Брайан Олдисс
Оксфордские страсти

Романтические приключения на английский лад

Моим друзьям по Вулфсон-колледжу,

в особенности

Джону и Джилл

Мартину и Николя

Дугласу и Барбаре

2003 год от Р.Х

Самая заурядная деревушка

(Заметка из газеты «Оксфорд Диспетч», 23 мая 2003 года)

Вчера наше Оксфордское графство преподнесло сюрприз всему цивилизованному человечеству. В деревушке Хэмпден-Феррерс к югу от Оксфорда (население – 770 жителей) царили радость и ликование. Вчера исполнилось ровно полторы тысячи лет с момента постройки местной церкви Святого Климента, и, как видно на нашей фотографии, в эпицентре торжеств были приходской священник, досточтимый Роберт Джолиф, а также его супруга Сьюзен.

Священник организовал юбилейную комиссию более года назад. Благодаря средствам, которые пожертвовал бизнесмен из Китая мистер Жо, вина и угощений на главной улице деревни хватило на всех, а в дальнейшем из этих же средств церковь будет почти полностью реконструирована. Дочь мистера Жо заявила, что оказалась в небезынтересных обстоятельствах и комиссия воспользовалась этим.

В честь юбилея были отпразднованы несколько свадеб. Звучала музыка, имели место народные танцы, были устроены гонки на ослах. Целый день были открыты деревенские таверны, а завершилось это всеобщее ликование фейерверком.

Несколько лет назад наша газета пожаловала Хэмпден-Феррерс титул «Самая заурядная деревушка». Для многих ее обитателей это верно и по сей день. Они живут обычной повседневной жизнью: трудятся, рождаются, умирают… Но сегодня мы готовы назвать Хэмпден-Феррерс иначе, дав ей новый титул, а именно: «Самая чудесная заурядная деревушка»! И еще хотим от себя патриотически поздравить древнюю британскую церковь Святого Климента с радостным юбилеем. Хлябь нам несущий, дождь дождь донесть!

2002 год от Р.Х

I
Еще разгуляется

По погосту у церкви Святого Климента бродил некто в халате. Халат был шелковый, весь расшит золотом, и через левое плечо гнались друг за другом драконы. Несмотря на утренний холод, халат был распахнут, и меж развевающимися полами наблюдалась осанистая фигура мужчины в старомодной фланелевой пижаме с вертикальными синими полосками. Тапочки на нем были, правда, новехонькие, кожаные.

Смуглое лицо, козлиная бородка, на вид лет семьдесят. Засунув руки в карманы халата, он прохаживался между могильными камнями.

Если бы он не озирался без конца, вполне можно было бы подумать, что человек просто совершает утренний моцион.

Рассвет был хмурый, унылый. Видимость никакая: небо затянули тучи, по земле полз туман. Вершины могучих елей поблизости растворялись в низких набухших облаках. Мох на могильных камнях отблескивал каплями влаги. Каждую травинку увешивали бусины росы. Кожаные тапочки уже хлюпали по мокрой земле, но человек в пижаме упрямо шагал.

На паперти, где светил неяркий фонарь, возникла еще одна фигура. Второй человек шел быстро; едва не столкнувшись с этим, в халате, он удивленно пробормотал:

– Ах, боже мой, извините. Доброе утро! Вы меня совсем напугали.

Говорил он, может, и вежливо, но сам пристально вглядывался в незнакомца.

– Что ж я, призрак, по-вашему? Прямиком с того света? – огрызнулся первый, складывая руки на груди.

– Нашей церкви полторы тысячи лет. Насколько мне известно, мои прихожане дождутся трубного гласа, чтобы восстать из могил.

Второй человек высказался без обиняков, но по-прежнему, чуть наклонив седую голову, разглядывал странного гостя. Говоривший был в темных брюках и черном свитере с дыркой на локте.

– О-о, вы про эти дела, видимо, кое-что знаете, – сказал гость не слишком любезным тоном.

– По сану полагается. Я же здешний священник, из этой церкви. А вот вас я что-то никак не признаю.

– Тысяча извинений. Я, может, вторгся в чьи-нибудь владения?… Меня зовут Джон Трейдинг. На днях снял дом напротив. Розовый дом.

– Вы, выходит, любитель вставать спозаранку. Как и я. Ну что ж, добро пожаловать к нам в Хэмпден-Феррерс. А меня зовут отец Робин. В миру – Робин Джолиф.

И священник протянул Грейлингу руку. Тот, пожимая ее, пробормотал, что, мол, рад и всякое такое.

– Деревня у нас маленькая, спокойная. Вчера, правда, вышла одна неприятность… Короче, подрались… А так здесь, в общем и целом, тихо, и Господь нам благоволит.

Грейлинг никак не отреагировал на это высказывание.

В левой руке священник держал плоскую пластмассовую миску. Показал ее Грейлингу:

– Вот почему я так рано поднялся. Сейчас самое время ловить этих мерзавцев.

Вскрикнув, Грейлинг в омерзении отпрянул: в миске корчилось какое-то существо.

– Что это? Червяк-переросток? Змейка?

– Если бы. Это так называемый плоский червь. Они хищники, охотятся на местных дождевых червей. Родом из Новой Зеландии – так мне сказали, а как их занесло к нам, в Хэмпден-Феррерс, даже не знаю. Вот уж непрошеные гости: ума не приложу, как от них избавиться.

Червь отблескивал на свету. Длиной чуть не в полметра, тело плоское. Он вслепую тыкался в край миски, пытаясь ускользнуть, но срывался с ободка.

– Сейчас не слишком светло, а днем-то видно: трава на погосте вся пожухла, – продолжал священник. – Все оголяется, прямо трагедия. Может, из-за этих пришельцев, а может, по другой причине – поди знай. Вызову какого-нибудь специалиста из Оксфорда, пусть разберется.

Грейлинг снова взглянул на червя.

– А вы его прибьете, этого гада? – спросил он.

– Пусть природа сама его порешит, без меня, – покачал головой священник. – Поставлю миску на газон перед домом, птицы управятся. Только бы жена не увидела.

Грейлинг запахнул халат. Его эта тема больше не интересовала.

– Где тут новые могилы? – спросил он. – Эти все прошлых веков.

И указал на ближайшие старинные надгробия.

Священник оглядел их с видом собственника:

– Здесь последний камень поставили в 1921 году, когда один прихожанин умер – упокой, Господи, его душу! – от ран в битве при Сомме, в Первую мировую. После хоронили уже на новом участке, за церковью. А вы кого-то конкретно ищете?

Грейлинг отвечал уклончиво: мол, только приехал на этой неделе, снял наконец этот Розовый дом. А сюда просто так забрел: оглядеться, познакомиться с окрестностями.

Священника явно устроил бы несколько более вразумительный ответ, и он заметил, мол, уж слишком свежо в этот час в пижаме гулять.

– Да я от перелета никак не отойду, – сказал Грейлинг, – и вообще, не хотел бы отнимать вашего времени.

– Ну, что ж… Смею ли надеяться, мистер Грейлинг, что вы как-нибудь заглянете к нам в церковь?

Ответа не было. Грейлинг уже повернулся и пошел восвояси.

За этой беседой на погосте, оказывается, наблюдала женщина: она выглядывала из-за тюлевой занавески на окне своей спальни. Она жила на верхнем этаже дома, который всем местным был известен просто как «Двенадцатый номер». Он находился напротив Розового дома, и было ему лет триста – то есть, по местным понятиям, ничего особенного, никакая не старина.

Когда те двое разошлись, женщина осталась у окна, все разглядывая опустевший пейзаж. От уличного фонаря еще лился, растворяясь в тумане, желтоватый свет. Вовсю пели птицы. Ночь напролет поют, подумала женщина, совсем запутались, все от этого освещения. А Мэрион Барнс помнила времена, когда в деревне не было электричества, даже уличных фонарей.

Наконец она отвернулась от окна. На двуспальной кровати, что прежде была супружеским ложем ей с мужем, пока тот не умер год назад, теперь возлежал огромный черный лабрадор по кличке Лорел.

– Пойдем-ка чай сделаем, а, девочка? Ну, давай, пошли, лапа!

Когти негромко клацали по голым половицам: собака плелась за хозяйкой к задней лестнице, в импровизированную кухню, где было только самое необходимое. Мэрион выглянула и в сад, что вдоль Коутс-роуд, где стояли дома побогаче. Там тоже никого не было, и это порадовало Мэрион: после вчерашней драки в пабе поздно вечером, она вконец расстроилась, даже перепугалась.

Поверх старой ночной рубашки Мэрион накинула легкий хлопчатобумажный халат. Она была худа и уже горбилась. Лицо обиженно вытянулось. Мэрион и раньше не слыла жизнерадостной, а после смерти Арнольда ее лицо застыло в уверенности, что жизнь ее обманула.

Мэрион включила двадцативаттную лампочку, поставила чайник на старомодную газовую горелку и, сняв с полки открытую банку с собачьим кормом, выгребла в миску все, что там оставалось. Лорел тут же зачавкала, челюсти постукивали о край миски. Мэрион погладила собаку:

– Вот молодец, Лорел. Вот умница.

Никакой реакции: Лорел решительно жевала.

Засвиристел чайник.

Деревню Хэмпден-Феррерс, что под названием Моулси значилась еще в кадастровой книге Вильгельма Завоевателя в 1086 году, местная газета «Оксфорд Диспетч» как-то назвала «Самой заурядной деревушкой». Было это пять лет назад, но сколько лет прошло, и о заурядности речи нет. Однако деревня напоминала многие другие в округе, хотя бы по причине собственной древности.

Она уже несколько веков выглядела так же, как сегодня. В ней всего три улицы. Выше остальных шла Коутс-роуд, она тянулась по изгибу небольшого холма, а назвали ее так в честь фермы неподалеку. Обоими концами Коутс-роуд выходила на главную улицу, где стояли церковь и более пристойный из двух здешних пабов. Их окружали домики поменьше, выстроенные в основном из местного камня. От главной улицы отходил узкий проулок Климент-лейн, что растворялся в тупиках тропинок небольшого землевладения сразу после паба «Медведь», который предпочитали те из жителей, кто попроще.

Над Коутс-роуд возвышалась каменистая гряда Моулси, и с нее на юг текла речушка Хэмпден. Она струилась под мостами – и на главной улице и на Климент-лейн, стремя воды в речку Ок, с которой сливалась близ Марчэма. Речка – скорее ручей – была невелика, «в такой и топиться нет смысла», как однажды заметил Джереми Сампшен, один из обитателей деревушки.

Прошли те дни, когда в деревне жили землепашцы» которые в основном ее и построили. Большинство сегодняшних жителей Хэмпден-Феррерса – из научных кругов Оксфорда; он всего в пяти милях отсюда по дороге, которая еще на памяти у ныне живущих была обычным проселком. Один из наиболее примечательных жителей обитал в огромном доме на западном конце Коутс-роуд – Вест-Энде. Он был историк, его звали Фрэнсис Мартинсон, работал он в Вулфсон-колледже. Ему уже почти сорок, о опубликовал несколько сочинений на исторические темы, и больше других стали известны два: «Миф города» и «Государства, исчезнувшие в Средние века». Теперь он выпустил более популярную книгу под названием «Всепрощение». Ее неплохо раскупали, так что росла не только сумма на его счете в банке, но и его самооценка. Правда, сегодня он пребывал в некотором волнении, хотя просто завтракал клубничным йогуртом, прихлебывая утренний кофе.

С ним за столом сидел его брат Фред. Он молчал. У Фреда синдром Дауна, он рано состарился, хотя ему всего тридцать четыре года – он моложе своего щеголеватого брата, сидевшего напротив.

Фрэнк заговорил с ним, пока Фред за обе щеки уписывал огромный тост с острым паштетом:

– Фредди, я скоро уйду. Энн, твоя медсестра, вот-вот появится и будет за тобой приглядывать. Я поеду на работу, в колледж, это совсем недалеко.

– Опять за границу едешь? – спросил Фред.

– Нет-нет, просто в колледж. Мне надо подготовиться к встрече с одной дамой. Ее зовут Мария Капералли, она графиня Медина-Миртелли.

– Из-за границы, да?

– Из Италии. Приехала к нам в Оксфорд, завтра прочтет лекцию в колледже.

– А я с ней познакомлюсь?

– Будем надеяться, Фредди. Она весьма шикарная дама.

– А. А ей я понравлюсь?

– Конечно, – сказал Фрэнк. – Я ее видел лишь один раз, шестнадцать лет назад, она произвела на меня тогда большое впечатление, и мы все это время иногда переписывались.

– Она к нам в деревню приезжала?

– Нет, Фредди. Но может, через день-два приедет на Вест-Энд, тут и с тобой познакомится. Я в ее честь устраиваю прием. Насчет обслуживания уже договорился.

Поневоле он спрашивал себя: а вдруг между ними вспыхнет что-то такое, романтическое? Или у него с Марией выйдет, как Диккенс написал про Флору Финчинг?[1] Фрэнк все-таки желал, чтобы его Мария больше походила на Марию юных лет Диккенса – ту, кого писатель называл «карманной Венерой».

Поднявшись из-за стола, Фрэнк сообразил, что съел йогурт, не ощутив вкуса. На прощание потрепал брата по плечу.

Напоследок Фрэнк бросил корм золотым рыбкам в декоративном водоеме в саду. Солнечные лучи уже взблескивали на их спинках, пока рыбки лениво плавали стаей туда-сюда, все вместе, но, пожалуй, не преднамеренно. Может, какой-нибудь инстинкт руководит этими рыбками, подумал Фрэнк Мартинсон, но разве определишь, какой, если сам не побываешь в обличье золотой рыбки?… А даже если и побываешь? Он улыбнулся собственным мыслям. Та же непостижимость, что изумила бы любого постороннего, возьмись он наблюдать за людьми, которые носятся туда-сюда между Хэмпден-Феррерсом и Оксфордом…

Рыбки отнеслись к корму без энтузиазма: их прекрасно кормили. Вот они развернулись и медленно двинулись через пруд двумя стаями, скользя под самой поверхностью воды и не нарушая ее покой. Фрэнк поглядел на них еще минуту-другую, повернулся, сел в свой «даймлер-бенц» и направился в Вулфсон-колледж.

Он как раз выезжал из ворот, когда подкатила женщина на велосипеде. Энн Лонгбридж, медсестра – она весело ему помахала. Он тоже взмахнул рукой. Энн присмотрит за Фредом, как надо, на нее можно положиться.

По другую сторону от церкви главную улицу деревушки обрамляли разношерстные дома; между ними – паб под названием «Герб столяра». Там, где улица несколько изгибалась, от нее отходил тупик, ведший к Особняку – большому уютному дому в стиле короля Георга. (Дом, что стоял здесь раньше, дотла сгорел в начале девятнадцатого века.) Он был традиционной квадратной формы, с портиком и колоннами в центре фасада, а по бокам от портика – по два окна удачно выбранной пропорции. Дом высился на три этажа; он был сложен из густо-красного кирпича, углы отделаны камнем; окна с каждым этажом все меньше. Дымовые трубы по краям крыши подчеркивали симметрию. Сейчас они, правда, были только для вида: деревню включили в бездымную зону.

Дом этот символизировал стабильность, однако его былое величие сегодня утрачено. Прежние владельцы, семья из древнего рода Феррерсов, оказались в пиковом положении, когда ее глава, сэр Остин Феррерс, погиб на линкоре «Неотразимый» в самом начале Галлиполийской кампании в 1915 году. Землю вокруг дома пришлось продать, и теперь его со всех сторон окружали заборы недавней застройки. Дом сейчас принадлежал супругам Боксбаум – Стивену и Шэрон.

Их соседка, миссис Андреа Ридли, этим утром ровно в половине восьмого отперла заднюю дверь их дома собственным ключом. Она принесла пакет со свежими круассанами. Туман расходился, солнце все пыталось пробиться, но день оставался пасмурным, хоть и стоял май. Перед тем как пройти в кухню, чтобы приготовить завтрак для всей семьи, Андреа включила свет в заднем коридоре. Потом зажгла еще лампочки, включила радио и настроила его на «Радио-2». Вечно эта Шэрон переводит на свое «Радио-4»…[2]

Появился рыжий кот, потягиваясь на ходу. – Привет, Бинго! Ты откуда?

Кот ответил протяжным зевком, продемонстрировав острые клыки. Андреа вынула из морозильника кусок рыбы. Пока Бинго, урча, разделывался с ним, Андреа поспешила в столовую, распахнула там тяжелые бархатные портьеры. Разносчик газет Сэмми Азиз как раз поставил велосипеду колонны, чтобы опустить «Индепендент» и «Файненшл Таймс» для Боксбаумов. Андреа ему помахала. «Какой милый и воспитанный молодой человек», – подумала она. Он тоже взмахнул рукой. Газеты упали на пол в вестибюле. Андреа подобрала их и положила на длинный стол в библиотеке.

Когда Шэрон Боксбаум сошла вниз, завтрак был накрыт.

– Ах, Андреа, какая вы молодчина! И когда вы все успеваете? Как Дуэйн?

Это она про сына миссис Ридли.

– Гораздо лучше, спасибо, Шэрон, но я пока оставила повязки. Представляете, эти голубые ему на руку наступили! Какая незадача! Вот он с ними и подрался. Все алкоголь виноват. Дуэйн ведь, что ни говорите, первым нипочем не задирается. А Руперт ваш, он-то как?

У этих женщин была одна, общая проблема: сыновья.

Дуэйн Ридли накануне устроил перепалку у «Герба плотника», и она быстро переросла в полнокровную драку с двумя гомосексуалистами, соседями его родителей. А Руперт Боксбаум вчера, к полному ужасу отца, заявил родителям, что бросает университет, чтобы стать поп-музыкантом.

Женщины все обсуждали драку, и тут на кухне, прижимая к груди газеты, появился Стивен Боксбаум. За мгновение до этого в комнату ворвался сноп солнечного света – проник в узкую щель между стеной дома и соседней жилой пристройкой. Стивен кивнул жене, извинился, что небрит – обычно он по утрам брился. Он хорошего сложения, следит за собой, каждый день тренируется – чаще всего плавает в бассейне около дома. Ему за шестьдесят, он теперь предпочитает очки с металлической оправой. В одежде неформален: сегодня на нем желто-коричневый свитер.

– Ничего, еще разгуляется, – сказала Шэрон. – Туман уже почти разошелся. А что это у тебя вид, будто все кончено? В чем дело?

– Все и кончено, – ответил Стивен, тыча пальцем в заголовки на первой странице «Индепендент». – В этом Израиле опять полная катастрофа. Этот сумасшедший, этот Ариэль Шарон, он же обстреливает резиденцию Арафата в Рамалле. Неужели не ясно, что насилие только порождает насилие?

– Ну, теперь евреи отвечают ударом на удар, а не сдаются без боя, – заметила Шэрон: дед у нее погиб в Освенциме. – На мой взгляд, Арафат просто должен уйти с израильской территории, – прибавила она.

Стивен, хмыкнув каким-то своим мыслям, опустился в кресло во главе стола.

– Вечно одно и то же: земля, территория. Опять Lebensraum[3]… Если так говорить, то же самое и в Зимбабве.[4]

Андреа как раз принесла чайник со свежезаваренным чаем, и Стивен спросил, что она думает про эти военные действия в Израиле.

– Почем я знаю, сэр. Меня это не касается. Вон в Ирландки-то что творится. Там тоже отчасти из-за религии, верно?

– Отчасти, – буркнул он, разворачивая газету. – В яблочко.

Шэрон предложила ему мюсли.

Они оба уже в возрасте. У обоих – не первый брак. Шэрон страшно худа: кожа да кости. Ее крашеные светлые волосы подвиты и начесаны кверху, и прическу эту, очень походившую на волнистую оборку-защипку корнуольского пирожка, регулярно подправляла местная парикмахерша в заведении под названием «Салон франсэз». Широкое скорбное лицо, на котором светились ясные серые глаза. Стивен старше жены на двадцать лет; худощавый, юркий мужчина, почти такой же стройный, как она. Его высокий лоб будто стремился перевесить пролысину, которая уже образовалась на затылке. Он, более или менее известный профессор права, был членом университетского совета в Нью-Колледже.[5]

– Всюду неспокойно, – продолжал он. – Отчего ни в одной стране нет ни справедливых законов, ни сбалансированной внешней политики, отчего не производится достаточно продовольствия, отсутствует равномерное распределение товаров? Почему ни одна страна не в состоянии жить за счет собственных ресурсов – ну, хотя бы лет пятьсот, а? То есть, я хочу сказать, без рабовладения, без угнетения. Такого в истории просто не было. Нигде.

– А Китай? – осмелилась вставить слово Шэрон.

– Ну, Китай, конечно, наилучший пример. И все же: именно там угнетали женщин, преднамеренно деформируя их тела, чтобы потакать мужским вкусам.

Шэрон, потянувшись за тостом, заметила:

– Выходит, Утопия никак не настанет лишь из-за очередной волны людских пороков.

Она взглянула на него с некоторой скукой.

– Да-да, все так, несомненно, – твердил он, – все-все это, вместе взятое. Вообще говоря, в истории вечно происходят какие-то ужасные события, странные, непостижимые. Кто скажет, почему? Кто в состоянии указать первопричину? Может, просто солнечная система периодически проходит сквозь ядовитое облако межгалактического газа.

И он скривился.

Шэрон засмеялась, хотя само слово «газ» вызывало у нее ужасные ассоциации.

– Выходит, это не месть Яхве…

– О, Яхве я бы не принимал в расчет, – сказал он. – Он, конечно, строит козни, но едва ли власть его так уж велика…

А Земля продолжала кружение вокруг своей оси: вот уже и узкий солнечный луч исчез, отсеченный стеной дома по соседству.

Прямо через дорогу от аккуратных особняков на землевладении Уиллитс (их построили в 1951 – 52 годах) высились строения куда более почтенные: в одном деревенский магазин с почтой, а другой – жилой коттедж. Утреннее солнце, уже набиравшее силу и высоту, заливало своими лучами окна коттеджа, где Джереми Сампшен как раз принимал душ. У Джереми болела голова. С похмелья. Он стоял под упругой струей горячей воды, прижимая голову к белому кафелю на стене и глубоко дыша.

Соответственно, его отнюдь не обрадовал звонок в дверь.

– Наверное, «ФедЭкс», – произнес он и закрыл кран. Обернув банное полотенце вокруг талии, он поспешил вниз, оставляя на полу мокрые следы.

– Вот ваше молоко, сэр! – отрапортовал незнакомец, на вид, однако, вовсе не молочник. Стоя у двери, он протягивал Джереми ежеутреннюю пинту молока.

Джереми недовольно принял бутыль – настоящий молочник оставил ее, как обычно, снаружи. И спросил у этого типа, что ему, собственно, угодно.

Незнакомец был в костюме из плотного твида, в зеленой рубашке и с таким же галстуком. В аккуратно подстриженной эспаньолке проглядывала седина.

– Может, сейчас не лучшее время для визита, – сказал он, неодобрительно оглядывая полуголого Джереми с ног до головы. – Но вообще-то уже десять минут одиннадцатого. А вы, видать, поздняя пташка.

Джереми, посчитавший его слова упреком, повторил свой вопрос.

– Я, видите ли, разыскиваю одну даму, – сказал гость.

– Ах вот оно что. А у меня тут – хотите верьте, хотите нет – бездамная зона.

И хотел было притворить дверь, но плечо незнакомца этому воспрепятствовало.

– Вы ведь мистер Сампшен, не так ли?

Джереми признал, что так оно и есть.

– Прошу прощения. Я один из ваших читателей, – улыбнувшись, промолвил незнакомец.

– Что ж, входите. – Джереми сменил гнев на милость. – Одну минуту, я только надену брюки.

Он провел незнакомца в тесную гостиную, где солнечные лучи падали на «iMac» и на груды бумаги, а сам бросился наверх. Он мигом надел какие-то штаны и свитер: боялся, что незнакомец что-нибудь умыкнет – хотя, честно говоря, и сам не знал, есть ли у него что-нибудь такое, что стоило бы красть.

Натягивая кроссовки, он обнаружил на них засохшую грязь. Прошлой ночью он совершил вылазку наверх, на Моулси: «эротический моцион», как он выражался.

– Чем могу быть полезен? – Он вернулся в гостиную, на ходу проводя гребешком по вислым темным волосам.

Незнакомец уже устроился в единственном кресле с подлокотниками.

– Я, знаете ли, недавно сюда приехал, – сказал он. – Меня зовут Грейлинг, Джон Грейлинг. Я разыскиваю одного человека, мы были знакомы когда-то, а потом я уехал за границу на несколько лет.

– Тут, боюсь, ничем не смогу вам помочь. Хотите кофе? Я как раз собрался варить.

– Спасибо. А курить можно?

– Так и быть, только если поделитесь.

Они закурили, и Джереми направился в крошечную кухоньку в глубине коттеджа. Грейлинг последовал за ним.

– У меня тут, извините, полный бедлам. Вот что значит жить бобылем. Я вообще-то не местный. К тому же сейчас развожусь… препоганая история… А какую из моих книг вы читали?

Грейлинг глубоко затянулся сигаретой, стряхнул пепел в раковину.

– У вас в одном триллере, «Свинья-копилка», пристрелили женщину… так ее фамилия была Диксон.

– Что-то не припомню. Я им, знаете, имена по ходу дела придумываю. Вообще-то пытаюсь триллеры больше не писать… Сейчас вот, как выражается теперь молодежь, тащусь от Гоголя… Слыхали про такого? Николай Гоголь. Если слышали, всем в Хэмпдене фору дадите. В наше время кругом такая необразованность. Скупость и юмор – вот мой стиль.

Вскипел чайник. Джереми его выключил. Разливая кипяток в две кружки с растворимым кофе, добавил:

– Гоголь порой ужасно смешно пишет. Где-то, например, у него сказано, что некто мог спокойно спать, поскольку его не донимали ни геморрой, ни блохи, ни чрезмерный интеллект…[6]

Рассмеявшись, он открыл бутылку и добавил в кружки молоко.

На Гоголя Грейлинг не отреагировал.

– Так вы, значит, ничего не знаете про женщину по фамилии Диксон? – спросил он. – И никогда ее не встречали?

Джереми подал ему одну из кружек ручкой вперед.

– Вы бы поговорили с местным священником, отцом Робином. Приятный человек. Я неверующий, а он со мной обходится так, будто я уважаемый прихожанин. Я ему за это очень признателен.

– Мы с ним сегодня утром уже познакомились. Он сказал, будто этой церкви полторы тысячи лет. Неужели правда?

– Понятия не имею. Наверное. Какая разница? Я туда все равно не хожу.

Гася окурок, Джереми признался:

– Мы с отцом Робином как-то раз даже выпивали. Раздался новый звонок.

– Так. Это мне, наверное, корректуру наконец прислали. Рад был с вами познакомиться.

Грейлинг понял намек. Он поставил на стол кружку, из которой едва пригубил кофе, и поднялся.

– Спасибо за гостеприимство. Может, опять как-нибудь увидимся.

– Ну и прекрасно! – воскликнул Джереми, направляясь к двери.

II
Потайной город

Стивен Боксбаум ехал на своем «БМВ» из Оксфорда домой. Он, профессор общественных наук, историк права, все утро провел за работой в Бодлеанской библиотеке: его интересовали взгляды Токвиля[7] на жизнь среднего сословия и на требования закона – Стивен писал об этом статью. Проехав мост, он замедлил ход на главной улице и остановился. Несколько автомобилей, запаркованных где придется, совершенно перегородили деревенскую магистраль возле церкви: там только что завершилась церемония бракосочетания.

Стивен, положив локти на руль, наблюдал за оживленной толпой и улыбался, сам того не замечая. Вон жених с невестой – едва сойдя с паперти на землю, они принялись бурно целоваться. Гости подбадривали их криками, аплодировали. Какая-то еще пара – нет, две пары – тоже заключили друг друга в объятия, воодушевленные всеобщим восторгом. Все такие нарядные радостные.

Вот бы опять без ума влюбиться, подумал он. Увы, «без ума» он не бывал ни разу в жизни.

Стивен неожиданно расчувствовался: он ощутил, как сильно любит Англию, эту страну, которая его приютила. Другие Боксбаумы, его дальние родственники, в конечном счете уехали в Америку, многие немало там преуспели, но Стивен, которого четырехлетним ребенком привезли сюда родители, беженцы из нацистской Германии, так и остался в Англии.

Он вспомнил другую церковь, далеко отсюда, в Македонии. В прошлом году он ездил в самый центр этой балканской страны, в город Велес: хотел выяснить, какие юридические препоны чинило государство тамошним евреям и прочим меньшинствам за все годы серьезных пертурбаций в двадцатом веке. Он зашел в Свети Пантелимон, собор Святого Пантелеймона, центральную православную церковь всей округи. Здание обветшало, явно нуждалось в средствах на ремонт. Стивен подошел к ящику для пожертвований и только собрался опустить туда двадцатидолларовую бумажку, как гид остановил его, даже перехватив запястье. «Спасибо, сэр, за доброе намерение, – сказал он Стивену, – но вы же не здесь молитесь. Вы не верите в этого бога, а значит, помочь не можете. Извините».

Стивен смирился и не протестовал.

Он все стоял тогда возле собора, глядя на внутренний дворик и боковой вход, – стоял, наслаждаясь идиллическим видом, с долиной Вардара далеко на заднем плане. Из боковой двери тогда тоже появились счастливые молодожены, разодетые в пух и прах, в сопровождении толпы друзей и свидетелей. До Стивена слабо доносился их смех. Едва они ушли, наполнив мир ликованием, с противоположной стороны показалась другая группа. Скорбная, печальная. Шли шестеро, пять мужчин и одна женщина, все в черном. Двое тащили носилки, на них лежал мертвец, прикрытый брезентом. Они медленно приблизились к боковой двери и пропали внутри. У него тогда возникло ощущение, будто все это – эпизод из оперы, из какой-нибудь «Сельской чести»,[8] например, – до того своевременно, как по сценарию, возник контраст между жизнью и смертью.

Настойчивый сигнал автомобиля пробудил Стивена от воспоминаний. В зеркале заднего обзора он увидел, что за ним впритык встала еще одна машина. Упрекнув себя в невнимательности, он поспешил двинуться дальше. На повороте к своему дому в Барском тупике он на мгновение увидел женщину за рулем той машины. Он узнал ее: миссис Пенелопа Хопкинс; правда, они лично не были знакомы.

Так случилось, что в этот же день, несколько позже, он снова встретил миссис Хопкинс, пока Шэрон в их библиотеке лежала в шезлонге с мокрым полотенцем на лице, страдая от очередной мигрени. На коленях у Шэрон уютно устроился Бинго. Стивен принес ей чашку «лапсанг сушонга». Приподнявшись на локте и отпив чаю, она попросила мужа отправиться в «Хиллз» купить хлеба.

Он брел по главной улице, залитой послеполуденным солнцем. Магазин все еще назывался «Хиллз», потому что когда-то его владельцем был Фредерик Хилл, бакалейщик, который в былые времена славился тем, что приставал ко всем молоденьким продавщицам, которые у него работали. Одна из них, Элис Лонгбридж, в конце концов вышла за него замуж. Дело давнее, оба уже умерли, и сейчас в магазине управлялись мистер и миссис Азиз. Сам мистер Азиз как раз сидел за кассой, отсчитывая сдачу Пенелопе Хопкинс. Вот у Сэма Азиза репутация в отношении молоденьких женщин безупречная – может, от того, что жена не спускала с него бдительного взора.

Пенелопа Хопкинс обернулась, подхватив свою сумку с продуктами, и увидела Стивена Боксбаума. Он замялся в дверях, улыбнулся.

– Ах, мистер Боксбаум, – сказала она, – вы меня извините, пожалуйста, что я сегодня утром на вас засигналила. Я ужасно торопилась, мне нужно было скорей-скорей домой. Я машинально…

– Что вы, что вы, – кивнул он. – Я в тот миг унесся в мыслях бог знает куда, оттого и загородил дорогу. Я, если хотите знать, на свадьбу засмотрелся.

– В такой чудный день, как сегодня, лучшего не придумать, «Деревенская свадьба»… Это такая опера, что ли, была?

– Если и не было, наверняка еще напишут.

Он несколько разглядел ее, пока они говорили, и она ему понравилась. Пенелопа Хопкинс невысокая, худощавая. Ей, наверное, уже за пятьдесят; волосы черные, копной, обаятельная улыбка. Такое лицо не забудешь: гордая линия носа, высокий лоб. Одета небрежно, в какой-то просторный темно-синий костюм-двойку. Неожиданно для себя он пригласил ее выпить с ним кофе в знак того, что нисколько не обижен.

Она согласилась. Он взял у мистера Азиза буханку пшеничного хлеба, и они с Пенелопой перебазировались в кондитерскую по соседству. Там подавали отменный кофе. За соседним столиком над своей кока-колой сидела молодая пара, обсуждая достоинства и недостатки непонятно чего.

Солнце уже стояло высоко, было вполне тепло, чтобы сидеть за шатким столиком на тротуаре. Кофе на подносе им вынес официант, на вид явно иностранец – испанец, наверное.

– Ничего, если я закурю? – спросила Пенелопа, когда оба устроились. Стивен молча кивнул. Чашки были бледно-голубые с золотым ободком. Коричневый сахар оказался в кусках, в синей сахарнице, а не в узких пакетиках, как обычно. – Я вообще-то сейчас тороплюсь, – сказала она. – Перерыв всего час, мне еще на работу надо. Понадобилось заехать домой, расплатиться с женщиной, которая у меня убирает.

– Прошу вас, посидите немного. Может, она подождет?

– Она иностранка. Я ее вообще редко вижу. Мне так стыдно… Обычно я оставляю ей деньги на кухонном столике, а сегодня утром забыла. – Пенелопа выпустила дым и смущенно улыбнулась.

– Отчего же вам стыдно?

– Ну, как вам сказать… – Она засмеялась. – От того, что я только деньги ей оставляю, и все. Она же мне оказывает услугу. И мне как-то неудобно, что я никогда с ней не общаюсь. Наши отношения получились, на мой вкус, какими-то уж совсем коммерческими… продал-купил…

– Увы, бывают и такие отношения.

Видимо, она решила, что ответ ее не удовлетворяет.

– Она иммигрантка, эта моя уборщица. И, по-моему, совсем бедная – как же иначе, раз ходит убирать у людей в домах. Ее зовут Заданка, а фамилии я и не знаю. Из Хорватии, что ли. Ну, с Эгейского побережья.

Он наблюдал за ее жестами; какая она элегантная.

– С Адриатического моря, – автоматически поправил он. – Хорватия на берегу Адриатики.

– Да-да, я так и хотела сказать: Адриатика.

Ей явно претило, что ее поправили, и она сменила галс:

– Вы, говорят, юриспруденцию преподаете, мистер Боксбаум? Даже странно, что мы с вами раньше не встречались. Я, правда, все на работе да на работе. – Она вздохнула и повторила, взглянув на него из-под ресниц; – Все работаю…

– А мы с женой в нашем доме всего года два как обосновались, – отвечал он. – Точнее, два года и два месяца назад. Я часто уезжаю за границу, тоже по работе. А вы давно здесь живете, миссис Хопкинс?

– Так давно, что и лет не счесть, – рассмеялась она несколько отрывисто. Отхлебнула кофе, глядя на Стивена поверх золотого ободка. – А вы не такой, каким я вас себе воображала.

Он добродушно взглянул на нее поверх очков:

– А к чему это вы… меня воображали? – спросил он и тут же сообразил, что его слова смахивают на заигрывание.

Она парировала довольно абстрактно:

– Ну, какими себе представляешь историков права? Серьезными, важными. Кто возьмется изучать все эти несправедливости прошлых лет, обязательно таким строгим делается – не подступись.

Стивен предпочел сменить тему:

– А кем вы работаете, миссис Хопкинс? Чем на службе приходятся заниматься?

Она ответила, что работает в Хедингтоне, в университете Брукс. В отделе зарубежных студентов. К ним сейчас многие приезжают учиться из-за границы. Так что работа отнимает немало времени.

– Да у меня и сейчас все мысли о работе, – сказала она, вставая. – Пора возвращаться в Брукс. Извините. Спасибо за кофе, мистер Боксбаум. И что простили мою нетерпеливость, когда на вас засигналила. Рада была познакомиться.

Она уже подняла сумку с продуктами, но на мгновение остановилась, будто еще чего-то ждала.

– О, вы на меня когда угодно можете сигналить… сказал он, пожимая ей руку. И добавил, что хорошо бы снова повидаться.

– Я была бы рада, – отвечала она с восторгом, которого сама не осознала. И резко отвернулась.

– И мне было бы приятно, – полушепотом отозвался он.

Он еще постоял на солнце, прижимая к груди буханку хлеба, глядя, как Пенелопа идет прочь. На ней были элегантные сапожки, и костюм ее трепетал. Ему понравилось, как уверенно она двигается. Она свернула направо, в проулок Климент-лейн, что вился за церковью туда-сюда, вниз по склону холма, откуда открывался вид на окрестности.

– Так вот она где живет, – пробормотал он про себя. – Если б я был достоин такой женщины…

Мэрион Барнс выгуливала Лорел после полудня. Прошла с собакой через Ноулберри-парк, не спуская с поводка, чтобы не убежала. Завидев впереди двух подростков, потянула за поводок, чтобы собака была поближе. Мэрион вечно боялась, что ее ограбят. Молодые люди-то теперь на все горазды: на днях, вон, драку устроили…

Парни прошли мимо, даже не взглянув на нее – углубились в разговор о каком-то дилере, которого оба знали. Мэрион сообразила: «дилер», видно, это который наркотики продает.

И только подойдя к церкви, она сказала вслух:

– А может, автомобили?…

Мэрион стало одиноко, и она решила навестить священника.

Отец Робин Джолиф с женой и двумя сыновьями жили в каменном домике неподалеку от церкви. Робин как раз сидел в гостиной, откинувшись на спинку любимого кресла, заложив руки за голову и устроив ноги в одних носках на краю стола – с приятней отдыхал, толком ни о чем не думая.

На столе перед ним лежала записка, которую сегодня бросили в почтовый ящик. Записка была на его имя, вот такая:

После переезда в Хэмпден нас то и дело оскорбляли. Мы официально поженились в Нидерландах. Мы живем своей жизнью и никого не трогаем. На нас напал сосед-бандит и этот молокосос, который величает себя Стармэном. Их обоих следует арестовать. Как знать, чем все это кончится? Мы также обвиняем вас в том, что вы гомофоб. Вы плохо влияете на деревню. Мы теперь ненавидим эту деревню. В Оксфорде гораздо лучше.

Эрик Хорбридж и Тедди Кэйрд

Отец Робин, прочитав записку, только вздохнул. Показал ее жене Соне. Он ничего не имел против геев, хотя сама идея, что двое мужчин могут вступить в брак друг с другом, представлялась ему абсурдной. Он понимал, что ночью им порядком досталось, когда они ввязались в пьяную драку с подростками. И теперь уже ничего не изменить.

В его комнатке украшениями служили гравюра Хокусая «Волна»[9] в рамке, а еще фотографии жены и двух сыновей, в разном возрасте. Когда позвонили в дверь, отец Робин встал и отворил. Увидев миссис Барнс, он приветливо спросил, чем может быть полезен.

– Просто зашла навестить вас, отец Робин. Как ваше здоровье? В воскресенье, мне показалось, вы выглядели совершенно больным, – говорила она, а Лорел поскуливала и сопела.

Он притворился удивленным:

– Что вы говорите, Мэрион? Но вы же не были в церкви в воскресенье.

Она фыркнула:

– Ох, отец Робин, да будет вам, вы же понимаете, о чем я. Сами знаете: я в церковь не хожу. Я-то неверующая.

Он кротко спросил, не желает ли она чаю.

– Извините, что я в носках.

Мэрион привязала Лорел за поводок к металлическому скребку для обуви у входной двери и чуть не споткнулась о порог, направляясь в полутемную гостиную.

– А Соня ваша дома?

– Она ведет занятия, совсем рядом, вы же в курсе дела, Мэрион. У священников жалование скудное – как и должно быть. Нас это держит в скромности. И поближе к Богу. Только вот жены наши вынуждены пополнять семейный доход Это как раз тот случай, когда у кесаря выколачивают кесарево…

Он говорил ровно, хотя не без насмешки над собой, как это за ним водилось.

– Вы хотя бы в азартные игры-то не играете? – спросила она с постной миной.

– Нет-нет… Ну, если не считать, конечно, азартной игрой, когда ставлю один фунт на скачках, на заезде в два тридцать. Фунт, что придет первой, и еще один – что не придет…

Мэрион неодобрительно заметила, что на некоторые темы шутить неуместно.

– Наоборот, миссис Барнс! Нельзя принимать материальный мир слишком серьезно Кесарю кесарево, конечно, и всякое такое, но отчего бы над кесарем и не пошутить…

– Ах, вот как! Вы тогда, надо полагать, и наше правительство одобряете, которое вот-вот на каждом углу казино откроет?

Священник прикинулся озабоченным, озирая углы гостиной.

– На каждом? Вы что, хотите сказать, и у нас, в Хэмпден-Феррерсе?

Она снова фыркнула и заметила, дескать, он прекрасно понял, что именно она хотела сказать.

Робин провел ее в яркую безвкусную кухню. Он сделал чай из пакетиков «Тай-Фу» и положил на блюдце перед Мэрион печенье.

Та поблагодарила за гостеприимство и печенье тут же проглотила.

Робин отвечал, что его долг – заботиться обо всех, кто живет у него в приходе, а не только о верующих. Если людей подкармливать, заметил он, они, пожалуй, в один прекрасный день уверуют.

– Апостолы без конца только и знали, что ели да пили, Мэрион, в Новом Завете же все сказано… Вино, хлеба да рыбы… Прости меня, Господи, но Евангелие, к счастью, обходит молчанием, чем трапезовали все время до Тайной вечери…

Кажется, Мэрион не понравилось, что он будто все вышучивал.

– Как вы можете ожидать от меня, что я поверю в Бога, когда он отобрал у меня моего Арнольда? – огрызнулась она. – Да еще после того, что творили со мной в детстве, когда запирали в этот страшный чулан. Вы вообще задавались таким вопросом, отец Робин?

– Задавался, – согласился он, – и более того: я сам себе отвечал, что Господь всегда дает нам возможность прожить жизнь по-новому, направляет на новую тропу, нравится нам эта тропа или нет.

– Я уже слишком стара, чтобы меня направить на новую тропу, отец Робин. Да и где ее найти, тропу эту, а? Уж точно не в нашей деревне…

– Но Мэрион, дорогая моя, за нами всегда остается – разве нет? – возможность выбрать счастье, кое близко благочестию, как бы нас ни обижали.

– Но я не в силах простить тем, кто меня мучил. Такова теперь моя натура, – сказала она довольно гордо. – И я слишком стара, слишком убита горем, я ничего не могу изменить…

Священник сидел, положив руки на колени, внимательно наблюдал за нею, и глаза его мерцали сочувственно и снисходительно. Он склонился к Мэрион:

– Но вы же купили себе компьютер, так? Мне, человеку несведущему и невежественному, это кажется шагом на пути к новой жизни, а? Пусть скромный шаг, но все-таки… Любое путешествие начинается с одного шага правда? Ну и как, справляетесь? Знаете уже, на какие клавиши нажимать?…

Мэрион Барнс просияла. Складки у нее на лбу мигом разгладились, и он увидел в ее измученном лице что-то от юной женщины, какой она была когда-то. Компьютер – это совсем другое дело, сообщила она. Ей теперь есть чем заняться. Она гордо заверила его, что справляется, даже освоила недавно электронную почту.

– Ну вот, Мэрион, а вы говорите! Вот вы и выбрали себе новую тропу. Поздравляю.

– Но я же сама справляюсь. Без божьей помощи. Бог ничего не знает про электронную почту.

– Мэрион, цепляйтесь за свое неверие сколько угодно, пока его неудобства доставляют вам удовольствие.

Она отпила еще чаю и сделала попытку улыбнуться. Священник пообещал, что как-нибудь навестит ее и попросит направить электронное письмо его епископу – хотелось бы надбавки к жалованью.

– С кем это вы сегодня утром разговаривали, отец Робин? Я только выглянула в окно, смотрю – а вы беседуете с каким-то странным типом.

– Ничего такого странного, его зовут Джон Грейлинг. Он вроде бы снял Розовый дом. Ходил по погосту, разглядывал надгробья. Необычное хобби, что правда то правда.

– Что же вы в такую рань поднялись, отец Робин? Для здоровья-то вредно.

– Я ранним утром ближе всего к Богу, Мэрион. Прихожане меня не отвлекают, никто не становится между мною и Господом…

– Ах вы…

Она не договорила. И не улыбнулась, хотя он сиял. Может, он всерьез, решила она. Она старалась поверить, что слова его правдивы. А может, и нет. Он вообще шутник, этот отец Робин. И она тут ни при чем.

Она допила чай, аккуратно поставила чашку на блюдце.

– Хороший чай. Спасибо, отец Робин.

Уже у дверей он сказал, что на самом деле она не одинока.

– Бог всегда с вами. Ну, а если нет, заходите в гости ко мне. Можете считать меня его привратником.

Он закрыл за нею дверь и, вернувшись в гостиную, снова уселся в прежнюю позу, не обращая внимания на записку.

Не забыть бы попросить Соню купить в «Хиллз» еще этих печений, они для пищеварения полезны, подумал он.

Да, и еще пора заняться воскресной проповедью. Он застонал. Надел тапочки, вышел во двор через кухонную дверь, по пути прихватив еще печенье. Мысли легче приходили на ум в саду, раз уж он отказался от мысли подстричь газон. Проклятые кроты опять нагородили свои земляные холмики.

Саду него порядком зарос. В высокой траве покоился футбольный мяч. Садовник Робину с Соней был не по карману, и они приводили сад в порядок вдвоем, а иногда им с большой неохотой помогал один из сыновей. Три старые яблони, посаженные еще в годы юности королевы Виктории, давно сплелись ветвями в знак растительной солидарности – может, в память о Старых Добрых Временах.

В садах по всей округе вообще росли давно посаженные, ухоженные, старые фруктовые деревья. Робин нередко говорил, что они живут, будто в лесу. Ему нравилась эта мысль: от нее чудо жизни ощущалось острее.

На ветку яблони прыгнула белка – и чуть не сорвалась. Робин остановился, посмотрел на нее. Белка тоже застыла, уставилась на него. Оба млекопитающих думали о своем. Робин осторожно отломил кусочек печенья, предложил его белке. Но та в конце концов решила, что ничего хорошего ей тут не светит, развернулась и молнией взлетела вверх по стволу.

Вот оно, подумал Робин: все устремляется вверх, к Богу… Серая белка увидела человека. Возникла возможность для диалога. Человек не желал вреда зверьку, но зверек отвернулся и тут же пропал. Так и мы отворачиваемся от Бога. Слишком заняты суетным. Или нас страшит его величие.

И Робин заспешил домой, в кабинет, к старенькой пишущей машинке.

Розовый дом от года к году бледнел. Когда-то все крыльцо оплетал розовый куст – теперь он уже засох. Плющ добрался до крыши и увил все желоба. Дождевые потоки переливались через край на верхнее окно, и рама вконец прогнила. Все окна занавешены. Дом сардонически подмигивал, точно старый повеса.

Внутри царило запустение: сыро и промозгло. В прихожей висела олеография в раме: полная женщина в маскарадном костюме Клеопатры. Кое-где в комнатах сохранилась мебель, но подбиралась она явно случайно, там-сям у разных старьевщиков. Только на кухне было более-менее уютно. На полу лежал узорчатый ковер, хотя и весь протертый. За последние годы здесь лишь поставили плиту «Рейбёрн», работавшую на мазуте.

Джон Грейлинг сидел за кухонным столом, наслаждаясь теплом от плиты. Он работал за ноутбуком и курил «Мальборо», стряхивая пепел в блюдце, стоявшее справа у самого локтя.

Было тепло, он снял толстую куртку, повесил ее на спинку стула и сидел в рубашке.

Из маленького переносного радиоприемника доносились обрывки Вагнера.

В окне над раковиной он видел, как солнце судорожно бросало лучи на заросшую крапивой насыпь, на черепичные крыши и дымовые трубы домов за нею. На первый взгляд могло показаться, будто дома наполовину ушли в землю, похороненные насыпью.

Грейлинг только что получил электронное письмо, вот такое:

Дорогой и тож любимый Питер! Что не отвечал? Надеюсь, получишь это. В Берлине будешь, как хочешь? В Буэнос-Айресе все хуже, чем до твоего отъезда. По финансам кошмар. Мне надо бечь отседа. Кто-то стучали в дверь. Я боюсь: вдруг ломают. Вот сдала квартиру, за гроши, живу тут в Монтевидео, у сестры Изобел. На квартире. Ужас что творят. Денег нету. Где Хуан не знаю. Пожалуйста приедь скорей. Тогда опять будем счастливы. С любовью, Натали.

Грейлинг докурил сигарету, поглядел в заросший сорняками сад. И написал ответ жене.

Натали, пожалуйста, не теряй присутствия духа. Рад слышать, что ты переехала в Монтевидео. У сестры ты в безопасности. Уругвай хорошая страна. Надеюсь, ты сдала квартиру в Буэнос-Айресе через юриста, чтобы составил договор, как надо. Я в Лондоне, очень занят, но надеюсь, что все получится. Извини за краткость. Вот-вот начнется заседание правления. Не пиши мне больше. Это опасно: цензура. Целую, Питер.

Он поднялся из-за стола и стал задумчиво ходить взад-вперед по коридору, пытаясь составить план действий. Скоро надо выйти поесть. Пока он шествовал по коридору, в отверстие для почты кто-то просунул тоненький журнальчик. Грейлинг подошел, поднял его с пола. Ежемесячное издание церкви Святого Климента под названием «Душа прихода». Грейлинг раздраженно его отшвырнул.

К вечеру все жители деревушки, работавшие в Оксфорде, возвращались домой. В эти часы главная улица бывала забита. В домах загорались огни. В пивных появлялись клиенты. Сэм Азиз позвал на помощь жену Риму – обслуживать покупателей в магазине и наблюдать, не распихивает ли кто-нибудь мелочовку по карманам.

Среди вернувшихся с работы были и два гомосексуалиста, которые жили в доме двадцать два (они работали в научно-исследовательских лабораториях в Оксфорде), и Дороти Ридли, которую все называли просто Дотти. Дотти запарковала свою «рено-клио» на стоянке перед домом – номер двадцать на землевладении Уиллитс. Ее мать Андреа была дома; наскоро обняв дочку, она сказала: сейчас поставит чайник и вынет пирожные «Бэттенбург». Обе, мать и дочь, прямо-таки расплывались в улыбках, когда появились в опрятной кухне-столовой. В углу ярко пылал экран небольшого телевизора: в нем двое странных животных выпускали друг из друга кишки. Дуэйн сидел на высоком табурете возле стойки – левая рука все еще на перевязи – и читал автомобильный журнал. Кинул его на стойку разворотом вниз и поздоровался с сестрой:

– Привет! Ну как, заработала состояние?

– Нет еще. Но завтра – верняк.

Андреа разлила кипяток по кружкам с растворимым кофе, и тут за окном появился кот: прижал морду к стеклу и помяукал.

– А-а, опять Бинго соседский. Можно подумать, его там не кормят.

– Пусти бедняжку, а, мам? – попросила Дотти.

– Не надо, не надо, – сказал Дуэйн. Он взял у матери кружку с дымящимся кофе и, ухмыльнувшись, добавил: – Если у тебя нету чего-нибудь покрепче, конечно…

Дотти спросила, как себя чувствует отчим. Андреа отвечала: не слишком. Артур Ридли лежал в постели, в спальне наверху, у него была последняя стадия рака. Когда-то Артур был служителем в колледже Сент-Джонс, затем попал в армию во время Фолклендской войны[10] двадцать лет назад и был ранен. От ранения так и не оправился и с тех пор регулярно впадал в ипохондрический ступор. А уж теперь ему точно не выкарабкаться.

Андреа почти забыла, почему вышла замуж за Артура. Первый ее муж, Дуглас, исчез после того, как зверски ее избил. Она тогда искала поддержки у Артура. Он показался ей вполне приятным. И более-менее зарабатывал. А теперь вот у нее на шее.

Дотти скинула туфли, примостилась на табурете рядом с братом и легонько подталкивала его локтем, пока он не освободил ей место.

– Эй, будет драться! – автоматически сказала Андреа, как все последние шестнадцать лет. Она прислонилась к плите, в которой разогревала большую пиццу на ужин. В лучшие времена Андреа работала продавщицей в лавке семян и садоводческого инвентаря при Оксфордском ботаническом саду, но потом пришлось уйти с работы, чтобы ухаживать за Артуром. – Ну, что творится сегодня на белом свете, а, Дотти? Давай, выкладывай.

Дотти работала в крупном универмаге «Дебнэмс» Сегодня, рассказала она матери, пришел один покупатель, странный такой, заявился в самый перерыв, ну и забыл у них перчатки, приятные такие. А продавщицы взяли да сделали из них кукол. Ей так нравилось работать в этом магазине. Новый филиал универмага, в самом центре Оксфорда, вообще очень приятное место. А на ее этаже им вообще повезло: у них такая приятная старшая по этажу. Очень приятные манеры, и приятно относится ко всем сотрудникам.

– Спасибо, – сказала Дотти, принимая кусок пирожного, который мать протянула ей на кончике ножа. С этого места рассказ продолжался с набитым ртом.

Самое приятное время дня – рано утром, когда магазин только открывается. Дают полный свет, там внутри так приятно – совсем как в кино каком-нибудь, правда. Шикарно все выглядит. По утрам вообще приятно, спокойно. Она могла и поболтать с продавщицами, они вечно хихикали. Мейв вот пришла сегодня с новой прической, так она ей ну вообще не идет. По утрам забегают, конечно, случайные покупатели, но обычно проблем с ними нет. И вообще, они часто такие приятные.

Мужчины, вообще-то, куда приятнее женщин, а с другой стороны, покупательниц всегда вон насколько больше, чем покупателей… Она захихикала. Кроме того, не так много мужчин заходят в отдел фарфора. Кажется, мужчины вообще почти не покупают посуду.

– Как я их понимаю, – заметил Дуэйн.

Дотти доела пирожное и тут же вынула из открытой жестянки шоколадное печенье.

– Голодная, как волк! – пожаловалась она, кусая печенье острыми белыми зубками. – Пойду, что ли, с отцом поздороваюсь. – Дотти вздохнула.

– Сходи, вот умничка. Спроси, не нужно ли чего.

– А что вообще у старого хрена болит? – спросил Дуэйн. – Ну, я имею в виду: помимо того, что он помирает от рака?

– А ну не смей у меня так выражаться про собственного отчима, слышишь?! Тебе сколько раз говорить? Прояви наконец хоть немного уважения. В больнице Рэдклиф сказали: у него прогрессивный нуклеарный парез.

– Ma, ты все не так поняла, – заметила Дотти. – Врач, который его консультировал, сказал: у него прогрессирующий супрануклеарный паралич. Ну, от чего Дадли Мур[11] умер, помнишь? А уже потом тот чувак из Рэдклифа сказал, что вовсе не это.

Дотти очень была довольна, что смогла внести ясность.

– М-да, только Артур никогда не откалывал таких шуточек, как Дадли Мур.

Женщины пропустили мимо ушей это замечание Дуэйна.

– Впустить, что ли, этого чертова кота? – сказала Андреа.

Бинго мигом ворвался в открытую дверь, жалобно мяукая. Дуэйн примерился, как бы наподдать ему ногой.

– Мам, я пойду погуляю, если по телику ничего не показывают.

– «Арсенал» играет с «Чарлтоном». Ты разве не будешь смотреть?

– Да чего там смотреть? Все и так ясно… Потом, матч этот и в пабе показывают. Почему у нас нет цифрового телика, как у соседей? Про голубых только по цифровому крутят…

– Слышь, Дуэйн, не лезь больше в драку. Пора бы и за ум взяться, господи ты боже мой…

Дотти поднялась по узкой лестнице в первую спальню где лежал отчим. Окно приоткрыто, но в комнате душно и стоит неприятный запах. Стены выкрашены в зеленый – казалось, это от них отсвет в лице умирающего. Единственное украшение в комнате – фотография Монмартра в рамке, память о путешествии в Париж, которое Артур и Андреа совершили в куда более счастливые деньки.

– Чего у тебя такой мрак, пап? – спросила Дотти. – Давай лампочку включу.

Старик отвечал слабым голосом, соглашаясь: пожалуй, можно и включить, если ей так уж хочется.

– Я радио слушаю, – сказал он. – Сейчас как раз новости. И везде на свете одно и то же: война, война… Куда мир катится, ума не приложу…

– Ну что ты, пап, это же не в Англии все, и даже не в Европе. Нам волноваться не о чем. У нас-то страна цивилизованная.

Она подошла к окну, задернула занавеску.

Старик отер бледные губы старым носовым платком, который сжимал в кулаке.

– Вон у них теперь это евро кругом. И в Ирландии евро, а все равно там без конца стычки, и никак не прекратятся, так ведь?

Дотти не ответила. После паузы она сказала:

– А внизу соседский кот. Ну этот, рыжий, Бинго, из Особняка. Хочешь на него взглянуть? – Почему-то она решила, что тяжелобольные хорошо реагируют на домашних животных.

– Нет-нет, Дотти, никаких котов. Начнет еще по мне лазать.

Голос слабый, точно издалека. Она стояла у кровати, сочувствуя, но не прикасаясь к отчиму.

– Бинго ласковый кот – может, помнишь его?

– Да пусть какой угодно. Я терпеть не могу, когда они по мне ползают.

– Скоро ужин, пап.

– Ты же знаешь, я почти не могу есть.

– Я тебе помогу.

– Ты уж не мучь меня, ладно? Мне недолго осталось в этом мире, доченька.

– Вот глупости. Еще поправишься. Хочешь, принесу кофе?

– Лучше бы чайку, а? Спасибо тебе.

– Годится. Чайку сейчас, мигом. От Азиза, самый лучший!

– Не надо мне всего этого, привозного.

Она рассмеялась:

– Да чай у них из Кидлингтона, это же совсем рядом. Там его полным-полно, гектар за гектаром – рядом с нашими рисовыми полями…

Она пошла вниз по лестнице, хихикая, что так остроумно пошутила. С каждым шагом все сильнее пахло почти испеченной пиццей.

Брат уже ушел. Андреа сидела на табурете в кухне, читала какую-то брошюрку. Внимательно взглянула на Дотти, помедлила, потом сказала:

– Знаешь, ты только не говори Дуэйну, но я, пожалуй, запишусь на какой-нибудь курс в заочном университете.

– И диплом получишь, мам?

– Посмотрим, не знаю. Выключи-ка телевизор. А то у меня от него уже голова трещит.

– А потом мы разбогатеем, а, мам?

Мать облокотилась на стойку, подперла голову.

– Не знаю, просто хочется, чтоб на душе было полегче, вот я все, – сказала она.

Солнце уже зависло над горизонтом, закутываясь в длинные плоские облака, когда Пенелопа Хопкинс второй раз за день вернулась в Хэмпден-Феррерс. Она задержалась на работе: приехали первые зарубежные студенты, их всех надо было срочно оформить и устроить.

Среди вновь прибывших были две молодые женщины из Гонконга – Хетти Энн Чжоу и Джуди Чун. Обе никак не могли прийти в себя: в аэропорту Хитроу их притормозили таможенники при досмотре багажа – нашли клубеньки гибридной лилии. Из-за новых правил безопасности клубни сочли подозрительными.

Обеих девушек (одной восемнадцать, другой девятнадцать, они собирались стать специалистками по ремонту компьютеров) тут же увели в дальнюю комнату в здании аэропорта и целый час допрашивали, прежде чем отпустить. А лилии конфисковали.

Девушки приехали в Брукс-колледж в слезах. Пенелопа утешила их, взяла под свое крылышко.

Вскоре они уже объясняли ей:

– Это же клубни лилии, она священная, называется «Желтый дракон». Мы их выращиваем у себя в саду на острове Виктория. У них прекрасный аромат, как у духов.

К этому объяснению Хетти ее подруга добавила:

– Мы думали, они помогут нам не скучать по дому. А теперь их отобра-али.

– А вы разве не знали, что в Англию по закону запрещается ввозить сельскохозяйственные продукты и растения?

– Но откуда же мы знали, что нас кто-нибудь заподозрит…

И опять в слезы.

– Таможенники обязаны были их конфисковать, – сказала Пенелопа. – На юге Англии уже появились жучки-лилейники, их распространение надо предотвратить. Может, и у вас на клубнях были яйца этих лилейников.

Рыдания только усилились. Хетти Чжоу, которая из них двоих лучше говорила на английском, все повторяла:

– Мы даже не слышали ни про каких лилейников. У нас в Гонконге нет ничего подобного. Зачем мы только поехали в эту Англию!

Тогда Пенелопа надела очки и торжественно заявила: власти подозревают, что этот самый лилейник прибыл из Китая и Гонконга. А они все равно приехали совершенствовать английский и изучать транзисторную технику, а не цветы сажать. И предложила им целую коробку с «клинексами» для великанов.

Теперь обе китаянки сидели сзади в машине Пенелопы, пока та сворачивала на Климент-лейн и к себе, на короткую подъездную дорожку. В поездке девушки несколько приободрились и иногда восклицали что-то вроде: «Ой, смотри, вон там, видишь, красный почтовый ящик! Совсем как в учебнике. Вот здорово!»

Пенелопа провела их в гостиную и усадила перед электрокамином. Ей пришлось напоминать себе, что они не дети: откуда знать, что принесет завтрашний день.

– О-о, вы так добры! – сказали девушки хором. И напоследок хлюпнули носами.

Пенелопа вынула из холодильника бутылку вина «Папская охота». Когда Пенелопа уже откупорила вино, Хетти сказала:

– Миссис Хопкинс, мы вообще не пьем. Извините нас за это.

Но Пенелопа была женщина решительная.

– Это только на пользу, особенно после сегодняшних неприятностей.

Она налила три бокала белого вина и два держала в руках, пока Хетти их не забрала, сказав «спасибо». Пенелопа закурила и отпила из своего бокала.

– Вы, видимо, и не курите?

Девушки твердо заявили, что считают курение отвратительной привычкой.

– А я вот курю, когда у меня стресс, – не без ехидства заметила Пенелопа. – Сейчас сварю на ужин макароны. У меня в доме, пожалуй, больше и нет ничего. А потом вы обе можете переночевать у меня в спальне. Наутро увидите, что все не так плохо. Солнышко будет. Поедем назад через деревню… если хотите, сначала можем прогуляться, а там снова поедем в Брукс-колледж, где я вас зарегистрирую. У нас все очень дружелюбные и совершенно очаровательные. Ну, кроме, конечно, мистера Ваучера: он злюка, да к тому же рыжий.

Девушки посмеялись и опасливо отпили вина. Настроение у них улучшалось. Джуди выпросила у Пенелопы сигаретку.

– У меня ведь тоже стресс, – сказала Джуди.

До того как пойти на кухню готовить ужин, Пенелопа налила себе еще вина и поставила на проигрывателе пластинку «Бич Бойз».

В кухне она взяла трубку и набрала номер своей жилички Беттины Сквайр, которая обитала наверху с дочерью.

– Беттина, выручай, мне срочно нужны макароны. У тебя не найдется взаймы?… Ну слава богу!.. Да, да… Видишь ли, пожалуй, прямо сейчас… У меня критическая ситуация… Спасибо, дорогая.

«Медведь» был довольно уютным небольшим пабом. Здесь, конечно, были два игровых автомата, и над стойкой бара светился телевизор (как раз шел матч между «Арсеналом» и «Чарлтоном»), но не было тут ни оковок на сбруе, ни привезенных бог весть откуда фотографий никому неведомых, давно почивших в бозе людей, не существующих ныне железных дорог или старинных способов ведения сельского хозяйства. На одной стене висела в рамке репродукция картины, изображавшей огромную прямоугольную корову, на другой – свинья-рекордистка, сплошное сало.

Еда здесь без претензий, но достаточно вкусная. Половина восьмого; Джон Грейлинг сидел над тарелкой с двумя сосисками, вареными бобами и картофельным пюре. Справа от тарелки высилась пинта «Старой пеструшки».

За соседним столиком восседал толстый краснолицый мужчина, который заказал себе то же самое блюдо. Вскоре он и пиво пил такое же, как и Грейлинг. Его карие глаза таились за плотными складками кожи; время от времени он вопросительно посматривал на незнакомца.

Потом приветливо заметил Грейлингу, что тут, конечно, никакой экзотики не подадут, это вам не заграница.

Грейлинг, соглашаясь, угрюмо пробубнил что-то, но беседы не поддержал.

Через некоторое время толстяк сделал новый заход: мол, раньше не встречался ему Грейлинг в этом пабе. Грейлинг кивнул.

– А вы тут, в деревне живете? – тут же осведомился толстяк.

Всегда начеку, Грейлинг отвечал, что да, так оно и есть.

Оба замолчали. Мужчина поглощал пищу, и лицо его разрумянивалось все больше. Сам он только что вернулся из Швеции, заметил он после паузы.

Грейлинг на это ответил, что в Швеции не бывал.

– Хорошие там люди, шведы эти. Честные, с ними можно иметь дело. Я туда продаю сантехнику и на этом кое-что зарабатываю. Меня, кстати, Лэнгдон зовут, Джефф Лэнгдон. – И он протянул Грейлингу руку.

Грейлинг заинтересовался куда больше, когда услышал фамилию Лэнгдон. Он пожал толстяку руку.

– А я только что из Южной Америки, – сказал он.

– Правда? Моя компания хочет расширяться: Бразилия, Аргентина и так далее. Там, к сожалению, с бизнесом пока неважно. А где вы работаете, позвольте спросить?

– На железной дороге. – Ответ не слишком информативный, и Грейлинг поспешил сменить тему. – Сосиски тут отличные. – Он подчищал тарелку остатками хлеба. Потом решился задать вопрос: – Я, между прочим, пытаюсь одну даму разыскать, по фамилии тоже Лэнгдон. Джой Лэнгдон. А девичья фамилия была Диксон. Я уж подумал, не дай бог, умерла. Искал среди надгробий на кладбище, но Лэнгдонов там вообще нет. Слышали когда-нибудь про таких?

– Джойс Лэнгдон? Ннет…

– Не Джойс, а Джой. Джой Лэнгдон. Может, припомните?

Но толстяк покачал головой.

– Фамилия довольно распространенная, – сказал он. – Вон в «Панче» был карикатурист одно время, тоже Лэнгдон.

Грейлинг тут же потерял к нему интерес. Осушил свой стакан, кивнул на прощание и поднялся из-за стола.

* * *

Стивен и Шэрон Боксбаумы этим вечером пригласили на ужин двух гостей. Только что в дом вошел один из них – Генри Уиверспун. Он преподавал английский, был заядлый холостяк и жил в одном из больших домов на Коутс-роуд. Он уже начал стареть и совершенно облысел. Его широченные плечи (солидный плюс в юности, когда он пятнадцатым номером играл в регби за свой университет) теперь ссутулились. Но язык все еще острый, и его побаивалось не одно поколение студентов – с тех пор, собственно, как они значились старшекурсниками. Его гвардейские усы, ныне совершенно седые, также вызывали трепет у студентов: те за несколько дней могли отрастить лишь небольшие усики.

Стивен и Генри вышли в сад, где еще задержались последние лучи солнца. Хозяин и гость рассуждали, победил в Европе дух Просвещения или Романтизма или же проиграл сражение с алчностью.

У западного края сада Стивен соорудил холм – точнее, поручил это своему садовнику. Им привезли двести тонн почвы – строилась магистраль М40, соединявшая Бирмингем и Лондон прямой трассой, и почвенный слой продавали довольно дешево.

Холм уже зазеленел; сейчас на нем цвели примулы и колокольчики. На самом верху красовалась белая беседка. В ней и расположились джентльмены, дабы насладиться видом заката.

– Я бы сказал, что французы в общем и целом всегда щли за идеями Просвещения, – заметил Стивен. – Все крупнейшие фигуры были французами, верно?

– Не отрицаю. Однако… – Уиверспун подчеркнуто умолк, дабы придать своим словам особый вес, – я был в Париже в начале прошлого месяца и своими глазами видел, что бюст Вольтера неподалеку от Луары совершенно обезображен. Значит есть и такие, кто думает иначе. Инакомыслящее хулиганье, если позволите.

Стивен ничего не ответил. К ним направлялась его жена.

Шэрон уже поздоровалась с Уиверспуном, когда он пришел. Сейчас же, улыбнувшись им обоим и в знак благорасположения чуть поведя бедрами, сказала, что хотела узнать, хорошо ли им тут.

– Хорошо-хорошо, дорогая, спасибо, – сказал Стивен, однако в ответ не улыбнулся.

– Видите, Генри, какие у меня в этом году чудесные гиацинты? – спросила Шэрон. – Уже, конечно, перестояли немного, но все равно – такая прелесть!

– Нам, Шэрон, не до твоих гиацинтов, – сказал Стивен. Супруги с ненавистью переглянулись. – Мы разговаривали.

– Я позову, когда ужин будет готов, – отрезала она и развернулась на каблуках.

Стивен проводил уходящую фигуру таким взглядом, будто в бренной своей жизни заблудился в сумрачном лесу, потеряв спасительную тропинку.

Оба приятеля теперь молчали. Стивен уставился на траву, кою попирали его элегантно обутые ступни.

Он нарушил молчание, заметив, что на ужин приглашен еще Джереми Сампшен.

– Писатель, – прибавил Стивен.

– Сампшен? Не слыхал про такого.

– Он не из тех, Генри, кого ты читаешь. Он триллеры пишет.

Уиверспун хрюкнул – видимо, сдавленно хихикнул.

– Господи сохрани мои носки хлопчатобумажные… Триллеры у нас в Феррерсе? Докатились! Он, чего доброго, начнет развлекать нас за ужином своими сюжетами…

– Говорят, один из них, под названием «Копилка», собираются экранизировать.

– О, даже если одно название экранизируют, можем быть покойнички…

Стивен лишь улыбнулся; порой он находил своего гостя чересчур докучливым.

Вскоре пришел Джереми. Поначалу он оробел от грозной внешности профессора Уиверспуна, но после бокала вина несколько приободрился.

Вечер в Особняке прошел на славу. Мужчины беседовали. Шэрон помалкивала. В саду лишь пение птиц нарушало тишину и покой. Сумерки нахлынули, как легкое дыхание, принеся уют в старый дом, а там уже ночь поглотила новоустроенный холм вместе с гиацинтами Шэрон.

В холле – эстампы Джона Лича, его сцены из охотничьей жизни; в поместительной столовой кое-что поинтереснее. Высокие свечи в серебряных подсвечниках мерцали на столе, слабо освещая картины на стенах: вон Вламинк, вот пыльно-золотистый Редон, а вон там сверкающая красками деревенская сценка дальнего родственника Стивена, Макса Пехштейна, немецкого экспрессиониста. Сразу видно, что Стивен питает слабость к ярким цветам, а вкусы его эклектичны. В дальнем углу висело то, что в пику ему выбрала Шэрон: Ингрэм, гравюра на стали в хогартовской рамке, изображавшая Рэдклиф-Камеру – оксфордскую библиотеку.

Шэрон, Стивен, Генри и Джереми с бокалом портвейна в руках сидели и разговаривали на удобных стульях с высокой спинкой. Джереми был дружен с Боксбаумами, даже нередко заходил к ним без приглашения, иногда спрашивал, нет ли чего съедобного, и супруги охотно его подкармливали.

Ужин завершился, однако они все не вставали из-за стола, а раскованно беседовали, хотя ничего важного или серьезного не говорилось. Шэрон курила сигарету.

– Я вам так признателен, что вы меня привечаете, – сказал Джереми, взяв последний кусок овернского сыра «сент-агюр». – Я иногда сам готовлю, но результаты чудовищны. И моя вторая жена, та самая Полли Армитидж, которая сейчас пытается меня доконать, она тоже кошмарно готовила. У нее вечно будто не мясо было, а шпинат…

И он скорчил постную гримасу, чтобы показать, как плохо это сказывалось на его пищеварении.

– А шпинат что напоминал? – поинтересовался Стивен.

– О-о, ряску в пруду…

Шэрон спросила у Джереми про его первую жену.

– А-а, Джой Лэнгдон… точнее, Джой Сампшен, она была блистательна. Не будь я таким глупым в молодости – хотя я и по сей день не отличаюсь благоразумием, – не надо было расставаться с Джой. Но я решил, раз пишу триллеры, мне полагается быть безрассудным. Вообще-то нехорошо я себя повел. И вот, сами видите, до чего докатился!

– Да уж, до нашей деревушки. Вот ужас!..

Все рассмеялись, а Генри Уиверспун, подавшись вперед, спросил Джереми, зачем тот пишет триллеры.

– Трудно сказать… Платят хорошо. Даже очень. А мне, видно, нравятся не свои сильные ощущения.

– Ах, господи сохрани носки мои хлопчатобумажные… кому сегодня еще нужны сильные ощущения? Во всяком случае, не в моем возрасте. Писали бы, как Алан Силитоу,[12] про рабочий класс.

– Нет уж – я и без того рабочий класс.

– Оно и видно.

Джереми уставился в свою тарелку, чтобы не показать, как неприятна ему эта шпилька.

– А-а, вы уже провели расследование, – сказал он.

И, видимо, решили, что раз я женился на девушках, которых мочалил, я уж точно из рабочих… Средний класс сейчас вообще ни на ком не женится…

– Ах, какой консерватизм, – сказал Уиверспун. – Как раз в этом отношении рабочий класс всегда подавал нам хороший пример.

– Да, своей порядочностью и доблестью, – вставила Шэрон, решив вступиться за Джереми.

– Уж скорее своей порядочной наглостью и дуростью, – перебил ее Генри.

Джереми решил закурить.

– Но вы слишком обобщаете, Джереми, – мягко заметил Стивен. – И сейчас все женятся – ну, правда, и разводятся, конечно… Да вот, только сегодня утром в церкви кто-то поженился.

– Конечно, все на свадьбе такие разодетые, такие респектабельные – средний класс, да и только. Одни цилиндры чего стоят, и все такое прочее. – Тут уж Джереми не удержался, спросил у Генри: – А вы, профессор, специалист по вопросам брака? Сами-то были женаты?

– Нет, увы. Да и кто бы за меня пошел? Не передадите мне портвейну? Вот спасибо.

Джереми решил, что обязан отплатить хозяевам за ужин и их повеселить. Налив себе портвейну, он принялся изображать какого-то патера, сластолюбца-педофила. О патере последние месяцы в газетах только н писали: еще бы, его застали на месте преступления.

– О-о, педофилия, это ужасно, это так отвратительно!.. – визгливо верещал Джереми. – Мне самому всегда так стыдно. После обязательно все мою-мою, а то и горячую ванну приму. Но что поделаешь: мальчикам-то нравится. И потом, это им урок, воспитывает в них страх божий. К тому же, разве устоишь, а? Они ведь такие лапочки в своих белых одеждах, когда в хоре поют…

Ставен и Шэрон вежливо посмеивались.

– Ах, вот бы дойти до самого основания их религиозного чувства! – все верещал «патер». – Куда лучше быть «фундаменталистом», чем каким-то – вот жуть! – «педофилом»…

– Ах, Джереми, дорогой, это вы чересчур, – с обожанием сказала Шэрон.

– Да уж, дальше некуда, – кивнул Генри, на чьем лице читалось, что он про себя вновь молит бога спасти и сохранить его носки.

– Ну, во всяком случае, к нашему отцу Робину это не относится, – заговорил Джереми уже нормальным голосом. – Он-то из совсем другой колоды, мне кажется.

– Согласен, – кивнул Стивен. – Он, конечно, прекрасный пример истинного христианина.

– Я тут недавно узнал, – заметил Джереми, – что эта церковь стоит уже полторы тысячи лет. Неплохо, да?

– Правда? – Стивен подался вперед. – Ого, вот так образец стабильности!.. Полторы тысячи… А праздновать будут?

– Не думаю. А что, нужно?

– Надо бы что-то предпринять, нет?

– Церковь слишком бедная. – От напора Стивена даже Джереми растерялся.

– И слишком нелепая, – вставил Генри.

– Нет-нет, что-то обязательно надо будет устроить, – воскликнул Стивен, стукнув кулаком по левой ладони. – Такие вещи… такие, скажем, обстоятельства, так? – они очень важны, их нельзя не отметить.

– Боюсь, я все же атеист. – покачал головой Джереми.

– А я и вовсе еврей… И все равно: что-то надо бы придумать. Организовать.

Так и родилась идея устроить празднество.

К десяти вечера на юг Англии спустилась полутьма, смягченная опасливой луной над Ноулберри-парком и расплывчатой, похожей на стигмату звездой. Пенелопа Хопкинс проводила китаянок в свою спальню и теперь с наслаждением курила очередную сигарету и потягивала вино у задней двери. С нею была и ее жиличка Беттина Сквайр, которой в награду за принесенные вовремя макароны также досталось вино.

Чуть раньше Пенелопа позвонила тетке Беттины, медсестре Энн, попросила осмотреть своих гостий из Китая, дабы убедиться, что у них все в порядке со здоровьем, что им не нужна ни психологическая помощь, ни какое-нибудь лекарство. И Хетти и Джуди ужасно разволновались при виде тучной, большегрудой женщины, но успокоились, когда их признали здоровыми и Энн отправилась на своем велосипеде восвояси.

У Пенелопы с Беттиной отношения не всегда складывались безоблачно, однако сейчас они похоронили былые разногласия. Беттина была довольно хрупкая темноволосая молодая женщина, которую вечно что-то тревожило. Одевалась довольно безвкусно, в «Оксфэме»,[13] – например, сейчас на ней длинное бежевое платье. Беттина была мать-одиночка, так что без трудностей не обходилось. В припадках великодушия она порой – обычно в тех случаях, когда не вносила вовремя квартплату, – делала Пенелопе бесплатную прическу в «Салон франсэз», где подрабатывала вечерами.

Пенелопа рассказывала Беттине о бедах молодых китаянок, и тут раздался звонок в дверь.

– Кто бы это мог быть в такой час? – спросила Пенелопа, направляясь к входу. Дверь вечно заедало, поэтому Пенелопа открыла ее резким рывком.

На крыльце стояла изящно одетая женщина лет сорока, с этаким вроде бы изумлением в лице – возможно, изумлялась собственному нахальству.

– Извините, пожалуйста, что я в такой поздний час… Попала в глупое положение. То есть глупое и романтическое… Короче, в какие лучше не попадать. Извините, нельзя ли с вашего телефона вызвать такси?

Пенелопа сразу прониклась к ней сочувствием, пригласила зайти.

– Вам только, наверное, придется подождать. Они сюда выезжают Из самого Оксфорда.

– Если разрешите присесть, буду вам очень признательна. Мне так неловко, что я вас побеспокоила.

– Ничего страшного. Мы с подругой дышим свежим воздухом на заднем дворе. Не хотите к нам присоединиться.

– Ах, как любезно с вашей стороны…

Они продолжали перекидываться любезностями; незнакомка сказала между прочим, что приехала из Италии. Ну вот, еще одна иностранка, подумала Пенелопа. Да что за день сегодня такой?…

В таксопарке сказали: машина будет, но через полчаса.

– Таксисты у нас сикхи, – объяснила Пенелопа. – Они надежные, только всегда очень занятые.

И обе вышли в садик на задах, где на столе горела ароматическая свеча. Незнакомка представилась Беттине:

– Зовите меня Мария, – сказала она.

– А что, позвольте спросить, привело вас в Хэмпден-Феррерс?

Мария улыбнулась:

– О, я здесь, если так можно выразиться, с тайной миссией. Хотела взглянуть на один дом, называется «Вест-Энд». Утром ездила в больницу, а после добралась сюда на такси. В «Вест-Энде» живет мой старый друг. Но его не было дома. Нехорошо с моей стороны, наверное, но я с ним все равно завтра встречаюсь. – Она засмеялась: – Как видите, волнуюсь немного…

Из кухонного буфета Пенелопа принесла целое блюдо пирожных с лимонным кремом. В углублениях сдобной корочки покоились медово-желтые сердечки.

– Вчера испекла, чтобы развеяться, – сказала она.

Мария взяла пирожное с известной опаской. К облегчению гостьи и к радости хозяйки, пирожные оказались божественно вкусны.

Пенелопа налила Марии «шардоннэ». Мария отпила, вынула пачку сигарет. Все трое закурили и принялись болтать о том о сем.

Ночная бабочка заметалась между ними, закружила над головами. Когда она ринулась к пламени свечи, Беттина прихлопнула ее ладонями. Трупик упал на стол. Беттина тут же сдула его прочь, во тьму. Мария болезненно поморщилась, но ничего не сказала. Беттина явно подвыпила.

Пенелопа рассказала Марии про двух замечательных китаянок н про свою работу в Брукс-колледже.

– А вы не замужем?

– Нет, мой муж умер несколько лет назад.

– Простите…

– Но как раз сегодня… господи, глупо, что я вообще об этом говорю… да, сегодня я встретила человека, который произвел на меня сильное впечатление… может, чрезмерно сильное… А вы замужем? Ах да, у вас же кольцо.

– Замужем, замужем. И ребенок есть, – сказала Мария, затягиваясь. После чего скорчила грозную мину, которая исключала возможность расспросов. – Но это в Риме, – сказала она после паузы. И взяла еще одно пирожное.

Беттина решила, что молчала довольно, и задала Марии вопрос: не кажется ли той, что Феррерс – странное место?

– Нет, пожалуй. Впрочем, не знаю. Как я могу судить? По-моему, обычная английская деревня. Я, правда, всего-то провела здесь около часа. Ну, от силы два. А сколько у вас деревьев! Я на одном белку видела.

– Может, кому-то и покажется, что обычная, – загадочно произнесла Беттина. И подлив себе вина, оседлала любимого конька.

Контуры деревни, говорила она, если не учитывать парк и не принимать во внимание новые дома в конце главной улицы, в точности повторяют очертания города мертвых, погребенного под верхней деревней. Вон владелец паба, ну, того, что «Герб столяра», он ведь нашел когда-то карту в старом сундуке у себя в погребе, в той части, которую замуровали из-за сырости. Беттина взяла карандаш и на обороте списка покупок нарисовала небольшой овал, обозначающий подземный город. Верхняя линия овала – это Коутс-роуд, нижняя – Климент-лейн. Линия точно посередине – главная улица. Схема Беттины походила на сомкнутые губы.

– Он со временем нас всех поглотит, вот увидите, – сказала Беттина, откусывая пирожное.

– Ах, Беттина, у тебя просто больное воображение, – грозно заметила Пенелопа.

– Но город мертвых – точная копия нашей деревни, – упорствовала та.

– Как странно, – задумчиво вымолвила Мария. – А глубоко этот, как вы его называете, «город мертвых»?

– Всего несколько футов. Раньше туда существовал ход.

– И оттуда тоже, – прибавила Пенелопа.

– Например, из погреба в пабе вниз шли ступени. Но этот ход еще в девятнадцатом веке заложили – потому что небезопасно.

– Ну еще бы! – воскликнула Мария. – Людям обычно неохота иметь дело с мертвыми… Как интересно!

Она взглянула на Пенелопу, Та поморщилась:

– У любого из нас и без того хватает забот с мертвецами. Они нам прямо покоя не дают.

Она подняла бокал, внимательно поглядела, будто никогда прежде не видела, потом медленно пригубила вино.

– Это уж точно, – кивнула Мария. – Но нас больше должно беспокоить будущее.

Они сидели молча, вглядываясь в глубь сгущающейся ночи, наслаждаясь сигаретами. Где-то рядом крикнула сова. Жасмин приветствовал их сладким ароматом. Он уже отцветал: опавшие лепестки усеяли каменные плиты садовой дорожки – будто нарочно брызнули белой краской.

– По-моему, – опять заговорила Беттина, – хорошо бы переход от жизни к смерти происходил как можно медленнее. Потому подземный город так строили, чтобы он был точь-в-точь как тот, что на поверхности. – Раскинув руки, она повалилась на стол, словно пытаясь его обнять. Пенелопа успела подхватить бутылку, чтобы не разлилось вино. – Только внизу, во всех комнатах в домах, и на всех улицах и вообще везде-везде полно земли – вот и вся разница. И глины полно. Потому что мертвым ведь не нужно дышать, например. Так что земля там – до потолка.

– Жуть какая! – сказала Мария. – Любопытная, конечно, мысль, но в христианскую доктрину не вписывается, да?

– Разумеется, – сказала Пенелопа, сочтя, что иностранную гостью следует защитить. – Просто у Беттины больное воображение. Да и подвыпила она, сами видите.

– Нич-чего подобного! – запротестовала Беттина. – Вот ваш сад, например, он внизу тоже существует. Там за столом сидят мертвецы. Мертвецы таким сексом занимаются, что…

– Прекрати сейчас же! – рявкнула Пенелопа. Яростно потушила окурок. – Что за чепуха, Беттина! Откуда ты этого набралась?

– Ты не хочешь со мной согласиться, потому что боишься, вот что! – И Беттина погрозила ей пальцем. – Да о чем ты, как такое возможно?

Они заспорили, но языки их уже заплетались. Их пререкания оборвал тонкий голосок: наверху кто-то заплакал.

– Ой, мне пора, это Иштар! Бегу, девочка моя! – всполошилась Беттина.

Она осушила остатки вина и бросилась вверх по лестнице. Бежевое платье хлопало по ногам.

Пенелопа и Мария помолчали.

– У нас тут не все сумасшедшие, – промолвила наконец Пенелопа. – Вы не думайте. Просто она как выпьет… А ей много не надо.

– Многие религиозные догматы совершенно безумны. Или, кажется, нарочно задуманы так, чтобы довести до безумия нас. Любопытно, я как раз сегодня вспоминала одну книгу. Прочла недавно – ее написал Итало Кальвино, и по-итальянски она называется «Le citta invisibili»,[14] он в ней рассуждает о городах мертвецов. Он, правда, обращает все в своего рода шутку. В Англии и сейчас наверняка есть эксцентричные писатели, которые пишут книги в виде мудреных, закрученных шуток, этаких шуток всерьез.

– Насколько мне известно, Беттина вообще ничего не читает. И уж точно не по-итальянски. – Пенелопа засмеялась от такой странной идеи. – Возьмите еще пирожное, Мария.

– Может, и нам стоит иногда относиться к собственной жизни, как к шутке всерьез. Вот я, например. Это же смехотворно, полный абсурд: тайно, как привидение из прошлого, явиться сюда, чтобы себя саму успокоить, глянуть на дом старого знакомого. Он даже не был моим любовником. Наши тела слишком далеки друг от друга. Я это говорю не без сожаления. И все же… порой мы с ним бывали так близки: мыслями, духом. Можно сказать, единомышленники. Разве это не насмешка судьбы?… Я вполне разумный человек» – продолжала она, – и мне сопутствует успех. И все же почему он давным-давно влюбился в меня – а я в него? Такой вот англичанин, такая итальянка. Метафизический вопрос, конечно. А я всю жизнь не могу отмахнуться от этого вопроса. Это часть смысла его и моей жизни. Вы считаете, это легкомысленная болтовня?

Она уставилась на Пенелопу сквозь очки без оправы, но ответа явно не ждала.

– Ах, как бы мне хотелось, чтобы у меня был любимый человек.

Слова эти вздохом растворились в ночной тиши. Мария тронула Пенелопу за руку:

– Это и есть начало любви. Самый сладкий, самый болезненный миг.

– Может, то, что сказала Беттина, – ответила на это Пенелопа, – про тайный город под землей, который копирует нашу деревню… Может, это и не лишено смысла. Как метафора. Я уже говорила: сегодня утром встретила одного человека… мужчину… Очень – как бы это сказать?… Обходительный, что ли. И я вдруг почувствовала, что под всей этой жизнью, которой я живу уже столько лет, таится совсем другая жизнь, мне почти неведомая… Я вечно работаю. Много работаю. Всегда такая усердная, прилежная. Может, лишь для того, чтобы перекрыть эти ступеньки вниз, в другую жизнь. Возьмите еще пирожное, пожалуйста…

Мария кивнула:

– А что это за другая жизнь, если можно спросить?

– О-охх! – только и сказала Пенелопа, закурила очередную сигарету, а другую предложила Марии, хотя та не просила. – Вот муж мой – взял и умер. И всякое такое. Быть молодой вдовой – чудовищное клеймо… Еще я пыталась писать картины…

Дружеское молчание.

Снова заговорила Мария:

– Правда, ведь часто бывает, что в жизни у человека есть целый слой, о котором никто и не догадывается? Что-то такое, о чем мы не в силах рассказать? Мои города – они в воздухе. Воздушные замки… А вовсе, не подземные. И не в последнее время. Прежде, в молодости, все было иначе. Странно, потому что я вечно боялась смерти. Патологический страх… – Она оглянулась через плечо. От ночного воздуха ей сделалось зябко.

– Так вы завтра встречаетесь с этим вашим далеким возлюбленным? – заговорила Пенелопа. – А сами к нам в деревню явились на день раньше, тайком, чтобы увидеть, где он живет. Не доверяете ему…

– Ничего подобного. Приехала тайно, заранее, чтобы проконсультироваться у врача в Хедингтоне. Он итальянец, старый друг нашей семьи. Чтоб обуздать старые страхи. Я рака боюсь. – Она усмехнулась. – Ну как же я смогу влюбиться в этого милого англичанина на веки вечные, если мне завтра суждено умереть?

– Может, боялись, что он живет с какой-нибудь женщиной?

Мария не отвечала прямо:

– Я там видела только довольно толстую и старую медсестру.

Пенелопа погладила Марию по обнаженной руке:

– Но вы же здоровы? На вид явно здоровы. Кожа чистая, гладкая. Вы такая красивая…

– Врач сказал, что здорова. Всегда надо кому-то поверить.

На улице загудела машина.

– Вот и такси.

Женщины встали из-за стола; им не хотелось расставаться.

– Мне пора, Пенни. Спасибо вам за все. Если у нас с вами и есть общая тайна, она проста: в жизни нет безоблачного счастья. Но это и так всем известно… Вы, оказывается, чудная, сердечная женщина. Я так рада, что мы встретились.

– И вы, Мария, дорогая моя, вы прелесть. Может, увидимся как-нибудь.

– Хорошо бы.

Они обнялись, расцеловались, и Мария ушла.

Четырехугольные дворы Вулфсон-колледжа были восхитительно, по-университетски безмолвны в этот поздний час, когда там появилась Мария. Кругом никого, и это лишь усиливало торжественность. Мария бесшумно пробралась к себе в комнату, разделась, умылась и скользнула в постель, обнаженная, под пуховое одеяло, как привыкла спать дома. Из золотой шкатулки у кровати она достала белую таблетку, запила ее водой и выключила свет. Легла на правый бок, свернулась клубком, сунула ладонь между бедер и тут же провалилась в сон.

И увидела: ее белесые ноги шагают вниз по каменной лестнице, изящно переступая с одной ступеньки на другую. У каждой ступеньки – своя история. Их основы в океане, в теплых столетиях триаса, когда разум еще не зародился, и потому камень – из ископаемых остатков вымерших существ; похожие на креветок, едва ли больше когтя, они по сей день рвались из своей темницы.

Чем ниже она спускалась, тем менее беспросветной становилась ночь вокруг. Дойдя до ровного места, увидела: храмоподобные пределы вокруг нее, сходя на нет, проступали все четче. Дух ее был теперь заключен в пространстве весьма причудливом: каждый метр стен и потолка изукрашен – точнее, трансформирован. Прямых линий не было в помине: Мария будто скользила сквозь утробу огромного существа, чьи внутренности застыли, превратившись в загадочную, ни на что не похожую архитектуру.

Ей показалось, она узнала залы доадамитских султанов, описанные Примо Леви[15] в его переводе сочинений одержимого англичанина Уильяма Бекфорда, который в своем позорном затворничестве сочинил «Воспоминания о путешествии по монастырям Алькобака и Баталья» и куда более известную повесть «Ватек».[16] И теперь Мария слышала здешнюю гнетущую музыку, невидимый орган, и ее одиночество, ее неудовлетворенное желание всё нарастали.

Пока она шла, элементы орнамента двигались вместе с нею, и их извивы напоминали наркотические, летаргические движения восточной танцовщицы. Печальное величие ее окружения не казалось ей безвкусным, даже когда пришлось идти вброд по темной воде, и под ногами скользили угрюмые тени, что искали не то пищи, не то утешения, не то окончания собственной юдоли.

Мария обернулась. За нею двигалась очень худая фигура, вся в белом, будто нечто еще не рожденное, не вполне человеческое; она узнала прежнюю себя, прообраз, что так и не воплотился. Мария ускорила шаг – она не желала общества этой фигуры.

Теперь белесые ступни шествовали по узорчатым плиткам. Ничто в ее теле более не существовало осмысленно, кроме изящных ног. Они двигались плавно, хотя вокруг Марии уже сгущалась тяжесть, уже расходился по сторонам мрак, точь-в-точь как туман затягивает заболоченную поляну. Казалось, земля отодвигалась все дальше вниз, мрак угнетал все больше. И вот ничего уже не осталось – только две белые ступни, шагающие в никуда. Затем пропали и они, поглощенные непостижимостями сна.

Пробило полночь. Потом час. Два. Время, когда, по единодушному свидетельству врачей и военных, сопротивляемость человека минимальна.

Человек, назвавшийся Грейлингом, хотел выйти из кухни, но приблизился к окну, которое открыл час назад. И заметил шевеление в запущенном саду.

На насыпи, в зарослях крапивы и борщевика, стояла крупная лиса. Она смотрела на Грейлинга в упор: глаза ее блеснули золотисто-карим. Грейлинг не мог отвести взгляд. Он ощущал блистательное сознание животного, скрытую энергию неподвижности, пока лиса постигала сущность Грейлинга. Он понял: сам загнанный зверь, он выживал за счет уловок, обмана, а вот эта тварь за окном – вдруг пронеслось у него в голове, – она дико цельна и чиста.

Решив, что человек, этот бедняга, попавший в западню домов, нисколько ей не интересен, лиса двинулась дальше, изящно находя свой путь опушенными лапами. Только что была – и вот уже нет ее.

Грейлинг притворил окно и медленно двинулся в спальню, взбудораженный этой встречей с дикой природой.

Он заснул. Деревня словно вымерла. В Розовом доме, по причине его старости, и днем и ночью что-то поскрипывало. Но теперь скрипело иначе. Равномерно. Так скрипят ступеньки, по которым поднимается медлительный человек или раненое животное. Проснувшись, Грейлинг истолковал эти звуки по-другому: лестница скрипит под ногами мертвеца, решил он, и тот направляется к нему в комнату.

Скрип. Тишина. Опять скрип. Дверь спальни приоткрыта. Вот она распахнулась, проскрипев новую ноту. В проеме показалась фигура – еле различимая, почти светящаяся. Сомнамбулически продвигалась она к кровати. Женщина в серой сорочке или в саване. Глаза ее вспыхнули, когда она направила свой взор на скорчившегося мужчину.

– Джой! – вымолвил он. – Пожалуйста, уходи… Прошу тебя, Джой! – Голос его от ужаса срывался.

Фигура не отвечала. Горло ее было перерезано. От шеи по всему одеянию текла застывшая кровь.

Грейлинг оцепенел, глаза его вылезали из орбит; он смотрел на привидение, пока оно не начало растворяться в воздухе. Он уже думал, что вот-вот ослепнет. Но вскоре лишь кровавое пятно висело перед ним. Потом и оно пропало – замигало и угасло.

Остался лишь тошнотворный запах.

Грейлинг осторожно выбрался из кровати. Он был в одной футболке. Дрожа от ужаса, он босиком прокрался вниз по ступенькам той самой лестницы, по которой только что поднималось привидение. Двигался он неуклюже будто вместо ногу него копыта.

В кухне он включил освещение над газовой плитой и испуганно огляделся. Комната казалась неестественной, неприязненной, непригодной для жизни. Он опять выглянул наружу, в темноту. Лисы, конечно, не было и в помине.

– Проклятый дом. С привидениями, оказывается! – сказал Трейдинг вполголоса.

Из ящика кухонного стола он вынул матерчатый сверток, из свертка – бумажный пакетик, развернул его и насыпал белого порошка в левую ладонь. Порошок тут же втянул обеими ноздрями.

По всему телу разлилось тепло. Трейдинг помотал головой. Ему полегчало.

По дороге в постель он проверил входную дверь. Заперта на засов, как и полагается.

Церковные часы прозвенели единожды, чтобы весь христианский мир знал: уже пятнадцать минут третьего, утро четверга, и в мире все хорошо – по крайней мере для тех, кто сердцем чист.

III
Жизнь духа

Заря в этот день занялась так же, как и в любой другой. Сэма Азиза разбудил будильник. Сэм приподнялся, сел. Рядом, пытаясь не просыпаться, блаженно застонала во сне жена. Сэм вылез из постели: пора спуститься в магазин, отпереть дверь, чтобы успеть принять утренние газеты.

Он натянул халат и отвел занавеску в сторону, поглядеть, что там, за пожарной лестницей, творится на свете – во всяком случае, в неухоженном саду позади магазина. Мир в это утро, насколько хватало глаз, был белым.

Над низкой крышей паба «Медведь» тщилось взойти тучное алое солнце.

– Ох, боже мой, да это же заморозок! Рима, вставай! Что, наш паршивец, по-твоему, укрыл вчера фасоль? Если нет, конец ей: всю морозом побьет.

В полусне Рима сознавала, что ее сын, Сэмми-младший, этот «наш паршивец», не в силах запомнить, что надо укрывать на ночь нежные ростки фасоли, которые лишь чуть приподняли над землей головы, словно маленькие зеленые кобры. Но уже ничего не поделаешь, так что можно и не просыпаться. Она засиделась с вечера за полночь, все смотрела кинофильм по Пятому каналу. Ей нравились фильмы на Пятом канале: в них всегда много взрывов. А Риме нравились взрывы.

Хотя Сэм торопился отпереть магазин, он успел забежать в комнату – не комнату, а так, что-то вроде большого комода, – где спал сын. Разбудив его, Сэм тревожно потребовал отчета: не забыл ли отпрыск накануне вечером накрыть газетами ростки фасоли.

– Конечно, папа, – сонно вымолвил Сэмми-младший. – За кого ты меня принимаешь?

– Ах ты мой славный, мой хороший мальчик! – обрадовался Сэм и поцеловал его в щеку. – Ну спи, еще целый час можешь спать.

И сошел вниз, как раз когда к магазину подкатывал фургон «У.Г. Смит», развозивший прессу. В магазин ввалился всегдашний чернокожий водитель и, улыбаясь, плюхнул на прилавок кипу газет.

– Что, Сэм, сегодня ты у нас точно разбогатеешь, а? – подколол он владельца магазина и был таков. Вечно спешил.

Сэм постоял на тротуаре, глядя, как фургон удаляется к Ньюнэм-Кортней. Утренний воздух был чист, бодрил, наполнял надеждами, пусть на тротуаре и валялся мусор. В этот час так тихо, что Сэм расслышал слабый одиночный вскрик, тут же стихший: это из дома Родни и Джудит через дорогу.

– Да-а, новая жизнь, – едва слышно сказал Сэм Азиз сам себе. – Вот что нам всем нужно. Вот что нужно нашей деревне. Новая жизнь.

По улице между тем плелась старуха. Сэм видел, сколько усилий ей нужно, чтобы двигаться вперед. Обряженная в темное и старое шмотье, она походила на бесформенный мешок. Мешок этот балансировал на двух толстенных колоннах ног, которые старуха передвигала с огромным трудом. Взгляд ее был прикован к тротуару.

Поравнявшись с Сэмом, она подняла лысеющую седую голову и прохрипела:

– Доброго утра, мистер Азиз.

– И вам доброго, миссис Стоун, – ответил он.

И она с трудом проковыляла мимо. Сэма вдруг затопило счастьем. Он не мог бы выразить словами, почему. Улица снова опустела, только проехал велосипедист. Сэм смотрел на деревья вдоль тротуара, на свежую листву. Как все это было прекрасно! Кругом деревья. Здесь, в Хэмпден-Феррерс, почти как в лесу. Этот вид дарован ему, как блаженство.

Сэм вошел в магазин, запер дверь и начал раскладывать газеты на стеллаже. «Дейли Телеграф». «Таймс». «Мир-рор». «Дейли Мейл». «Индепендент». И «Файненшл Таймс» для мистера Уиверспуна.

Он пробежал глазами заголовки. Повсюду в мире, казалось, шла война или происходили беспорядки: в Кашмире, в Пакистане, Афганистане, Ираке, Индонезии, Аргентине, Колумбии… да почти всюду. Но британские газеты в передовицах писали в основном о недавней травме футболиста Бэкхэма. Сэм прищелкнул языком, но и сам не знал, в знак восхищения или недовольства.

Когда с газетами было покончено, он поглядел на часы и поспешил в кухню, которая одновременно служила кладовой. Приготовил себе кружку Настоящего Какао «Кэдбери», съел манго, а затем целую миску крученой соломки с молоком.

Он еще проглядывал «Дейли Мейл», когда спустилась Рима, замотанная в несколько халатов.

– Сэм, как ты терпишь такой холод? Включил бы электрокамин.

– А мне не холодно. Скоро день разойдется. Садись-ка, жена, брось жаловаться, и я тебе сделаю кружку «Кэдбери».

Она присела, как ей было велено. Как всегда, послушно. И, как всегда, с улыбкой.

И вот началась еще одна чудесная интерпретация Обычного Дня. Неверный свет его разгорался, и в конце концов уличные фонари отключились. Мало-помалу на улице появлялись люди и их автомобили.

Хотя у Хэмпден-Феррерс наполовину сельский вид, петушиное кукареканье над его крышами не раздавалось. Лет пять назад местный совет собрался, чтобы запретить охоту на лис, но в результате принял решение запретить петь петухам.

Невзирая на протесты Ивонн Коутс, единственному петуху на сельском дворе у Коутсов официально свернули шею. А без петуха, говорила Ивонн, сельский двор совсем не тот, да после эпидемии «коровьего бешенства» скота на ферме стало и вовсе немного. Теперь старый вдовец Джек Коутс пытался продать Северное пастбище местному подрядчику, желавшему построить на нем двадцать четыре новых дома. Возражали против этого все жители деревни, зато намерение Коутса от всей души поддерживали его сыновья и дочка.

Они вообще всех сторонились, хотя на вид вроде были дружелюбные. Роуг был старший, за ним шли Дэйв и Софи, которой уже исполнилось семнадцать. У Дэйва была подружка Джин Пэрриндер, крепкая веселая бабенка. Сестра Джека, Ивонн, старая дева, жила с ними в доме на ферме со своей блохастой собакой по кличке Дьюк. Там же обитал и Джо Коутс, уже старик, дальний родственник Джека – Джо служил в армии еще во Вторую мировую. У него от застарелой раны вечно болели ноги, так что передвигался он мало. Он зависел от британской системы здравоохранения, а значит, часто оказывался в больнице, которая по шкале удобств была для него сопоставима с армейскими бараками.

Эти семеро ухитрялись жить под одной крышей в старом доме, и помогали им лишь добрая воля и привычка терпеть неудобства, воспитанная не в одном поколении. Из живности на ферме теперь остались козы, куры да утки, и еще корова джерсейской породы по кличке Милдред.

Жила семья Коутсов субботней продажей овощей, варенья, мармелада, сыра, пирогов и хлеба под общей вывеской «Домашние заготовки Ивонн» с деревянного прилавка на Коутс-роуд. Заправляли торговлей женщины Коутсов, а Беттина Сквайр им помогала. Дэйв и Роуг также продавали и ремонтировали велосипеды, чинили автомобили – да вообще практически все на свете чинили. При этом ухитрялись изображать бодрость. Главная их надежда была на то, что Джек сорвет хороший куш за Северное пастбище.

Ивонн, когда не шуровала у плиты, отсиживалась в своей комнате наверху, которую называла «уютной» – больше из-за малого размера, чем по причине особого тепла. Ивонн обыкновенно сравнивала свое жилище с тесной каютой капитана Кука на «Эндеворе». Ивонн была женщина умная и давно занималась самообразованием. Роста небольшого, лицо румяное, а мир вокруг изучала сквозь толстенные стекла стареньких очков.

Сегодня она проснулась рано, натянула плед на худые плечи и села в постели. Как водится, первым делом ощутила, что ее поташнивает. Зацепив дужки очков за уши, она выглянула в узкое оконце. Ночью пал легкий заморозок. Все Северное пастбище покрыто белыми заплатами.

Несмотря на холод, Дэйв уже шебуршился внизу в одних джинсах и футболке. Он бросал корм курам, бродившим по двору. «А-а, знаю-знаю, где наш Дэйв вчера шатался, – подумала Ивонн. – Опять с этой медсестрой горы покорял…» Но даже всеведущая Ивонн не знала истины.

Невдалеке от дома стояли брошенные сельскохозяйственные машины. Особенно уныло выглядел объемистый контейнер жидких удобрений. Ивонн подумала о мертвых животных, о вымерших существах. Дальше рукой подать до мыслей о близких, покинувших сей мир… Ивонн попыталась вспомнить хоть какой-нибудь взаправду необычный случай. Вот однажды, еще ребенком, отец возил ее – как? почему? – в аббатство Тинтерн, а там она понравилась какой-то женщине, и та подарила ей сборник стихов Уильяма Уордсворта – Ивонн хранила томик по сей день.

Она вздохнула, и одно из оконных стекол запотело. «Я так и не прославилась, – прошептала она. – Так никем и не стала». Подумаешь, «Домашние заготовки», великое дело, если говорить правду – а Ивонн всегда стремилась говорить правду. Она сняла очки, чтобы дать роздых глазам.

Ивонн вела дневник. И сейчас она обратилась к нему за утешением. Он все разрастался, усложнялся – досуга становилось больше, зрение все хуже. Еще ее бабушка, Энни Коутс, рассказывала ей, откуда пошла ферма, и Ивонн записала это свидетельство местной истории бок о бок с заметками про надои козьего молока и рекордный урожай кормовых бобов.

В конце восемнадцатого века порочный Хэррисон Феррерс, владелец Особняка, соблазнил девушку из деревни, дочку своего батрака Рона Коутса. Эта девица, по имени Пэт, или Патриция Коутс, была, по словам бабушки, «чересчур хороша собой, чтобы жить спокойно». И вот в результате их союза родила она в положенные сроки двойню.

Ну, незаконные отпрыски – обычное дело для бар, живших по поместьям, только в данном случае Хэррисон вроде как повел себя благоразумно – может, Пэт была ему по сердцу. Мальчишек-близнецов вниманием не оставлял, так что они выросли и видом ладные, и смелые. Он же им дал имена – Тарквин и Эдвард, в честь любимых чистопородных своих рысаков.

Когда оба достигли совершеннолетия, Хэррисон озаботился, чтобы Тарквин принял духовный сан и стал в здешнем приходе викарием, а Эдварду достался надел земли, несколько акров для хозяйства, которое и назвали фермой Коутс. Хэррисон как-то раз ехал верхом на любимом коне Тарквине, да был пьян, упал, сломал шею и помер. Вот и получилось, что первой обязанностью его преподобия Тарквина на посту священника было совершить погребальный обряд над телом отца и благодетеля.

Историю эту Ивонн, вглядываясь сквозь мутноватые линзы, описала во всех красках и добавила рассказ о дальнейшей жизни Тарквина – как он бросил кафедру проповедника ради путешествий по свету, особенно в Африку. Рассказывали, что в Эфиопии ему досталось какое-то сокровище религиозного свойства, на котором лежало проклятие. Правда ли, нет ли, а только самого сокровища никто не видел.

Умер досточтимый Тарквин при ужасных обстоятельствах. В июне 1814 года случился неожиданный смерч, подхватил викария-путешественника на воздуся и вознес на самую верхушку церковной колокольни. А оттуда новый порыв ветра низверг его на землю, прямо меж надгробий, и там он лежал, искалеченный, совершенно беспомощный, пока стая диких собак не примчалась с крутых склонов холмов Моулси и не разорвала его на куски.

Однажды в Оксфордской библиотеке Ивонн нашла журнал с советами начинающим писателям – что нужно делать, чтобы опубликовать книгу. Она последовала этим советам – упаковала рукописный дневник и отослала владельцу небольшого издательства, чья контора помещалась на Олд-Бэрлингем-роуд в Лондоне.

Прошло уже четыре месяца, а издатель все не отвечал. Но и сегодня Ивонн снова спозаранку взялась за дневник. Она не собиралась вставать, пока не потеплеет, пока с пастбища не сойдет этот белый саван. Тихо, петухи не кричат. Ничто не мешало ей, хотя она слышала невнятное бормотанье где-то внизу, в доме; совсем как капитан Кук, наверное, слышал, как суетится босоногая команда «Эндевора». Под одеялами было уютно. Ивонн задремала, занеся над дневником старую авторучку.

Прочие обитатели Хэмпден-Феррерс также поднялись с постелей – правда, отнюдь не так прытко, как Сэм Азиз. Возле кондитерской жил вдовец – профессор Валентин Леппард, восьмидесяти четырех лет. В это утро он то просыпался, то опять засыпал. Окончательно проснувшись, он остался в постели, не двигаясь, попытался припомнить, что за день недели сегодня. Понятное дело, если бы вчера была среда, сегодня настал бы четверг и он отправился бы пить кофе с Уиверспуном; но вот беда: нет совершенно никаких доказательств того, что вчера действительно была среда… Теперь дни походили один на другой, что правда, то правда.

Без очков Валентин не мог ничего толком разглядеть. Он следил за мерцанием отраженного света на потолке. Когда по улице проезжали ранние машины, по потолку двигались отсветы. На Валентина это всегда действовало успокаивающе. Будь у него синематографический аппарат – или как их теперь называют, – он бы непременно снял на пленку эту игру света.

Ибо ничего нет прекраснее света. Валентин не доверял никому из тех, с кем доводилось встречаться, терпеть их не мог, но свет – о, это же совсем другое дело: тут он был полностью согласен с последними словами живописца Тернера:[17] «Солнце есть Бог!» Облизав пересохшие со сна губы, он сказал вслух: «И все они ушли в мир света»[18]… Не сообразишь, откуда пришла на ум эта строка, однако не так это и важно.

Он все размышлял о том о сем и дремал понемногу, пока не пришла медсестра Энн Лонгбридж и не помогла ему встать с постели.

Неподалеку от того места, где в постели нежился Валентин Леппард, в доме на краю деревни, где дорога шла на Марчэм и на Бишопс-Линктус, почивал Барри Бэйфилд по прозвищу Стармэн, друг Дуэйна Ридли. Он было приоткрыл глаза – взглянуть на свет божий, но оказалось, что это больно, и он закрыл их опять: липкое верхнее веко склеилось с нижним. Он попытался заснуть – что называется, «отоспаться». В голове пульсировала боль, не дававшая утратить связь с миром, а сознание по той же причине было в отвратительном состоянии.

– Ma! – позвал он еле слышно. Ответа не было. Во дворе разрывался от лая этот чертов пес. – Ну ма-ам! – снова простонал он. – Дай ча-аю! Помоги-ите! Господи, да я ж, блин, совсем помираю… – сказал он сам себе. Что поделаешь, зато вчера вечером они с Дуэйном, корешем его, на славу подухарились в «Столяре». Что поделать – не получается и рыбку съесть, и косточкой не подавиться. – Мам, чаю дай, что ли?

Снизу никто не отвечал.

Стармэн вывалился из кровати и, шатаясь, поплелся вниз в чем мать родила – обозреть, есть ли кто.

Внизу его сестра Кайл ела овсяный хлебец «Уитабикс». Она с отвращением уставилась на него:

– Слышь, ты этой своей фигней у меня чего перед носом размахиваешь? Отвалится ведь твой дохлый слизень.

– Да иди ты! – отвечал он. – Все равно на подходе мерзопакостные слизняки, пришельцы с Юпитера, они тебя вот-вот заживо сожрут.

Рэй Уилмот по прозвищу Сахарок на своем электрокаре неторопливо катил по улицам, ставя прочные белые бутылки с молоком на ступени у крылец. Появился Сэмми Азиз, укутанный в свитер и замотанный шарфом, – он разносил газеты по домам. Сэмми вовсю крутил педалями; вот он поравнялся с медсестрой Энн Лонгбридж, которая на велосипеде ехала на работу. Они поздоровались.

Немного позже появился Боб Норрис: он медленно двигался от дома к дому на велосипеде, опуская в дверные прорези для писем рекламные листовки, письма и счета. В этот знаменательный день у Боба случилась добавочная нагрузка: он развозил письма, которые написал накануне Стивен Боксбаум. В нем адресатов приглашали поучаствовать в праздновании полуторатысячного юбилея местной церкви, предложив свои услуги организационной комиссии.

Конверты с этим письмом были вскрыты за завтраком руками или специальным ножом, и все прочитали их, кто с восторгом, а кто и с безразличием.

У Мэрион Барнс здесь же, в деревне, жил брат. Они не ладили. Но Родни Уильямс был все же человеком приятным, пусть не слишком общительным, служил стряпчим-поверенным в одной оксфордской компании и имел склонность на работу являться в галстуке-бабочке. По поводу сего проявления вычурности и была у них с Мэрион вечная закавыка.

Сегодня утром, однако, Родни на работу не пошел, и галстука на нем никакого не было. Его законная половина, Джудит Мэйз, вот-вот должна была родить их первенца.

Джудит лежала на их двуспальной кровати наверху и стонала. Схватки учащались. В доме вообще наблюдались все признаки кризисной ситуации, даже если обойти вниманием, что Родни, вопреки обыкновению, оказался не при галстуке. Отопление работало на полную катушку. Третья программа радио изливала фортепианные концерты Шопена. А раскрасневшаяся акушерка мисс Стэдвей (которой всего-то было двадцать три года – против тридцати девяти у Джудит) пребывала в полной готовности. На столике рядом с кроватью – кружка холодного чаю и крошки от крекера. На комоде тазик с горячей водой, а пол, накрытый шерстяным одеялом, усеивали обертки из-под шоколадок «Марс».

– Да гоните вы эту проклятую собаку! – крикнула Джудит.

Молодого спаниеля по кличке Тони, названного так в честь премьер-министра, немедля пинками выгнали из комнаты и захлопнули дверь. Тут как раз Джудит стала тужиться еще больше прежнего, и между ног ее показалась голова младенца.

Пенелопа Хопкинс прогуливалась с молодыми китаянками по деревенской улице. Девушки млели. Все им казалось ужасно красивым – особенно уже распустившиеся деревья, что недавно зацвели во всех палисадниках. Сын Сэма Азиза разнес последние газеты и на велосипеде направлялся в школу. Он улыбнулся им и помахал, проезжая мимо.

Они шли мимо дома Родни и Джудит и услышали первый крик новорожденного.

– Ах, это же к счастью! – воскликнула Хетти Чжоу. – Какая прелесть! А можно взглянуть на ребенка?

– Пожалуй, сейчас не стоит, – улыбнулась Пенелопа. Ее это восхитило – что девушки хотят взглянуть на младенца.

Она-то терпеть не могла новорожденных и вообще малышню, предпочитая иметь с ними дело лет через восемнадцать после их рождения.

Из дома номер двадцать вышла Дотти, села в «рено» и покатила к своему универмагу. Из следующего дома появилась жена приходского священника Соня, которая направилась пешком к начальной школе, где работала учительницей.

Юные дамы еще прохаживались по улице, когда появился большой мебельный фургон и остановился у номера двадцать два. Из него выбрались крепкие мужчины в кожаных фартуках и направились к дому.

– Кто-то переезжает, – сказала Пенелопа. Она с некоторым удивлением воззрилась на этот домик, что притулился одной стенкой к соседнему. Он заметно выделялся на улице, где остальные дома выказывали все признаки старости и запущенности. А вот номер двадцать два не только покрашен ярко-розовой краской («Куда розовее Розового дома», – отметила Пенелопа про себя), но его оконные рамы, сточные желоба и дождевые трубы выделялись ослепительно белым.

– И что, дом теперь будет пустой? – спросила Джуди Чун.

– Наверное.

– А какова ситуация в связи с этим, миссис Хопкинс? – не унималась Джуди.

– Возможно, выставят на продажу. Или, может, уже продали. Объявления что-то нет.

– А давайте зайдем и спросим, – сказала Хетти, вошла в калитку и зашагала по дорожке к дому. Двое рабочих, которые выносили стол, остановились, чтобы ее пропустить. Джуди двинулась следом, а Пенелопа весьма беспомощно осталась на тротуаре за деревянной оградой: она недоумевала, что же это за молодежь такая – вчера казались покорными, а сегодня вдруг повели себя столь решительно.

На минуту она увидела их внутри через стекла эркера – обе разговаривали с двумя молодыми мужчинами, вид у которых был совершенно ошеломленный. Потом они показались их в верхнем окне. Теперь молодые мужчины кивали и улыбались. Потом все исчезли из виду. А еще через несколько минут, едва не столкнувшись с грузчиками, Хетти показалась на пороге и помахала Пенелопе.

Делать нечего – пришлось и Пенелопе зайти в дом. Грузчики ненадолго перестали скатывать в рулон дорожку в прихожей, чтобы Пенелопа смогла проследовать за Хетти в маленькую кухню на задах. Было ясно, что не так давно здесь царили чистота и образцовый порядок. Сейчас еще один грузчик упаковывал и укладывал кухонные принадлежности в картонную коробку.

Двое молодых людей – один яснолицый, худой, с крашеными, отливающими медью волосами, второй довольно округлый, темноволосый, смуглый, с маленькими усиками – явно пребывали в состоянии эйфории и, уже вытащив откуда-то упакованные было чашки, наливали для всех кофе.

Они представились: яснолицый был Эрик, темноволосый и смуглый – Тедди; оба вежливо поздоровались с Пенелопой.

– А-а, миссис Хопкинс, очень рад познакомиться! А мы как раз собрались оставить этот дом и очаг. Эта деревня нам не слишком понравилась: такие неприятные соседи! Хуже не придумаешь, прямо дьяволы… Ой, зачем же я так?… – спохватился Эрик, прикрывая ладонью рот.

Тедди, на вид поувереннее, заметил:

– Ну, сам факт, что эти очаровательные дамы из Гонконга…

– Да, мы желаем купить этот дом, – сказала Хетти. – Мы можем его отремонтировать, и он нам будет очень хороший.

– И у нас будет собственный сад, – сказала Джуди.

Эрик с необычайным вниманием, сцепив пальцы разглядывал Джуда.

– О-о-о, какое платье… А цвет, розовато-лиловый!.. Ах я практически теряю сознание, когда вижу такое. Само слово…

– Пожалуйста, не теряйте сознание, когда мы говорим о делах, – ответила Джуди очень любезно. – Может быть, вам лучше вместо этого выпить воды?

– А вы можете приходить к нам на чай, – сказала Хетти, – Мы вас пригласим, когда устроимся.

– Страшное дело, как мы воодушевились, – сказал Тедди. – Миссис Хопкинс, мы согласились сразу.

Пенелопа совершенно перестала что-либо понимать.

– Да, но… цена-то… – пролепетала она.

– А-а, да мы заплатим, сколько они попросят, – сказала Хетти.

– Но вначале, пока мы с вами не познакомились получше, – сказал Эрик, – мы, пожалуй, слишком много запросили. Как по-твоему, Тедди? Разве мы не пожадничали немного, а?

Тедди, мгновенье помедлив, согласился.

– Мы бы запросили меньше, правда, – сказал он.

– Нет-нет, что вы, мы ни за что на такое не пойдем! – пронзительно вскрикнула Джуди. – Это же ужасно дешево!

– Но… но дорогие мои, – заволновалась Пенелопа, – вы еще ничего не знаете об английских ценах за дом?

– Извините, миссис Хопкинс, позвольте нам поступить, как мы хотим. Мы считаем, это очень выгодная сделка. И это так удобно! А как забавно: жить в настоящей английской деревне! И наши родственники смогут приезжать к нам в гости и останавливаться здесь…

– Прошу прощения, – сказал человек с коробкой кухонной посуды. Он бочком протиснулся мимо. И подмигнул Пенелопе: она явно одна здесь была не из психушки.

– Мы ни в коем случае не хотели бы завышать цену, – сказал Эрик, – в особенности потому, что вы из Китая. Не то у вас, чего доброго, сложится плохое впечатление об англичанах. Не так ли, миссис Хопкинс?

– Ах, зовите меня, пожалуйста, Пенелопой.

– Нет-нет, мы настаиваем на меньшей сумме, – включился Тедди, воздев обе руки в знак протеста. – Заплатите нам четыреста тысяч фунтов стерлингов, и мы будем ужасно счастливы.

– Пожалуй, лучше будет триста пятьдесят тысяч, – сказал Эрик. – То есть я имею в виду: мы же не от жадности тут, и вообще, а, Тедди?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Флора Финчинг – героиня романа «Крошка Доррит», которая появляется перед героем двадцать лет спустя, «сильно раздавшись телом и страдая одышкой». Чарлз Диккенс изобразил под именем Флоры Финчинг возлюбленную собственной юности, Марию Биднел: она попыталась возобновить знакомство с ним через много лет после их расставания, когда он уже был знаменитым писателем, однако он ее даже не узнал. – Здесь и далее прим. переводчика.

Вернуться

2

Государственная Британская радиовещательная корпорация («Би-би-си») вещает по всей стране: «Радио-1» в основном передает современную развлекательную музыку, «Радио-2» – более серьезную музыку, по «Радио-3» идут передачи по культуре и искусству, по «Радио-4» – в основном разговорные передачи, интервью, и, наконец, по программе «Живой эфрир-5» транслируются новости и спортивные программы.

Вернуться

3

Жизненное пространство (нем.); этим понятием нацисты обосновывала «жизненную необходимость» для гитлеровской Германии захватить территории окружающих стран.

Вернуться

4

После достижения независимости в 1980 г. правящая партия Зимбабве обещала участки земли африканцам, однако земля принадлежат белым фермерам. Земли экспроприировали, но в ходе конфликта, ставшего расовым, с обеих сторон погибло немало людей.

Вернуться

5

Нью-Колледж («Новый колледж Св. Марин») был основан в 1379 г. и является одним из старейших и наиболее престижных колледжей в Оксфорде.

Вернуться

6

«Мертвые души», том первый, глава 6: «После сделанной поездки он (Чичиков) чувствовал сильную усталость. Потребовавши самый легкий ужин, состоявший только в поросенке, он тот же час разделся и, забравшись под одеяло, заснул сильно, крепко, заснул чудным образом, как спят одни только те счастливцы, которые не ведают ни геморроя, ни блох, ни слишком сильных умственных способностей».

Вернуться

7

Алексис де Токвиль (1805–1859) – французский историк и государственный деятель. Изучал, в частности, политическую жизнь в США. Согласно Токвилю, демократическое правление, вводящее рабство граждан в систему, постепенно приводит к уничтожению свобод, усилению роли государства, политическому индифферентизму и стремлению граждан к опеке.

Вернуться

8

Известная трагическая опера итальянского композитора Пьетро Масканьи (1863–1946) была создана в 1890 г. по одноименной новелле писателя Джовани Верга (1840–1922).

Вернуться

9

Кацусика Хокусай (1760–1849) – великий японский гравер н рисовальщик. Имеется в виду его самая известная гравюра: «Волна в Канагаве» из серии «36 видов горы Фудзи».

Вернуться

10

2 апреля 1982 года аргентинские войска высадились на Фолклендских островах в Южной Атлантике, которые принадлежали Великобритании. Война продолжалась до 14 июня того же года. В ней погибли 255 британцев и 652 аргентинца. Правда, в 1995 году Великобритания и Аргентина заключили соглашение о разработке нефтяных и газовых месторождений к юго-западу от Фолклендских островов.

Вернуться

11

Дадли Мур (1935–2002) – известный английский комик.

Вернуться

12

Алан Силитоу (р. 1928) – английский писатель. Уже первый роман «В субботу вечером, в воскресенье утром» (1958) предопределил основное направление его творчества: изображение героев-рабочих, восстающих против рутины повседневного существования

Вернуться

13

«Оксфэм» («Оксфордский комитет помощи голодающим») – международная благотворительная организация, существует с 1942 г. Деятельность организации финансируется, в частности, за счет продажи в магазинах «Оксфэм» неходовых товаров или ненужных вещей, которые на безвозмездной основе сдают туда частные лица, предприятия или магазины; покупатели – чаще всего малоимущие или безработные.

Вернуться

14

«Незримые города» (um.).

Вернуться

15

Примо Леви (1919–1987) – итальянский писатель, поэт и публицист, по образованию химик.

Вернуться

16

Уильям Бекфорд (1760–1844) – английский прозаик, классик готической литературы XVIII века, зачинатель романтического ориентализма. Повлиял, в частности, на Джорджа Гордона Байрона и Говарда Филлипса Лавкрафта. В повести «Ватек», самом известном произведении Бекфорда, рассказана история восточного деспота по имени Ватек, который вступает в союз с дьявольскими силами, Это приводит к нескончаемой череде насилия, убийств, сексуальных и прочих преступлений ради беспредельного насыщения чувственными впечатлениями и бесконечного познания мира. Самый богатый человек в Англии тех лет, Уильям Бекфорд в 1784 г. был обвинен в сексуальной связи с 16-летним Уильямом Куртенэ, из-за чего ему на десять лет пришлось покинуть страну, а по возвращении он, подвергаемый остракизму, пятьдесят лет прожил затворником в своем поместье.

Вернуться

17

Джозеф Тернер (1775–1851) – известный английский живописец и график, представитель романтизма. К концу творческой жизни в картинах Тернера преобладала необычайная игра световоздушных и колористических эффектов.

Вернуться

18

Название известного стихотворения поэта-герметика XVII в Генри Воэна (1622–1695).

Вернуться