо пролеска к воронке, с головой, затуманенной огромным количеством спирта и ожившими смутными воспоминаниями. Но в тот момент Якоб в глубине души согласился с женой, решив, что немного сна, в конце концов, им просто необходимо.

Якоб встал, сначала принес себе стакан воды, затем повернул ключ в замочной скважине двери комнаты Бена. Несколько секунд было тихо. Якоб не двигаясь стоял в коридоре, устремив взгляд на ручку двери, медленно опускавшуюся вниз. В двери появилась щель. С головой, втянутой в плечи, и недоверчивым, боязливым взглядом перед отцом в проеме возник Бен. На груди сына уже висел бинокль.

– Как это понимать? – строго спросил Якоб. – Почему ты не даешь нам ни минуты покоя? Мы ведь вместе решили, что тебе необходимо оставаться в доме. Что тебе нужно там, снаружи? Сейчас там ничего невозможно увидеть.

Из-за резкого тона отца Бен склонил голову и пробормотал:

– Друг.

Якоб махнул рукой, сердитый на Бена и недовольный самим собой. Еще какое-то время Бен оставался на месте, казалось сомневаясь, можно ли ему протиснуться мимо отца к лестнице. И только Якоб повернулся к спальне, Бен моментально очутился на лестничной площадке.

Он бросился в подвал, быстро закрепил на ремне брюк складную лопатку, натянул резиновые сапоги и, прежде чем Якоб в кровати успел перевернуться с одного бока на другой, выскочил из дома. Бен не пошел к первой развилке, а ринулся наискосок через поля к широкой дороге, дальше бегом – между полями и садами, мимо колючей проволоки, ограждавшей бывший сад Герты Франкен, и там нырнул в заросли кукурузы. Бунгало Люкки лежало в темноте. Оттуда мимо двора Лесслеров он побежал по направлению к воронке.

На краю впадины, скрытый высокими сорняками, сидел Бруно Клой. Он видел, как Бен подошел и исчез – массивная тень, которую ни с чем невозможно спутать.

В этом месте земля резко уходила вниз. Старый кратер, образованный попаданием бомб, имел диаметр приблизительно двести метров. В центре было нагромождение различной величины холмов – все, что осталось от двора Крессманнов. Жилой дом, дом для прислуги, сараи, конюшни, остатки построек, углы и края отшлифованы временем, все кругом покрыто мхом и диким плющом.

А сейчас вся крапива и чертополохи между руинами, все оберегаемые Беном сорняки, о которых он так заботился, вытоптанные лежали на земле. Полицейским и членам добровольной пожарной команды не было дела до сорняков. Бруно Клой наблюдал за Беном, смотрел, как, наклонившись, тот что-то делает, копаясь руками в земле. Бен старался выправить надломленные растения. Но они уже засохли и в вертикальном положении никак не хотели держаться.

Наконец он направился к одному из холмов. Здесь находились остатки жилого дома, под которым располагался обширный подвал с кладовыми. В небольшую сохранившуюся часть подвала еще можно было попасть, если пролезть под обломками. Бен снял с груди бинокль и отложил его в сторону, прежде чем начать исследовать мох, нажимая кончиками пальцев под основанием дома. Затем он потянул первый камень из толщи фундамента. Еще один. И еще. С каждым вынутым камнем отверстие становилось шире.

Вот чего Бен боялся больше всего, когда проходили поиски во второй половине дня, – что они нашли дыру, проникли внутрь и забрали спрятанные им сокровища. Так же, как отец забрал стеклянную банку со всем ее содержимым. Не в первый раз случалось, что отец выбрасывал что-нибудь из его сокровищ. И в этом отношении Бен был, вероятно, даже умнее прочих, так как из каждого опыта извлекал урок. Самые ценные вещи он никогда не приносил домой. Он многое собирал, но основательно продумывал, прежде чем спрятать найденный предмет или отнести домой, чтобы доставить матери радость.

Он принес ей немало находок: маленькую алюминиевую кастрюлю с вмятинами, большую кость, потому что маленькие ее не радовали, вилку с деформированным зубцом от какого-то старинного столового прибора, маленькую сумку, осколки и ручки от чашек, которых уже давно не существовало. И еще то маленькое кольцо с блестящим камнем, подобное тем, какие девушки и женщины носят на пальцах. Предмет, за который мать его бесконечно долго хвалила.

Бен освободил для себя проход, протиснулся под мощной, лежащей поперек балкой и встал на стертые ступени. В старом подвале стояла непроглядная темень. Сразу невозможно было разобрать, изменилось ли здесь что-нибудь. Днем через проход падал хоть какой-то свет. Бен нуждался в свете, но сейчас у него были только руки, которыми он исследовал свои сокровища, затратив столько времени на ревизию, сколько понадобилось, чтобы убедиться – все они на тех местах, где он оставил их в последний раз.

Заросшие мхом камни вернулись на прежнее место, и оно стало выглядеть совершенно так же, как во второй половине дня.

«Каково! – подумал Бруно Клой, после того как Бен убрался и он смог рассмотреть место в скудном свете зажигалки. – Пусть теперь кто-нибудь скажет, что сын Шлёссеров глуп…» Бруно не знал, озадачили его или развлекли манипуляции Бена. Слишком большое количество алкоголя не позволяло ясно определить собственные ощущения. Он прикурил сигарету и решил при дневном освещении более детально все рассмотреть. Затем Бруно последовал за Беном с намерением взглянуть, не предложит ли тот еще несколько подобных сюрпризов.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Библейский Вениамин – младший сын престарелого Иакова. – Здесь и далее прим. пер.

2

Лурд – город во Франции, место паломничества католиков.