Девид Гилмор
Потерянный среди домов

Посвящается моему редактору Деннис Ли и в память о моей потрясающей матери Вирджинии Логан Вулф

Глава 1

В тот вечер мама взяла меня поужинать во французский ресторанчик в центре города. Приятное маленькое местечко на задней улочке. Официант подошел к ней и заговорил по-английски, но она ответила ему по-французски, краем глаза взглянув на меня, чтобы увериться, что я слышу. Он отвел нас к нашему обычному столику на втором этаже. Я любил сидеть там: оттуда можно было видеть весь ресторанчик, как люди едят, как рассчитываются официанты, видно было хорошенькую девушку в гардеробной. Я поднял руку, чтобы подозвать официанта.

– Не делай этого, – прошептала мама. – У них есть радары. И отличные.

И точно, в ту же минуту парень, который стоял к нам спиной, обернулся, увидел маму, подпиравшую рукой подбородок, и заторопился к ней. Она заказала мартини.

– Знаешь, о чем я сегодня думаю, – начала мама. Она любила приодеться и выйти на люди, и, когда бывала счастлива, как сегодня вечером, могла переупрямить самого упрямого ослика.

– Я думаю, тебе следует устроить вечеринку. Тебе шестнадцать, и у тебя ни разу не было вечеринки. И я неожиданно поняла почему. – Она коснулась моей руки, просто чтобы убедиться, что я слушаю внимательно.

– Ты боишься, нет, боишься – это не то слово, ты скорее нервничаешь, что никто не придет. Когда я была в твоем возрасте, то чувствовала в точности то же самое. Стыд от того, что никто не придет!

Появился мартини, и мама сделала глоток, обратив на него все свое внимание, словно она прислушивалась к какому-то очень слабому звуку с другого конца города.

– О небо! – продолжала она. – Знаешь, где делают изумительный мартини? В Италии. В Италии есть что-то такое, отчего хочется выпить мартини. – Она зажгла сигарету. – Послушай, что тебе стоит сделать. Нужно одеться во все самое лучшее. Пригласить множество, множество хорошеньких девушек, они неизбежно придадут вечеринке чувство значительности, и постараться, чтобы твои лучшие друзья пришли пораньше. Люди любят вечеринки. Я не преувеличиваю, Саймон, клянусь Богом, – гораздо больше удовольствия в том, чтобы устроить хорошую вечеринку, чем пойти на нее.

Мама потянулась к сумочке, открыла ее и вытащила чековую книжку. Распахнула ее щелчком и вытащила узкую серебряную ручку.

– Просто для забавы, – сказала она, – давай составим список людей, которых ты пригласил бы, если бы собирался устраивать вечеринку.

Так вот мы и сидели вдвоем, записывая имена на бумажной салфетке. Очень по-французски, на бумажной салфетке.

Подошел официант.

– Vous avez décidé, Madame?

– Non, pas encore. Mais dites, encore un, s'il vous plaоt, – сказала мама, показывая на свой стакан с мартини.

– Comme vous voulez, Madame.[1]

– Никогда не говори un autre,[2] – прошептала мне она. – Это означает, что ты хочешь другую выпивку. Итак, на чем мы остановились? Стоит ли нам пригласить Дафни Ганн?

– Уф. Нет. Только через мой труп. Кроме того, она хреново выглядит.

Мама положила ручку на стол.

– Саймон, это абсолютно недопустимо.

– Ну хорошо, прости. Просто я ее ненавижу. Только не она.

– Было бы классно, если бы ты пригласил ее. Это бы показало, что ты выше всего этого.

– Но это не так.

– Ты когда-нибудь говорил с ней?

– Нет, никогда. Словно она умерла.

– Ну хорошо, это твоя вечеринка. В этом все удовольствие. Ты приглашаешь кого захочешь. Так что в данный момент мы отправляем Дафни в лист ожидания.

– Я должен пригласить этих девочек-католичек. Они по-настоящему хорошенькие.

– О да, в особенности высокая. Эта девочка просто красавица. Как ее зовут?

– Анна.

– Анна. Да. Какая красота. У нее есть кавалер? У них всегда есть кавалеры, у таких девушек.

Мама отодвинулась назад, как делала всегда, когда хорошо проводила время, оперлась на локоть и поднесла сигарету к лицу. Она затягивалась, прежде чем сделать какое-либо замечание.

– О более, Саймон, – сказала она, – у тебя такие синие глаза, это просто меня убивает. Синие, как голубика.

И так оно и шло, пока наконец официант не принялся маячить у нашего стола, и мы были в какой-то степени вынуждены заказать себе что-нибудь из еды. С этими французскими официантами вечно так. Они могут заставить вас почувствовать себя виноватыми из-за чего угодно. Им даже не нужно ничего говорить.

– Итак, когда бы ты хотел устроить вечеринку? – спросила мама.

– Может, до того, как старик выйдет из больницы?

И вдруг все в одну секунду застыло, и я немедленно почувствовал, что сказал что-то не то.

– Это низко, – мягко сказала мама.

– Я имел в виду не низость. Просто веселее, когда его нет рядом.

Подошел официант. Взял со стола блюдце, заметил на полу испачканные салфетки, подобрал их и удалился.

– Ты права, – сказал я, – у них действительно встроен радар.

Но мама ничего не ответила.

Она молчала.

– Я вот что хочу сказать, – произнес я. – Когда у меня будут дети, я буду их растить точно так же, как это делаешь ты.

Мама окинула меня быстрым взглядом, и я неожиданно представил ее себе молоденькой девушкой, высокой, с крупными, привлекательными чертами.

– В самом деле? – спросила она. – Ты действительно думаешь, что я хорошо делаю свое дело?

– Я действительно так думаю.

– Ты уверен?

– Готов поспорить.

Она схватила пачку сигарет и вытряхнула одну.

– Боже, я чувствую себя ужасно, – сказала она. – Я чувствую, что мне нужен еще один мартини. Если я закажу еще один мартини, ты не станешь думать, что твоя мать ужасная старая пьяница?

Вернувшись домой, я отправился прямиком в комнату прислуги. Ну, это больше не была комната прислуги. Старушка здесь курила и сбрасывала пепел в кошачий туалет. Но с тех пор как я получил табель на Пасху, меня отправляли сюда каждый вечер делать уроки. На самом деле это был неплохой маленький уголок, канареечного цвета обои, отдельный от всего остального. Можно было слышать, как люди поднимаются по ступенькам, так что никто не мог застать меня врасплох. В особенности старик, который устраивал много шуму.

Предполагалось, что я буду делать здесь задание по физике, но в учебнике было что-то не то, что-то зловещее в самой обложке, и это меня по – настоящему доставало. Наполняло чем-то вроде ужаса, когда я на нее смотрел. Она мне даже снилась: это было в ночь перед последним экзаменом. Я листал книгу и сознавал, что никогда раньше не видел ни этих страниц, ни этих диаграмм в виде суповых жестянок с этими трахаными стрелками, которые идут куда попало, и я понимал, что мне не выкрутиться, и я завалю экзамен, и останусь на второй год, потому что в моей школе, если заваливаешь хотя бы один предмет, остаешься еще на год, и все эти мелкие выскочки, которые ниже тебя ростом, неожиданно оказываются с тобой в одном классе, а все твои друзья сидят за обедом за другим столом и занимаются после школы другими делами. Я имею в виду абсолютный кошмар, парни.

Так что я вытащил «Скарамуша» и принялся читать. Это не было совершенным бегством, потому что книга была в списке литературы по английскому, и я как раз дошел до той части, когда герой применил новый маневр шпагой, я хочу сказать, что я просто любил это, но я также знал, что забегаю вперед. Я закончу книгу на месяц раньше и потом, вероятно, завалю тест, потому что уже не способен буду помнить все, что происходило. Иногда выиграть просто невозможно.

Я услышал шаги Харпера в коридоре. Харпер – это мой брат, на два года старше, белая овца в семье. Хорошие отметки (но не слишком хорошие), преуспел в спорте, во всем. Но не козел, не хвастун. Я позвал его.

– Харпер, – сказал я, – старушка думает, что мне стоит устроить вечеринку.

Брат просунул голову в дверь:

– Да?

– Да.

– А что ты об этом думаешь?

– Не знаю. У тебя есть друзья?

– Парочка.

– Тогда берись за дело. Пригласи эту шикарную девицу из Епископской школы? С большими титьками? Как ее зовут?

– Масси. Эвелин Масси.

– Не могу поверить, что ей только пятнадцать.

– Но это так и есть.

– Она напоминает мне Мерилин Монро. С голосом маленькой девочки.

– Точно. Но она не впишется в нашу толпу.

– Это девушка, к которой я хотел бы подкатить. Ты когда-нибудь подкатывал к кому-нибудь, Саймон? – Харпер не стал ждать, что я отвечу. – Мне она нравится. Я бы не отказался с ней выпить.

– Пожалуйста.

– Годится, – сказал он, наконец отвлекшись от образа Эвелин Масси.

– Устроить вечеринку?

– Да.

– Почему?

– Ну ты проводишь с ними все время, Саймон. Поэтому совсем не плохо устроить вечеринку. Таким образом люди не будут думать, что ты – большой трахнутый пупс.

– Пища для размышлений, – сказал я, и мы оба рассмеялись.

– Я отправляюсь смотреть телевизор, – сказал он.

– Что там?

– Всякая хренотень.

– Отлично.

К тому времени, как пришла пора отправляться спать, я решил, что это действительно неплохая идея, эта вечеринка, я имею в виду, ничего страшного. Мне даже стало казаться, что это моя собственная идея. Я влез в пижаму, почистил зубы и раз сто посмотрел на себя в профиль в зеркало, а потом вернулся обратно в спальню. Сунул в рот фиксатор. На вкус он был немного противный, потому что пролежал в ящике с утра, но я сполоснул его в стакане воды и решил, что сойдет.

Харпер уже был в кровати и слушал радио.

– Я думаю, я это сделаю, – сказал я.

– Ух-ух, – ответил он, не обращая на меня никакого внимания.

– Может быть, я приглашу Эвелин Масси.

На этот раз он не стал огрызаться.

– Я намерен послушать это. – Это был бейсбольный матч. Я нырнул в кровать и открыл книгу. «Битлз», глянцевая обложка.

Харпер включил свет.

– Спасибо, – сказал я.

Он подождал минутку и ответил:

– Не за что.

Все было отлично, кроме того, что я проснулся в четыре утра и сердце прыгало в груди. Я был полон самых ужасных предчувствий. Я лежал моргая, пытаясь понять, в чем дело. Потом до меня дошло. Вечеринка. Это была самая поганая идея на свете, никто не придет, только три уродливых сопляка, и я останусь там на потеху всей школе. Вечеринка, на которую никто не пришел. Честно говоря, я не мог себе представить ничего ужаснее. Я лежал в темноте, думая, какая дерьмовая мысль с этой вечеринкой, думая о том, как отвертеться от этой затеи без особой патетики. В довершение всего за окном не было темно. Я ненавидел, когда вот так начинало светать, депрессивное движение серого по небу, все вокруг еще темное и уютное, а свет потихоньку крадет все это, делает снова нормальным и плоским. Я слышал, как в конце улицы лаяла собака, мистер Блюштейн выпустил свою шавку. Он делал это каждое утро в полшестого, дождь ли, сияет ли солнце. Вот так попал, подумал я. И с мыслью, что я попал, я уснул.

Самое забавное, что, когда, несколько часов спустя, прозвенел будильник, я чувствовал себя отлично, вообще не тревожился, солнце сияло в небе, был ясный весенний день. Парень, это идиотизм, подумал я. И отправился в школу с мыслью, что в конце концов, может быть, все-таки стоит устроить вечеринку.

В тот момент, как я добрался до конца улицы, на футбольном поле зазвенел звонок. Это означало, что у меня пять минут, чтобы добраться до своего шкафчика, бросить книги в коридоре и присоединиться к молитве. Погано было начинать день вот так, нервничая и сбиваясь с дыхания, когда подол рубахи свисает из штанов, но никто не хотел опаздывать, потому что это означало, что тебя выстроят у кабинета Вилли Орра (он преподает латынь с тех пор, как стоит эта школа) и безо всяких вопросов за просто так оставят после уроков. Я успел на свою скамью как раз вовремя, как раз когда все ребята с грохотом поднимались и лучшие начали утренний парад к центральному проходу, а Фэйри Флинн наяривал на органе. Они взобрались на сцену, старший учитель ступил на подиум, мы склонили головы, я закрыл глаза, и мы произнесли Божию молитву, некоторые из ребят подглядывали, но не я, я всегда боялся, что меня поймают с открытыми глазами. Мы уже начали петь гимн, когда я заметил мальчишку-британца, пробиравшегося по дальнему проходу. Он придерживал мелочь в кармане, чтобы не звенела, закусив нижнюю губу, чтобы дать понять учителю, что он знает, что это трахано плохо – явиться так поздно. Это был английский мальчишка с великолепным акцентом, его голос звучал словно голос королевы. Я не знал его имени, но мы вроде бы кивали друг другу, встречаясь в коридорах. Правду сказать, я немного его стеснялся, он был похож на кинозвезду с этим его акцентом, и он играл в первой крикетной команде, хотя и был моего возраста. Я подумал: может быть, мне стоит пригласить его на вечеринку. Во всяком случае, это даст мне повод о чем – то с ним поговорить.

К тому времени, как приблизился перерыв, я проголодался, и более того, я все еще не сделал домашнюю работу по физике, так что я пошел в ларек и купил себе шоколадный пончик и пакетик шоколадного молока. О боже, на вкус это было восхитительно, я даже почувствовал слабость от удовольствия. Потом я поговорил с парочкой ребят, и тут прозвенел звонок. Закончилось все дело тем, что я явился в кабинет физики, так ничего и не выучив. У нас была хромовая башка на месте учителя – здоровый парень с грудью вроде бочонка и лысой головой. Я поднял руку и задал вопрос прежде, чем он успел положить свои книги. Иногда это срабатывало, ты бомбардировал парня вопросами, так что, когда дело доходило до домашней работы, он чувствовал, что уже достаточно от тебя услышал и спрашивал кого-нибудь другого. Итак, он ответил на мой вопрос, но потом заявил:

– Поскольку вы так разговорчивы сегодня утром, мистер Олбрайт, почему бы вам не сообщить нам о пер – вой проблеме скорости.

– Ну, я не совсем готов, сэр, – сказал я.

– Что такое?

– Этот конкретный раздел.

– Вы хотите сказать, что вы не сделали домашнюю работу.

Он к тому же был ничтожеством.

После обеда я увидел в коридоре английского парня.

– Я устраиваю маленькую вечеринку, – сказал я.

Сердце колотилось, но я все равно его пригласил. Он был очень польщен. Вблизи он, правда, оказался не таким уж ослепительным. Немного притворный и напыщенный, словно копировал своего папочку или что-то в этом роде, словно знал, что его долг – производить на людей впечатление в чужой стране, и он играл эту роль до конца.

– Ужасно мило с твой стороны, – сказал он. – Другой бы парень не осмелился.

Понимаете, что я имею в виду. Словно я полное дерьмо. Но я боялся, что он увидит по моему лицу, что я чувствую, и поэтому принялся ржать, как гиена, мотая головой, как будто он сказал самую смешную вещь, которую я слышал в своей жизни. Должно быть, мы являли собой своего рода блестящее зрелище. Отойдя в сторону, я испытал что-то вроде тошноты, словно я был сделан из фольги. Черт побери, подумал я, это все пончик.

Но это была отличная афера, эта история с вечеринкой. Мгновенная сила.

Возьмем, к примеру, Джорджа Хару. Он был в двенадцатом классе, на год старше меня. Играл в хоккейной команде, и я ненавидел его с тех пор, как он сказал какую-то пакость о моем умении забивать голы. (Правду сказать, шайба нагоняла на меня страх.) В любом случае как-то вечером прошлой зимой я играл принимающим. Я был в команде Джорджа и, естественно, принял шайбу, а когда наши ребята выиграли по очкам, стал носиться по катку с воплями: «Мы выиграли! Мы выиграли!» Джордж дождался, когда я заткнусь, а потом сказал: «Что ты подразумеваешь под словом «мы»?»

Понимаете, что я имею в виду. Настоящий козел, но он был больше меня и вульгарный, костлявое лицо без выражения, прилизанные волосы – он в чем-то пугал меня. Он походил на такого сорта парня, который может разбить тебе губу и не чувствовать потом из-за этого никаких угрызений совести. В любом случае, по очевидным причинам, я не особенно выказывал, какое питаю к нему отвращение. Другими словами, я говорил ужасные вещи о нем, но никогда ему лично. В конце концов, со своей стороны я имел для этого средства. Он слышал, как я сказал кое-что по пути в гимнастический зал, и факт в том, что я немного повысил голос, проходя мимо него, так чтобы он не пропустил ни слова. Он мог быть хорош на хоккейной площадке, но он жил чертовски далеко от школы, и иногда я видел, как он смотрит на меня из окна отцовской машины, когда я болтаю с девчонками из Епископской школы. Позже в тот день, уже после спортивных занятий, я вырвался, словно ураган, в боковую дверь школы, и там стоял Джордж, ожидал на парковке, когда отец его заберет. Он выглядел в своем роде таким одиноким, пиная ногой школьную сумку, убивая время, словно парень, у которого впереди ничего нет, так что я испытал к нему даже что-то вроде прилива сочувствия.

– Эй, Джордж! – проорал я.

Он перестал пинать сумку и подождал, пока я подойду поближе. Он держал руки в карманах, словно ему было немного неловко. Я подошел прямо к нему:

– Эй, парень, хочешь прийти ко мне на вечеринку?

И угадайте, что он сказал?

Говорю вам, на миг я почувствовал, словно я – мэр города.

Через несколько дней мы отправились навестить старика в клинике. Она была расположена в довольно милом местечке, если вам нравятся такого рода вещи, примерно в получасе езды за городом. Что до меня, я всегда нервничаю, покидая город. Я чувствую, словно бы что-то теряю. Можете это назвать дырой в моей личности, чем угодно, мне просто не по себе от всего этого пустого пространства и когда рядом никого нет. Предполагалось, что Харпер тоже поедет, но он в последнюю минуту отвертелся, сказал, что у него занятия крикетом. Точно.

В любом случае это место представляло собой большой старый загородный особняк. Даже физическое его окружение казалось приглушенным, словно кто-то сказал птицам заткнуться, раз они не понимают значительности ситуации: все эти богатые парни свихнулись, пытаясь убить своих жен и выпить антифриз. Или тревожась из-за денег и разбивая соусники, как мой папаша.

Как обычно, мама первой отправилась его повидать. Я ждал снаружи. Смотрел на старую Клеопатру, бряцающую по коридору в драгоценностях и с сигаретой в длинном мундштуке. На самом деле она была довольно дружелюбной. Очень болтливой. Может быть, она была выпивши. Я полагал, что любящие детки сунули ее сюда, потому что ее было чересчур много, чтобы держать дома. Я хочу сказать, что пятнадцать минут было вполне нормально, но невозможно представить, чтоб это являлось к тебе на кухню в восемь часов утра. Я хочу сказать, есть одна вещь в сумасшедших людях: у них так много энергии, они всегда настроены на что-то, проекты, преобразования. Все такое. Она, между прочим, не теряла времени даром и сообщила мне, что ей нужно поговорить с доктором о чем-то, что происходит во Франции.

Десять минут прошли. Из комнаты моего папаши не раздавалось ни звука, даже никто не выглянул. Я не знал, что они там делают, и начал испытывать неловкость. Сестры смотрели на меня, проходя мимо. Так что я пошел бродить по коридорам. Там было много струящегося света, записанной музыки и все очень цивильно. Но когда я свернул за угол, то услышал стон, идущий из-за двери, по-настоящему ужасный, стон конца света, словно хотя бы одну из сумасшедших личностей не волновало, что о ней подумают. Это было так больно, словно смотреть, как рождается животное, и бояться, что из тебя вырвется «мать-перемать». Я заторопился обратно к комнате отца. Я не стал ждать, нет, я просто ворвался в дверь.

Мама сидела на кровати, держа его за руку, и я слышал, как он сказал: «Во мне больше нет уверенности». Потом он увидел, что я стою там, и обычное выражение нетерпения и раздражения проявилось у него в лице. Он тут лее закрылся.

– Одну минутку, – сказал он, словно я был идиотом, словно я вломился на свадьбу весь в джеме и кошачьей шерсти. – Твоя мать побудет здесь.

Я снова вышел в коридор, немало оскорбленный. Когда меня отталкивают вот так, у меня в теле появляется ощущение какой-то металлической пустоты, и я не могу избавиться от него, пока не пожалуюсь тому человеку, который заставил меня это чувствовать. Но с моим папашей… Он был человек старой школы, если я об этом не упоминал – он не считал, что я имею права возражать. Так что вам никогда не удалось бы сделать это с ним. Он делал вас больным от ярости и полным планов проткнуть его вилами.

Я взглянул на медсестру, которая смотрела на меня. Даже моя осанка изменилась. Я прислонился к стене и скрестил руки. Это, во всяком случае, было нечто знакомое. Потом я вспомнил почему. Именно так я стоял в коридоре, когда меня выкидывали из класса за то, что я козел. Точно таким же образом.

«О да, вот на что это похоже, – подумал я про себя. – А ведь одну секунду мне казалось, что я по-настоящему по нему соскучился».

Через несколько минут мама, дрожа от волнения, выбралась наружу, встревоженная и улыбчивая, пытающаяся сделать вид, что все в порядке.

– Он чувствует себя не очень хорошо, – сказала она.

Я фыркнул. Я не должен был этого делать, но я фыркнул. Это было частично для того, чтоб наказать ее за то, что она не взяла мою сторону, за то, что не вмешалась. Я вошел.

Отец лежал на кровати в синей пижаме. Его лицо было серым, руки сложены на груди, словно окостеневшие. Натурально он ничего не сказал о том, как пнул меня несколько минут назад. «Прости» было бы трюком, я бы растаял от изумления; я бы растаял и от признательности, потому что это освободило бы меня от чувства, что грудь стягивает ремень.

Он спросил меня о школе, о тесте, который я прошел неделей раньше. Там был равнобедренный треугольник, но с ошибкой. Из-за машинописи. Так что вместо того, чтобы проблему решить, я доказал, что ее невозможно решить.

– Охо-хо, – сказал он. – Это хорошо. Это очень хорошо.

Он не слышал ни одного траханого слова, которое я говорил, любой дурак мог это видеть, и я немедленно почувствовал себя униженным оттого, что снова позволил ему играть собой, словно сосунком, что приехал сюда, думая, что он будет рад меня видеть и все такое. Но нет, он просто выставил меня дураком, как обычно.

– Приятно было тебя повидать, – сказал я.

Мы пожали руки. Я вернулся обратно в коридор. Мама стояла там и курила.

– Как все прошло? – спросил она.

Я рассмеялся.

– Не будь таким, – поспешно сказала она. – Это так непривлекательно.

Я переждал пару ударов сердца. Я чувствовал, как мое лицо искривляется. Словно мускулы двигаются по своей воле и разумению.

– Да, не заставляй меня приезжать в следующий раз, – сказал я.

В тот вечер я пригласил чертову тучу народу. Часть меня была готова к тому, что они скажут: «Вечеринка? У тебя дома? С какого перепугу я пойду к тебе на вечеринку?!» Но все пошло не так, совсем не так. Мама была права. Людям нравится, когда их приглашают, даже если приглашает козел, не то чтобы я был таким, но если бы у них был выбор, они бы скорее предпочли пойти, чем если бы их не пригласили. Это вроде победительной движущей силы, это обзванивание людей, и к концу это набирает настоящую скорость, словно гонки или что-то вроде того. В этом было столько силы, что я даже позвонил нескольким людям, которых не собирался приглашать. Что за черт, думал я, вечеринка на самом деле – только предлог, чтобы осуществить это. Я продолжал проделывать ту же шутку снова и снова, словно по наитию.

– Привет, Леонард, – говорил я, – не то чтобы я ожидаю, что все придут, но я устраиваю маленькую вечеринку. – И потом я смеялся, словно никогда не говорил этого раньше. Что было хорошо, пока я случайно не позвонил ему второй раз.

– Я уже это слышал, – сказал он.

Большинство ребят не обратили бы на это внимания, но не Леонард. Я успокоил себя тем, что он всегда был чересчур точным.

Девушек я оставил на потом. Первой позвонил Сюзан Фэйрли, у нее была ко мне пламенная страсть, односторонняя страсть, могу добавить, но я знал, что она придет. Затем позвонил Адриен Мустард, дочке доктора, и сказал, чтобы она привела с собой Мэри-Энн Паркер. Потом пошли девочки из Епископской школы, Джейн Мартин и Родент, и Джейми Портер, которая позволяла делать с нею очень многое, если удавалось застать ее одну. И поскольку здесь все получилось, я стал звонить более трудным случаям – хорошеньким девочкам-католичкам, Памеле Метьюз, и Анне Кристи, и Синтии Макдоналд, которая была так красива, что пугала меня. Кто – то спросил меня, не сообщить ли о вечеринке Дафни Ганн, и я сказал, конечно, почему бы и нет.

В пятницу, в день вечеринки, я отправился домой сразу после школы. Мама, разумеется, все сделала. Она вертелась по дому, словно это была ее вечеринка.

– Я приготовила картофельные чипсы, крендельки, кока-колу, апельсиновую шипучку, сладкий соус, я знаю, ты его не любишь, но некоторые дети любят.

– А что в качестве зелени? – спросил я.

– Не будь таким недоброжелательным. Есть маринованные штучки. Ты не обязан их есть.

– Отсюда чувствую их запах.

– Тогда встань где-нибудь еще. Черт возьми, я забыла шляпы для вечеринки.

Мое лицо вытянулось.

– Я шучу, – мягко сказала она, словно ее оскорбило, что я мог такое подумать.

– Тебе лучше расслабиться, Саймон, – сказал брат. – Предполагается, что это будет праздник.

Я поднялся наверх, оставив маму хлопотать по хозяйству. Принял душ, высушил волосы ее феном, отчего они легли как надо. Пышно, но естественно. Я хочу сказать, чтобы никто не перепутал меня с Троем Донахью, но я бы знал, что все в порядке. Натянул жесткие черные слаксы и синий свитер. Он подчеркивает мои глаза, мама всегда так говорит. Побрызгался дезодорантом старика «Олд Спайс», но рубашка уже была на мне, так что пришлось расстегнуть пару пуговиц и побрызгаться под ней. Я беспокоился, не растреплется ли прическа оттого, что я так много двигаюсь. Наконец вычистил зубы и полоскал рот, пока не подавился.

– Господи Иисусе, Саймон, – сказал Харпер через дверь ванной. – Что, твою мать, здесь происходит?

Мама крикнула снизу:

– Харпер! Что за язык!

– О да, – отвечал он с балкона, – как будто братик никогда не слышал таких слов раньше.

– Это не имеет значения, – сказала она. Не разозлилась или что-то там еще. Просто уточнила.

Он промолчал, что было неплохо, потому что у него в запасе осталась еще одна остроумная ремарка, прежде чем она по-настоящему выйдет из себя.

Парочка ребят явилась до официального начала вечеринки. Они были разодеты в пух и прах, от них пахло мылом, дезодорантом и шампунем. Мы все были несколько возбуждены и не отрываясь смотрели друг на друга – целая вечеринка была у нас впереди, это опьяняло. Но в то же время, словно бы ниоткуда, у меня появились самые жуткие мысли, такие мысли, которые заставляют думать, что твое место – в сумасшедшем доме. Я представлял себе, как мама входит в мою спальню, в лице ни кровинки, и говорит: «Что-то ужасное случилось с твоим отцом, тебе придется отменить вечеринку».

Я представляю себе такие вещи, чтобы помучить себя. Думаю об этом потому, что у меня в крови черные частицы. Так случается всякий раз, как они проходят через мозг. Один раз я читал историю о парне, у жены которого родился ребенок. Он был с нею в родильной комнате, и все, о чем он мог думать, – это о нацистах, которые бросали младенцев в печи. И я помню, что тогда подумал: ты все профукал, парень, ты по-настоящему все профукал. Существует миллион других вещей, о которых парень должен думать в такой момент. Вот так и со мной – вечеринка только началась, а я думал о нацистах и о младенцах и о том, как мой отец умирает. К счастью, в дверях показались новые гости.

Мама исчезла, как она и обещала, и оставила меня со всей оравой внизу.

Примерно в полдесятого я огляделся и осознал, что, если даже больше никто не придет, дом уже полон. Должно быть, в тот вечер, в пятницу, образовался вакуум, и все решили ликвидировать его – вот и потянулись стаей, словно лемминги, которые каждые десять лет или что-то вроде того решают броситься с утеса. Люди толпились на кухне, в гостиной, даже в прихожей. Подходили к холодильнику, брали еду, вели себя так, словно сотни раз уже здесь бывали. Это было здорово. На самом деле парочка из них даже перетекла в подвал. Они готовились провернуть там кое-что весьма серьезное.

Был здесь и парень из Нью-Йорка, он числился в школе пансионером. Обычно такие ребята страшно подозрительные, все это знают, но этот парень был классный, носил замечательные рубашки, розовые и зеленые, он носил их под школьный блейзер. Если подумать, он выглядел словно один из тех парней, которые читают «Плейбой», понимаете. Что за люди читают «Плейбой»? В нем была такого рода искушенность. Он спросил меня, позволю ли я ему ставить записи. Это даст ему чем себя занять, кроме того, чтобы сидеть на кушетке и выглядеть словно кретин. Конечно, он собирался угодить каждому, кто является экспертом в том, что следует играть на вечеринке.

Дориан Брэдшоу и несколько ребят из католической школы слонялись на подъездной дорожке, приваливались к машине старика и выпивали. Пока они не устроили драки, меня это не беспокоило. Некоторые из этих ребят, говорю вам, могут дойти до настоящего безумия. Один из них как-то притащил на вечеринку баллончик с краской и написал свое имя на стене спальни. Будто это был вообще незнакомый дом. Было нетрудно выяснить, кто именно это сделал. В любом случае я в подобном дерьме на своей вечеринке не нуждался, так что, когда они вернулись, попахивая виски, я за ними приглядывал.

Харпер по большей части сидел у себя в комнате. У него были кое-какие проблемы с кожей, это была не его вина, я хочу сказать, что он не ел шоколада или чего-то такого, но из-за этого он немного стеснялся. Один раз он спустился и сделал тост. Я спросил его, не хочет ли он поболтаться внизу.

– Нет, – сказал он. – В любом случае спасибо. Это не моя сфера действия.

На ней было голубое блестящее платье с маленькими хлопковыми бретельками. И сильно накрашены глаза. С определенной точки зрения она походила на азиатку. Я слышал, как она кому-то говорила, что знаменитый фолк-музыкант написал для нее песню. Полагаю, все это чушь собачья, но в ней было что-то такое, что не давало быть в этом абсолютно уверенным. Я хочу сказать, что если бы вы увидели ее в ресторане в Голливуде то, может быть, по-настоящему ей позавидовали бы.

Вполне уверена в себе. Быстро уловила взгляды в комнате, чтобы убедиться, кто на нее смотрит. Она пришла с парнем по имени Митч. Я его не приглашал, просто он был из тех парней, которые уверены, что везде желанные гости. И обычно так оно и бывает. Красивый на манер ковбоя, светло-голубые глаза (словно у сибирского эскимоса) и белые зубы – мечта девчонок, во всяком случае по первому впечатлению. Он поймал меня на том, что я на нее глазею. Я слишком поздно опустил взгляд. Не хотелось, чтобы он думал, будто я неудачник, примазавшийся к чужому свиданию.

Я прогулялся по гостиной, чтобы посмотреть, как идет вечеринка. Наткнулся на Дафни Ганн. Она не простила мне игру в «бутылочку» с ее лучшей подругой, когда она лежала в больнице со сломанной ногой. Во всяком случае, она так говорила. Я знал, что это все чушь собачья. Просто ей больше нравился другой, этот парень, Дэнни Лэнг. На самом деле она, может быть, сама довела свою подругу до этого. Жуть, как я скучал по ней, когда она меня бросила. Пару дней бродил себя не помня, словно больная собака, может быть, даже неделю. А однажды даже разразился слезами в спальне мамы, потому что до меня дошло, вот так, из ничего, что я не смогу больше подъезжать к дому Дафни на велосипеде. Я хочу сказать, что было что-то навязчивое в мысли о том, что то, что я привык делать все время, я не смогу больше делать.

Она пришла со своим новым бойфрендом, парнем с головой забавной формы. Если быть честным, он не был болваном. Просто какой-то чужой парень.

– Кто таков мистер Цилиндрическая Голова? – спросил я.

– Мой новый бойфренд.

– Сукин сын, – сказал я, намекая сам не зная на что.

Она познакомила нас. Я не хотел, чтобы он чувствовал превосходство или что-то в этом роде просто потому, что у него была она, а у меня – нет, так что я разыгрывал свою карту очень осторожно. Подождал немного, прежде чем сказал кое-что забавное, и затем слинял. У меня исключительное чувство времени. Я по-настоящему знаю, как делать такие дела.

К этому времени на вечеринке была тьма народу. Я видел, как Джордж Хара курит у камина. На нем был кардиган с рубашкой, застегнутой доверху. Очень консервативно. Скорее всего, он не так уж часто выходит в свет. В нашей части города никто так не одевается. Английский парень не явился, что было хорошо, потому что мне пришлось бы уделять ему слишком много внимания, поскольку он здесь никого не знал. Но вообще-то я не уверен. Я всегда чувствовал ответственность за то, чтобы все хорошо проводили время. Может быть, это все – чушь собачья. Я хочу сказать, что послушать меня, так удивишься, как они вообще сами себе завязывают шнурки.

Четыре девчонки уселись на полу, их юбки в складку легли между коленей. Они пригласили меня посидеть с ними, но я был слишком неугомонен. Я болтал понемногу то тут, то там и потом двигался дальше. У меня было чертово ощущение, что я ищу кого-то или жду, что что-то случится. Я добрался до конца комнаты, а потом повернул обратно.

Я пошел наверх. Услышал, как мама разговаривает с парочкой ребят у двери ванной комнаты. Но она прекрасно справлялась, так что я предоставил их самим себе. Это большая удача – иметь мать, которая нравится людям. Это делает тебя лучше в чужих глазах. Потом я вспомнил о парочке в подвале. Интересно, вернулись ли они уже обратно.

Я спустился вниз. Открыл дверь подвала, и вам ни за что не догадаться, что я увидел. Я увидел девушку в блестящем платье, только она была не с Митчем, а с каким-то другим парнем, старшим учеником из моей школы, ее лицо было поднято, и она целовала его в рот, я даже мог видеть, как двигается ее нижняя челюсть. Заметив меня, они расцепились. Я отправился наверх в некотором шоке.

Через некоторое время она вошла в кухню. Я почувствовал, что она на меня смотрит. Открыл холодильник, притворившись, что заглядываю в него. Тогда она встала рядом. Я почувствовал ее взгляд.

– Ты мне кое-кого напоминаешь, – сказала она.

– Неужели?

– Чем занимается твой отец?

– Он брокер на бирже.

– Звучит довольно интересно.

Я тупо смотрел на нее.

Кто-то разлил по полу напиток. Я нахмурился.

– Не беспокойся, – сказала она. – Вытрут.

– Ты что, модель или как там это называется? – спросил я.

– Только летом. В остальное время я точно такая же, как ты.

Сомневаюсь, подумал я и сказал:

– Милая стрижка. А чем занимается твой предок?

– Работает в кино, – ответила она.

– Да что ты?

– Он всех знает.

– Даже Кении Уитерса?

– Вероятно. Кто такой Кении Уитерс?

– Мой друг. Живет дальше по улице. Коллекционирует марки.

Она посмотрела на меня с прохладцей.

– Забавно. – Она подождала минутку. – У тебя есть девушка?

– Нет, – сказал я и тут же пожалел о сказанном.

– Готова поспорить, что есть. Готова поспорить, что просто сегодня вечером ее здесь нет. Готова поспорить, что ты ей изменяешь.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Скарлет Дьюк.

– Это твое настоящее имя?

– Тебе нужно удостоверение личности? – Она потянулась к матерчатой сумочке, висевшей на ее голом плече.

– Нет, нет.

– Вот, – сказала она. – Понюхай это. – И сунула мне под нос запястье.

Я мог разглядеть маленькую голубую вену.

– Это – «Бушерон». Очень дорогие. – Она посмотрела на меня. – Здорово, а?

– Да, очень здорово.

– Сто десять долларов за бутылку.

– Как ты сюда попала, Скарлет?

– Парень, с которым я пришла, дружит с парнем, который здесь живет.

– Твой бойфренд?

– На самом деле он не совсем мой бойфренд.

– Я живу здесь.

Она перепугалась. Очень приятно произвести такое сильное впечатление.

– Ты живешь здесь?

– Да.

– Один?

– Нет, с мамой. И с отцом. Еще есть брат.

Откуда-то вылез Митч. Ох уж эти светлые волосы, которые падают ему на лоб.

– Классная вечеринка, – сказал он.

Скарлет посмотрела на маленькие золотые часики на запястье.

– Мне пора. Отец будет ждать меня. – Она протянула руку. – Приятно было познакомиться. – Я снова почувствовал запах ее духов. – Думай обо мне иногда, – сказала она. И они ушли.

Я вытер разлитый напиток. Кто-то влез в кладовую для продуктов и открыл банку кукурузы. И тоже ее раз – лил. Кто – то включил телевизор, но я выдернул вилку из розетки. На вечеринке не может работать телевизор. Розмари Сэнк стало плохо в ванной комнате. С ней вечно так: напьется, и какому-нибудь парню приходится за ней присматривать. Но на самом деле это был просто хит, а не вечеринка, маленькие группки людей сидели на полу, свет выключен, свечи то здесь, то там, и все разговаривают. Я гадал, почему я не устраивал вечеринок раньше.

И эта девушка. После того как вечеринка закончилась, я еще немного посидел в гостиной. На следующий день она была похожа на поле боя: повсюду пустые стаканы с колой, в одном сигарета и еще засохшие куски пиццы, которая была весьма хороша на вкус. Записи вытащены из коробок, диванные подушки сдернуты с нашего мягкого «честерфилда».[3] И потом, эта девушка. Я видел, как двигался ее подбородок, когда она целовала того парня; они, должно быть, по-настоящему это делали. Кожа у нее под подбородком удивительно нежная. Она была в самом деле нечто.

Глава 2

Поскольку мы были маленькие богатенькие пиздуны, мы уходили на летние каникулы на три недели раньше других. Но сначала у нас были экзамены. Мой брат участвовал в финальной олимпиаде провинции, что было большим делом, и теперь бродил наверху с «Королем Лиром» в руках (у книги была лиловая обложка), глядя в окно и что-то шепча себе под нос. Он снова пошел прыщами и испытывал страшное напряжение. Как и я, если быть честным.

Историю я прошел нормально, первоклассно сдал английский, латынь была пустяком, математику сдал, может быть, на шестьдесят баллов, но оставался еще последний экзамен, физика. Точно, как я и предчувствовал, в вечер перед экзаменом я открыл эту книгу с жуткой обложкой и принялся смотреть на все эти банки для супа, словно никогда их не видел раньше. Занимался до полуночи, пока глаза словно не запорошило песком, а потом отправился спать в комнату прислуги. Я поставил будильник на четыре утра. Проверил его пять раз. Выключил свет. Закрыл глаза. И опустился прямо на дно большого бака. Я хочу сказать, я был словно мертвец, лежа на этом дне, когда зазвенел будильник. Я подумал, еще не может быть четырех часов, еще нет, я только что лег спать, должно быть, что-то случилось с часами. Я нащупал будильник в темноте и покосился на него. Разрази меня гром: четыре часа. Я был таким усталым, что у меня разболелся живот, как будто вот-вот должно было произойти что-то действительно плохое, если я немедленно не усну. Я чувствовал себя готовым позвать маму и заставить ее написать записку, в которой говорилось, что сегодня я не могу прийти в школу. «Саймон не слишком хорошо себя чувствует».

Но я встал, и дошел до стола, и уселся за него, пялясь на желтую стену, завернувшись в одеяло. Открыл ужасающую книгу по физике. Перевернул страницу: еще больше супных банок, еще больше стрелок.

Через некоторое время город начал просыпаться: я слышал ругань Блюштейна, слышал, как автомобиль проехал по улице, одинокий автомобиль, первый за это утро. Я даже почувствовал что-то вроде облегчения, когда в окно пробился солнечный свет, это означало, что я приближаюсь к концу. Я спустился вниз, на кухню, и выпил апельсинового сока, съел тост и вернулся обратно в комнату прислуги.

Экзамен был после полудня, так что я вышел из дому примерно в полдень. Улица была какая-то странная, и я понял, что никогда не проходил здесь в это время. Был чудесный весенний день, солнце стояло высоко в небе; облака были длинными и похожими на перья, а воздух пах так сладко. Я явился в школу на час раньше. Некоторые ребята любят вертеться у экзаменационной комнаты, психуя, словно ненормальные, задавая друг другу вопросы, но я не стал этого делать. Я подумал, что кто-нибудь спросит у меня то, чего я не знаю, и это вытряхнет из меня всякое дерьмо. Так что я стоял в сторонке, чувствуя себя так, словно на голове у меня большой шар и я им балансирую, потому что любое неожиданное движение в любом направлении заставит его упасть, и я не вспомню вообще ничего. Я направился на футбольное поле. Там никого не было. Я уселся в траву со своим учебником физики. Потом лег на живот. Так мне было видно школу, мальчишек, маленькие крошечные фигурки, толкущиеся у парадной двери, и слышны голоса, доносящиеся оттуда. Я чувствовал запах травы. Посмотрев вниз, я увидел муравья, карабкающегося по земле. Я осторожно раздвинул траву и стал смотреть на него.

Наконец я открыл учебник. От солнца было трудно читать, что заставило меня скосить глаза. Я таращился на книгу, но через некоторое время осознал, что думаю о том, как плыву в лодке у нашего коттеджа и как звенят волны, ударяя по корпусу в ветреный день. Я перевернул страницу, посмотрел на нее, но внимание ускользало, словно яйцо в тарелке. То же самое со следующей страницей. Я больше не мог читать, больше не мог прочесть ни слова и далее думать ни о чем не мог. Если бы такое случилось на экзамене, мне пришлось бы хреново. Так что я закрыл книгу, растянулся в траве, положив руку под подбородок, и просто стал ждать.

Экзамен прошел нормально. Я хочу сказать, после него меня не отправили в учебный лагерь или что – то вроде этого. Я не провалился. Забавная, однако, вещь с этой книжкой. С учебником. В ту же минуту, как я вышел с экзамена, он превратился из самой важной книги в мире, находящейся в самом центре мироздания, просто в кучку страниц с каракулями. Он даже выглядел по-другому. Однако я все равно принес его домой. Я был слишком суеверен, чтобы оставить учебник. лежать в школе на окне. Я боялся, что это может привести меня к неудаче и выстроить вещи в таком порядке, что оценка окажется неудовлетворительной. Хотя, как ни старайся, до конца не подстрахуешься.

На следующий день мы загрузили машину и направились на север в наш коттедж. Старик остался в клинике. Что, на мой взгляд, было просто прекрасно.

Дорога туда занимала приблизительно три часа, и мы всегда останавливались в одном и том же месте, чтобы перекусить. Это было маленькое придорожное заведеньице со знаменитыми гамбургерами. Им владел местный парень. Он сделал заведение процветающим, с каждым летом оно становилось все больше и все больше мальчишек работало на гриле, а хорошенькие девушки принимали заказы на парковке.

– Как случилось, что мы никогда не ездим в другое место? – спросил я, вываливаясь из машины.

На самом деле это не был вопрос, я был просто счастлив, что со школой покончено, и мне хотелось поговорить. Но Харпер в тот день был немного в сварливом настроении.

– Не знаю, – проворчал он. – Хорошие бургеры, я полагаю.

Не было смысла спрашивать, что его раздражает, он просто сказал бы: проваливай отсюда. В этом смысле он не похож на меня. Я не могу ничего держать при себе. Я хочу сказать, что мне физически трудно держать рот на замке. Ну да все равно.

Наша старушка, выехав с парковки, открыла термос с водкой и апельсиновым соком и налила себе выпить. Она открыла дверь автомобиля и оставила ее так. Наверняка у нее была эта сумасшедшая идея, что можно пить в машине, пока одна нога на земле. Она держала дверь открытой, чтобы быстро выставить ногу на случай, если мимо проедет коп. Господи Иисусе. Чего только эти ребята не сделают ради выпивки. Хотя я имею в виду, когда старик напивается в гостиной вечер за вечером, эта мысль вряд ли покажется такой уж дурацкой. Их окружают расплывшиеся пятна. Их выволакивают из баров вышибалы, которых они наутро даже не могут вспомнить. Однажды вечером, когда я был еще маленьким, наверное в седьмом классе, старик позвал меня вниз, чтобы посмотреть мою домашнюю работу по математике. Говорил о том, что я сам нарываюсь на неприятности. Поскольку работа вся была грязная и повсюду ошибки, то следующее, что я помню, это как он с силой подбросил тетрадь в воздух, и она хлопнула, словно птица, а я побежал прятаться.

Я словно бы мечтал наяву, что он пробудет в клинике все лето, хотя, как я понимал, признаваться в этом было плохо. Но в конце концов, никто не будет за него переживать. Больше не придется ходить, словно по минному полю, гадая, что может вывести его из себя: влажное полотенце на кровати или взятая взаймы расческа, которую ты не положил на место. Я знаю, о чем говорю, однажды утром я торопился в школу, мне было двенадцать лет, и я не мог найти свою расческу. Так что я пошел к нему в спальню, и взял его расческу с ночного столика, и так ходил по дому, причесывая волосы, глядя то туда, то сюда, в это зеркало, в то зеркало. Больше ничего не помню, помню только, что мне было двенадцать и еще следующее, что он явился с обвинениями в мою спальню, потому что желал знать, где его расческа. Ну и я сказал, что не знаю. Он опять спросил, не брал ли я ее, и я был настолько туп, что сказал правду, я сказал, да, я брал ее. Это стало последней каплей. У него едва не случился этот чертов удар, прямо в пиджаке и галстуке. Я чувствовал запах «Олд Спайс», когда он подошел ко мне. Я также чувствовал, что он едва удерживается, чтобы не ударить меня.

– В следующий раз, как ты возьмешь мою расческу, – сказал он, трясясь, – я изобью тебя!

И именно это он и имел в виду. Ни больше ни меньше.

Все равно. Хватит о нем.

Просто дело в том, что через некоторое время начинаешь хотеть, чтобы подобного рода люди были от тебя подальше.

Мы ехали на север. Добрались до Хантсвилля, проехали через город по-настоящему медленно, я смотрел туда и сюда, искал своих летних приятелей: Грега с плохими зубами и его сексуальную сестричку. Я видел мистера Девела, у которого была лодочная станция, Чипа Престона, который хорошо играл в гольф; мы проехали мимо скобяной лавки и переехали через мост, это звучало так, словно под днищем автомобиля бьет барабан. Там была Блекберновская пристань для яхт, где мы заправляли лодку, и «Королева вкуса» Лоблоу, куда мы отправлялись после танцев в «Городе подростков». На краю дороги я видел Сэнди Хантер, должно быть, она возвращалась домой из школы, у нее были длинные светлые волосы. Мы прибавили скорости. Осталось проехать семь пунктов и три мили. Я знал все дома, амбары, крыши отсюда до нашего дома. Я опустил окно и почувствовал, как ветер овевает мое лицо. Пахло совершенно не так, как в городе.

Мы свернули с дороги и двинулись по проселку. Ветви задевали бока машины. Звенел маленький ручеек на дне оврага. Вот и наш почтовый ящик, весь проржавевший с зимы. Галька захрустела под колесами машины. Мы завернули за угол, и вот оно – большое поле и наш дом в дальнем его конце. Произвольно расположенный, белый, обшитый тесом, с двойным гаражом и зелеными ставнями. А вон и моя комната, наверху в правом крыле, смотрит на гараж. Мне так не терпелось приехать, что я едва мог перевести дух. Я вылез из машины. Мне хотелось в следующий же час сделать все, что я делаю на летних каникулах. Но я должен был помочь занести в дом вещи, провизию и чемоданы, заново набитые подушки и все прочее, даже растения. Потом я побежал наверх в мою комнату. Я любил, как в ней пахло – необычно и пусто, восхитительный нафталиновый привкус. Ковбои на обоях сохранились с тех пор, когда я был маленьким писуном, в шкафу старая одежда, которая мне больше не по размеру, журнал про водолазов, книжка по графологии. Я раскрыл ее. Мои заметки на полях. Господи Иисусе, помнишь это? Парень, я действительно работал над этим. Последняя глава называлась: «Как распознать убийцу».

Из окна была видна вся дорога до озера. Листья еще не выросли в полную силу. Здесь еще не наступило лето. Вода слишком холодная, чтобы купаться; в это время года она какая-то бесцветная и чужая. Но позже она согреется и через месяц уже будет теплой, словно суп. Так всегда говорит моя мама, когда соскользнет с пристани в воду, полотенце обмотано вокруг головы. «О боже, мальчики, – говорит она, – вода словно суп».

Я сорвался с места, просвистел по всему дому в ванную, в пустую спальню в дальнем конце коридора, в комнату старика, проверил шкафы в нижнем коридоре, я любил, как они пахнут. Потом отправился в подвал. Здесь я держал свои барабаны. У меня не было барабанной установки, мне сказали, что это слишком шумно, так что я устроил барабанную установку из кучи старых книг. Кроме того, у меня были старые тарелки, которые не звенели, пластиковый мусорный бак в виде высокой шляпы и старый магнитофон. Я взгромоздил все это дело на платформу, чтобы было чувство мероприятия, как сказали бы некоторые. Парень, здесь я днем видел сны наяву. Мне даже не нужно было чем-то заниматься. Понимаешь, что я имею в виду?

Ша-ла-ла-ла-ла.
То, как ты улыбаешься,
Не разбивает мне сердце.
Ша-ла-ла-ла-ла.

Здесь было полно всякого старого барахла: горшки, покрытые паутиной, старые альбомы с фотографиями, коробки с приманкой, рабочая скамья, шаткий стол для пинг-понга. Иногда я испытывал печаль по поводу подвала, это – словно человек, к которому никто никогда не приходит. Я чувствовал, что я его единственный защитник, единственный в доме, кто проявляет к нему интерес. Если бы не я, никому вообще не было бы никакого дела до этого места. Но он также пугал меня иногда, в особенности ночью. Там был выключатель, который следовало вырубить, прежде чем поднимешься по лестнице. И последние секунды проходили в полной темноте. Иногда, когда я уже был на середине лестницы, я чувствовал, как волосы поднимаются у меня на затылке, у меня было такое чувство, что кто-то выходит из-за топки и хватает меня за лодыжки. Не знаю, сколько раз я врывался на кухню, словно меня преследовала канонада.

В любом случае я немного побыл здесь, слоняясь по углам, когда услышал, как Харпер зовет меня сверху.

– Пошли к пристани, – сказал он, что означало, что его плохое настроение развеялось. На что я ответил: конечно, и мы отправились.

Должно быть, это было пару недель спустя. Как-то днем я был в маминой комнате, слушая записи латинской цитры. Мама раз в неделю отправлялась в город и очищала местный магазинчик музыкальных записей, я хочу сказать, она покупала все: Пита Фонтана с его кларнетом, «Золотые хиты» Элвиса Пресли, Дэвида Брубека, саундтреки к итальянским фильмам, все. Банальная музыка, эта латинская цитра, но романтическая. Она настраивала меня на сентиментальный лад, я грустил о вещах, которые никогда не случаются. У мамы в спальне было большое окно, словно картина, такое огромное, что можно было раскинуть руки и все равно не коснуться краев. Из него было видно все: поле, уходящее вдаль к болоту, озеро, синее и сверкающее, деревенская дорога, шоссе вдалеке, и иногда, когда светило солнце, там был золотой свет. Покрывающий все. Невозможно было поверить, что что-нибудь может быть таким красивым.

Я услышал, как в дальнем конце дома звонит телефон. Он прозвенел пару раз, потом замолк. Я подождал. Услышал приближающиеся шаги.

– Саймон, это тебя.

Я решил, что это Грег, парень с плохими зубами. Мы собирались в «Город подростков» сегодня вечером. Там он выглядел нормально, зубы его были практически незаметны. Я взял трубку.

– Ты помнишь меня? – Голос похож на мальчишеский, но это была девушка.

– Скарлет?

– Парень, у тебя хорошая память.

– Я узнал твой голос.

– Многие люди узнают. Я взяла номер у твоего друга.

– Правда?

– У парня, который был на вечеринке.

– Кто же это?

– Не помню его имени. Совершенно не мой тип. Надеюсь, ты не возражаешь, что я тебе звоню.

– Нет, совершенно нет.

– Но ты мало что можешь об этом сказать, так ведь?

Наступила пауза.

– Послушай, ты помнишь парня, с которым я была? – спросила она.

– Митча?

– Да.

– Меня от него тошнит.

– В самом деле?

– Да.

– Ну, он никогда не задевал меня так, как твой тип. Если ты понимаешь, что я имею в виду.

На этом предложении я слегка подпрыгнул, не заметив этого, и попал в него, как в ловушку.

– Нет, не понимаю.

– Ну, он просто не похож на человека такого сорта, как ты.

– Что это за сорт?

– Такой сорт… – я ждал, какое слово она произнесет, – сложный. Ты тоже сложный. Вот что я имею в виду.

– В самом деле? Как это?

– Просто судя по тому, что ты говоришь. О том, что у тебя нет девушки и тебе нет дела, что все об этом знают.

– Ну, у меня была девушка. Раньше.

– Да, но это ничего не значит – иметь одну девушку просто ради того, чтобы было.

– Точно. Зачем же хвастать?

Это ее сразило.

– Что ты хочешь сказать?

– Ну, есть вещи, за которыми неохота, чтобы тебя поймали. Трубить в горн – одна из них.

– Какие еще вещи?

– Что?

– Какие вещи, за которыми ты не хотел бы, чтобы тебя поймали?

– Да не беспокойся ты об этом.

– Скажи мне.

– Мы не знаем друг друга достаточно хорошо, чтобы углубляться в этот предмет.

– Значит, у тебя раньше была девушка?

– Парочка.

– У тебя есть девушка сейчас?

– В настоящий момент нет.

– Да, но ведь есть кто-то, кто думает, что она – твоя девушка?

– Нет, если только она не сумасшедшая.

– Послушай, – сказала Скарлет, – когда ты возвращаешься в город?

Я вышел из дому в поисках Харпера. Он гонял шары для гольфа в овраге.

– Не думаешь, что старик заметит, что у него пропала пара шаров?

– Нет, – ответил брат. – Он, черт побери, вообще ничего не заметит.

Харпер поднял клюшку и со звонким ударом запустил мяч прямо в голубое небо; одно мгновение он висел там, а затем с шумом упал в листву.

– Красота, – сказал я.

Харпер установил другой мяч.

– Эта курочка только что мне звонила.

– Да?

– Курочка с моей вечеринки.

– Эвелин Масси, так?

– Нет, Эвелин не пришла, разве не помнишь? Кое-кто еще.

– Боже, я в самом деле без ума от нее.

– Да, ты мне говорил. Нет, кое-кто еще. Помнишь эту курочку в блестящем платье?

– Красивую?

– Скарлет.

– Так ее зовут?

– Точно.

– Придурочное имя.

– Все равно.

Для старшего брата Харпер удивительно чуток, и по – тому он понял, что я пришел к нему, чтобы поговорить о девушке.

– Значит, она позвонила тебе? – сказал он.

– Да. Совершенно неожиданно.

– И чего она хочет?

– Просто порвала со своим бойфрендом.

– В самом деле? Еще вопрос, кто с кем порвал…

Секунду я сомневался.

– Это было по взаимному согласию.

– Хорошо.

– Что ты хочешь сказать?

– Если это он порвал с ней и она через две секунды начинает крутить с другим парнем, тебе не нужно быть хреновым гением, чтобы сообразить, что к чему.

– Как будто она решила поквитаться?

– Или заставить его ревновать, или еще какое-нибудь дерьмо.

– Ты так считаешь?

– Люди влюбляются, разрывают отношения, они делают друг другу всевозможные дерьмовые вещицы. Вспомни эту пизду Джуди Стрикленд.

Сейчас я не хотел говорить о Джуди Стрикленд.

– Она была пизда, эта девчонка. Кто-нибудь должен был вытащить ее из сортира и уложить на обе лопатки. Прямо при рождении.

– Все равно Скарлет хочет знать, когда я возвращаюсь в город.

– Держу пари, это будет не скоро.

Харпер установил еще один мяч.

– Джуди Стрикленд доказывает, что все люди с самого начала созданы не одинаково, – сказал он и послал мяч в долину. – Можно сказать, что тут все совершенно ясно. А когда становится все совершенно ясно, ты понимаешь, что это – красота.

Тут как раз открылась боковая дверь и из гаража вышла старушка. Рубашка была завязана у нее на талии, каку Гарри Беллафонте. Должно быть, она увидела, как мы болтаем, из окна кухни и решила узнать, что затевается. Я начал рассказывать ей. Посередине рассказа Харпер ушел в дом, он уже все слышал. Правда, мне было немножко жаль, что он ушел – вроде как он не так уж сильно этим интересуется, чтобы выслушать во второй раз, но, поскольку он ушел, я был этому даже рад, потому что мне не пришлось беспокоиться о том, как я описал все маме.

Парой дней позже она уехала навестить тетушку Марни в Алгонкуин-парк. Они были старыми приятельницами, еще по школе. В 30-е годы, похоже, они были что-то с чем-то. Однако это было давным-давно. Тетушка Марни по-настоящему не была мне теткой, просто я так ее называл; она была немного унылой женщиной в забавных черных очках и дико болтливая. Обычно она заставляла мою мать так хохотать, что та начинала опасаться за свое здоровье. Скрючившись в три погибели на кухне, с красным лицом, мама умоляла тетушку Марни прекратить, иначе она умрет. Помню, один раз они завели речь о Бободиолоусе, городе где-то в Африке, так обе на кухне едва не повредились из-за него. «Думаю, я могла бы задержаться с Бободиолоусе на недельку или две», – обычно говорила мама. Или: «Я не знаю. Для меня это звучит как бободиолоусский акцент», – и потом их чуть ли не удар хватал обеих, и все начиналось снова, дикий хохот, сами звуки которого заставляли маму смеяться еще сильнее. Боже, они с ума сходили, эти женщины, когда оказывались вместе. Просто с ума сходили.

В любом случае мама уехала повидаться с тетушкой Марни и оставила нас с Харпером на хозяйстве.

– Не спалите дом, – сказала она и села в свой большой серый «понтиак». Мы смотрели, как она отъезжает по подъездной дорожке, позади вздымается большое облако пыли, потом сворачивает за угол, и вот ее уже нет.

В тот вечер мы с Харпером собирались на танцы в Хидден-Велли. Там были лучшие танцы в округе, и люди обычно приезжали аж из Барри и Брейсбриджа и из Пати-Саунд. Туда привозили биг-бенд, иногда из Торонто, а иногда даже из такой дали, как Англия. Один раз я видел там «Холлиз». Они играли песню «Большая остановка». Очень странно слышать такое не по радио, а прямо перед собой.

Ганцы были с другой стороны бухты, так что мы взяли лодку. На полпути заглушили мотор и просто дрейфовали. На озере было так тихо, вода черная, словно чернила. Ничто не движется.

– Опусти руку, – сказал Харпер. – Она словно суп.

– Хорошо бы искупаться.

– Я только что уложил волосы, – сказал он.

– Точно. Я тоже.

– Я извел весь дезодорант.

– В таком местечке без него труба.

Некоторое время мы молчали, лодка просто висела в пространстве. По воде доносились голоса девушек; потом хлопнула входная дверь.

– Боже, даже страшно, как все слышно.

Несколько минут мы слушали.

– Хотел бы я, чтобы у меня была здесь девушка, – сказал Харпер. – Можно, конечно, попробовать отвезти Аннит Кинсайд домой в лодке. Сможешь добраться, если я так сделаю?

– А меня кто подвезет?

– Просто сделай мне одолжение, хорошо, если я подам знак? Не подходи и не спрашивай, когда мы отправимся домой.

– Вряд ли, – сказал я.

– И не говори старушке.

– Не скажу.

Лодка двигалась едва-едва, ее консоль светилась зеленым, словно святой дух.

– Не могу дождаться Рождества, – сказал я.

– Рождество? – спросил Харпер. – Откуда, черт возьми, ты это взял? Из-за света на консоли?

– Да, – сказал я. – Похоже, будто все замерло от холода и засыпано снегом. Я вроде бы по этому скучаю.

– Который час? – спросил через некоторое время Харпер.

– Время посмотреть на часы.

– Нет, в самом деле, мы не должны заявиться туда слишком рано. Будем похожи на пару траханых неудачников.

– Надо было одеться как близнецы. Знаешь, в одинаковых кардиганах.

– Точно. Парочка настоящих козлов.

Я слышал, как он смеется в темноте.

– Никогда не понимал, почему эти ребята так делают. Одинаково одеваются. Даже когда уже выросли. Совершеннейшая хрень.

– Точно.

– Значит, который час?

– Десять.

– Лучше посидим здесь еще немного.

Харпер развалился на сиденье, положив ногу на борт лодки. Руки за головой. Я лежал на другом сиденье. Так мы и дрейфовали по черному озеру, глядя в небо и посылая все к чертовой матери.

Я заметил на танцполе Сэнди Хантер, но притворился, что не вижу ее. Это была местная девчонка, ходила здесь в школу. Я встретился с ней на танцах прошлым летом, на ней была белая рубашка (можно было по-настоящему видеть соски, так она была распахнута), и, когда Грег представил меня ей, я до того нервничал, что едва мог говорить. Я даже не смотрел на нее. А несколько вечеров спустя я нашел ее номер в телефонной книге и с колотящимся сердцем, словно траханый кролик, позвонил ей. Я даже составил список тем для разговора, так что не должен был оплошать. В любом случае все прошло нормально. Но самая тупая вещь на свете: как только я начал ей нравиться, она перестала отлично выглядеть. Наверное, я охладел к ней, и, когда однажды одна из ее подруг сообщила мне, что Сэнди рассказала, как мы с ней целовались, я притворился, что это большое предательство, понимаете, такого рода вещь, о которой она не должна была никому говорить, и использовал это как предлог, чтобы бросить ее. Пару раз после этого она мне звонила, просто болтовня, отчего она разонравилась мне еще больше, но я чувствовал себя виноватым, как кто-то, кто переехал собаку.

Наконец, она тоже охладела и перестала звонить, так прошел остаток лета. Я не завел другой подружки и однажды вечером снова увидел Сэнди на танцах в «Городе подростков». На ней был черный свитер с высоким воротом, маленькие соски выпирали, а я был довольно нахальным и уверенным в себе, да и нравился я ей больше, чем тот парень, с которым она была, она просто была с ним, потому что не могла быть со мной, к тому же поставили эту песню, «Дорогая», и я хлопал в ладоши и орал что-то вроде «Я просто люблю эту песню», а потом я начал танцевать и все такое, а она посмотрела на меня по-настоящему холодно, я хочу сказать, это было совершенно не в духе происходящего, и сказала: «Ты такой отвратительный».

Это меня задело, словно кто-то поймал меня, когда я пел перед зеркалом. В общем, я почувствовал себя совершеннейшим козлом. Так что с тех пор я старался держаться подальше от Сэнди Хантер, потому что ничего веселого находиться в обществе человека, которому ты когда-то нравился и больше не нравишься.

Я уже расположился в компании, ожидающей танцев. Это занимает целую вечность. Парень у двери был диск-жокеем с радиостанции Хантсвилля, и он вел себя словно это большое траханое событие и все должны видеть, как он флиртует со всеми пиздюшками. Ансамбль начал играть, и я взмок от нетерпения.

– Спокойно, – сказал Харпер.

Но я не мог, я продолжал вертеть головой над толпой, словно жираф, одаривая парня презрительными взглядами. Наконец я добрался до двери.

– Время, – сказал я, но парень просто проигнорировал меня.

Он говорил о своей жене, рассказывал какому-то парнишке, что следовало бы подождать, прежде чем жениться. Слишком большое искушение.

– Надо было думать, – сказал он, – натурально.

Словно я был кусок дерьма, точно? Я торопливо оторвался от этих двух Эйнштейнов и вошел. У меня в руке была печать, которая светилась, если ее поднести к неоновой лампе. Когда я увидел лиловый неоновый свет в зале, у меня возникло ощущение, что я в экзотическом царстве.

Я вошел и встал рядом с ансамблем. Это была группа из Торонто, Томми Грэхем и «Биг таун бойз». Я много раз видел их по телевизору. Они казались мне немного старомодными в этих одинаковых полосатых рубашках и белых джинсах – такого рода ансамбль, который перерос свое время. Но, скажу я вам, сами по себе они были классными. Я хочу сказать, они действительно могли играть. Даже Томми, который всегда казался мне просто репродуктором, семенил со своей маленькой белой гитарой, перебирая худыми ногами. Обычно я думал про себя: да, парень, только в Канаде группу перестарков, как эти ребята, выпускают в эфир. Я хочу сказать, в Англии у них есть «Битлз» и «Стоунз», а в Штатах – Боб Дилан, но здесь у нас – извольте – есть только Томми Грэхем и «Биг таун бойз». К тому же у них был настоящий барабанщик с установкой из черных роджеровских барабанов, двойным барабаном и двойным басом. Это – большая артиллерия. Я стоял у края сцены, глядя, как он играет, и испытывал самую черную зависть. Я хочу сказать, что умер бы, только бы делать что-то подобное, но он был старше меня, может быть, на четыре – пять лет, так что я решил, что у меня еще есть время.

Я оглядел помещение. Мне не хотелось бы, чтобы кто-то занял мое место. Я увидел Сэнди Хантер, она разговаривала с высоким, спортивного вида парнем со стрижкой ежиком. Терри как его там. Думаю, он был капитаном команды, играющей в лакросс, настоящий тупица, но с таким парнем не пошутишь. Он без конца бросал на меня взгляды, так что я решил, что она говорит обо мне, рассказывает, какой я козел, и он просто умирает от ожидания, когда я сделаю что-нибудь идиотское, чтобы вытащить меня на парковку и вытрясти пинками из меня дерьмо. Так что я постарался не встречаться с ним взглядом.

Ко мне подошел Грег, но он был совсем какой-то трахнутый. Я хочу сказать, он всегда так себя вел на танцах, хотя даже с такими зубами мог бы оставаться человеком, но ладно, забудем об этом. Они с парой других ребят сходили к грузовику выпить перед танцами, и теперь он был буйным здоровяком, что заставляло меня нервничать. Хватал людей и обнимался с ними, вот такое дерьмо. Это было что-то вроде: посмотрите, как я надрался. Откровенно говоря, я не хотел, чтобы кто-нибудь подумал, что он – мой друг. Неплохо, да? Но что поделать, так оно и есть. Полагаю, если ты собираешься напиваться и вести себя как козел, то должен откидать, что люди будут шарахаться от тебя.

Я увидел этих двух сестричек из Квебека. Парень, они были красавицы: одна светловолосая, другая с темными волосами, острые маленькие подбородки и черные глаза. Словно пара куколок. Секс-куколок. Они не про мою честь, я это знал, я хочу сказать, что не было смысла даже пытаться, хотя одна из них, должен сказать, временами мне улыбалась. Я думал, что ей ибо жаль меня, либо она думает, что я действительно интересный парень, потому что никогда не говорил с ней Кто может знать? Может быть, она просто была такая милая. Я повернулся, чтобы посмотреть на ансамбль. Барабанщик действительно хорошо работал вагами, просто класс, он знал, что я на него смотрю, и всякий раз поднимал голову и кивал мне. В этих маленьких круглых черных очках и в ковбойских сапогах он был одним из самых классных парней, которых я когда-либо видел. Я хочу сказать, у него было все. Но я не хотел, чтобы он подумал, что будет стараться весь вечер исключительно для меня, так что через некоторое время я пересек танцплощадку и пошел наверх.

Отсюда я мог видеть танцующих девушек. Ничто не сравнится с девушкой, которая танцует по-настоящему. Это словно смотреть на Бога. Сверху можно смотреть, смотреть и смотреть без страха, что кто-то тебя застукает или поймет, что ты об этом думаешь. Запах танцующих тел поднимался вверх от жары, и с ним поднимался дым и цветной свет. Я гадал, что эти девушки делают со своими пропотевшими рубашками и бельем, когда возвращаются домой. Бросают все это на кровать или швыряют в стирку? Иногда мне хотелось забрать их пропотевшие одежки домой и немножко подержать в своей комнате. Одна только мысль об этом обдавала меня жаром. Мне пришлось отступить назад и сделать глубокий вдох. Иначе я бы прыгнул с балкона.

Я заметил одну из девушек из Французской Канады, темноволосую. Она стояла у перил, и я вежливо с ней поздоровался. И поскольку она не напустила на меня копов, я остановился на секунду спросить, как ей тут.

Прекрасно, сказала она, наклонила голову и глотнула колы. Я почувствовал себя вроде как больным, такая она была красавица. Она спросил меня, как дела, и я начал было говорить ей, я хочу сказать, я попытался сообщить ей, что все в порядке, но это прозвучало не очень интересно. Я испугался, что она смоется, так что сказал, что у меня небольшая проблема, мои родители уехали на уик-энд, и я устроил грандиозную вечеринку, и теперь мой дом похож на бедлам, повсюду пятна на ковре, и я, похоже, попал в беду.

– Что за пятна? – спросила она.

– О, ты знаешь, – напустил я таинственности, подразумевая, что была большая траханая оргия, и теперь по всему дому разноцветные пятна. Я не мог заткнуться. И самое забавное, она вроде бы меня слушала и делала предположения, вы понимаете, как очистить ковер, добавить что – то, я забыл что, что – то в холодную воду, взять губку… но на самом деле, пока я болтал, у меня было это чувство, оно просто вцепилось в меня, что, может быть, я веду себя как большая жирная змея, или что я самый большой траханый врун в истории человечества.

– Думаю, кроме того, у одной из них были эти дела, – сказал я, совершенно входя в роль.

– Ты хочешь сказать, что их было больше чем одна?

– Это же была первая ночь, – сказал я.

И даже после этого она не ушла. Вернулся ансамбль, и мы продолжали болтать, понимаете, как теперь вычистить мой дом, и все становилось безумно сложным. Наконец зазвучала медленная песня. Я перегнулся через перила и сказал, только представьте:

– Хорошая песенка.

Классно, да?

И она ответила:

– Да.

Потом я сказал:

– Хорошо потанцевать под такую музыку.

– Да, – сказала она.

– Но я не люблю приглашать девушек на танец. Мой намек был очевиден.

Она сделала последний маленький глоток и поставила стакан на пол у перил.

– Я потанцую с тобой, – сказала она.

Так что мы спустились вниз по ступенькам и вышли на танцплощадку, и она положила руку мне на плечо, а я положил руку ей на спину, я мог чувствовать пот, просочившийся сквозь ее рубашку, и запах ее духов, это не были какие-то классные духи, вроде какие-то дешевенькие, как сказала бы моя мама, но мне он все равно понравился.

И когда танец закончился, она чуть-чуть отступила назад, словно бы собиралась сказать мне, что ей нужно пойти найти сестру, вы понимаете, но мне не хотелось, чтобы все кончилось так, чтобы она бросила меня посреди танцев, учитывая, что она немного узнала меня. Так что по-настоящему быстро, прежде чем она успела что-то сказать, я произнес: «Благодарю за танец» – и потом крутанулся и отошел. Я хочу сказать, может быть, я выглядел как сумасшедший, но мне не хотелось чувствовать себя лузером. Не в тот момент, когда все пошло так хорошо. Пусть немножко помучается догадками, думал я. Потому что это вечно парни мучаются догадками. Кроме того, теперь, когда она увидит меня в следующую субботу, она будет знать, что я в порядке и что это классно сказать мне «привет». В общем, я не собирался вцепляться в нее как траханая минога на весь остаток вечера.

Я поспешил наружу. По патио слонялся Харпер.

– Давай смываться, – сказал я.

Но он ответил:

– Нет, пока нет.

Мы немного постояли там, ворча на публику. Я убедился, что мне не стоит возвращаться внутрь. Это был довольно хороший способ проститься, и мне не хотелось разбавлять его чем-то другим.

Через некоторое время Харпер огляделся, облизал губы и сказал:

– Ну что ж, может быть, нам стоит сделать что-то вроде oubliez la,[4] – что было его способом сказать «пошли».

Когда мы приплыли к пристани и привязали лодку, было приблизительно полдвенадцатого. Харпер вроде бы посмеивался над тем, какой дерьмовый вечерок это оказался, а я говорил, ну, какого черта. Потом мы оба вышли из лодочного домика. Прошли по болоту, луна над нами была желтая и круглая, потом под звездами по полю и двинулись к дому. В гостиной горел свет, нам видно было с поля, и от этого местечко выглядело таким уютным. Просто чтобы разволновать себя, я представил, что я – путник, что я не знаю людей, живущих в доме, просто вроде как бреду здесь, в самой середине ничего. И вы знаете, что бы я сделал? Стал бы я стучать в чью-то дверь или продолжил бы путь в город? Я настолько погрузился в мысли о том, каким одиноким бы я был здесь, что едва не выпрыгнул из штанов, когда Харпер заговорил со мной.

– Ты заметил, что старушка схоронила все ружья? – сказал он, сунув в рот травинку.

Я уставился на него.

– Что?

– Спрятала все ружья в подвале.

– Ради чего?

– Доктор сказал ей это сделать.

– Чей доктор?

– Доктор старика.

– Господи Иисусе.

– Здорово, да?

– И где она их прячет?

– Под лестницей, маленькое местечко в задней части дома, все записанное мышами. Между прочим, предполагается, что ты об этом не знаешь. Это секрет.

– Что он сказал?

– Сказал, что собирается застрелиться.

– Правда?

– Он был в траханом состоянии, я думаю.

– Доктор был в траханом состоянии?

– Нет, старик был в траханом состоянии, когда сказал маме, и она сказала доктору. Ради Христа, Саймон, ты что, не можешь следить за мыслью?

– Ты думаешь, он действительно бы это сделал?

– Ни фига. Должен быть настоящий повод, чтобы сунуть пушку себе в рот.

– Полагаю, ты прав.

– Твой голос звучит чересчур разочарованно, Саймон. Не забудь, что он – твой отец.

– Может, ты считаешь, что нужно запирать дверь в подвал? Или нарисовать круг в спальне, чтобы он никогда больше не спустился вниз?

Харпер в изумлении расхохотался.

– Отличная речь, Саймон. Ты говоришь как настоящий псих. Член этой семьи, я имею в виду. Иногда я думаю, что они перепутали ребенка в роддоме. Все здесь кажутся такими воинственными. Не думаю, что стану счастливым, пока мне не исполнится пятьдесят. Я всегда так думал. Даже когда был мальчишкой. – На мгновение он замолчал. – Интересно, почему Анни Кинсайд сегодня не было?

Мы вошли в дом. Харпер поднялся в спальню, улегся на кровать, включил радио и принялся слушать бейсбольный матч.

Я спустился вниз, сделал себе сандвич с ветчиной. Потом прошел через заднюю дверь и прихлопнул несколько оленьих мух в гараже. Они были огромные, словно шурупы. Приходилось по-настоящему постараться, чтобы отогнать их от окна. Иногда я давил их ботинком, они ползали по полу, совершенно трахнутые. Звук был такой, словно наступаешь на маленькие электрические лампочки.

Потом я вышел на подъездную дорожку и бросил пару камней в овраг; через долину было слышно, как лает собака на ферме Барридеров. На горизонте по маленькой дороге проехал автомобиль. Снаружи было очень одиноко, и я вернулся в дом и поднялся наверх. Заглянул в комнату Харпера, но он был не слишком разговорчив. Лежал на кровати, закинув руки за голову, глядя в потолок. Бейсбольный матч из маленького красно-коричневого радиоприемника то рвался вперед, то останавливался.

– Как ты думаешь, что случается со всеми этими мячиками для гольфа в овраге? Я хочу сказать, не думаешь же ты, что они просто расщепляются на составные элементы? – спросил я.

– Мне нужно послушать это, – ответил он. – Я поговорю с тобой позже.

Я прошел по коридору к себе в комнату, улегся в кровать и раскрыл книгу. Роман про Джеймса Бонда, не помню уже который, но я перевернул изрядное количество страниц, чтобы убедиться, что их осталось достаточно для бодрого вечера.

Должно быть, было около часа ночи, когда зазвонил телефон. Я промчался по коридору и вниз по деревянной лестнице в носках. Взял трубку на кухне.

– Алло, – сказал я.

– Надеюсь, я тебя не разбудила.

– Скарлет?

– Господи Иисусе, у тебя хорошая память. Что делаешь?

– Только что вернулся с танцев.

– Правда? – сказала она.

– Да.

– Встретил кого-нибудь интересного?

– Да. Хотя на самом деле нет. Ты знаешь, обычные дела. Что у тебя нового?

– Предки уехали.

– Правда? На выходные?

– Нет, они в Лос-Анджелесе. Отец представляет там премьеру парочки фильмов.

– В самом деле?

– Да. Он должен присмотреть за кинозвездами. Убедиться, что они не слишком пьяные. И все такое.

– Правда? И за кем он должен присмотреть?

– Ну, я думаю, что он собирается пообедать со Стивом Мак-Квином. Ты его знаешь?

– «Бери пушку и путешествуй»?

– Нет, это другой, как там его…

– Ну хорошо.

– В любом случае они собираются пообедать.

– Только вдвоем?

– Нет, там будут еще и другие люди. Я один раз встречалась с Альфредом Хичкоком. Когда была ребенком.

– В самом деле?

– Да.

– И как он выглядит?

– Не очень интересуется детьми.

Она зевнула. Потом, после паузы:

– Ты ведь не из тех, правда, которые ведут дневник девушек?

– Что за дневник девушек?

– Это когда парень записывает всех девушек, которых уложил. Ну знаешь, две звездочки для чувства, четыре звездочки – для визита домой.

– Едва ли.

– Я хожу во французскую школу, – сказала она. – В Квебеке. В прошлом году меня почти что вышибли. Позволили вернуться только из-за счета отца.

– За что тебя хотели вышибить?

– Персонал обкурился, и меня в этом обвинили.

Слышно было, что ей хочется об этом поговорить.

– Значит, ты не зол на меня за то, что я позвонила? – спросила она.

– Нет, вовсе нет. Откуда ты знаешь, что моих родителей нет дома?

– Я не знала.

– Ну а если бы они ответили на звонок?

– Повесила бы трубку.

– О.

– Я же не тупая, ты знаешь.

Молчание.

– Значит, твоих родителей нет дома?

– Точно. Я с братом.

– Вас только двое?

– Да.

– Ты должен приехать сюда.

– Это было бы весело.

– Нет, я именно это и имею в виду.

– К примеру, когда?

– К примеру, сейчас. Прямо сейчас.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Приезжай прямо сейчас. Мы сможем не ложиться всю ночь.

– Не хотел бы, чтобы это прозвучало, словно я дубоголовый, но как именно мне до тебя добраться? Просто запрашиваю техническую информацию.

– Не знаю. Автостопом.

– В это время. Посреди ночи?

– Уверена, на шоссе полно народу. Водители грузовиков и прочие.

– Ты издеваешься надо мной?

– Нет.

– Господи Иисусе, я не знаю, Скарлет. Что, если меня похитят?

– Ты слишком консервативен. Это было бы здорово.

– Не думаю, что это в моем стиле.

– Наверное, нет.

– Ну хорошо, давай адрес. Просто на всякий случай. Но я не обещаю. Мне нужно для начала хорошенько все обдумать.

– Что именно?

– Просто всякие вещи. Личные обязательства и все такое. Но не думаю, чтобы это было возможно.

– Если ты действительно постараешься, у тебя получится.

Что, если я не найду попутку?

– Каждый, кто в своем уме, подбросит тебя. – Еще одна пауза. – Ты сможешь спать в кровати моего отца, Она большая, как теннисный корт. С шелковыми простынями.

– Это займет несколько часов.

– Я буду ждать.

– Точно?

– Просто поставь будильник. Сам увидишь. Итак? – через минуту сказала она.

– Я попытаюсь.

– Не говори, что попытаешься. Люди всегда говорят, что попытаются, и никогда ничего не происходит.

– Ну хорошо. Я действительно попытаюсь.

– Это звучит лучше.

– Я сделаю это.

– Ты ничего не забыл?

– Что именно?

– Адрес.

Она дала мне адрес.

После того как я положил трубку, я просто минутку посидел тихо, двигая челюстью из стороны в сторону. От этого в середине головы у меня раздавался смешной звук. Я всегда так делаю, когда думаю о чем-то, но Харпер сказал, что от этого я выгляжу словно рыба, у которой во рту крючок, так что я делаю так, только когда один. Я поднялся наверх к Харперу. Обои в его комнате были светло-голубые. Он балансировал на груди футбольным мячом.

– Что, снова та подружка?

– Да.

– Чего она хочет?

– Чтобы я приехал повидаться с ней. Сегодня ночью.

– Отлично, – сказал он.

Я прошел по коридору и сел на кровать. Потом поднялся и посмотрел на себя в зеркало. Потом вытащил бумажник и заглянул внутрь. Там было полно наличных, которые оставила старушка, на всякий пожарный случай. Я могу это сделать, думал я, я в самом деле могу. Я чувствовал, что из дикой идеи это превращается в то, что я действительно могу сделать, я в самом деле чувствовал, как это происходит внутри меня, словно лабораторный эксперимент, шипение, шипение, и все химические реактивы смешиваются вместе.

Наконец я поднялся с кровати и пошел в комнату Харпера. Встал в дверях.

– Думаю, мне стоит поехать, – сказал я.

– Что?

– Думаю, я поеду.

– Нет. Это дерьмово по отношению ко мне. Старушка во всем обвинит меня.

– Я вернусь вовремя.

– Забудь об этом.

Я двинулся по коридору. Слышно было, как Харпер встал с кровати. Я побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, хихикая, словно маньяк, вырвался через боковую дверь и двинулся к подъездной дорожке. Уже на середине пути я услышал, как распахнулась парадная дверь.

– Козел! – прокричал он.

Но я не остановился.

Я спешил по темному проселку к главному шоссе. Слышно было, как ручей журчит за деревьями. Камни хрустели у меня под ногами. Парень, сна у меня не было ни в одном глазу.

Я добрался до дороги и двинулся к городу. В лунном свете видно было всю дорогу через поля. Машин не было. Должно быть, я шагал так минут пятнадцать, тихо было, словно на кладбище, и тут я услышал этот смешной гудящий звук. Я остановился и прислушался. В дальнем конце дороги из-за угла вывернула и уставилась в меня, словно дуло двустволки, пара автомобильных фар. Я поднял большой палец, прикрываясь от света. Фары приближались и приближались, они по-настоящему ослепили меня, парень погудел мне и проехал мимо, ветер от его автомобиля всколыхнул мою одежду, словно я был чем-то вроде пугала.

Все снова затихло.

Я продолжал идти, прошел мимо фермерского дома. Залаяла собака. Я прыгнул. Сдвинулся на середину дороги, шагая по разделительной полосе, одна нога за другой, вытянув руки для баланса, разговаривая сам с собой. Я делал милю в минуту. Они упекли бы меня в сумасшедший дом, если бы услышали. Я вел себя так, словно со мной шагали человек шесть. Я разговаривал с Харпером и с мамой, потом со Скарлет и даже с некоторыми парнями из школы, объясняя им, что я делаю на середине дороги посреди ночи. Они слушали во все уши.

Еще один автомобиль выехал из-за угла. На этот раз я остановился на краю шоссе, на моем лице красовалась легкая дружеская улыбка, так чтобы не подумали, что я только что зарубил топором всю свою семью. За одну секунду перед тем, как парень промчался мимо, я испытал этот странный импульс – броситься на передок машины.

Парень просвистел мимо, вид у него был изумленный. Но приблизительно через полмили его задние огни загорелись красным и повисли там на секунду, словно у космического корабля.

Святая удача, подумал я, он останавливается, и я побежал к нему. Мужчина в фермерской шляпе наклонился и распахнул дверь.

– Едва тебя разглядел, – сказал он. – Я еду в город. Далеко направляешься?

– В столицу.

– Могу помочь начать путь.

В машине было полно барахла, в ней пахло стариком, маслом и тряпками.

– Куришь? – спросил он, предлагая мне сигарету.

– Конечно, – сказал я, сунул сигарету в рот, и он зажег ее автомобильной зажигалкой.

– Итак, куда направляешься?

– Еду повидать свою подружку.

– Все та же старая история, не так ли? – сказал он. – Никогда не меняется.

Мы двинулись в путь, дорога изгибалась змеей по темным окрестностям. Олень убежал в кусты. По радио зазвучала песня, по-настоящему медленная, кантри и вестерн, обычный репертуар, который я ненавидел, но сегодня ночью она была в тему.

Я видел тебя сегодня ночью
В ее крепких объятиях.
Я видел, как она нежно тебя обнимает.

Фермер повернул. Мы проехали через городок. Полицейский автомобиль стоял на пустой заправке. Фермер довез меня до пригорода.

– Удачи, – сказал он и уехал.

Я поймал другую машину. Не могу вспомнить, где это произошло. Просто собрание картинок, официантка в розовом платье, глазеющая из окна стоянки для грузовиков. Мягкий свет радиоприемника на приборной доске. Было похоже, что всю ночь я продолжал слушать одну и ту же песню.

Я не хочу уходить,
Но не могу остаться,
Я не нуждаюсь в обществе,
Но точно не хочу быть один.

Я пересаживался из одной машины в другую. В четыре часа утра я стоял на залитом янтарным светом перекрестке в пригороде очередного городка. Меня подобрал шестнадцатиколесный грузовик.

– Держись, парнишка, – сказал шофер. – Мы проделаем весь путь до Торонто.

В четверть седьмого я подошел к парадной двери дома Скарлет. Вошел в холл. По-настоящему светлый, пахнет чем-то вроде духов и похож на всякое дерьмо из попурри. Ковры, стулья, вазы, лампы, удивительно, как никто не спотыкается обо все это добро посреди ночи.

Я набрал номер Скарлет. Это заняло некоторое время.

– Угадай кто? – сказал я.

На конце провода раздался пронзительный крик. Дверь зашипела, и я открыл ее толчком. Когда я выходил из лифта, Скарлет украдкой выглядывала из-за дверного косяка.

– Господи Иисусе, – сказала она. – Ты на самом деле приехал. – На ней была пушистая ночная рубашка. – Bay, – сказала она, прислоняясь к стене. – Мне нужно лечь. Я слишком резко вскочила. У меня искры из глаз.

Я заметил луч света, идущий из окон дальше по коридору, и по какой-то причине он заставил меня вспомнить, как я готовился к экзамену по физике.

Я пошел за нею в спальню. Здесь было темно, занавески задернуты, и пахло девичьей комнатой. Я сел на краешек кровати.

– Так чем ты хочешь теперь заняться? – спросил я.

– Ты будешь говорить, а я посплю, – сказала она. – Я не слишком хорошо себя чувствую по утрам.

– В самом деле?

– Не изображай разочарованного. Я просто собираюсь немного отдохнуть. Расскажи что-нибудь. Поговори со мной.

Она положила руки под голову.

– Ты знаешь, тот парень на вечеринке, – сказал я, – тот, с которым ты целовалась в губы?

Наступила непродолжительная тишина.

– Ты уверен, что хочешь говорить об этом сейчас?

– Кто был тот парень?

– Друг семьи.

– Скажи это снова.

– Я хочу сказать, что знаю его с тех пор, как была маленькой. Был его день рождения, так что я его поцеловала. Большое дело.

– Но ты чувствуешь себя немного виноватой из-за этого. Я точно знаю.

– Боюсь, ты собираешься донести на меня.

– Нет, я не стану этого делать.

– Тогда ревнуешь?

– Нет, с чего бы мне ревновать? Я едва с тобой знаком.

– Для некоторых парней этого достаточно.

– Точно, но я не такой парень. Я оглядел комнату. – Здесь хорошо пахнет. Что это за запах? Похоже на ваниль.

– Тебе он нравится?

– Да.

– Мне тоже. Это экзотично. – Она помолчала мгновение. – Боже, хотела бы я знать, на что ты надеялся, когда упомянул этого парня. Ты, наверное, думаешь, что я – бо-о-льшая шлю-ю-ха.

– На самом деле это произносится по-другому.

– Саймон, сейчас слишком рано для уроков грамматики. В самом деле. У меня побаливает живот. Разве ты не устал? Приляг на минутку. Просто полежи тихо.

Я наклонился и улегся на самый краешек кровати. Она повернулась лицом к стене.

– Всегда гадал, на что это похоже, когда спишь в розовой комнате, – сказал я через некоторое время.

– Ш-ш-ш, – отозвалась она.

Я лежал так и старался заснуть.

– Я чувствую, как ты думаешь, Саймон. От этого вся кровать трясется. О чем ты думаешь?

– О змеях.

Она ничего не ответила.

– Когда я был маленьким, – продолжал я, неожиданно рассмеявшись, наверное, это было нервное, – моя мама обычно приходился и подтыкала мне одеяло, и иногда она говорила: «Ну хорошо, Саймон, о чем бы ты хотел поговорить?» – и был один раз, когда я подумал секунду и ответил: «О змеях». Должно быть, мне было лет шесть, но я помню это очень ясно. Другие разы нет. Но этот – очень четко. Странно, да?

Она повернулась и посмотрела на меня. Очень хорошенькая. Ничего не сказала, просто посмотрела на меня.

– Что? – спросил я, неожиданно страшно смутившись.

– В темноте ты очень симпатичный.

Она снова перевернулась на другой бок. Я лежал, глядя в ее темный затылок. Это был просто затылок. И если отвлечься, думаю, трудно было бы сказать, мальчик это или девочка. Конечно, не считая запаха. Никакой парень никогда в жизни так не пах. И не будет. Так что я еще немного полежал так, размышляя о том и о сем, как это обычно бывает, но по-настоящему думая только об одной вещи, мысли выскакивали на поверхность, словно кузнечики. Я положил руку ей на плечо, по-настоящему мягко, так что едва мог его чувствовать. Но она не отодвинулась и не отдернулась, ничего не сделала, чтобы сказать мне, чтобы я убирался. Так но я позволил руке остаться там, потом придал ей вес. Рука от напряжения и неестественного положения разболелась. Она не отодвинулась. И тогда я приблизил лицо к ее затылку и поцеловал ее волосы. Судя по ее дыханию, она уже спала. Есть разница между тем, как люди дышат, когда спят или когда ждут чего-то. Я действительно не знал ее достаточно хорошо, чтобы совать язык ей в рот, и, кроме того, я не был уверен, что это будет очень приятно на вкус, так что я просто обнимал ее. Но очень легко. У меня было чувство, понимаете, что я – взломщик сейфов, что я открываю невероятно дорогой сейф и одно неверное движение может включить сигнализацию и спустить собак. Так что я действовал предельно осторожно. Предельно осторожно придвинул ее плечо к себе. Оно чуть-чуть поддалось. Я потянул немного сильнее, и она просто перевернулась, ее глаза все еще были закрыты, и лицом она лежала у меня на запястье. Теплая и сонная, но она не спала. Я немного двинул бедрами, на самом деле они сами начали двигаться, пока я не почувствовал, что придвинулся к этой гигантской черной планете. Я чувствовал, как меня тянет к ее поверхности, пока постепенно не стало казаться неотвратимым, что я туда попаду; неожиданно все нервы в моем теле переключились, и я почувствовал, что прибыл куда-то, где стал абсолютно собой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

– Как вам будет угодно.

– Вы выбрали, мадам?

– Еще нет. Но пожалуйста, еще один. (фр.). (Здесь и далее примеч. пер.)

Вернуться

2

Другой (фр.).

Вернуться

3

«Честерфилд» – большой диван.

Вернуться

4

Забудьте это (фр.).

Вернуться