# Афинские убийства, или Пещера идей

Хосе Карлос Сомоса

Афины времен Платона.

Эпоха расцвета философии – и серии жестоких, непонятных убийств, жертвами которых становятся юноши-эфебы.

Снова и снова находят в уединенной роще останки тел, на первый взгляд, растерзанных волками…

Снова и снова уходит от расплаты истинный убийца…

Наконец, расследование преступлений начинают двое друзей-философов, способных подойти к нему с самой неожиданной стороны…

> Ведь есть некое неопровержимое основание, препятствующее тому, кто решается написать что бы то ни было; об этом я не раз говорил и прежде, но, по-видимому, надо об этом сказать и сейчас.

> Для каждого из существующих предметов есть три ступени, с помощью которых необходимо образуется его познание; четвертая ступень – это само знание, пятой же должно считать то, что познается само по себе и есть подлинное бытие: итак, первое – это имя, второе – определение, третье – изображение…

> ПЛАТОН. Седьмое письмо

## 1[1]

Тело было простерто на хрупких березовых носилках. Грудная клетка и живот – сплошная масса рваных ран, цветущих запекшейся кровью и засохшей землей, хотя голова и руки были в лучшем состоянии. Солдат приподнял прикрывавшие тело плащи, чтобы Асхил мог осмотреть его, и со всех сторон начали стекаться робкие любопытные, потом вокруг жутких останков собралась толпа. Холод гнал мурашки по синей коже Ночи, и Борей развевал золотистые волосы факелов, темные края хламид и густую гриву гребней на солдатских шлемах. Тишина широко раскрыла глаза: все взгляды были прикованы к ужасному осмотру, проводимому Асхилом при свете лампы, которую прислуживавший раб укрывал рукой от когтей ветра: жестами повитухи разделял он губы ран и погружал пальцы в страшные дыры с опрятным старанием чтеца, скользящего пальцем по знакам на папирусе. Не молчал только старик Кандал: он так кричал посреди улицы, когда появились солдаты с телом, что разбудил всех соседей, и в нем еще оставался как бы отзвук его криков; казалось, он не чувствует холода, несмотря на почти полную наготу; он хромал среди стоявших кругом людей, волоча усохшую левую ногу, похожую на почерневшее копыто сатира, и вытягивал стебли своих худющих рук, чтобы опереться на других, вскрикивая:

– Это бог… Смотрите!.. Так спускаются боги с Олимпа… Не прикасайтесь к нему!.. Я же говорил!.. Это бог… Правда же, Калимах?… Ну скажи, Эвфорб!..

Длинные белые волосы, колыхавшиеся на угловатой голове, как продолжение его безумия, развевались по ветру, закрывая ему пол-лица. Но никто не обращал на него особого внимания, предпочитая безумцу мертвеца.

Капитан приграничной стражи вышел из ближайшего дома в сопровождении двух солдат и теперь снова надевал свой шлем с длинной гривой: ему казалось, что следует показать народу свои воинские отличия. Из-под темного козырька он обвел взглядом всех присутствовавших и, заметив Кандала, указал на него с таким же безразличием, с каким согнал бы надоедливую муху.

– Зевса ради, заткните ему глотку, – сказал он, не обращаясь ни к кому из солдат в отдельности.

Один из них подошел к старику, поднял тупой конец копья н горизонтальным движением ударил сморщенный папирус нижней части его живота. Кандал захлебнулся на полуслове и беззвучно согнулся вдвое, как волос, колышимый ветром. Извиваясь и стеная, он повалился на землю. Внезапная тишина была воспринята с благодарностью.

– Что скажешь, лекарь?

Медик Асхил не торопился отвечать; он даже не поднял на капитана глаз. Ему не нравилось, когда его называли лекарем, тем более таким тоном, выказывавшим презрение говорившего ко всем вокруг. Асхил не был воином, но происходил из древнего рода аристократов и получил изысканное образование: он хорошо знал афоризмы, выполнял все положения Присяги и долгое время учился на острове Кос священному искусству Асклепиадов, учеников и последователей Гиппократа. Капитан приграничной стражи не мог безнаказанно его унижать. Кроме того, он был не в духе: солдаты разбудили его в неверный час сумрачного рассвета, чтобы прямо посреди улицы провести осмотр тела юноши, которого принесли на носилках с горы Ликабетт, без сомнения, с тем, чтобы составить какой-то отчет; но он, Асхил, и это все знают, врачует не мертвых, а живых, и он считал это недостойное занятие унизительным для своей профессии. Он приподнял руки истерзанного тела, таща за собой гриву кровавой слизи, которую его раб поспешил отереть тряпицей, смоченной свяченой водой. Он дважды прочистил горло перед тем, как начать, и сказал:

– Волки. Вероятно, на него напала голодная стая. Укусы, царапины от когтей… У него нет сердца. Оно вырвано. Впадина теплого гумора влаги почти пуста…

Длинноволосый говор пробежал по губам толпы.

– Слышал, Гемодор, – прошептал один человек другому. – Волки.

– Нужно что-то делать, – ответил его собеседник. – Надо обсудить это на Собрании…

– Матери уже сообщили, – объявил капитан, подавляя перешептывание силой своего голоса. – Я не хотел рассказывать ей подробности; она знает лишь, что се сын мертв. И она не увидит тела, пока не прибудет Дамин из Клазобиопа: теперь он единственный мужчина в семье, ему и решать, что делать. – Он говорил зычным голосом, привыкшим к командам и послушанию, расставив ноги и упершись кулаками в складки туники. Казалось, что он обращается к солдатам, хотя было очевидно, что всеобщее внимание простого сброда ему по душе. – Ну а наше дело сделано!

И он обернулся к толпе, чтобы добавить:

– Ну-ка, граждане, по домам! Больше тут смотреть нечего! Спите дальше, если сможете… Ночь еще не кончилась!

Как густая копна волос, растрепанная капризным ветром, в которой все волосы колышутся в разные стороны, растеклась скромная толпа, расходясь группками и поодиночке, обсуждая ужасное происшествие или молча.

– Да, Гемодор, волков на Ликабетте тьма. Я слышал, они напали на нескольких крестьян…

– А теперь… бедняга эфеб! Надо поговорить об этом на Собрании…

Когда все начали расходиться, один низенький и очень толстый мужчина не сдвинулся с места. Он стоял в ногах трупа, разглядывая его миролюбивым взглядом из-под полуприкрытых век, и его полное, но приятное лицо не выражало никаких эмоций. Казалось, он заснул стоя: расходящиеся зеваки обходили его стороной, не гладя, как будто это была колонна или камень. Один из солдат подошел и потянул его за плащ:

– Иди домой, гражданин. Слышал, что сказал капитан?

Мужчина не откликнулся. Он смотрел в одну сторону, поглаживая хорошо подстриженную серебристую бородку толстыми пальцами. Подумав, что он глух, солдат слегка подтолкнул его и повысил голос:

– Эй, я с тобой разговариваю! Что, не слышал, что сказал капитан? Иди домой!

– Простите, – произнес мужчина так, как будто вмешательство солдата его нимало не беспокоило. – Я уже ухожу.

– Что уставился?

Мужчина дважды моргнул и отвел глаза от тела, которое уже накрывал плащом другой солдат.

– Ничего, – сказал он. – Задумался.

– Ну так думай у себя в кровати.

– Ты прав, – согласился мужчина. Казалось, он очнулся от краткого сна. Он оглянулся по сторонам и медленно удалился.

Все любопытные уже разошлись, и Асхил, разговаривавший о чем-то с капитаном охраны, казалось, также был готов ретироваться, как только ему позволит собеседник. Даже старик Кандал, еще изогнутый от боли и стонущий, уползал на четвереньках, подгоняемый ударами солдат, в поисках какого-нибудь темного уголка, где можно было бы провести ночь, видя в снах свое безумие; длинная белая грива его оживала на ветру, путалась вдоль спины и тут же вздымалась неровной горой снежных волос, белоснежным хохлом, волнуемым ветром. В небе над правильными линиями Парфенона развевалась облачная копна волос Ночи. Окаймленная серебром, она лениво распускала свои кольца, как медлительные локоны юной девы.[2]


Но полный мужчина, которого, как показалось, пробудил ото сна солдат, не затерялся в путаных прядях городских улиц, как остальные зеваки, а нерешительно, как будто колеблясь, медленным шагом обошел небольшую площадь, направляясь к дому, откуда раньше вышел капитан охраны и откуда сейчас ясно доносились скорбные стенания. Дом этот даже в обессилевшем сумраке ночи говорил об определенном достатке живущей в нем семьи: он был просторным, имел два этажа, и перед ним, за низкой оградой, рос большой сад. Входные двери, к которым вело несколько ступеней, были двустворчатыми, и вокруг них вздымались дорические колонны. Двери были открыты. На ступеньках при свете укрепленного на стене факела сидел мальчик.

Когда мужчина подошел к дому, из дверей, спотыкаясь, показался старик. На нем была серая туника раба, и сначала по его движениям мужчина решил, что он пьян или разбит параличом, но потом заметил, что он горько плачет. Старик даже не взглянул на него и, закрывая лицо грязными руками, прошел вслепую в сад к маленькой статуе Гермеса-покровителя, бормоча бессвязные фразы, среди которых временами можно было различить «Ах, госпожа!..» или «О, несчастье!..» Мужчина отвел от него взгляд и обратился к мальчику, все еще сидевшему на ступенях, скрестив маленькие руки и наблюдавшему за ним без малейшего признака застенчивости.

– Служишь здесь? – спросил он, показывая парнишке заржавленный диск обола.

– Служу. Но мог бы служить и у тебя.

Мужчину удивила быстрота ответа и вызывающе звонкий голос. Он прикинул, что мальчишке, должно быть, не больше десяти. На лбу у него была повязана тряпица, едва скрывавшая беспорядок его русых, нет, даже не русых, а медовых кудрей, хотя было сложно определить точный оттенок его волос при свете факела. Судя по его маленькому и бледному лицу, он не был родом ни из Лидии, ни из Финикии, скорее он был северянином, возможно, из Фракии; его лицо с низким наморщенным лбом и асимметричной улыбкой светилось умом. На нем была только серая туника раба, но казалось, что, несмотря на наготу рук и ног, он не испытывал холода. Он ловко поймал обол, спрятал в складках туники и снова уселся, болтая босыми ногами.

– Пока мне нужна только одна твоя услуга, – сказал мужчина. – Доложи обо мне госпоже.

– Госпожа никого не принимает. Высокий солдат, капитан стражи, пришел к ней и сказал, что се сын погиб. Теперь она кричит, и рвет на себе волосы, и посылает проклятия богам.

И как будто в доказательство его слов из глубины дома вдруг послышался долгий вопль нескольких голосов.

– Это ее рабыни, – не моргнув глазом пояснил мальчик. Мужчина сказал:

– Послушай. Я знавал мужа твоей госпожи…

– Он был предателем, – прервал его мальчик. – И давно уже погиб, приговоренный к смертной казни.

– Да, он погиб, приговоренный к смертной казни. Но твоя госпожа хорошо меня знает, и раз уж я здесь, мне хотелось бы принести ей соболезнования. – И он достал из туники еще один обол, который перешел из рук в руки так же быстро, как предыдущий. – Иди и скажи, что к ней пришел Гераклес Понтор. Если она не захочет меня видеть, я уйду. Но сначала пойди и доложи.

– Хорошо. Но если она не примет тебя, мне придется вернуть тебе оболы?

– Нет. Они твои. Зато если она меня примет, ты получишь еще один.

Мальчик вскочил одним прыжком.

– Клянусь Аполлоном, ты умеешь заключать сделки! – И он исчез в сумраке крыльца.

Спутанные пряди облаков в ночном небе почти не изменились за то время, пока Гераклес ждал ответа. Наконец медовые волосы мальчика вновь появились в темноте.

– Давай третий обол, – улыбнулся он.

Внутри дома коридоры были связаны друг с другом каменными арками, похожими на разинутые пасти, и образовывали темный лабиринт. Мальчик остановился в одном из сумрачных коридоров, чтобы вставить в пасть крюка факел, которым он освещал дорогу: крюк был слишком высоко, и, хотя маленький раб не просил о помощи, а тянулся на носочках, стараясь достать его, Гераклес взял факел и мягко просунул его в железное кольцо.

– Благодарю тебя, – сказал мальчик. – Я еще маловат.

– Скоро подрастешь.

Сквозь стены просачивались всхлипывания, стоны, болезненные возгласы невидимых ртов. Похоже было, что плачут все обитатели этого дома одновременно. Мальчик, чьего лица Гераклес не видел, потому что, маленький и беззащитный, он шел впереди, как овца, бредущая в черную пасть какого-то огромного черного зверя, казалось, тоже вдруг поддался общему настроению.

– Мы все любили молодого господина, – сказал он, не оборачиваясь и не замедляя ход. – Он был очень добрым. – И мальчик вздохнул, или всхлипнул, или шмыгнул носом, так что Гераклес на мгновение засомневался, не плачет ли он. – Молодой господин приказывал пороть нас, только когда мы делали что-то очень плохое, а меня и старого Ифимаха вообще никогда не наказывал… Помнишь раба, который вышел из дома, когда ты пришел?

– Не очень.

– Это Ифимах. Он был педагогом, наставником нашего молодого господина, и новость очень потрясла его. – Понизив голос, он добавил: – Ифимах хороший человек, но немножко бестолковый. Я с ним лажу, да я со всеми лажу.

– Неудивительно. Они дошли до комнаты.

– Подожди здесь. Госпожа сейчас придет.

Комната была небольшой трапезной без окон, освещенной неровным светом ламп, расставленных на небольших выступах каменных балок. Украшением служили амфоры с широкими горлышками. Стояли там и два старых низеньких ложа, совсем не вызывавшие желания прилечь. Когда Гераклес остался один, пещерная темнота, непрерывные всхлипывания и затхлый воздух, плывущий как дыхание больного, начали тяготить его. Он подумал, что весь дом дышит смертью, как будто внутри его ежедневно отправляются долгие похоронные обряды. «Чем тут пахнет?» – задумался он. Женским плачем. Комната была полна влажным запахом скорбных женщин.

– Гераклес Понтор, ты ли это?

На пороге двери, ведущей во внутренние покои, показалась тень. Слабый свет ламп не позволял увидеть лицо, озаряя временами лишь губы. Так что в первую очередь Гераклес увидел рот Этис, который, открывшись, чтобы дать жизнь словам, обнажил черную впадину, будто пустую глазницу, казалось, смотревшую на него издали, как глаза нарисованных фигур.

– Давно ты не переступал порог моего скромного жилища, – произнес рот, не дожидаясь ответа. – Добро пожаловать.

– Спасибо.

– Твой голос… Я все еще помню его. И твое лицо. Но забвение приходит быстро, даже если бы мы виделись чаще…

– Не часто мы видимся, – ответил Гераклес.

– Ты прав: твой дом очень близко, но ты мужчина, а я женщина. У меня свое место, я – деспойна, одинокая хозяйка дома, а у тебя свое – ты мужчина, выступаешь на Агоре и в Собрании… Я всего лишь вдова. А ты вдовец. Мы оба выполняем свой долг как афиняне.

Рот закрылся, и бледные губы скривились в тонкую почти незаметную линию. Улыбка? Гераклесу было трудно решить. Сопровождая Этис, за ее тенью появились две рабыни; обе они рыдали, или всхлипывали, или просто тянули один прерывистый звук, как гобойщицы. «Нужно выносить ее жестокость, – подумал он, – потому что она только что потеряла единственного сына».

– Приношу мои соболезнования, – произнес он.

– Принимаю их.

– Прими мою помощь. В чем бы ты ни нуждалась.

Он тут же понял, что не нужно было уточнять: так он выходил за рамки визита, пытался сократить бесконечную дистанцию, свести все годы молчания в несколько слов. Рот открылся, как маленький, но опасный притаившийся зверек, который вдруг почуял добычу.

– Этим ты выполнил свои обязанности друга Мерагра, – сухо ответила она. – Можешь больше ничего не говорить.

– Дело не в дружбе с Мерагром… Я считаю это своим долгом.

– Ах, долгом… – На этот раз рот изогнулся в легкой усмешке. – Священным долгом, ясное дело. Ты говоришь как всегда, Гераклес Понтор!

Она шагнула вперед: осветилась пирамида носа, скулы, исчерченные свежими царапинами, и черные угли глаз. Она не так постарела, как ожидал Гераклес: в ней все еще был заметен, так ему показалось, след художника, сотворившего ее. Складки темного пеплума растекались на ее груди медленными волнами; левая рука скрывалась под шалью, правая цеплялась за ее конец, запахивая ее. Только в этой руке заметил Гераклес старость, как будто годы стекли с плеч, очернив кисти. Там, только там узловатые, искривленные пальцы выдавали старость Этис.

– Благодарю тебя за этот долг, – прошептала она, и в ее голосе впервые послышалась глубокая искренность, тронувшая его. – Как ты смог так быстро узнать?

– На улице был переполох, когда несли тело. Все соседи проснулись.

Послышался крик. Потом еще. Гераклес подумал, что они раздавались из закрытого рта Этис: как будто она стонала про себя, и все ее худое тело содрогалось от отзвука горловых стонов.

Но в этот момент крик в черных одеждах проник в комнату, оттолкнул служанок, пробежал на четвереньках от стены к стене и упал в углу, оглушая и извиваясь, будто в приступе священной болезни. В конце концов он перешел в нескончаемые рыдания.

– Элее пришлось намного хуже, – сказала Этис, извиняясь, как бы прося у Гераклеса прощения за поведение своей дочери. – Трамах был не только се братом; он был ее кириосом – законным защитником, единственным мужчиной, которого Элея знала и любила…

Этис повернулась к девушке. Та содрогалась в рыданиях, забившись в темный угол, словно хотела занимать как можно меньше места или слиться с тенями, как черная паутина, и поднимала руки к лицу; ее чересчур широко раскрытые глаза и рот превратились в три круга, закрывавшие все лицо. Этис сказала:

– Хватит, Элея. Ты же знаешь, что не должна покидать гинекей, тем более в таком состоянии. Так выражать боль перед гостем!.. Так не поступают достойные женщины! Возвращайся в свою комнату! – Но девушка лишь зарыдала сильнее. Этис воскликнула, поднимая руку: – Больше я приказывать не буду!

– Позвольте, госпожа, – взмолилась одна из рабынь и поспешно опустилась на колени рядом с Элесй, шепча ей слова, которые Гераклес не расслышал. Скоро рыдания перешли в невнятное бормотание.

Когда Гераклес вновь взглянул на Этис, он увидел, что она смотрит на него.

– Что произошло? – спросила Этис. – Капитан стражи сказал мне только, что один козопас нашел его мертвым недалеко от Ликабетта…

– Лекарь Асхил утверждает, что это были волки.

– Много же должно было быть волков, чтобы управиться с моим сыном!

«Да и с тобой тоже, благородная женщина!» – подумал он.

– Несомненно, их было много, – кивнул он.

Этис начала говорить неожиданно мягко, не обращаясь к Гераклесу, как бы читая в одиночестве молитву. На ее бледном угловатом лице снова засочилась кровь изо ртов красноватых царапин.

– Он ушел два дня назад. Я простилась с ним, как всегда, ни о чем не беспокоясь, ведь он уже был мужчиной и мог о себе позаботиться… «Я буду охотиться целый день, мама, – сказал он. – Набью для тебя суму перепелками и дроздами. Расставлю силки на зайцев…» Он собирался вернуться ночью. Не вернулся. Я хотела побранить его за задержку, но…

Рот ее вдруг раскрылся, будто готовый произнести огромное слово. На мгновение она так и застыла: напряженная челюсть, темный овал пасти, окаменевшей в тишине.[3] Затем она потихоньку закрыла его и прошептала:

– Но я не могу побранить Смерть… она не вернется в обличье моего сына, чтобы просить прощения… Мой любимый сынок!..

«Сама нежность в ней страшнее, чем рык героя Стентора», – в восхищении подумал Гераклес.

– Боги иногда несправедливы, – сказал он так, словно это было невинное замечание, но в глубине души он так и думал.

– Не упоминай о них, Гераклес… О, не упоминай бегов! – Рот Этис содрогался от гнева. – Это боги вцепились клыками в тело моего сына и смеялись, когда вырвали и сожрали его сердце, в упоении вдыхая теплый запах его крови! О, не упоминай при мне богов!..

Гераклесу почудилось, что Этис безуспешно старалась унять свой собственный голос, который громко стонал в ее глотке, заставляя умолкнуть все вокруг. Рабыни обернулись и глядели на нее; даже сама Элея умолкла и слушала мать со смертельным почтением.

– Зевс Кронид сломил в самом цвету последний дуб этого дома!.. Проклинаю богов и их бессмертный род!..

Раскрытые руки ее поднялись вверх в страшном, прямом, почти указующем жесте. Потом, медленно опустив их и понизив голос, она добавила с внезапным презрением:

– Лучшая хвала, на которую могут надеяться боги, – наше молчание!..

И это слово, «молчание», разбилось тройным воплем. Звук проник в уши Гераклеса и не покидал его на пути к выходу из этого мрачного дома: ритуальный тройной крик рабынь и Элей; их раскрытые, вывернутые рты, слившиеся в одну глотку, расколовшуюся на три разные, пронзительные, оглушительные ноты, извергали на три стороны погребальный рык пастей.[4]

## 2[5]

Рабыни подготовили тело Трамаха, сына вдовы Этис, как заведено: ужас рваных ран натерли мазями из лекифа; проворные пальцы рук вскользь прошлись по истерзанной коже, смазывая ее душистыми маслами и благовониями; тело, одетое в чистые одежды, завернули в тонкий покров плащаницы, оставив открытым лицо; челюсть туго подвязали, чтобы скрыть жуткий зевок смерти, а под маслянистый язык положили обол, предназначенный для оплаты услуг Харона. Затем ложе убрали миртом и жасмином и положили на него труп ногами к двери – целый день будет длиться бдение; серая тень небольшого Гермеса-покровителя стерегла останки. На входе в сад амфора с водой из храма – арданион – послужит знаком горя и очистит прощающихся с телом от встречи с неведомым. После полудня, когда стало звучать больше соболезнований, наемные плакальщицы затянули свои фальшивые песнопения. К вечеру вдоль садовой дорожки зазмеилась череда людей: каждый молча ждал во влажном холоде деревьев своей очереди, чтобы войти в дом, пройти перед телом и выразить соболезнования родственникам. Роль амфитриона выполнял Дамин из дема Клазобион, дядя Трамаха: он владел кораблями и серебряными шахтами в Лаурионе, и его присутствие привлекло многих. Тех же, кто пришел в память о Мерагре, отце Трамаха, осужденном и казненном за предательство демократии много лет назад, или в знак уважения к вдове Этис, унаследовавшей бесчестие своего мужа, было мало.

Гераклес Понтор пришел на заходе солнца, потому что он тоже решил принять участие в экфоре – траурном шествии, которое всегда проводилось ночью. С церемониальной медлительностью он вошел в темную прихожую, влажную и холодную, с маслянистым от запаха благовоний воздухом, обошел вокруг тела, следуя за извивающейся чередой посетителей, и молча обнял Дамина и Этис, закутанную в черный пеплум и шаль, покрывавшую голову на манер капюшона. Не было сказано ни слова. Его объятие было одним из многих. Среди ожидавших людей он смог различить некоторых знакомых и незнакомых: там были благородный Праксиной с сыном, прекрасным Анфисом, о котором говорили, что он был одним из лучших друзей Трамаха; были там Изифен и Эфиальт, два известных торговца, несомненно, пришедшие из-за Дамина; был, к удивлению Гераклеса, и Менехм, скульптор и поэт, как всегда, небрежно одетый, который нарушил правила и тихо заговорил с Этис. Наконец, на выходе, во влажной прохладе сада, ему почудилось, что он увидел коренастую фигуру Платона, ожидавшего среди посетителей, еще не зашедших в дом, и он заключил, что приход философа вызван памятью к давней дружбе с покойным Мерагром.

Траурная процессия, идущая к кладбищу по Панафинейской дороге, казалась огромной извивающейся тварью: в начале головы колебалось раскачивавшееся на плечах четверых рабов тело; за ним шли ближайшие родственники – Дамин, Этис и Элея, – погруженные в скорбное молчание, гобойщики, юноши в черных туниках, ожидающие начала ритуала, чтобы заиграть; и наконец, белые пеплумы четырех плакальщиц. Тело твари составляли друзья и знакомые семьи, шагавшие двумя рядами.

Процессия вышла из Города через Дипилонские ворота и двинулась по Священной дороге, вдали от света жилищ, во влажной и холодной ночной дымке. Камни Керамика изгибались и подрагивали в свете факелов; свет то и дело выхватывал фигуры богов и героев, покрытые мягкой смазкой ночной росы, надписи на высоких стелах, украшенных волнистыми силуэтами, и строгие урны, увитые ползучим плющом. Рабы осторожно опустили тело на погребальную поленницу. Гобойщики запустили в воздух извилистые трели своих инструментов; плакальщицы танцевальным движением разорвали свои одежды и затянули колеблющийся холод песнопений. Начались возлияния в честь богов умерших. Присутствующие разошлись, чтобы наблюдать за ритуалом: Гераклес устроился поблизости от огромной статуи Персея; отрубленная голова Медузы, которую герой держал за змеиные волосы, была как раз на уровне его лица и, казалось, глядела на него вытаращенными глазами. Кончились песнопения, прозвучали последние слова, и золотистые головы четырех факелов прикоснулись к краю поленницы: многоголовый Огонь, извиваясь, взметнулся, и его многочисленные языки всколыхнули холодный и влажный воздух Ночи.[6]


Мужчина постучал в дверь несколько раз. Никто не ответил, и он снова постучал. На темном афинском небе зашевелились многоголовые облака.

Наконец дверь открылась, и за ней показалось бледное лицо, лишенное черт, закутанное в длинный черный саван. Смутившись, почти испугавшись, мужчина запнулся и пробормотал:

– Я хочу видеть Гераклеса Понтора, которого называют Разгадывателем загадок.

Темная фигура тихо отскользнула в тень, и, все еще в нерешительности, мужчина вошел в дом. Снаружи продолжал громыхать гром.

Усевшись у стола в своей небольшой комнатке, Гсраклес Понтор отложил свиток и отрешенно сосредоточился на большой извилистой трещине, которая спускалась с потолка до середины передней стены, когда вдруг дверь мягко распахнулась и на пороге показалась Понсика.

– Ко мне пришли, – произнес Гераклес, читая гармоничные волнистые движения узких ладоней и подвижных пальцев своей скрытой маской рабыни. – Мужчина. Хочет видеть меня. – Руки колыхались одновременно, десять голов пальцев разговаривали в пространстве. – Хорошо, впусти его.

Мужчина был высок и худ. Он кутался в скромный шерстяной плащ, пропитавшийся маслянистой чешуей ночной росы. Его хорошо очерченную голову увенчивала блестящая лысина, а на подбородке красовалась аккуратно подстриженная белая борода. Глаза его горели, но морщины вокруг них выдавали годы и усталость. Когда Понсика удалилась не говоря ни слова, вновь прибывший, не сводивший с нее глаз от удивления, обратился к Гераклесу:

– Правду ли говорят о тебе?

– А что обо мне говорят?

– Что Разгадыватели загадок умеют читать по лицам людей и по внешнему виду предметов так, будто это исписанный папирус. Что они знают язык притворства и умеют переводить его. Не из-за этого ли твоя рабыня прячет лицо под безжизненной маской?

Гераклес, поднявшийся за вазой с фруктами и кратером вина, усмехнулся и сказал:

– Видит Зевс, не мне перечить молве, но моя рабыня скрывает свое лицо скорее ради моего, а не ради своего спокойствия: лидийские разбойники похитили ее в младенчестве и во время одной из ночных попоек повеселились, покрыв ей ожогами лицо и вырвав язычок… Угощайся фруктами, если хочешь… Похоже, один из разбойников сжалился над ней или увидел возможность нажиться и удочерил се. А потом продал в рабство прислуживать у господ. Я купил ее на рынке два года назад. Она мне нравится: молчалива, как кошка, и трудолюбива, как собака, но черты ее лица мне неприятны…

– Понимаю, – сказал мужчина. – Тебе жаль ее…

– О нет, дело не в этом, – ответил Гераклес. – Они отвлекают меня. Слишком часто глаза мои соблазняет сложность окружающего: перед твоим приходом, к примеру, я сосредоточенно разглядывал эту интереснейшую щель в стене, се русло и притоки, ее исток… Так вот: лицо моей рабыни – бесконечный закрученный узел трещин, постоянная загадка для моего ненасытного взгляда, поэтому я решил спрятать его и заставил ее носить эту лишенную человеческих черт маску. Мне нравится окружать себя простыми вещами: прямоугольником стола, кругами кубков… простыми формами. Работа же моя, напротив, состоит в разгадывании сложного. Но будь добр, присаживайся… Вот фрукты, особенно хороши свежие смоквы. Я обожаю смоквы, а ты? Могу еще предложить чашу неразбавленного вина…

Мужчина, слушавший спокойные слова Гераклеса со все возраставшим удивлением, медленно опустился на ложе. На стене появился правильный круг тени, отбрасываемой его лысой головой при свете небольшой масляной лампы, стоявшей на столе. Тень от головы Гераклеса – толстого основания конуса с коротким пухом волос, серебрящимся на верхушке, – доставала почти до потолка.

– Спасибо. Пока я воспользуюсь ложем, – сказал мужчина.

Гераклес пожал плечами, сдвинул со стола листы папируса, придвинул вазу с фруктами, сел и взял смокву.

– Чем я могу тебе помочь? – любезно спросил он. Вдалеке раздался оглушительный гром. Помолчав, мужчина сказал:

– Даже не знаю. Я слышал, ты разгадываешь загадки. Хочу загадать тебе одну из них.

– Покажи мне ее, – ответил Гераклес.

– Что?

– Покажи мне загадку. Я разгадываю только те загадки, которые могу рассмотреть. Это текст? Предмет?…

Мужчина опять принял удивленный вид: сморщенный лоб, полуоткрытые губы, в то время как Гераклес аккуратно откусывал головку смоквы.[7]

– Нет, ничего подобного, – медленно сказал он. – Загадка, с которой я пришел к тебе, была, но теперь исчезла. Это воспоминание. Или идея воспоминания.

– Как же мне разгадать такую загадку? – усмехнулся Гераклес. – Я могу перевести лишь то, что могут прочесть мои глаза. Дальше слов я не иду…

Мужчина с вызывающим упорством смотрел на него.

– За словами всегда скрываются идеи, даже если их не видно, – произнес он, – и только они и важны.[8] – Круглая тень опустилась, когда он наклонил голову. – По крайней мере мы верим в независимое существование Идей. Представлюсь: меня зовут Диагор, я из дема Медонт, преподаю философию и геометрию в школе в садах Академа. Ну, знаешь… которую называют Академией. В школе, которой руководит Платон.

Гераклес тряхнул головой в знак согласия.

– Я слышал об Академии и немного знаю Платона, – сказал он. – Хотя должен признать, что в последнее время нечасто вижу его…

– Неудивительно, – откликнулся Диагор. – Он очень поглощен составлением новой книги, «Диалога об идеальном правлении». Но я пришел говорить не о нем, а об… об одном из моих учеников: Трамахе, сыне вдовы Этис, юноше, которого несколько дней назад загрызли волки… Ты знаешь, о ком я говорю?

Мясистое лицо Гераклеса, наполовину освещенное светом лампы, было непроницаемо. «А, так Трамах учился в Академии, – подумал он. – Вот почему Платон пришел к Этис с соболезнованиями». Он снова кивнул и сказал:

– Я знаком с его семьей, но не знал, что Трамах учился в Академии…

– Учился, – ответил Диагор. – И хорошо учился.

Сплетя головки своих толстых пальцев, Гераклес сказал:

– И загадка, которую ты принес мне, связана с Трамахом…

– Вплотную, – подтвердил философ.

На минуту Гераклес задумался. Затем шевельнул рукой.

– Хорошо. Расскажи как можно лучше, и посмотрим. Взгляд Диагора Медонтского затерялся в заостренном контуре головки пламени, пирамидкой возвышавшейся над фитилем лампы, в то время как с губ его стекали слова:

– Я был его ментором и гордился им. У Трамаха были все благородные качества, которых Платон требует от тех, кто хочет стать правителем города: он был так красив, как бывает лишь благословленный богами; умел спорить с умом; его вопросы всегда попадали в точку; поведение было примерным; дух его вибрировал в гармонии с музыкой, а стройное тело было подчеркнуто гимнастическими упражнениями… Скоро он должен был достичь совершеннолетия, ему не терпелось служить Афинам в армии. Хоть мне и жаль было думать, что скоро он покинет Академию, сердце мое радовалось, зная, что его душа уже узнала все, чему я мог научить его, и была вполне готова познать жизнь…

Диагор замолчал. Взгляд его неотрывно следовал за тихим колебанием пламени. Он продолжил устало:

– И тогда, примерно месяц тому назад, я начал замечать, что с ним творится что-то странное… Он выглядел озабоченным. Пропала сосредоточенность на уроках, наоборот: в стороне от своих товарищей, прислонившись к самой дальней от доски стене, он был безразличен к лесу из рук, которые вздымались, как головы на длинных шеях, когда я задавал какой-нибудь вопрос, будто бы мудрость перестала интересовать его… Вначале я не хотел придавать значения такому поведению: ты же знаешь, в этом возрасте много проблем, и они быстро возникают и бесследно исчезают. Но его безразличие не проходило. И даже усилилось. Он часто уходил с уроков, не появлялся в гимнасии… Некоторые из его товарищей тоже заметили эту перемену, но не знали, чем объяснить ее. Может, он был болен? Я решил поговорить с ним по душам… хоть и считал еще, что проблема его будет незначительной… возможно, любовной… ну, ты понимаешь… в этом возрасте такое часто случается… – Гераклес с удивлением заметил, что Диагор покраснел, как подросток. Перед тем, как продолжить, он сглотнул слюну: – Однажды вечером, на перемене, я нашел его в саду, в одиночестве, около статуи Сфинкса…


Мальчик стоял среди деревьев удивительно тихо. Казалось, он рассматривал каменную женскую голову с львиным телом и орлиными крыльями, но его длительная неподвижность, так похожая на неподвижность статуи, говорила о том, что мысли его витали очень далеко отсюда. Мужчина застал его в такой позе: он стоял, прижав руки к телу, слегка наклонив голову, держа пятки вместе. Вечер был холодный, но на мальчике была лишь легкая, короткая, как спартанские хитоны, туника, развевавшаяся на ветру и открывавшая его обнаженные руки и белые ноги. Каштановые волосы его были перевязаны лентой. На ногах были красивые кожаные сандалии. Заинтригованный мужчина приблизился, но в это время мальчик заметил его присутствие и обернулся.

– А, учитель Диагор. Вы здесь…

И он развернулся, чтобы уйти. Но мужчина сказал:

– Постой, Трамах. Я как раз хотел поговорить с тобой наедине.

Мальчик остановился спиной к нему (две голые белые лопатки) и медленно обернулся. Мужчина заметил скованность его мягких очертаний и, пытаясь показаться дружелюбным, улыбнулся, чтобы успокоить его. Он сказал:

– Ты не замерз? Тут холодно, а ты почти раздет…

– Я не замечаю холода, учитель Диагор.

Мужчина ласково провел рукой по волнистому контуру мускулов левой руки своего воспитанника.

– Ты уверен? Кожа у тебя ледяная, бедняжка… и ты, кажется, дрожишь.

Он подошел еще ближе с уверенностью, которую ему придавала привязанность к ученику, и мягким, почти материнским движением пальцев отвел каштановые пряди, сбившиеся на его лбу. Он еще раз подивился прелести этого безупречного лица, красоте медового цвета глаз, которые, моргая, уставились на него. И сказал:

– Послушай, сынок: мы с твоими товарищами заметили, что с тобой что-то происходит. Последнее время ты сам на себя не похож…

– Нет, учитель, я…

– Послушай, – мягко перебил его мужчина и провел рукой по правильному полукругу лица мальчика, осторожно беря его за подбородок, как берут чашу из чистого золота. – Ты мой лучший ученик, и учитель очень хорошо знает своего лучшего ученика. Уже почти месяц кажется, что тебя ничего не интересует, ты не участвуешь в учебных диалогах… Погоди, не перебивай меня… Ты отдалился от товарищей, Трамах… Ясно, что с тобой что-то происходит, сынок. Только скажи мне что, и, клянусь богами, я помогу тебе, сил у меня немало. Я никому не скажу, если не хочешь. Даю слово. Но доверься мне…

Широко, возможно, даже чересчур широко раскрытые карие глаза мальчика неотрывно смотрели в глаза мужчины. На миг воцарилось молчание и тишина. Потом мальчик медленно пошевелил розовыми губами, влажными и прохладными, будто собираясь заговорить, но ничего не произнес. Его глаза были расширены, навыкате, похожие на маленькие головки слоновой кости с огромными черными зрачками. Мужчина заметил нечто странное в этих глазах и так погрузился в их созерцание, что почти не заметил, как мальчик, не отводя взгляд, отступил на несколько шагов назад, белое тело его было все таким же застывшим, губы плотно сжаты…

Еще долго после того, как мальчик убежал, мужчина стоял неподвижно.

* * *

– Он был до смерти напуган, – произнес Диагор после долгого молчания.

Гераклес взял из вазы еще одну смокву. Вдалеке, похожий на извилистые вибрации хвоста гремучей змеи, взвился гром.

– Откуда ты знаешь? Это он так сказал?

– Нет. Я ведь сказал уже, что он убежал, а я не мог выговорить ни слова, в таком смущении я был… Но хоть у меня и нет твоего умения читать по лицам людей, я слишком часто видел страх и думаю, что могу узнать его. Ужас Трамаха был страшнее всего виденного мною. Он переполнял его взгляд. Поняв это, я не знал, что делать. Будто бы… будто бы его глаза самим своим испугом обратили меня в камень. Когда я оглянулся, его уже не было. Больше я его не видел. На следующий день один из его друзей сказал мне, что он отправился на охоту. Я немного удивился, потому что душевное состояние, которое я заметил у него накануне, не очень подходит для подобных развлечений, но…

– Кто сказал тебе, что он ушел на охоту? – прервал его Гераклес, беря головку одной из многочисленных смокв, которые вздымались над краем вазы.

– Эвний, один из лучших его друзей. Вторым другом был Анфис, сын Праксиноя…

– Они тоже учатся в Академии?

– Да.

– Хорошо. Продолжай, пожалуйста.

Диагор провел рукой по лицу (на тени на стене пресмыкающееся животное проползло по маслянистой поверхности шара) и сказал:

– В тот же день я захотел поговорить с Анфисом и Эвнием. Я нашел их в гимнастическом зале…


Вздымающиеся, змеящиеся кисти рук, играющие с дождем мелких чешуек; стройные, влажные руки; многоголосый смех, игривые замечания, прерываемые шумом воды, сжатые веки, поднятые головы; толчок – и разливается новое эхо хохота. Взгляд сверху наводил на мысль о цветке, сложенном из тел подростков или из одного многоголового тела; руки – как извивающиеся лепестки; пар ласкает блестящую, как от масла, множащуюся наготу; влажный язык воды скользит из пасти желоба; движения… колеблющиеся жесты цветка из плоти… Вдруг тяжелое дыхание пара затуманивает наш взгляд.[9]

Клубы пара снова развеиваются: можно различить маленькую комнату – раздевальню, судя по множеству развешенных по выбеленным стенам туник и плащей, – и несколько более или менее раздетых юношеских тел, одно из которых лежит на животе на кушетке без малейших признаков одежды, и по нему жадно пробегают смуглые руки, которые, скользя, массируют ему мышцы. Слышны взрывы смеха: подростки шутят после душа. Шипение пара из кипящих котлов постепенно стихает. Входной занавес отодвигается, и смех смолкает. Высокий сухопарый человек с блестящей лысиной и аккуратно подстриженной бородой приветствует подростков, которые поспешно отвечают ему. Мужчина говорит; подростки слушают его слова, стараясь не отрываться от своих занятий: они продолжают раздеваться или одеваться, растирают длинными полотенцами свои красиво вылепленные тела или натирают маслянистыми мазями волны мускулов.

Мужчина главным образом обращается к двум юношам: один из них длинноволос и румян, он нагнулся к полу, завязывая сандалии; другой – обнаженный эфеб, которому массируют мышцы, лицо его – теперь оно видно и нам – совершенно прекрасно.

Комната, как тело, источает жар. Вновь вихрь тумана змеится перед нашими глазами, и картина исчезает.


– Я спросил их о Трамахе, – пояснил Диагор. – Сначала они не совсем понимали, чего я от них хочу, но оба признали, что друг их изменился, хоть и не знали, по какой причине. Тогда Лисил, другой ученик, который случайно оказался рядом, сообщил мне невероятную подробность: в последние месяцы Трамах тайно посещал одну гетеру в Пирсе, по имени Ясинтра. «Может, это из-за нее он изменился, учитель», – насмешливо добавил он. Анфис с Эвнием тоже нехотя подтвердили существование этой связи. Я был поражен и в какой-то степени огорчен, но в то же время испытал большое облегчение: принимая во внимание благородное воспитание, полученное Трамахом, меня, несомненно, тревожило, что мой ученик скрыл от меня свои постыдные визиты к портовой шлюхе, но если проблема сводилась только к этому, подумал я, бояться нечего. Я решил снова поговорить с ним в более благоприятной обстановке и логическими доводами объяснить ему, что дух его заблуждался…

Диагор умолк. Гераклес Понтор зажег еще одну настенную лампу, и тени голов умножились: конусообразные двойники головы Гераклеса двигались на глиняной стене, а шары Диагора задумчиво застыли, искаженные асимметрией белых волос, разбросанных на затылке, и ровно подстриженной бородой. Голос Диагор, казалось, неожиданно осип, когда он продолжил свой рассказ:

– Но затем… в ту самую ночь, на рассвете, солдаты приграничной стражи постучались ко мне в дверь… Какой-то пастух нашел его тело в лесу, у Ликабетта, и сообщил патрулю… Его опознали, а так как в его доме нет мужчин, кому можно было бы сообщить эту новость, а его дяди Дамина нет в Городе, позвали меня…

Он снова умолк. Была слышна далекая гроза и тихий звук от обезглавливания еще одной смоквы. Лицо Диагора исказилось, будто каждое слово требовало от него необычайных усилий. Он сказал:

– Как это ни странно, я чувствовал себя виноватым… Если бы в тот вечер я смог завоевать его доверие, если бы добился, чтобы он сказал, что с ним происходило… может быть, он не пошел бы на охоту… и все еще был бы жив. – Он поднял глаза к своему толстому собеседнику, слушавшему его, так мирно умостившись на стуле, будто он вот-вот собирался заснуть. – Должен признаться, я провел два ужасных дня в мыслях о том, что Трамах отправился на свою жуткую охоту, чтобы бежать от меня и моей неуклюжести… Так что сегодня вечером я принял решение: я хочу знать, что с ним происходило, что так страшило его и мог ли я каким-то образом помочь ему… За этим я и пришел к тебе. В Афинах говорят, что для того, чтобы узнать будущее, нужно идти к Дельфийскому оракулу, а чтобы узнать прошлое, достаточно нанять Разгадывателя загадок…

– Глупости! – воскликнул вдруг Гераклес.

Его неожиданная реакция чуть не испугала Диагора: Гераклес вскочил, увлекая за собой все тени от своей головы, и заходил взад и вперед по влажной и холодной комнате, поглаживая толстыми пальцами одну из маслянистых смокв, которую он только что взял из вазы. Он продолжил так же возбужденно:

– Я не разгадываю прошлого, которого не могу увидеть: мне нужен какой-нибудь текст, предмет, лицо – что-то, что я могу увидеть, а ты говоришь мне о воспоминаниях, впечатлениях… твоих умозаключениях! Как я могу руководствоваться ими?… Ты говоришь, что в течение месяца твой ученик казался взволнованным, но что значит это слово?… – Он резко вскинул руку. – За минуту до твоего появления в этой комнате меня тоже можно было назвать взволнованным созерцанием щели в стене!.. Потом говоришь, что в его глазах ты видел ужас… Ужас!.. А я спрашиваю тебя: что, ужас был написан в его зрачках ионическими буквами? Или страх – это слово, начертанное на нашем лбу? Или он нарисован, как щель на стене? Тысячи чувств могут вызвать взгляд, который ты приписал только ужасу!..

Диагор, несколько смутясь, возразил:

– Я знаю, что видел. Трамах был напуган.

– Ты знаешь, что, как ты думаешь, ты видел, – уточнил Гераклес. – Знать истину – означает знать, насколько мы можем познать ее.

– Подобного мнения был Сократ, учитель Платона, – признал Диагор. – Он говорил, что знает лишь, что ничего не знает, и, в общем, все мы согласны с такой точкой зрения. Но у нашего мозга тоже есть глаза, и ими мы можем видеть то, чего плотские глаза не видят…

– Вот как? – усомнился Гераклес. – Тогда скажи мне, что ты здесь видишь?

Он быстро поднял руку и поднес ее к лицу Диагора: из его толстых пальцев выдавалась какая-то зеленая маслянистая головка.

– Смокву, – сказал Диагор, помолчав от удивления.

– Самую обыкновенную смокву?

– Да. Кажется, она цела. Цвет обычен. Это самая обыкновенная смоква.

– Вот! Вот в чем разница между нами! – победно провозгласил Гераклес. – Глядя на ту же смокву, я скажу, что она кажется самой обыкновенной смоквой. Возможно, я даже скажу, что весьма вероятно, что это самая обыкновенная смоква, но дальше я не пойду. Если я хочу узнать побольше, мне придется раскрыть ее… как я и сделал с этой смоквой, пока ты говорил…

Он осторожно разделил две половинки смоквы, которые держал сжатыми: одним извилистым движением многочисленные крохотные головки гневно взметнулись в середине плода, извиваясь и слегка шипя. Диагор брезгливо скривился. Гераклес добавил:

– А когда я раскрываю се… я гораздо меньше, чем ты удивлен, если открывшаяся истина отличается от ожидаемой!

Он снова соединил половинки смоквы и положил се на стол. И тут Разгадыватель продолжил уже гораздо более спокойным тоном, которым он начал беседу:

– Я лично выбираю их в лавке одного метека на Агоре: он человек хороший и, поверь мне, почти никогда не обманывает меня, потому что знает, что по части смокв я дока. Но иногда природа играет с нами злые шутки…

Диагор вновь покраснел. Он воскликнул:

– Ты принимаешь предложенную работу или будешь и дальше разглагольствовать о смоквах?

– Пойми меня, я не могу принять такую работу… – Разгадыватель взял кратер и налил в одну из чаш густого неразбавленного вина. – Это все равно что предать самого себя. Что ты поведал мне? Только предположения… и даже не мои, а твои… – Он покачал головой. – Невозможно. Хочешь вина?

Но Диагор уже встал, прямой, как ствол. На щеках его горел румянец.

– Нет, я не хочу вина. И не буду больше отнимать у тебя время. Я знаю, что ошибся, избрав тебя. Прости. Ты выполнил свой долг, отвергнув мою просьбу, а я выполнил свой, рассказав тебе все. Доброй ночи…

– Подожди, – с показным безразличием сказал Гераклес, как будто Диагор что-то забыл. – Я сказал, что не могу взяться за твою работу, но если ты захочешь заплатить за мою собственную работу, я приму твои деньги…

– Что это за шутки?

Головки глаз Гераклеса сыпали многочисленными насмешливыми искрами, будто и в самом деле все сказанное ранее было только огромной шуткой. Он пояснил:

– В ночь, когда солдаты принесли тело Трамаха, сумасшедший старик Кандал всех перебудил в моем квартале. Как и все остальные, я вышел узнать, что происходит, и смог увидеть его тело. Его осматривал медик, некий Асхил, но этот невежа не способен видеть дальше собственной бороды… Я же смог увидеть нечто, что показалось мне интересным. Я уже не думал об этом, но твоя просьба напомнила мне обо всем… – Задумавшись, он взъерошил свою бороду. Затем, будто приняв внезапное решение, воскликнул: – Да, Диагор, я принимаю задачу и постараюсь решить загадку твоего ученика, но не на основе того, что, как ты думаешь, ты видел при разговоре с ним, а на основе того, что я на самом деле видел, разглядывая его тело!

Ни один из многочисленных вопросов, роившихся в голове Диагора, не получил ответа от Разгадывателя, он лишь добавил;

– Не будем говорить о смокве, не открыв се. Думаю, лучше сейчас больше ничего не говорить тебе, ведь я могу ошибаться. Но доверься мне, Диагор: если решится моя загадка, скорее всего и твоя будет решена. Если не возражаешь, перейдем к вопросу о вознаграждении…

Противопоставив многоголовые аргументы в денежном вопросе, они достигли соглашения. Затем Гераклес сообщил, что начнет расследование на следующий день: он отправится в Пирей искать гетеру, с которой встречался Трамах.

– Можно я пойду с тобой? – перебил Диагор.

И пока Разгадыватель удивленно таращился на него, Диагор прибавил:

– Я знаю, что это ни к чему, но мне бы хотелось пойти. Я хочу помочь. Для меня это все равно что думать, что я чем-то еще моГу помочь Трамаху. Обещаю слушаться тебя во всем.

Гераклес Понтор пожал плечами и усмехнулся:

– Добро. Поскольку платишь все равно ты, Диагор, Почему бы тебя не нанять?…

И в этот миг многочисленные змеи, свернувшиеся у его ног, вскинули свои чешуйчатые головы и в гневе выплюнули маслянистые языки.[10]

## 3[11]

Пожалуй, пора ненадолго прервать стремительное течение этого рассказа, чтобы быстро описать его главных героев: Гераклеса, сына Фриниха, из дема Понтор, и Диагора, сына Ямпсака, из дема Медонт. Кто были они? Кем они себя считали? Кем считали их другие?

О Гераклесе следует сказать, что…[12]

О Диагоре…[13]

И раз читатель уже знаком с этими подробностями жизни наших героев, мы немедля продолжим повествование о том, что случилось в портовом городе Пирее, куда отправились Гераклес и Диагор в поисках гетеры Ясинтры.


Они искали ее в узеньких улочках, по которым живо тек запах моря; в темных проемах распахнутых дверей; тут и там, в небольших группках молчаливых женщин, улыбавшихся, завидев их, и мгновенно становившихся серьезными, услыхав их вопросы; наверху и внизу, на холмах и склонах, тонущих в океане; на углах, где в тихом ожидании стояли тени – женщины или мужчины. Они расспрашивали о ней не по возрасту накрашенных старух, чьи непроницаемые бронзовые лица, покрытые белилами, казались такими же древними, как стены домов; вкладывали оболы в дрожащие, сморщенные, как папирус, руки; слышали перезвон золотых браслетов, когда руки вздымались, чтобы указать им дорогу или нужного человека: спроси у Копсиаса, Мелита точно знает, может, в доме у Талии, Амфитрит тоже ищет ее, Эо дольше меня живет в этом квартале, Клито лучше ее знает, я не Талия, я Меропис. Глаза же их были всегда полуприкрыты веками, затемненными слоем краски, всегда быстры и неугомонны – эти глаза, опушенные черными ресницами, в окружении желто-шафранных, золотисто-рыжих или светло-бежевых линий, эти женские глаза были всегда стремительны, будто бы только свободой взгляда обладали женщины, будто бы только в черноте зрачков, искрящихся… от насмешки? страсти? ненависти? – они были царицами, в то время как их неподвижные губы, непроницаемые лица, короткие реплики скрывали их мысли; одни глаза – быстрые, проницательные, ужасные.

Вечер неумолимо проносился над обоими мужчинами. Наконец, быстро потирая руки под плащом, Диагор решился и заговорил:

– Скоро наступит ночь. День пролетел в один миг, а мы ее все еще не нашли… Мы расспросили по крайней мере двадцать женщин и получили только неясные указания. Я думаю, они стараются скрыть ее или обмануть нас.

Они шли по узкой крутой улочке. Багровый закат над крышами озарял линию горизонта, где сливались море и небо. Позади остались толпы и безудержный ритм пирейского порта, а с ними и места, посещаемые людьми в поисках наслаждения или развлечений: их окружал квартал, где живут они, целый лес каменных тропинок и кирпичных деревьев, куда рано затекала темнота и где раньше времени вздымалась Ночь; обитаемое, таинственное безмолвие, полное невидимых глаз.

– По крайней мере, с твоими разговорами не соскучишься, – сказал Диагор, не пытаясь скрыть свое раздражение. Ему казалось, что уже несколько часов говорит лишь он; его спутник только и делал, что шагал, ворчал да изредка запуска! руку в свою суму за смоквами. – Клянусь Зевсом, твоя способность поддерживать беседу просто поразительна… – Он остановился и оглянулся, но за ними бежало лишь эхо их шагов. – Эти отвратительные, забитые мусором и вонью улочки… Где же этот «чудесно спланированный» город, как все называют Пирей? Это та самая «геометрическая» планировка улиц, спроектированная, по слухам, Гипподамом Милетским? Клянусь Герой, не видно даже районных надзирателей-астиномов, ни рабов, ни стражников, которых полно в Афинах! Такое впечатление, что мы не среди греков, а в варварском мире… Да это не только впечатление: это опасное место, тут пахнет опасностью так же отчетливо, как морем. Ну конечно, благодаря твоей занимательной беседе мне становится спокойнее. Твои речи утешают меня, заставляют забыть, где я…

– Ты платишь мне не за разговоры, Диагор, – абсолютно равнодушно заметил Гераклес.

– Слава Аполлону! Я слышу твой голос! – съязвил философ. Даже Пигмалион так не изумлялся словам Галатеи! Завтра же принесу в жертву козленка в честь…

– Хватит, – быстро прервал его Разгадыватель. – Вот дом, о котором нам говорили…

Изрезанная трещинами серая стена тяжело вздымалась с одной стороны улицы; перед провалом держали совет тени.

– Скажи лучше: седьмой дом, – возразил Диагор. – Я уже понапрасну спрашивал в первых шести.

– Значит, принимая во внимание твой растущий опыт, думаю, тебе нетрудно будет расспросить этих женщин…

При приближении Диагора темные, прикрывавшие лица шали стремительно превратились во взгляды и улыбки.

– Простите. Мы с другом ищем танцовщицу по имени Ясинтра. Нам сказали…

Как хрустнувшая под ногой неосторожного охотника ветка предупреждает зверя, который быстрее ветра бежит с поляны укрыться под защитой чащи, так слова Диагора вызвали неожиданную реакцию в группе: одна из девушек стремглав помчалась вниз по улице, а все остальные поспешно ринулись в дом.

– Постой! – закричал Диагор убегающей тени. – Это Ясинтра? – спросил он у остальных женщин. – Подождите, Зевса ради, мы только хотим!..

Дверь с размаху закрылась. Улица была пуста. Гераклес не торопясь продолжил путь, и Диагор последовал за ним, хоть и с большой неохотой. Через мгновение он сказал:

– Ну а теперь? Что нам теперь делать? Почему мы идем дальше? Она скрылась. Убежала. Ты что, думаешь догнать ее таким шагом? – Гераклес буркнул и спокойно достал из сумки еще одну смокву. Совершенно выведенный из себя философ остановился и обратил к нему яростные слова: – Да послушай же ты! Целый день мы искали эту гетеру в портовых улицах, в городских кварталах, в домах с дурной славой, в богатых и бедных районах, тут и там, второпях, доверяясь лживым словам презренных душ, необразованного духа, грязных сводней, порочных жен… Л теперь, когда, казалось, Зевс позволил нам найти ее, она снова исчезла! А ты идешь вразвалку как ни в чем не бывало, как довольный пес, тогда как…

– Успокойся, Диагор. Хочешь смокву? Она придаст тебе сил, чтобы…

– Оставь меня в покое с твоими смоквами! Я хочу знать, почему мы идем дальше! По-моему, мы должны попытаться поговорить с женщинами, которые вошли в дом, и…

– Нет: та женщина, которую мы искали, сбежала, – невозмутимо заметил Разгадыватель.

– А почему мы не бежим за ней?

– Потому что мы устали. По крайней мере я. Ты не устал?

– Если это так, – Диагор все больше выходил из себя, – почему мы идем дальше?

Гераклес, не замедляя шаг, позволил себе немного помолчать, пока не прожевал.

– Иногда устатость может побороть усталость, – сказал он. – Таким образом, устал много раз подряд – и стал неутомимым.

На глазах у Диагора он, не сбавляя темпа, уходил вниз по улице, и скрепя сердце философ последовал за ним.

– И ты еще смеешь говорить, что тебе не нравится философия! – фыркнул он.

Какое-то время они шагали молча в тишине близящейся Ночи. Улица, по которой убежала женщина, беспрерывно тянулась вдоль двух рядов ветхих домишек. Очень скоро опустится полная темнота, и не будет видно даже домов.

– Эти старые мрачные улочки… – проворчат Диагор. – Только Афине известно, куда могла деться эта женщина! Она молода и проворна… Мне кажется, она могла бы бежать без передышки до края Аттики…

Он и в самом деле представил себе, как она бежит в соседние леса, оставляя в грязи следы босых ног, озаряемая светом луны, белоснежной, как лилия в руках девы, не обращая внимание на темноту (ибо она, несомненно, знает дорогу), проносясь над лилиями, и дыхание волнует ей грудь, звук ее шагов скрадывается расстоянием, ее оленьи очи широко раскрыты. Быть может, она сбросит с себя одежду, чтобы ускорить свой бег, и лилейная белизна ее обнаженного тела прорежет чащу, как молния, не замечая деревьев, распущенные волосы едва коснутся рогов ветвей, тонких, как травяные стебли или девичьи пальцы, легка, нага и бледна, словно цветок слоновой кости в руках убегающей девы.[14]

Они вышли на распутье. Улица вилась вперед узким проходом, усеянным камнями; налево ответвлялась другая улочка; справа мостик, соединяющий два высоких здания, образовывал тесный туннель, конец которого терялся в темноте.

– Что теперь? – вспылил Диагор. – Будем бросать жребий, чтобы найти дорогу?

Он почувствовал, как его руку сжали, и покорно и молча дал быстро отвести себя к ближнему к туннелю углу дома.

– Подождем здесь, – прошептал Гераклес.

– А как же та женщина?

– Иногда выжидание – это способ преследования.

– Неужели ты думаешь, что она вернется назад?

– Конечно. – Гераклес поймал еще одну смокву. – Все возвращаются. И говори потише: можешь спугнуть добычу.

Они ждали. Луна обнажила свой белый рог. Стремительный порыв ветра оживил спокойствие ночи. Мужчины поплотнее закутались в плащи; Диагор подавил дрожь, хотя температура тут была терпимее, чем в Городе, из-за смягчающей близости моря.

– Кто-то идет, – прошептал Диагор.

Послышался медленный такт шагов босых девичьих ног. Но из дальних улочек за перекрестком к ним приблизился не человек, а цветок: лилия, смятая крепкими руками ветра; ее лепестки коснулись камней вблизи того места, где притаились Гераклес и Диагор, и, распластавшись, понеслась она дальше по воздуху, пахнущему пеной и солью, теряясь в глубине улицы, несомая ветром, как изумительной девой – мореподобные очи, луноподобные волосы, – на бегу зажавшей лилию в руках.

– Показалось. Это просто ветер, – сказал Гераклес.[15]

На какое-то мгновение время исчезло. Диагор, уже закоченевший от холода, вдруг осознал, что он тихонько говорит с массивной тенью Разгадывателя, лица которого он не видел:

– Я представить себе не мог, что Трамах… Ну, ты понимаешь, о чем я… Никогда не думал, что… Целомудрие было одной из первейших его добродетелей, или по крайней мере так мне казалось. Никогда бы не поверил, услышав о нем такое… Связаться с низкой!.. Да он же еще и мужчиной-то не был!.. Мне даже в голову не пришло, что у него могут быть желания эфеба… Когда Лисил сказал мне…

– Тихо, – сказала вдруг тень Гераклеса. – Слушай. Послышалось стремительное царапанье по камням. Диагор почувствовал теплое дыхание Разгадывателя у уха и тут же услышал его голос:

– Быстро набросься на нее. Прикрой рукой чресла и не спускай глаз с ее колен… Постарайся успокоить ее.

– Но…

– Делай что говорят, а то она снова убежит. Я приду на подмогу.

«Что значит «я приду на подмогу»?» – нерешительно подумал Диагор. Но времени на раздумья у него не было.

Очерченный светом луны, быстрый, легкий, бесшумный силуэт расстелился по перекрестку, будто ковер. Диагор кинулся на нее, когда она, ни о чем не подозревая, материализовалась рядом с ним. Копна надушенных волос резко заметалась перед его лицом, и мускулистое тело забилось в руках. Диагор толкнул это существо к стене перед ним.

– Хватит, Аполлона ради! – воскликнул он и прижал ее собой. – Мы ничего тебе не сделаем! Мы хотим лишь поговорить… Спокойно… – Существо перестало двигаться, и Диагор немного отстранился. Лица видно не было: его закрыли руки; меж пальцев, длинных и тонких, как стебли лилии, мерцал взгляд. – Мы только зададим тебе пару вопросов… Об эфебе по имени Трамах. Ты ведь знала его, правда? – Он думал, что она отворит ему двери рук, отведет тонкую завесу ветвей и, успокоившись, откроет лицо. Но тут он почувствовал удар молнии внизу живота. Прежде чем почувствовать боль, он увидел свет: слепящий, безупречный свет залил ему глаза, как жидкость, стремительно наполнившая кувшин. Боль задержалась немного, сжавшись между ног, потом бешено расправилась и внезапно взмыла до самого сознания, как поток наполненной стеклянными осколками рвоты. Закашлявшись, он рухнул на землю, не ощутив даже удара коленями о камень.

Началась возня. Гераклес Понтор бросился на существо. Он не стал с ней любезничать, как Диагор, а схватил за тощие руки и быстро толкнул к стене; послышался женский стон, мужское прерывистое дыхание, и он вновь воспользовался стеной, как оружием. Существо не сдавалось, но он притиснул ее всем своим толстым телом, чтобы не дать воспользоваться коленями. Гераклес увидел, что Диагор с трудом встает. Тогда он быстро заговорил со своей добычей:

– Мы не сделаем тебе ничего дурного, если ты нас не вынудишь. Но если ты снова ударишь моего приятеля, другого выхода у меня не будет. – Диагор поспешил ему на помощь. Гераклес сказал: – Теперь держи ее хорошенько. Я тебе уже говорил, чтобы ты остерегался коленей.

– Мой друг… сказал правду… – Диагор ловил дыхание на каждом слове. – Я не хочу делать тебе ничего плохого… Поняла? – Существо кивнуло головой, но Диагор не ослабил хватку на ее руках. – Всего несколько вопросов…

Борьба внезапно затихла, как затихает ощущение холода, когда мышцы напрягаются в быстром беге. Диагор вдруг заметил, как существо необратимо превратилось в женщину. Впервые ощутил он твердую выпуклость грудей, тонкую талию, странный запах, упругость тела; заметил, как рождаются темные завитки волос, как вытекают стройные руки, как образуется абрис. Наконец он уловил черты ее лица. Какая она странная – была первая мысль, оказывается, он представлял ее себе красавицей, сам не зная почему. Но красавицей она не была: ее кудри походили на растрепанную шерсть, глаза были слишком большими и очень светлыми, как у животного, хоть цвета он в темноте и не различил; худые скулы обрисовывали линии черепа под тугой кожей. Он в замешательстве отстранился от нее, все еще ощущая медленную пульсацию боли в животе.

– Ты – Ясинтра? – произнес он, и слова заволоклись паром его дыхания.

Оба они тяжело дышали. Она не ответила.

– Ты знала Трамаха… Он приходил к тебе.

– Осторожно с коленями… – Послышался голос Гераклеса где-то вдалеке.

Девушка молча глядела на него.

– Он платил тебе за встречи? – Он и сам толком не знал, зачем задал этот вопрос.

– Ясное дело, платил, – ответила она. Оба мужчины подумали, что не у многих эфебов услышишь такой низкий голос, как отзвук гобоя в пещере. – Плата за обряды Бромия – пеаны, за обряды Киприды – оболы.

Непонятно почему, Диагор почувствовал обиду; возможно, из-за того, что девушка не казалась напуганной. Не почудилось ли ему даже, что ее толстые губы насмехались над ним в темноте?

– Когда ты с ним познакомилась?

– На прошлых Ленеях. Я танцевала в процессии божества. Он увидел, как я танцую, а потом разыскал.

– Разыскал? – недоверчиво воскликнул Диагор. – Да он же не был еще и мужчиной!..

– Немало детей разыскивает меня.

– Ты, наверное, говоришь о другом…

– О Трамахе, юноше, которого загрызли волки, – ответила Ясинтра, – я говорю о нем.

Гераклес нетерпеливо вмешался:

– За кого ты нас приняла?

– Не знаю… – Ясинтра перевела на него свой водянистый взгляд.

– Почему ты убежала, когда мы спросили о тебе? Ты не из тех, кто бежит от мужчин. Кого ты ждала?

– Никого. Когда хочу, тогда бегу.

– Ясинтра, – казалось, к Диагору вернулось спокойствие, – нам нужна твоя помощь. Мы знаем, что с Трамахом что-то происходило. Его мучила серьезная проблема. Я… Мы были его друзьями и хотим узнать, что с ним происходило. Не важно теперь, какие у тебя были с ним отношения. Мы хотим лишь узнать, рассказывал ли тебе Трамах о своих переживаниях…

Он хотел прибавить: «О, будь добра, помоги мне. Для меня это гораздо важнее, чем ты думаешь». Он молил бы ее о помощи сотню раз, ибо чувствовал себя слабым, хрупким, как лилия в руках девы. Его сознание утратило всякую гордость и превратилось в голубоглазую блестящеволосую деву, со стоном молящую: «Помоги мне, сделай милость, помоги мне». Но желание это, легкое, как прикосновение белой девичьей туники к цветочным лепесткам, и в то же время пылкое как юное и соблазнительное тело обнаженной девы, не вылилось в слова.[16]

– Трамах был не очень-то разговорчив, – сказала она. – И не выглядел обеспокоенным.

– Он когда-нибудь просил тебя о помощи? – спросил Гераклес.

– Нет. С чего ему это делать?

– Когда ты в последний раз видела его?

– В прошлую луну.

– Он когда-нибудь говорил тебе о себе?

– Кто говорит с такими женщинами, как я?

– Его семья не возражала против вашей связи?

– Не было никакой связи: иногда он приходил, платил и уходил.

– Но, быть может, его семье было не по нраву, что их благородный сын порой развлекается с тобой.

– Не знаю. Я не семье должна была угождать.

– Значит, никто из его родных не запретил тебе видеться с ним?

– Я никогда не говорила с ними, – резко ответила Ясинтра.

– Но, возможно, его отец знал о вас… – бесстрастно стоял на своем Гераклес.

– У него не было отца.

– Да, правда, – сказал Гераклес, – я хотел сказать – его мать.

– Я с ней не знакома.

Последовало молчание. Диагор взглянул на Разгадывателя, ища помощи. Гераклес пожал плечами.

– Можно мне уйти? – спросила девушка. – Я устала.

Ответа не последовало, но она оторвалась от стены и удалилась. Тело ее, завернутое в длинную темную накидку поверх туники, двигалось с прекрасным спокойствием лесного зверя. Невидимые браслеты и запястья звенели на каждом шагу. На краю темноты она обернулась к Диагору:

– Я не хотела бить тебя.

В Город они возвращались поздно ночью по дороге вдоль Длинных стен.

– Мне жаль, что тебя ударили, – произнес Гераклес, немного озабоченный глубоким молчанием, в которое погрузился философ после разговора с гетерой. – Болит еще?… Ну, нельзя сказать, что я тебя не предупредил… Я хорошо знаю таких гетер-танцовщиц. Они очень ловки и умеют постоять за себя. Когда она кинулась бежать, я понял, что она бросится на нас, если мы приблизимся.

Он замолчал в надежде, что Диагор что-то скажет, но его спутник шел дальше, понурив голову и уткнув бороду в грудь. Огни Пирея давно остались позади, и большая вымощенная камнем дорога (прохожих здесь попадалось мало, но, по словам Гераклеса, этот путь был безопаснее и быстрее, чем обычный), с обеих сторон окаймленная стенами, которые выстроил Фемистокл, потом снес Лисандр и которые потом снова отстроили, простиралась темной лентой в тишине зимней ночи. Вдалеке, с северной стороны, словно сон, светился слабый отсвет афинских стен.

– Теперь все время молчишь ты, Диагор. Обескуражен?… Да, ты же сказал, что хочешь участвовать в расследовании, правильно? Мои расследования всегда так начинаются: кажется, что нет никаких нитей, а потом… Ты что, думаешь, мы зря потеряли время, придя в Пирей, чтобы поговорить с этой гетерой?… Как бы не так! По опыту говорю тебе, идя по следу, никогда не теряешь время, наоборот: охота – это и есть умение идти по следу, даже если кажется, что следы никуда не ведут. После этого вонзить стрелу в оленью спину, в отличие от того, что думают большинство людей, – сущий…

– Он был ребенком, – пробормотал Диагор как бы в ответ на какой-то вопрос Гераклеса. – Он не дорос еще даже до эфеба. Его взор был чист. Казалось, сама Афина отшлифовала его душу…

– Не вини себя, Диагор. В таком возрасте тоже нужно расслабиться.

Диагор наконец оторвал взгляд от земли, чтобы окатить Разгадывателя презрением:

– Ты не понимаешь. В Академии мы учим подростков любить мудрость больше всего на свете и отвергать опасные удовольствия, которые приносят лишь краткое, мгновенное удовлетворение. Трамах познал добродетель, знал, что она несоизмеримо лучше и полезнее порока… Как мог он не следовать ей на практике?

– Каким образом вы учите в Академии добродетели? – спросил Гераклес, в который раз стараясь отвлечь философа.

– Посредством музыки и наслаждения физическими упражнениями.

Снова молчание. Гераклес почесал в затылке.

– Ну, можно предположить, что наслаждение физическими упражнениями показалось Трамаху важнее музыки, – произнес он, но взгляд Диагора заставил его умолкнуть.

– Невежество – источник всех бед. Кто способен выбрать худшее, зная, что речь идет о худшем? Если разум посредством воспитания открыл тебе, что порок хуже добродетели, что ложь хуже правды, что мгновенное наслаждение хуже долговечного, выберешь ли ты их сознательно? Например, ты знаешь, что огонь обжигает, положишь ли ты свою руку на опасное пламя по доброй воле?… Это абсурдно. Целый год он ходил к этой… женщине! Платил за свое наслаждение!.. Это ложь… Эта гетера солгала нам. Уверяю тебя, что… Почему ты смеешься?

– Прости, – сказал Гераклес, – я вспомнил о человеке, который когда-то на моих глазах по доброй воле сунул руку в огонь, один старый приятель из моего дема, Крантор из Понтора. Он считал как раз наоборот: говорил, что рассуждений недостаточно, чтобы выбрать лучшее, потому что человек руководствуется желаниями, а не идеями. Однажды он пожелал обжечь правую руку, положил ее в огонь и обжег.

Последовало продолжительное молчание. Через некоторое время Диагор сказал:

– А ты… согласен с этим мнением?

– Вовсе нет. Я всегда считал, что мой приятель сумасшедший.

– И что с ним случилось дальше?

– Не знаю. Он вдруг захотел уйти из Афин и ушел. И не вернулся.

Пройдя несколько шагов по каменной дороге молча, Диагор заметил:

– Да, конечно, люди есть разные, но все мы выбираем свои действия, какими бы абсурдными они ни казались, путем внутреннего логического диалога. Во время суда Сократ мог бы избежать обвинительного приговора, но избрал цикуту, ибо разумом знал, что это для него лучше. И это действительно было так, ибо таким образом он выполнил законы Афин, которые так защищал всю свою жизнь. Платон с друзьями пытались разубедить его, но он убедил их своими аргументами. Когда человек познал пользу добродетели, он никогда не изберет порок. Поэтому я думаю, что гетера солгала нам… В противном случае, – прибавил он, и Гераклесу послышалась горечь в его голосе, – мне придется предположить, что Трамах лишь притворялся, что постигает мои учения…

– А что ты думаешь о гетере?

– Это странная и опасная женщина, – содрогнулся Диагор. – Ее лицо… этот взгляд… Я заглянул ей в глаза и увидел ужасные вещи…


В его видении она была далеко от него и делала что-то несуразное: к примеру, плясала на заснеженных вершинах Парнаса, прикрывшись лишь короткой шкуркой олененка; ее тело двигалось бездумно, почти безвольно, как цветок в руках девы, скользящей по краю опасных ущелий.

В его видении она могла поджечь волосы и стегать холодный воздух этим опасным хлыстом; или закинуть пылающую голову назад так, что кость гортани прорезала мышцы шеи, словно стебель лилии; или кричать, будто прося о помощи, призывая олененогого Бромия; или запеть быстрый пеан в ночной орейхасии – беспрерывном ритуальном танце, который заводят женщины на горных вершинах в зимние месяцы. Известно, что многие из них безвозвратно погибают от холода и изнеможения; известно также, хотя ни один мужчина никогда этого не видел, что во время таких плясок п руках женщины держат опасных змей с молниеносным ядом и красиво свивают их хвосты, как юная дева свивает руками венок из белых лилий; говорят еще, хотя наверняка этого никто не знает, что в эти опасные ночи быстрых барабанов женщины превращаются в нагие силуэты, отсвечивающие кровью от виноградного сока и света костров, и оставляют на снегу поспешные, быстрые следы босых ног, как раненная охотником добыча, не слыша крика о помощи своего благоразумия, которое, подобно стройной деве в белых одеяниях, напрасно молит прекратить обряды. «На помощь!» – взывает голосок, но напрасно, ибо опасность в глазах танцовщиц – сверкающая лилия, растущая на другом берегу реки: никто из них не избежит искушения ринуться вплавь, и не думая просить о помощи, и стремительно плыть, пока руки не коснутся цветка и не поднимут его. «Осторожно: вокруг опасность», – взывает голос, но лилия слишком прекрасна, и юная дева не слышит его.

Все это было в его видении, и он принял это на веру.[17]


– Странные вещи видишь ты во взглядах людей, Диагор, – добродушно усмехнулся Гераклсс. – Уверен, что наша гетера иногда танцует в Лснейских процессиях, но, честно говоря, считать, что она вместе с менадами бьется в экстазе в честь Диониса, исполняя опасные обряды, которые и сохранились-то, наверное, только в каких-нибудь фракийских земледельческих племенах в далеких пустынных горах Эллады, – это слишком. Боюсь, что взор твоего воображения острее взгляда Линкея…

– Я поведал тебе о том, что я видел очами разума, – возразил Диагор, – которые способны видеть чистую Идею. Не отвергай их так быстро, Гераклес. Я уже пояснил тебе, что мы – приверженцы разума, но считаем, что есть нечто превыше его, чистая Идея, свет, пред которым все мы, живые существа и вещи, населяющие мир, являемся лишь смутными тенями. И иногда лишь миф, сказка, поэзия или сон помогают нам описать ее.

– Пусть будет по-твоему, но я не вижу в твоих Идеях пользы, Диагор. Я доверяю тому, что могу увидеть своими глазами и проверить собственной логикой.

– И что увидел в этой девушке ты?

– Немного, – скромно ответил Гераклес. – Увидел только, что она нам лгала. – Диагор резко остановился и оглянулся на Разгадывателя, который мягко, слегка виновато улыбнулся, как ребенок, которого бранят за опасную выходку. – Я расставил ей ловушку: завел речь об отце Трамаха. Ты же знаешь, Мерагра приговорили к смертной казни много лет назад, обвинив его в сотрудничестве с Тридцатью…[18]

– Знаю. Тяжелый был суд, как в деле победителей при Аргинусах, ибо Мерагру одному пришлось заплатить за провинности многих. – Диагор вздохнул. – Трамах никогда не хотел говорить со мной о своем отце.

– Вот именно. Ясинтра сказала, что Трамах с ней почти не говорил, но она хорошо знала, что его отец погиб в бесчестье…

– Нет, она просто знала, что он погиб.

– Вовсе нет! Я уже объяснял тебе, Диагор, что разгадываю только то, что могу увидеть, а я вижу то, что мне говорят, так же хорошо, как вижу сейчас факелы на городских воротах. Все, что мы делаем или говорим, – это текст, который можно прочесть и истолковать. Помнишь ее точные слова? Она не сказала: «Его отец погиб», она сказала: «У него не было отца». Так обычно говорят, отрицая существование человека, о котором не хотят вспоминать… Именно так сказал бы о нем Трамах. И спрашивается: если Трамах рассказывал этой гетере из Пирея об отце (а о нем он не хотел говорить даже с тобой), что еще он мог рассказать ей, о чем ты не знаешь?

– Так, значит, гетера лжет.

– Думаю, да.

– Значит, я тоже был прав, утверждая, что она нам лгала. – Диагор заметно подчеркнул свои слова.

– Да, но…

– Убедился, Гераклес? Очи разума также видят Истину, хотя и другими путями.

– К сожалению, я не согласен, – возразил Гераклес, – потому что ты говорил об отношениях Трамаха с гетерой, а я думаю, что это – единственное, о чем она не солгала.

Пройдя несколько тихих поспешных шагов, Диагор сказал:

– Твои слова, Разгадыватель загадок, – быстрые опасные стрелы, вонзившиеся в мою грудь. Я готов был поклясться богами, что Трамах полностью доверял мне…

– О, Диагор, – покачал головой Гераклес, – ты должен оставить свое благородное представление о людях. Ты закрылся в Академии, обучаешь других математике и музыке, ты напоминаешь мне златоволосую деву с белолилейной душой, прекрасную и доверчивую, ни разу не выходившую из гинекея, которая при виде мужчины закричала бы: «На помощь, на помощь, я в опасности».

– Не надоело тебе смеяться надо мной? – с горечью отозвался философ.

– Это не насмешка, а сочувствие! Но перейдем к интересующей нас теме: не могу понять, почему Ясинтра сбежала, услышав, что мы ищем ее…

– Думаю, причин много. Но вот что я не понимаю: как ты узнал, что она спряталась в туннеле…

– А где же ей спрятаться? Она действительно бежала от нас, но она знала, что мы никогда не настигнем ее, потому что она молода и ловка, а мы стары и неповоротливы… Прежде всего я имею в виду себя. – Он быстро поднял толстую руку, вовремя прервав возражение Диагора. – Поэтому я решил, что бежать ей далеко не нужно, достаточно будет спрятаться… А где можно укрыться лучше, чем в темноте того туннеля, так близко от дома? Но… почему она бежала? Ее профессия состоит именно в том, чтобы не бежать ни одного мужчины…

– Наверное, на ее совести не одно преступление. Ты будешь смеяться надо мной, Разгадыватель, но никогда еще я не видел такой странной женщины. Меня до сих пор бросает в дрожь от воспоминания о ее взгляде… Что это?

Гераклес посмотрел туда, куда указывал его спутник. Процессия с факелами тянулась по улицам рядом с городскими воротами. Идущие в ней были в масках и несли тамбурины. Один из стражников остановился и заговорил с ними.

– Начинаются Ленейские празднества, – сказал Гераклес. – Уже пора.

Диагор осуждающе покачал головой:

– Как скоры они всегда на развлечения.

Они вошли в ворота, назвав стражникам свои имена, и направились в глубь Города. Диагор сказал:

– Что будем делать теперь?

– Отдыхать, Зевса ради. Ноги у меня гудят. Мое тело создано, чтобы катиться с места на место, как шар, а не опираться на ноги. Завтра мы поговорим с Анфисом и Эвнием. Вернее, ты поговоришь, а я послушаю.

– О чем мне их спрашивать?

– Дай мне подумать. Увидимся завтра, добрый мой Диагор. Я пошлю тебе раба с запиской. Расслабься, дай отдохнуть телу и разуму. И да не лишит тебя беспокойство сладкого сна: помни, что ты нанял лучшего Разгадывателя загадок во всей Элладе…[19]

## 4[20]

Город готовился к Ленеям, зимним праздникам в честь Диониса.

Служители астиномов разбрасывали на Панафинейской дороге сотни цветов, чтобы украсить улицу, но бурное шествие зверей и людей превращало мозаичное многоцветье в истерзанное месиво из лепестков. Предварительно расставив на статуи Героям Эпонимам мраморные таблички с объявлениями, прямо на улице устраивали состязания в пении и танцах, хотя голоса певцов обычно резали слух, а танцоры в основном передвигались неуклюжими резкими прыжками и не слушались гобоев. Поскольку архонты не хотели гневить народ, уличные зрелища не запретили, хоть и смотрели на них с неодобрением, и юноши из разных демов состязались в театральных представлениях низкого пошиба, а на многих площадях собирались толпы, чтобы поглазеть на жестокие любительские пантомимы на темы древних мифов. Театр Диониса Элевтерия открывал двери новым и уже заслуженным авторам главным образом комедий (великие трагедии оставляли на Дионисии), настолько напичканных грубыми непристойностями, что смотреть их, как правило, приходили только мужчины. Повсюду, особенно на Агоре и во внутреннем квартале Керамика, с утра до ночи громоздились шум, крики, хохот, винные одры и толпы народа.

Так как Город гордился своей терпимостью, подчеркивая свое отличие от варваров и даже от других греческих городов, у рабов тоже были свои праздники, хоть и более скромные и тихие: они ели и пили лучше, чем в другие времена года, устраивали танцы, а в более знатных домах иногда им даже позволяли ходить в театр, где они могли посмотреть на самих себя в представлении ряженых актеров, которые в облике рабов насмехались над народом грубыми шутками.

Но главным занятием во время праздников были религиозные обряды, и в процессиях всегда присутствовало двойное мистическое и дикое начало Диониса Вакха: жрицы размахивали на улицах грубыми деревянными фаллосами, танцовщицы заводили разнузданные пляски, подражая религиозному экстазу менад или вакханок – помешанных женщин, в которых верили афиняне, ни разу их не видев, а маски мужчин изображали тройную метаморфозу бога, воплотившегося в Змею, Льва и Быка, и ряженые временами сопровождали ее крайне непристойными жестами.

Возвышаясь над всем этим оглушительным неистовством, Акрополь, Верхний Город, был окружен покоем и целомудрием.[21]

В то утро – день стоял солнечный и холодный – труппа грубых фиванских артистов получила разрешение веселить народ перед зданием Стоя Пойкиле. Один из них, довольно пожилой, орудовал одновременно несколькими ножами, но часто ошибался, и ножи падали на землю, резко отзываясь металлическим звоном; другой, огромный и почти обнаженный, пожирал огонь двух факелов, а потом свирепо выдыхал его через нос; все остальные играли на потрепанных беотийских инструментах. После первого выступления они переоделись, чтобы представить поэтический фарс о Тесее и Минотавре. Великан-огнеглотатель, изображавший Минотавра, наклонял голову, как бы готовясь поднять кого-то на рога, и в шутку пугал зрителей, собравшихся вокруг колонн Стой. Вдруг легендарное чудовище вытащило из дорожной сумки сломанный шлем и на глазах у всех нахлобучило его на голову. Все присутствующие узнали его: это был шлем спартанского гоплита. В этот момент старик с ножами, представлявший Тесея, бросился на зверя и повалил его градом ударов – простая пародия, но публика прекрасно поняла ее значение. Кто-то крикнул: «Свободу Фивам!», и актеры подхватили дикий крик, пока старик победоносно возвышался над поверженной маской зверя. Все более волнуясь, толпа смешалась, и актеры, опасаясь стражников, прервали пантомиму. Но буйное настроение уже завладело толпой: люди выкрикивали антиспартанские лозунги, кто-то предвещал немедленное освобождение Фив, стонущих под спартанским игом уже много лет, другие скандировали имя генерала Пелопида, о котором ходили слухи, что после падения Фив он нашел убежище в Афинах, и звали его Освободителем. Поднялась буйная суматоха, где на равных правах царили старая ненависть к Спарте и веселая, хмельная, праздничная кутерьма. Вмешались стражники, но, убедившись, что крики были направлены против Спарты, а не против Афин, они не проявили излишнего рвения в наведении порядка.

Во время этой бурной неразберихи лишь один человек стоял неподвижно, не проявляя к суматохе никакого интереса, не замечая, казалось, криков толпы: он был высок и худ, поверх туники на нем был одет простой серый плащ; кожа его была бледна, а лысина блестела, так что он был скорее похож на полихромную статую, украшающую вход в Стою. К этому человеку спокойными шагами подошел другой, дородный и низкий, полная противоположность первому, с толстой шеей, на которой красовалась сужавшаяся к макушке голова. Приветствие было кратким, как будто оба они ждали встречи, и пока толпа растекалась, а крики, перешедшие теперь в грязные оскорбления, стихали, оба мужчины удалились с площади по одной из узких улочек, ведущих с Агоры. – Разгневанная чернь оскорбляет спартанцев в честь Диониса, – с презрением произнес Диагор, неуклюже приноравливая свою порывистую походку к тяжелой поступи Гераклеса. – Они путают опьянение со свободой, празднество с политикой. Какое нам дело до судьбы Фив или любого другого города, если мы доказали уже, что нам плевать даже на сами Афины?

Гераклес Понтор, который как добрый афинянин обычно участвовал в бурных спорах в Народном собрании, будучи скромным любителем политики, заметил:

– Наша рана кровоточит, Диагор. На самом деле наше стремление к свободе Фив от спартанского ига свидетельствует о том, как важны для нас Афины. Да, мы проиграли войну, но мы не прощаем оскорблений.

– А почему же мы проиграли? Из-за нашей абсурдной демократической системы! Если бы мы позволили править лучшим, а не всему народу, сейчас мы уже создали бы империю…

– По мне, лучше маленькое собрание, где можно кричать, чем огромная империя, где придется помалкивать, – сказал Гераклес, пожалев вдруг, что рядом нет никакого писца, потому что, на его взгляд, афоризм вышел отменный.

– Отчего же тебе помалкивать? Если ты – один из лучших, ты сможешь говорить, а если нет, почему бы тебе сперва не добиться права быть среди них?

– Потому что я не хочу быть одним из лучших, но хочу говорить.

– Но речь не о том, чего хочется тебе, Гераклес, а о том, что лучше для Города. Кому доверил бы ты, к примеру, управление судном? Большинству матросов пли тому, кому более всех ведомо искусство мореплавания?

– Конечно, ему, – сказал Гераклес. И помолчав, прибавил: – Но лишь в том случае, если мне было бы дозволено говорить во время плавания.

– Говорить! Говорить! – вышел из себя Диагор. – К чему тебе твое право голоса, если ты почти им не пользуешься?

– Не забывай, что право говорить заключается еще и в праве молчать, когда хочется. И позволь мне воспользоваться этим правом и прекратить наш разговор, потому что больше всего на свете я не люблю зря тратить время, и хотя я толком не знаю, что это значит, спор с философом о политике очень похож на пустую трату времени. Ты получил мою записку без задержки?

– Да, и должен сказать тебе, что сегодня утром у Анфиса и Эвния нет занятий в Академии, так что мы найдем их в гимнасии Колонов. Но, Зевса ради, я думал, ты придешь пораньше. Я жду тебя в Стое с тех пор, как открыли рынок, а уже почти полдень.

– Я встал с рассветом, но у меня не было времени прийти к тебе: я кое-что разведывал.

– Для моего расследования? – оживился Диагор.

– Нет, для моего. – Гераклес остановился перед тележкой продавца сладких смокв. – Не забывай, Диагор, работа – моя, хоть и платишь за нее ты. Я расследую не причину предполагаемого страха твоего ученика, а загадку, которую заметил в его останках. Почем смоквы?

– И что же ты узнал? Расскажи мне!

– По правде говоря, немного, – признался Гераклес. – На одной из табличек на статуе Героям Эпонимам написано, что Народное собрание приняло вчера решение устроить волчью облаву на Ликабетте. Ты знал об этом?

– Нет, но мне кажется, решение правильное. Жаль только, что, чтобы принять его, понадобилась смерть Трамаха.

– Еще я видел список новых солдат. Похоже, Анфиса уже призывают…

– Да, это так, – подтвердил Диагор. – Он только что достиг возраста эфеба. Кстати, если ты не ускоришь шаг, они уйдут из гимнасия раньше, чем мы придем…

Гераклес кивнул, но не ускорил свой размеренный и неуклюжий шаг.

– Да, еще: в то утро никто не видел, как Трамах уходил на охоту, – сказал он.

– Откуда ты знаешь?

– Мне позволили проверить списки у ворот Акарнеа и Филе, которые ведут к Ликабетту. Поклонимся демократии, Диагор! Наше желание собирать сведения для споров в Собрании столь велико, что мы каждый день записываем имя и сословие каждого, кто входит или выходит из Города с товарами. Получаются длинные списки с записями типа: «Менакл, торговец-метек, и четыре раба. Одры с вином». Мы думаем, что таким образом лучше контролируем торговлю. Ну а охотничьи силки и другое снаряжение тоже записываются по всем правилам. Но имени Трамаха там нет, в то утро никто не вышел из Города с силками.

– А может, у него не было силков, – предположил Диагор. – Может, он собирался охотиться только на птиц?

– Однако матери своей он сказал, что расставит силки на зайцев. По крайней мере так она мне сказала. И спрашивается: если он шел на зайцев, не лучше ли было бы взять с собой раба, который следил бы за силками или гнал на них зайцев? Почему он пошел один?

– Какова же твоя версия? Думаешь, что он ушел не на охоту? Что с ним был кто-то еще?

– Утренние часы не располагают к догадкам.

Гимнасий Колонов располагался к югу от Агоры, в здании с широким портиком. Обе его двери были украшены надписями с именами знаменитых олимпийских атлетов и небольшими статуями Гермеса. Внутри солнце со свирепым жаром изливалось на палестру, четырехугольник взрыхленной земли под открытым небом, на котором проводились бои панкратистов. Вместо воздуха здесь царил густой запах сгрудившихся тел и благовоний для массажа. Несмотря на свою просторность, здание было переполнено: одетые и обнаженные подростки, мальчики-ученики, пайдотрибы в пурпурных плащах с рогатыми посохами, обучающие своих подопечных… Буйный гам не давал говорить. Чуть дальше, за каменной колоннадой, находились крытые внутренние помещения, где размещались раздевальни, душевые и залы для натирания благовониями и массажа.

В эту минуту на палестре сошлись два борца: их полностью обнаженные, лоснящиеся от пота тела упирались друг в друга, словно они пытались нанести бычий удар головами; руки мускулистыми кольцами свивались на шее противника; несмотря на говор толпы, был слышен издаваемый ими от долгого напряжения рев, подобный бычьему, белые нити слюны свисали со ртов, как странные варварские украшения; борьба была зверской, безжалостной, до конца.

Войдя в здание, Диагор дернул Гераклеса Понтора за плащ.

– Вон он, – громко сказал он, указав на кого-то в толпе.

– Святой Аполлон… – пробормотал Гераклес.

Диагор заметил его изумление.

– Скажешь, я преувеличил, описав тебе красоту Анфиса?

– Меня поразила не красота твоего ученика, а старик, с которым он говорит. Я с ним знаком.

Они решили провести разговор в раздевальне. Гераклес остановил Диагора, уже стремительно бросившегося навстречу Анфису, и дал ему клочок папируса.

– Здесь вопросы, которые ты должен задать. Говори лучше ты, так я смогу лучше изучить их ответы.

Пока Диагор читал, свирепый крик зрителей заставил их обернуться к палестре: один из панкратистов жестоко ударил своего противника головой в лицо. Можно сказать, звук было слышно во всем гимнасии: как будто груда сухих веток треснула под мощным копытом огромного зверя. Борец пошатнулся и чуть не упал, хотя, казалось, поразил его не удар, а удивление: он даже не поднял рук к изуродованному лицу – сперва смертельно побледневшему, потом исковерканному уродливым разрушением, как стена, поверженная ударами обезумевшего зверя, – а отступил назад с широко раскрытыми глазами, не сводя взгляда со своего противника, как будто тот сыграл с ним неожиданную шутку, в то время как четко очерченный каркас черт тихо расплывался под его нижними веками, и густая строчка крови выступала на губах и струилась из больших ноздрей. Несмотря на это, он не упал. Публика криками и оскорблениями натравливала его на соперника.

Диагор поприветствовал своего ученика и шепнул ему несколько слов на ухо. Оба они направились в раздевальню, а только что говоривший с Анфисом старик, тело которого почернело и сморщилось, напоминая огромный ожог, расширил ониксы очей, увидев Разгадывателя.

– Клянусь Зевсом и Аполлоном Дельфийским, Гераклес Понтор, ты здесь! – взвизгнул он голосом, дребезжавшим, будто его свирепо протащили по неровной поверхности. – Совершим возлияния в честь Диониса Бромия, ибо Гераклес Понтор, Разгадыватель загадок, решил посетить гимнасии!..

– Полезно иногда поразмяться. – Гераклес охотно ответил на его бурное объятие: он давно знал этого старого фракийского раба, ибо тот служил еще его семье, и Гераклес обращался с ним, как со свободным. – Приветствую тебя, о Эвмарх, и рад убедиться, что твоя старость все так же моложава.

– Еще бы! – Голос старика без труда перекрывал свирепый шум толпы. – Зевс удлиняет мне век и укорачивает тело. У тебя же, как вижу, растет и то, и другое…

– Хорошо хоть голова остается такой же. – Оба засмеялись. Гераклес оглянулся. – А где мой спутник?

– Вон он, рядом с моим учеником! – Эвмарх указал на них в толпе пальцем, увенчанным длинным, кривым, как рог, ногтем.

– С твоим учеником? Разве ты педагог Анфиса?

– Я был им! И да заберут меня Благодетельницы, если я снова им стану! – Эвмарх сделал апотропаическое движение руками, чтобы отогнать неудачу, которую приносит упоминание Эриний.

– Ты, похоже, сердит на него.

– И думаешь, напрасно? Его только что взяли в солдаты, и этот упрямец решил вдруг, что хочет охранять храмы Аттики, вдалеке от Афин! Его отец, благородный Праксиной, просил меня уговорить его изменить свое решение…

– Да ну, Эвмарх, эфеб должен служить Городу там, где это необходимо…

– О Гераклес, ради эгиды ясноокой Афины не шути с моими сединами! – взвизгнул Эвмарх. – Я еще в состоянии боднуть твое подобное винному одру брюхо моей крепкой головой! Там, где это необходимо?… Ради Зевса Кронида, его отец в этом году – притан Собрания! Анфис мог бы выбрать самое лучшее место службы!

– Когда же принял твой ученик это решение?

– Всего несколько дней назад! Я пришел как раз, чтобы попытаться убедить его хорошенько подумать.

– Времена меняются, меняются вкусы, Эвмарх. Кто теперь хочет служить Афинам в Афинах? Молодежь ищет нового…

– Если бы я не знал тебя так хорошо, – покачав головой, заметил старик, – то подумал бы, что ты говоришь всерьез.

Они протолкались сквозь толпу к входу в раздевальни. Гераклес сказал со смехом:

– Ты вернул мне хорошее настроение, Эвмарх! – Он опустил горсть оболов в сморщенную руку раба-педагога. – Жди меня здесь. Я ненадолго. Хочу нанять тебя на небольшую службу.

– Я буду ждать тебя так же терпеливо, как лодочник на Стиксе ждет прибытия новой души, – ответил Эвмарх, обрадованный неожиданным подарком.

Диагор и Гераклес стояли в небольшой комнатке раздевальни, пока Анфис усаживался на низеньком столе, скрестив ноги.

Диагор заговорил не сразу: сперва он молча полюбовался замечательной красотой совершенного, скупо очерченного лица юноши, обрамленного светлыми кудрями, зачесанными в изящную модную прическу. На Анфисе была лишь черная хламида, знак того, что он недавно достиг совершеннолетия и стал эфебом, но лежала она на нем слегка небрежно, неаккуратно, как будто он к ней еще не привык; сквозь неровные отверстия в одежде мягко и неудержимо светилась чистой белизной кожа. Его босые ноги яростно раскачивались, и это детское движение не вязалось с его новоиспеченным совершеннолетием.

– Мы немного поговорим, пока не подошел Эвний, – сказал ему Диагор и указал на Гераклеса: – Это мой друг. В его присутствии ты можешь говорить совершенно свободно. – Гераклес и Анфис приветствовали друг друга коротким кивком. – Помнишь ли ты, Анфис, как я расспрашивал тебя о Трамахе и как Лисил рассказал мне о гетере-танцовщице, с которой у него была связь? Я не знал о существовании этой женщины. Тогда я подумал, что, возможно, есть и другие вещи, о которых я не знаю…

– Какие вещи, учитель?

– Любые. Все, что ты знаешь о Трамахе. Что ему нравилось… Что он делал после занятий в Академии… Меня немного волнует беспокойство, которое я заметил в его взгляде в последнее время, и я хотел бы во что бы то ни стало узнать о его причине, чтобы оно не распространилось на других учеников.

– Он не очень общался с нами, учитель, – мягко ответил Анфис, – но, могу уверить вас, поведение его было благородным…

– Кто же сомневается в этом? – поспешно сказал Диагор. – Сын мой, я хорошо знаю прекрасное благородство моих учеников. Поэтому-то меня так поразили слова Лисила. Однако все вы подтвердили их. А поскольку вы с Эвнием были лучшими его друзьями, вы наверняка знаете о нем и другие вещи, которые то ли по скромности, то ли по доброте характера не решились мне открыть…

Тишину наполнил свирепый гул и треск обломков: борьба панкратистов ожесточилась. Казалось, что стены трясутся от шагов какого-то огромного зверя. Все снова стихло, и как раз в этот момент в комнату вошел Эвний.

Диагор не удержался от сравнения. Делал он это не в первый раз, ибо ему доставляло наслаждение сопоставлять такие разные черты его прекрасных учеников. Эвний с кудрявыми, черными, как уголь, волосами выглядел и младше, и одновременно мужественнее Анфиса. Лицо его было подобно крепкому румяному плоду, а тело с молочно-белой кожей было сложено крепко, как тело мужчины. Анфис же, хоть и был старше, обладал более хрупкой фигурой гермафродита, гладкой, розовой, лишенной и следа волос кожей; однако Диагор считал, что даже виночерпий богов Ганимед не смог бы соперничать с ним в красоте лица, выражение которого иногда бывало слегка злорадным, особенно когда он улыбался, но становилось невероятно прекрасным, когда юноша вдруг принимал серьезный вид, как обычно происходило, когда он слушал кого-то с уважением. Эти внешние контрасты отражались и в темпераментах юношей, но с точностью до наоборот: Эвний был по-детски стеснителен, тогда как Анфис с наружностью прелестной девушки, напротив, обладал решительным характером настоящего лидера.

– Вы звали меня, учитель? – прошептал Эвний, едва открыв дверь.

– Прошу тебя, входи. Я хочу поговорить и с тобой.

Эвний, невероятно краснея, сказал, что пайдотриб велел ему выполнить упражнения и что ему скоро нужно будет раздеться и уйти.

– Уверяю тебя, сынок, разговор не отнимет у тебя много времени, – сказал Диагор.

Он быстро ввел его в курс дела и повторил вопрос. Последовало молчание. Розовые ножки Анфиса закачались быстрее.

– Учитель, мы мало что знаем о жизни Трамаха, – сказал он мягко, хотя контраст между его надменной твердостью и краснеющим от смущения Эвнием был налицо. – До нас дошли слухи о его отношениях с той гетерой, но в глубине души мы не верили, что это правда. Трамах был благороден и добродетелен. – «Знаю», – согласился Диагор, а Анфис продолжал: – Он почти никогда не встречался с нами после занятий в Академии, так как должен был выполнять религиозные обряды. Его семья поклоняется Священным мистериям…

– Понимаю. – Диагор не придал особого значения этим сведениям: многие знатные семьи в Афинах исповедовали веру в Элевсинские мистерии. – Но я имел в виду круг его знакомств… Не знаю… Может, у него были другие друзья… Анфис и Эвний переглянулись. Эвний начал стягивать с себя тунику.

– Мы не знаем, учитель.

– Мы не знаем.

Вдруг весь гимнасий словно задрожал. Стены затрещали, как будто вот-вот рухнут. Наэлектризованная толпа завывала снаружи, подзадоривая борцов, чей взбешенный рев был сейчас отчетливо слышен.

– Да, еще, дети… Мне кажется странным, что Трамах, будучи так обеспокоен, вдруг решил пойти один на охоту… Он всегда так делал?

– Не знаю, учитель, – ответил Анфис.

– А что думаешь ты, Эвний?

Здание тряслось все больше, из-за нараставшей вибрации на пол начали падать разные вещи: висящая на стене одежда, небольшая масляная лампа, таблички с записями для жеребьевки на состязаниях…[22]

– Думаю, да… – пробормотал Эвний. Румянец залил его щеки.

Поступь четырех тяжелых ног все время приближалась.

Статуэтка Посейдона закачалась на выступе стены и рухнула на пол, разбившись вдребезги.

Дверь раздевальни страшно загремела.[23]

– О, любезный Эвний, возможно, ты помнишь о других похожих случаях? – мягко спросил Диагор.

– Да, учитель. Два раза так точно.

– Значит, Трамах обычно охотился в одиночку? Я хочу сказать, сынок, это для него нормальное решение, несмотря на то, что он был чем-то обеспокоен?

– Да, учитель.

Ужасный удар рогами искорежил дверь. Слышался скрежет копыт, сопение, мощный отзвук присутствия снаружи огромной бестии.

Полностью обнажившись, оставив лишь прекрасную ленту в черных волосах, Эвний спокойно растирал на бедрах землистого цвета мазь.

После недолгой заминки Диагор вспомнил последний вопрос, который он должен был задать:

– Эвний, это ты сказал мне в тот день, что Трамах не придет на занятия, потому что ушел на охоту, правда, сынок?

– Кажется, да, учитель.

Дверь затрещала под новым натиском. Миллиарды щепок хлынули на плащ Гераклеса Понтора. Послышался гневный рев.

– Откуда ты знал об этом? Он сам сказал тебе? – Эвний кивнул. – Л когда? То есть, как я понял, он ушел на рассвете, но вечером, перед этим, он говорил со мной и ничего не сказал мне о своем намерении пойти на охоту. Когда он сказал тебе об этом?

Эвний ответил не сразу. Косточка кадыка боднула его точеную шею.

– Думаю… в тот же… вечер, учитель…

– Ты видел его в тот вечер? – Диагор поднял брови. – Ты встречался с ним по вечерам?

– Нет… Наверное… это было раньше.

– Понимаю.

Последовала пауза. Босой и нагой Эвний с блестящей пленочкой мази, подобной второй коже, на бедрах и плечах аккуратно повесил тунику на крючок с его именем. На полочке над крючком стояли личные вещи: пара сандалий, алабастры с мазями, бронзовый гребень, чтобы причесаться после занятий, и маленькая деревянная клетка с крошечной птичкой; птичка шумно замахала крыльями.

– Меня ждет пайдотриб, учитель… – сказал он.

– Конечно, сынок, – улыбнулся Диагор. – Мы тоже уже уходим.

Явно чувствуя себя неловко, нагон юноша искоса взглянул на Гераклеса и снова извинился. Он прошел между обоими мужчинами, отворил дверь (ее исковерканные остатки слетели с петель) и вышел из комнаты.[24]

Диагор обернулся к Гераклесу, ожидая от него знака, что разговор окончен, но Разгадыватель с улыбкой глядел на Анфиса:

– Скажи, Анфис, чего ты так боишься?

– Боюсь, господин?

Гераклес – казалось, ему было очень весело, – вынул из сумки смокву.

– Отчего же тогда ты избрал военную службу вдали от Афин? Конечно, если б я боялся так же, как ты, я бы тоже попытался бежать. И сделал бы это под таким же похвальным предлогом, как ты, чтобы выглядеть не трусом, а совсем наоборот.

– Вы называете меня трусом, господин?

– Вовсе нет. Я не могу назвать тебя ни трусом, ни смельчаком, пока точно не узнаю о причине твоего страха. Храбрость отличается от трусости только источником страха: возможно, причина твоего страха так ужасна, что любой человек в здравом рассудке сбежал бы из Города как

можно скорее.

– Я ни от чего не сбегаю, – ответил Анфис, подчеркивая каждое слово, но неизменно мягко и уважительно. – Я уже давно хочу охранять храмы Аттики, господин.

– Любезный Анфис, – с довольным видом сказал Гераклес, – я принимаю твой страх, но не могу принять твою ложь. Даже не вздумай оскорблять мой разум. Ты принял это решение всего несколько дней назад, и, принимая во внимание то, что твой отец попросил твоего старого педагога повлиять на тебя, а не занялся этим сам, не значит ли это, что твое решение застало его врасплох, что он ошеломлен этим, на его взгляд, резким и необъяснимым изменением и не знает, чему его приписать, поэтому и обратился к тому единственному человеку, кто, не будучи родственником, считает, что хорошо знает тебя? Спрашивается, Зевса ради, почему произошло это резкое изменение? Возможно, на что-то тут повлияла смерть твоего друга Трамаха? – И без всякого перехода, совершенно равнодушно, отирая пальцы, державшие ранее смокву, он добавил: – Да, прости, где я могу вымыть руки?

Абсолютно не обращая внимания на царящее вокруг него молчание, Гераклес выбрал полотенце, висящее вблизи полочки Эвния.

– Разве мой отец обратился с просьбой разубедить меня также и к вам? – В мягких словах юноши Диагор отметил, что уважение, как загнанное в угол животное, оставляющее из страха свое вечное послушание и свирепо атакующее своих хозяев, начало перерастать в гнев.

– О, любезный Анфис, не обижайся… – пробормотал он, пронизывая Гераклеса взглядом. – Мой друг слегка преувеличивает… Не беспокойся, ты достиг совершеннолетия, сынок, и твои решения, пусть неверные, достойны самого глубокого уважения… – И, приблизившись к Гераклесу, он прошептал: – Иди, пожалуйста, за мной.

Они быстро распрощались с Анфисом. Не успели они дойти до выхода, а спор уже разгорелся.

– Деньги мои! – закричал взбешенный Диагор. – Ты что, забыл?

– Но расследование мое, Диагор. Ты тоже не забывай об этом.

– Какое мне дело до твоего расследования? Объясни мне, что это за тон? – Диагор все больше злился. Вся его лысина покраснела. Он наклонился вперед, будто собираясь поднять Гераклеса на рога. – Ты оскорбил Анфиса!

– Я наугад выпустил стрелу и попал в цель, – совершенно спокойно ответил Разгадыватель.

Диагор остановил его, резко дернув за плащ:

– Слушай меня. Мне плевать, что ты смотришь на людей, как на исписанный папирус, где можно читать и разгадывать сложные загадки. Я плачу тебе не для того, чтобы ты от моего имени оскорблял одного из лучших моих учеников, эфеба, все прекрасные черты которого излучают слово «добродетель»… Я не одобряю твоих методов, Гераклес Понтор!

– Боюсь, я тоже не одобряю твоих, Диагор Медонтский. Казалось, что вместо того, чтобы допрашивать мальчишек, ты дифирамбы в их честь слагал, и это потому только, что ты считаешь их красивыми. Мне кажется, ты путаешь Красоту с Истиной…

– Красота – это часть Истины!

– А, – сказал Гераклес и махнул рукой, показывая, что не хочет заводить философскую беседу, но Диагор снова дернул его за плащ.

– Послушай! Ты всего-навсего несчастный Разгадыватель загадок. Ты только наблюдаешь за материей, судишь о ней и делаешь выводы: это случилось так или сяк, потому или поэтому. Но тебе никогда, никогда не достичь самой Истины. Ты не созерцал ее, не насытился ее совершенным видом. Твое искусство заключается лишь в поиске теней этой Истины. Анфис и Эвний несовершенны, и Трамах совершенным не был, но я знаю сущность их душ и могу заверить тебя, что в них сверкает немалая доля Идеи Истины… и блеск этот искрится в их глазах, в их прекрасных чертах, в их гармоничных телах. Ничто в этом мире, Гераклес, не может сверкать, как они, не неся в себе хотя бы немного золотого богатства, источник которого кроется только в Истине… – Он запнулся, словно застеснявшись потока своего красноречия, и несколько раз моргнул, залившись краской. Затем, успокоившись, добавил: – Не оскорбляй Истину своим разумом, Гераклес Понтор.

На пустой, разрушенной, засыпанной обломками палестре[25] кто-то кашлянул – это был Эвмарх. Диагор отпрянул от Гераклеса и порывисто зашагал к выходу.

– Я подожду тебя снаружи, – сказал он.

– Клянусь Зевсом Громовержцем, никогда не видел такого спора! Так ссорятся только жены с мужьями! – заметил Эвмарх после ухода философа. Сквозь черный серп его улыбки виднелся один зуб, упрямо кривившийся подобно небольшому рогу.

– Не вздумай удивляться, Эвмарх, если мы с другом в итоге поженимся, – весело откликнулся Гераклес. – Мы такие разные, что мне кажется, любовь – единственное, что нас объединяет! – И оба с удовольствием расхохотались. – Ну а теперь, Эвмарх, если не возражаешь, прогуляемся немного, пока я объясню тебе, почему заставил тебя ждать…

Они прошлись по гимнасию, усеянному следами недавнего разрушения: тут и там виднелись изрезанные трещинами от жестоких атак стены, разбитая мебель вперемешку с копьями и дисками, взрытый копытами колосса песок, каменный пол, покрытый сорванной со стен кожей, подобной огромным известковым лепесткам цвета лилий. Виднелись погребенные под обломками осколки кувшина: на одном из них были изображены девичьи руки, воздетые вверх и раскрывшие ладони в молящем о помощи или предупреждающем кого-то об опасности жесте. В воздухе вилось пегое облако пыли.[26]

– Ах, Эвмарх, – произнес Гераклес, послушав старца, – как же мне отплатить тебе за эту услугу?

– Заплати мне, – ответил старик.

Они снова засмеялись.

– Да, вот еще, мой добрый Эвмарх. Я заметил, что на полке Эвния, друга твоего ученика, стоит небольшая клетка с птичкой. Это воробей, обычный подарок любовника своему возлюбленному. Знаешь ли ты, кто любовник Эвния?

– Клянусь Фебом-Аполлоном, об Эвнии мне не ведомо ничего, Гераклес, но у Анфиса есть точно такой же подарок, и я могу сказать тебе, от кого он: от Менехма, скульптора и поэта, который по нему с ума сходит! – Эвмарх дернул Гераклеса за плащ и понизил голос. – Анфис давно рассказал мне об этом и заставил поклясться богами, что я никому не скажу…

Гераклес на минуту задумался.

– Менехм… Да, в последний раз я видел этого чудака-художника на церемонии погребения Трамаха и помню, что присутствие его меня удивило. Значит, это Менехм подарил Анфису воробышка…

– Тебя это удивляет? – взвизгнул старик своим резким голосом. – Клянусь голубоглазой Афиной, этот прекрасный златоволосый Алкивиад получил бы от меня целое гнездо, хоть старому рабу и не на что надеяться!

– Ну, Эвмарх, – Гераклес заметно повеселел, – мне пора идти. Но сделай так, как я сказал…

– Если, Гераклес Понтор, ты будешь и дальше платить мне так, как теперь, твои приказы будут для меня все равно, что наказ солнцу восходить каждый день.


Они дали круг, чтобы не возвращаться через Агору, где в этот вечерний час было полно народу из-за Ленейских празднеств, но, несмотря на это, толпы зевак, участвовавших в уличных играх, преграды из импровизированных спектаклей, лабиринт развлечений и непрекращающиеся жестокие стычки с тол пой затрудняли их продвижение. Наконец, когда они добрались до квартала Скамбонидов, где жил Гераклес, он сказал:

– Будь моим гостем в этот вечер, Диагор. Моя рабыня Понсика готовит не так уж плохо, а спокойный ужин на исходе дня – лучший способ восстановить силы на завтра.

Философ принял приглашение. Войдя в темный сад, окружавший дом Гераклеса, Диагор сказал:

– Я хотел извиниться. Пожалуй, в гимнасии я мог бы более спокойно выразить мое несогласие. Мне жаль, что я обидел тебя ненужными оскорблениями…

– Ты для меня заказчик, Диагор, и ты мне платишь, – как всегда спокойно ответил Гераклес. – Все проблемы с тобой – часть этого дела. Твои же извинения я принимаю за выражение дружбы. Но они тоже не нужны.

Диагор подумал, шагая по саду: «Какой ледяной человек. Кажется, ничто не может пронять его душу. Как может открыть Истину тот, кого не трогает Красота и совсем никогда не захватывает Страсть?»

Гераклес подумал, шагая по саду: «Не совсем понимаю, кто этот человек: просто идеалист или еще и идиот. В любом случае как может он хвалиться, что открыл Истину, если абсолютно не замечает ничего, что происходит вокруг него?»[27]

Вдруг дверь дома открылась от резкого удара, и появился темный силуэт Понсики. Ее безликая маска ничего не выражала, но тонкие руки необычайно быстро двигались перед хозяином.

– Что случилось?… Посетитель… – разобрал Гераклес. – Успокойся… ты же знаешь, я плохо тебя понимаю, когда ты нервничаешь… Начни сначала… – В этот миг из темноты дома донесся отвратительный рев, а за ним пронзительный лай. – Что это? – Понсика молниеносно двигала руками. – Посетитель?… Ко мне пришла собака?… А, человек с собакой… Но почему ты впустила его без меня?

– Твоя раба не виновата! – загремел из дома сильный голос со странным акцентом. – Но если ты хочешь наказать ее, скажи мне, и я уйду.

– Этот голос… – пробормотал Гераклес. – О Зевс и эгидоносная Афина!..

На пороге стремительно возник огромный мужчина. Из-за густой бороды было непонятно, улыбался он или нет. Маленький отвратительный пес с неправильной формы головой с лаем появился у его ног.

– Возможно, Гераклес, ты не узнаешь мое лицо, – сказал мужчина, – но, думаю, ты не забыл мою правую руку…

Он поднял раскрытую ладонь: немного выше запястья кожа извивалась, пронзенная жестоким узлом шрамов, как спина дряхлого животного.

– О боги… – прошептал Гераклес.

Оба мужчины бурно приветствовали друг друга. Спустя мгновение Разгадыватель обернулся к опешившему Диагору.

– Это мой друг Крантор из дема Понтор, – сказал он. – Я тебе уже как-то рассказывал о нем: это он положил правую руку в огонь.


Пса звали Кербер. По крайней мере так называл его хозяин. Его огромный лоб морщился складками, как лоб старого быка, а в розоватой пасти, контрастирующей с болезненной белизной морды, обнажалось отвратительное сборище зубов. Его хитрые дикие глазки напоминали персидского сатрапа. А за этой огромной головой рабски волочилось маленькое тельце.

У мужчины голова тоже была внушительной, но его высокое крепкое тело служило этой капители достойной колонной. Все в нем казалось преувеличенным: от манер до пропорций. Лицо у него было широкое, с открытым лбом и большими ноздрями, но волосы почти полностью скрывали его; толстые вены оплетали огромные загорелые руки; торс и живот были также непомерно широки; ноги – массивные, чуть ли не квадратные, казалось, все пальцы на них были одинаковой длины. На нем был широченный пестро-серый плащ, несомненно, верный товарищ в странствиях, привычно облегавший фигуру, как жесткая форма.

В какой-то мере мужчина и собака были похожи друг на друга: у обоих во взгляде был жестокий блеск; движения обоих были резки, так что трудно было угадать цель их жестов, казалось, они сами не осознают ее; и у обоих был зверский аппетит, и они дополняли друг друга: все, что отбрасывал первый, с жадностью пожирал второй, но временами человек поднимал с пола кость, не до конца обглоданную псом, и торопливо догрызал.

И от обоих – и человека, и собаки – исходил одинаковый запах.

Сидя на одном из лож трапезной, зажав в огромных темных руках гроздь черного винограда, мужчина говорил густым грудным голосом с сильным иноземным акцентом.

– Что же тебе, Гераклес, рассказать? Что сказать о виданных мною диковинах, о чудесах, которые никогда не принял бы на веру разум афинянина, но которые видели вот эти глаза афинянина? Ты задаешь много вопросов, но у меня нет ответов: я не книга, хоть у меня и полно изумительных рассказов. Я обошел Индию и Персию, Египет и южные царства за Нилом. Я побывал в пещерах, где живут люди-львы, и изучил свирепый язык мыслящих змей. Я прошел по песку океанов которые расступаются перед тобой и сходятся снова, как двери. Я наблюдал за тем, как черные скорпионы писали на земле свои таинственные знаки. И я видел, как колдовство причиняет смерть, и как духи умерших говорят через своих родных, и как демоны являются колдунам в бесчисленных формах. Клянусь тебе, Гераклес, за стенами Афин – целый мир. И он бесконечен.

Казалось, этот человек ткал своими словами тишину, как паук ткет паутину, выпуская нити из живота. Когда он умолкал, никто не вступал в разговор. Через минуту гипноз исчезал, и губы и веки слушавших оживали.

– Я рад убедиться, Крантор, – сказал тогда Гераклес, – что ты исполнил свой первоначальный план. Когда много лет назад я обнял тебя в Пирее, не зная, увидимся ли мы вновь, я в который раз спросил тебя, зачем ты добровольно покидаешь Город. Помню, как ты снова, в который раз, ответил мне: «Я хочу каждый день удивляться». И кажется, что уж это-то тебе удалось. – Крантор буркнул, что, несомненно, должно было означать одобрительную усмешку. Гераклес обернулся к Диагору, покорно и молчаливо сидевшему на ложе, допивая остатки вина. – Мы с Крантором из одного дема, знакомы с детства. Мы вместе учились, и хотя я раньше достиг возраста эфебии, во время войны мы сражались в одних и тех же битвах. Потом, когда я женился, ревнивый Крантор решил податься странствовать по свету. Мы распрощались… до сегодняшнего дня. Тогда лишь наши мечты разделяли нас… – Он умолк, и в его глазах мелькнули радостные искры. – Знаешь, Диагор? В молодости я хотел быть философом, как ты.

Диагор изобразил искреннее изумление.

– А я – поэтом, – пробасил Крантор, тоже обращаясь к Диагору.

– А в результате он оказался философом…

– А он – Разгадывателем загадок!

Они расхохотались. Смех Крантора был каким-то грязным, корявым; Диагор подумал, что похоже было, что смеется он смехом разных людей, собранным во время путешествий. Он же, Диагор, вежливо улыбался. Закутанная в свое молчание Понсика убрала со стола пустые пиалы и подала еще вина. Внутри трапезной было уже совсем темно, и масляные лампы выделяли из темноты лица троих мужчин, так что казалось, что они парят в сумерках пещеры. Слышно было непрерывное урчание жующего Кербера, а в окошки время от времени молниями врывались крики снующей по улицам толпы.

Крантор отказался воспользоваться гостеприимством Гераклеса: он был в Городе проездом в своем нескончаемом житейском странствии, пояснил он; сейчас направлялся на север, за Фракию, в царства варваров, на поиски Гипербореев; он пробудет в Афинах лишь несколько дней: повеселится на Ленеях и сходит в театр – «на комедии – единственные хорошие представления в Афинах». Он заверил, что уже остановился на постоялом дворе, где не возражали против присутствия Кербера. Пес гадко залаял, услышав свое имя. Изрядно выпивший Гераклес указал на собаку и заметил:

– В конце концов ты таки женился, Крантор, хоть и ругал меня всегда за то, что я взял себе жену. Где ты нашел свою красавицу?

Диагор чуть не подавился вином. Но добродушная реакция Крантора подтвердила его догадку: его объединяла с Разгадывателем близкая, горячая, крепкая детская дружба, непостижимая для чужого глаза, которую не смогли до основания разрушить ни годы, ни расстояния, ни разделявшая их странная жизнь. Да, до основания, ибо Диагор также догадывался – он бы не мог объяснить почему, но такое часто с ним бывало, – что оба они недолюбливали друг друга, и им, казалось, нужно было во что бы то ни стало прибегнуть к тем детям, которыми они когда-то были, чтобы понять и вынести тех взрослых, которыми они стали.

– Кербер прожил со мной намного дольше, чем ты думаешь, – уже другим голосом ответил Крантор, подавляя грозный бас, будто он не просто говорил, а убаюкивал младенца. – Я нашел его на молу, он был так же одинок, как я. Мы решили объединить наши судьбы, – продолжил он, глядя в темный угол, где пес люто грыз кость. А потом добавил, рассмешив Гераклеса: – Должен тебя уверить, он оказался прекрасной женой. Он много кричит, но только на чужих. – И он протянул руку над ложем, чтобы ласково похлопать маленькое беловатое пятно. Пес залился протестующим лаем. Помолчав, Крантор, обращаясь к Гераклесу, сказал:

– Ну а Хагесихора, твоя жена…

– Она умерла. Парки выткали ей долгую болезнь.

Последовало молчание. Разговор прервался. Наконец Диагор выразил желание уйти.

– Если это из-за меня, не стоит. – Крантор поднял огромную сожженную руку. – Мы с Кербером уже скоро уходим. – И почти сразу же спросил: – Ты – друг Гераклеса?

– Скорее заказчик.

– А, таинственные загадки! Ты попал в хорошие руки, Диагор: я знаю, что Гераклес – замечательный Разгадыватель. Он немного поправился с тех пор, как я видел его в последний раз, но, уверяю тебя, не утратил ни своего насквозь пронизывающего взгляда, ни быстрого ума. Какой бы ни была твоя загадка, он разгадает ее за несколько дней…

– Ради богов дружбы, не надо сейчас о работе! – запротестовал Гераклес.

– Значит, ты – философ? – спросил Диагор Крантора.

– А какой афинянин – не философ? – ответил тот, вздымая черные брови.

Гераклес заметил:

– О, не заблуждайся, добрый Диагор: Крантор действует по-философски, а не думает, как философ. Он доводит свои убеждения до конца, потому что не хочет верить в то, что не может сделать. – Казалось, Гераклес получал удовольствие от этого объяснения, как будто именно эта черта больше всего нравилась ему в старом друге. – Я помню… помню одну из твоих фраз, Крантор: «Я думаю руками».

– Ты плохо помнишь ее, Гераклес. Фраза была: «Руки тоже думают». Но я расширил ее на все тело…

– Ты и кишками думаешь? – усмехнулся Диагор. Как бывает с теми, кто редко пьет, вино сделало его циничным.

– И мочевым пузырем, и членом, и легкими, и ногтями пальцев ног, – перечислил Крантор. И через мгновение добавил: – Ведь ты, Диагор, тоже, кажется, философ…

– Я ментор Академии. Ты знаешь, что такое Академия?

– Конечно! Наш дружище Аристокл!..

– Мы давно обращаемся к нему по прозвищу – Платон. – Диагор был приятно удивлен, увидев, что Крантор знал настоящее имя Платона.

– Да знаю. Передай ему, что на Сицилии его часто вспоминают…

– Ты был на Сицилии?

– Можно сказать, я прямо оттуда. Ходят слухи, что тиран Дионис затаил вражду на своего зятя Диона только из-за учений твоего приятеля…

Диагор обрадовался этим вестям.

– Платон будет очень доволен, узнав, что его путешествие на Сицилию начинает приносить плоды. Но прошу тебя, Крантор, скажи ему об этом сам, в Академии. Пожалуйста, заходи к нам, когда хочешь. Если пожелаешь, приходи к нам на ужин: там ты сможешь поучаствовать в наших философских диалогах…

Крантор насмешливо разглядывал чашу с вином, будто в ней было что-то комичное или потешное.

– Благодарю тебя, Диагор, – ответил он, – но я подумаю. Честно говоря, меня не прельщают ваши теории.

И он тихонько засмеялся, будто удачно сострил.

Диагор, слегка смутившись, любезно спросил:

– А какие теории тебя прельщают?

– Жизнь.

– Жизнь?

Крантор кивнул, не сводя с чаши глаз. Диагор заметил:

– Жизнь – никакая не теория. Чтобы жить, достаточно ишь быть живым.

– Нет, нужно научиться жить.

Диагор, минуту назад жаждавший уйти, испытывал теперь профессиональный интерес к беседе. Он вытянул шею и погладил опрятно остриженную афинскую бородку кончиками худых пальцев.

– То, что ты говоришь, Крантор, весьма любопытно. Поясни мне, пожалуйста, ибо, боюсь, я не знаю этого, как, по-твоему, можно научиться жить?

– Я не могу это объяснить.

– Но все же ты, похоже, этому научился.

Крантор кивнул. Диагор сказал:

– А как же можно научиться чему-то, что потом нельзя объяснить?

Крантор вдруг обнажил свои громадные зубы, затаившиеся в лабиринте волос.

– Афиняне… – пробормотал он так тихо, что Диагор сперва даже хорошенько не разобрал, что он сказал. Но постепенно он повышал голос все больше и больше, будто бы издалека приближаясь к собеседнику в свирепой атаке. – Сколько бы времени ты ни провел вдалеке от Афин, вы остаетесь все прежними… Афиняне… Ох уж эта ваша страсть к игре слов, софизмам, текстам, диалогам! Ваши методы учения задом на скамье, слушая, читая, разгадывая слова, выдумывая аргументы и контраргументы в бесконечном диалоге! Афиняне… народ мыслящих и слушающих музыку людей… и другой народ, гораздо более многочисленный, но покоренный первым, – люди наслаждающиеся и страдающие, не умея ни читать, ни писать… – Он вскочил одним прыжком и направился к окошку в стене, откуда доносился неясный шум ленейских празднеств. – Прислушайся к нему, Диагор… Вот настоящий народ Афин. Его история никогда не будет записана на погребальных стелах и не сохранится на папирусах, куда ваши философы записывают свои чудесные труды… Этот народ даже не говорит: он мычит, ревет, как обезумевший бык… – Он оторвался от окна. Диагор заметил какую-то дикость, даже, пожалуй, свирепость в его движениях. – Народ, который ест, пьет, совокупляется и развлекается с верой в то, что находится в божественном экстазе… Прислушайся к ним!.. Они там, за стеной.

– Люди бывают разные, Крантор, так же, как бывают разные вина, – заметил Диагор. – Народ, о котором ты говоришь, не умеет как следует мыслить. Люди, умеющие мыслить, относятся к высшей категории и, хочешь – не хочешь, должны управлять…

Раздался резкий дикий крик. Ожесточенный лай Кербера был под стать громогласным возгласам его хозяина.

– Мыслить!.. К чему вам мыслить?… Разве разумом вы дошли до войны со Спартой?… Разве разум привел вас к амбициозной жажде создать империю?… Перикл, Алкивиад, Клеон – люди, которые привели вас к кровопролитию!.. Они мыслили?… А теперь, после поражения, что вам остается?… Размышлять о былой славе!

– Ты говоришь так, будто ты – не афинянин! – возразил Диагор.

– Уйди из Афин, и ты тоже перестанешь им быть! Афинянином можно быть только в стенах этого абсурдного города!.. Первое, что узнаешь, выйдя отсюда, – это то, что не существует единой истины: у всех людей истина своя. А за ней – раскрываешь глаза… и видишь лишь черноту хаоса.

Последовало молчание. Прекратился даже свирепый лай Кербера. Диагор обернулся к Гераклесу, словно тот хотел вмешаться, но Разгадыватель, казалось, был погружен в свои собственные мысли, из чего Диагор заключил, что он считает беседу слишком «философской» и поэтому полностью уступает ему право голоса. Тогда он откашлялся и сказал:

– Я знаю, что ты хочешь сказать, Крантор, но ты ошибаешься. Эта чернота, о которой ты говоришь, в которой ты видишь лишь хаос, – не более, чем твое невежество. Ты думаешь, что абсолютных, непоколебимых истин нет, но могу тебя уверить, что они есть, хоть их и трудно постичь. Ты говоришь, что истина у каждого человека своя. Я же отвечу тебе, что у каждого человека свое мнение. Ты видел многих, очень разных людей, говоривших на разных языках и имевших обо всем разное мнение, и пришел к неверному заключению о том, что нет ничего, что было бы одинаково значимо для всех. Но дело в том, Крантор, что ты останавливаешься на словах, на определениях, на образах предметов и существ. Но за словами стоят идеи…

– Переводчик, – прервал его Крантор.

– Что?

Крупное лицо Крантора, подсвеченное снизу лампами, походило на загадочную маску.

– Это очень распространенное верование в некоторых далеких от Греции местах, – сказал он. – Согласно ему, все, что мы делаем и говорим, – это слова, написанные на ином языке на гигантском папирусе. И есть Некто, кто в этот момент читает этот папирус и расшифровывает наши действия и мысли, находя скрытые ключи в тексте нашей жизни. Этого Некто называют Переводчиком… Верующие в Него думают, что наша жизнь имеет конечный смысл, непостижимый для нас самих, но открывающийся Переводчику по мере того, как он читает нас. В конце концов текст завершится, и мы умрем, зная не больше, чем теперь. Но Переводчик, прочитавший нас, наконец узнает о конечной цели нашего бытия.[28]

Гераклес, хранивший все это время молчание, произнес:

– А какой смысл верить в этого дурацкого Переводчика, если в конце концов они умрут, так ничего и не узнав?

– Ну, некоторые считают, что с Переводчиком можно говорить. – Крантор ухмыльнулся. – Они говорят, что мы можем обратиться к нему, зная, что он слышит нас, ибо он читает и переводит все наши слова.

– И что же говорят этому… Переводчику те, кто так считает? – спросил Диагор, которому это верование казалось не менее смехотворным, чем Гераклесу.

– Кто что, – сказал Крантор. – Некоторые хвалят его или что-нибудь просят, например, чтобы он сказал им, что будет в будущих главах… Некоторые бросают ему вызов, потому что знают или думают, что знают, что на самом деле Переводчика нет…

– И как же они бросают ему вызов? – спросил Диагор.

– Кричат на него, – ответил Крантор.

И тут вдруг он поднял голову к темному потолку комнаты. Казалось, он что-то искал.

Он искал тебя.[29]


– Слушай, Переводчик! – громогласно закричал он. – Ты, что так уверен в своем существовании! Скажи мне, кто я!.. Переведи мой язык и опиши меня!.. Я бросаю тебе вызов: пойми меня!.. Ты, кто думает, что мы – всего лишь давно написанные слова!.. Ты, кто думает, что в нашей истории скрыт конечный ключ!.. Осмысли меня, Переводчик!.. Скажи мне, кто я… если, конечно, читая, ты можешь еще и разгадать меня!.. – И возвращаясь к спокойствию, он снова взглянул на Диагора и усмехнулся. – Вот что они кричат предполагаемому Переводчику. Но, конечно же, Переводчик никогда не отвечает, потому что его нет. А если и есть, он, как и мы, ровным счетом ничего не знает…[30]

Вошла Понсика с наполненным кратером и разлила еще вина. Воспользовавшись заминкой, Крантор сказал:

– Пойду прогуляюсь. Ночной воздух пойдет мне на пользу…

За ним последовал уродливый белый пес. Минуту спустя Гераклес заметил:

– Не очень-то обращай на него внимание, любезный Диагор. Он всегда был очень порывист и чудаковат, а время и странствия только заострили эти особенности его характера. У него никогда не хватало терпения сесть и говорить долгое время; он путается в длинных аргументах… Он не похож был ни на афинянина, ни на спартанца, потому что ненавидел войну и армию. Я рассказывал тебе, как он ушел жить один, в хижине, которую сам же соорудил на острове Эвбея? Это случилось приблизительно тогда, когда он сжег себе руку… Но и человеконенавистничество ему было не по душе. Не знаю и никогда не знал, что ему нравится и что нет… Подозреваю, что он не доволен той ролью, которую Зевс назначил ему в этом большом Спектакле, которым является жизнь. Прошу у тебя прощения, Диагор, за его поведение.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Не хватает пяти первых строк. В своем издании оригинала Монтал утверждает, что в этом месте папирус надорван. Начинаю мой перевод «Пещеры идей» с первого предложения текста Монтала, единственного, который имеется в нашем распоряжении. – Здесь и далее примечания переводчика греческого текста.

2

Бросается в глаза злоупотребление метафорами, связанными с «волосами» и «гривами», которые изобилуют с самого начала текста. Возможно, они говорят о наличии эйдезиса, но наверняка пока сказать нельзя. Кажется, Монтал не обратил на них внимания: в его примечаниях о них ни слова.

3

Метафоры и образы, связанные со «ртами» или «пастями» и с «криками» и «ревом», занимают, как уже, наверное, заметил внимательный читатель, всю вторую часть этой главы. Для меня очевидно, что перед нами эйдетический текст.

4

Удивительно, что Монтал в своем эрудированном издании оригинала ни разу не упоминает о сильном эйдезисе в тексте, явственном по крайней мере в этой первой главе. Хотя возможно также, что он не был знаком с этим интересным литературным приемом. Для примера я откровенно (ибо переводчику следует быть откровенным в примечаниях; выдумка – привилегия писателя) расскажу любопытному читателю, как я открыл образ, скрытый в этой главе. Я приведу краткую беседу, состоявшуюся вчера с моей подругой Еленой, моей образованной и очень опытной коллегой. Тема всплыла в разговоре, и я с восхищением рассказал ей, что «Пещера идей», книга, которую я начал переводить, – Эйдетический текст. Она неподвижно наблюдала за мной, держа левой рукой хвостик одной из черешен со стоявшей рядом тарелки.

– Какой текст? – переспросила она.

– Эйдезис, – пояснил я, – это литературный прием, выдуманный древнегреческими писателями для передачи паролей или секретных сообщений в своих сочинениях. Он заключается в повторении определенных метафор или слов, выделив которые проницательный читатель может получить какую-то идею или образ, не связанные с оригинальным текстом. Аргинуз Коринфский, к примеру, сумел с помощью эйдезиса скрыть в длинном стихотворении, на первый взгляд посвященном полевым цветам, подробнейшее описание любимой девушки. А Эпаф Македонский…

– Как интересно, – скучая, улыбнулась она. – И что, хотелось бы знать, прячется в твоем анонимном тексте «Пещеры идей»?

– Когда переведу все – узнаю. В первой главе чаще всего Повторяются слова «волосы», «гривы» и «рты» или «пасти», которые «кричат» или «рычат», но…

– «Гривы» и «рычащие пасти»?… – запросто прервала меня она. – Может речь идет о льве, как считаешь?

И съела черешню.

Я всегда ненавидел эту женскую способность без усилий достичь истины, пройдя по кратчайшему пути. Теперь уже я застыл, вытаращив на нее глаза.

– Лев, ну понятно… – пробормотал я.

– Непонятно только, – продолжала Елена, не обращая на меня внимания, – почему автор считал идею льва настолько секретной, чтобы скрыть ее с помощью этого… как ты сказал?

– Эйдезиса. Узнаем, когда закончу перевод. Эйдетический текст можно понять, только прочитав его от корки до корки, – сказал я, думая: «Ну ясно, лев… Как же мне раньше б голову не пришло?»

– Ладно. – Для Елены разговор был окончен, она поджала длинные коги, которые раньше были вытянуты на стуле, поставила тарелку с черешней на стол и поднялась. – Значит, переводи дальше, потом расскажешь.

– Удивительно только, что Монтал ничего не заметил в рукописи… – сказал я.

– Ну, напиши ему письмо, – предложила она. – И его уважишь, и себя покажешь.

И хотя я изобразил несогласие (чтобы она не заметила, что одним махом решила все мои проблемы), в конце концов так я и сделал.

5

«Папирус маслянистый на ощупь; пальцы скользят по его поверхности, как по маслу; в центре он шелушится хрупкими чешуйками», – так описывает Монтал листы папируса начала второй главы рукописи. Может быть, при его изготовлении были использованы листья разных растений?

6

Кажется, главные элементы эйдезиса в этой главе – «холод» и «влажность», а также «извивающееся» и «колеблющееся» движение во множестве вариантов. Речь может идти о море (это было бы очень по-древнегречески). Но к чему тогда постоянно повторяющийся признак «маслянистости»? Идем дальше.

7

Я перевожу буквально «головка смоквы», хотя не совсем понимаю, что имел в виду анонимный автор: возможно, речь идет о более толстой и мясистой части плода, хотя также может быть, что это часть около черенка. Ç другой стороны, вполне возможно, что эта фраза всего лишь литературный прием для выделения слова «голова», которое все больше и больше проявляет себя как эйдетическое.

8

Эти последние фразы: «За словами всегда скрываются идеи…» и «только они и важны», вне зависимости от их значения в вымышленном диалоге, представляются мне также ключом-посланием автора, подчеркивающим наличие эйдезиса. Похоже, Монтал, как всегда, ничего не заметил.

9

Этот любопытный абзац, на первый взгляд, описывающий в поэтической форме подростков, принимающих душ после гимнастического зала, содержит в синтезированном, но ясно выраженном виде почти все эйдетические мотивы второй главы: среди них «влага», «голова» и «извивы». Также заметно повторение сложных слов с «много-» и слова «чешуя», уже встречавшееся ранее Образ же «цветка из плоти» мне кажется обычной, не эйдетической метафорой.

10

Уверен, что эти последние строчки удивили читателя не меньше, чем меня! Несомненно, вероятность наличия сложной метафоры исключается, но нельзя также допустить и чрезмерно реалистического толкования: что «многочисленные свернувшиеся змеи» свили гнездо в полу комнаты Гераклеса и что в таком случае весь предыдущий диалог между Диагором и Разгадывателем загадок происходит в «месте, кишащем рептилиями, холодные тела которых медленно скользят по рукам или ногам героев, в то время как они, ни о чем не подозревая, продолжают разговор», – это мнение Монтала, но это уж слишком (пояснение этого признанного эксперта по греческой литературе просто абсурдно: «Почему бы в комнате не быть змеям, если такова воля автора? – утверждает он. – Ведь именно автор, а не мы, в конечном счете решает, что происходит в мире его книги»). Но читателю незачем беспокоиться: эта последняя фраза о змеях – чистая выдумка. Понятно, что выдумкой являются и все предыдущие фразы, ведь это произведение художественной литературы, но, поймите меня правильно, эта фраза – выдумка, в которую читатель не должен верить, в то время как все остальные должны приниматься на веру, по крайней мере пока чтение не закончено, чтобы рассказ обрел какое-то значение. На самом деле единственная цель этого абсурдного финала, на мой взгляд, подчеркнуть эйдезис: автор хочет показать нам образ, скрытый этой главе. Но даже в этом случае этот прием коварен: да не впадет читатель в искушение подумать о самом простом! Сегодня утром, когда перевод еще не дошел до этого места, мы с Еленой вдруг открыли не только верный эйдетический образ главы, но и, я уверен, ключ ко всей книге. Потребовалось Довольно много времени, чтобы объяснить все Элию, нашему начальнику.

– «Влажный холод», «маслянистость», «извилистые» и «ползущие» движения… Возможно, речь идет о змее, а? – предположил Элий. – В первой главе лев, во второй – змея.

– А как же «голова»? – возразил я. – Почему тут столько «многочисленных голов»? – Элий пожал плечами, предоставляя ответить мне. Тогда я показал ему статуэтку, которую принес из дома. – Мы с Еленой думаем, что нашли ответ. Видишь? Это фигурка Гидры, легендарного чудовища с бесчисленными змеиными головами, которые множились, когда их отрубали… Вот почему описывается «обезглавливание» смокв…

– Но это не все, – вмешалась в разговор Елена. – Победа над лернейской Гидрой была вторым из подвигов Геракла, героя множества греческих мифов…

– Ну и что? – спросил Элий.

Я с энтузиазмом продолжил:

– В «Пещере идей» двенадцать глав, и подвигов Геракла, согласно традиции, тоже было всего двенадцать. Да и главного героя этой книги зовут Гераклес. А первым подвигом Геракла или, по-гречески, Гераклеса была победа над немейским львом… а в первой главе как раз скрывается образ льва.

– А во второй – Гидры, – быстро добавил Элий. – Все сходится… По крайней мере пока.

– Пока? – Это замечание вызвало у меня небольшое раздражение. – На что ты намекаешь?

Элий спокойно улыбнулся.

– Я согласен с вашими заключениями, – пояснил он, – но эйдетические книги коварны: имейте в виду, что речь идет о совершенно абстрактных вещах, это даже не слова, а… идеи. Выкристаллизованные образы. Как мы можем быть уверены, какую ключевую идею скрыл автор в книге?

– Все очень просто, – возразил я. – Нужно только проверить нашу теорию. В большинстве легенд третьим подвигом была поимка Эриманфского вепря. Если образ, скрытый в третьей главе, похож на вепря, мы получим еще одно доказательство теории…

– И так до конца, – спокойно сказала Елена.

– Еще один вопрос… – Элий почесал лысину. – Во времена написания этой книги подвиги Геракла не были никаким секретом. Зачем использовать эйдезис для того, чтобы спрятать их в тексте?

Мы молчали

– Хороший вопрос, – признала Елена. – Но можно предположить, что автор сделал эйдезис эйдезиса и что подвиги Геракла в свою очередь скрывают в себе еще один образ…

– И так до бесконечности? – прервал ее Элий. – Тогда было бы невозможно узнать, какова была первоначальная идея. Где-нибудь нам надо остановиться. Если придерживаться твоей точки зрения, Елена, каждый текст передает читателю какой-то образ, а этот образ передает какой-то другой, другой – третий… Так мы вообще не смогли бы читать!

Оба посмотрели на меня, ожидая услышать мое мнение. Я признался, что тоже этого не понимаю.

– Текст оригинала издал Монтал, – сказал я, – но, непонятно почему, он, кажется, ничего не заметил. Я написал ему письмо. Может быть, его мнение окажется нам полезным…

– Монтал, говоришь? – Элий поднял брови. – Кажется, ты зря потратил время… Разве ты не знал? Об этом везде писали… Монтал скончался в прошлом году… Елена, ты тоже не знала?

– Нет, – призналась Елена, сочувственно глядя на меня. – Вот так случай.

– Да уж, – согласился Элий и обернулся ко мне. – И поскольку его издание оригинала – единственное, а твой перевод – первый, похоже, открытие ключевой идеи «Пещеры идей» зависит только от тебя…

– Какая ответственность, – пошутила Елена.

Я не знал, что и сказать. И до сих пор не могу выбросить это из головы.

11

«Торопливость, небрежность. Слова текут руслом неровного, иногда и вовсе неразборчивого почерка, как будто переписчику не хватало времени, чтобы закончить главу», – так пишет Монтал о тексте оригинала. Я, со своей стороны, буду начеку, чтобы «поймать» среди строк моего вепря. Начинаю перевод третьей главы.

12

«Пять строк невозможно прочесть», – отмечает Монтал. Очевидно, почерк в этом месте ужасный. С большим трудом можно разобрать (опять же, согласно Монталу) всего четыре слова из всего абзаца: «загадки», «жил», «жена» и «толстый». Не без иронии издатель добавляет: «Читателю придется реконструировать биографические данные Гераклеса на основе этих четырех слов, а это очень легко, но в то же время и очень трудно».

13

Три строчки, посвященные анонимным автором Диагору, также невозможно прочесть. Монтал смог лишь с трудом разобрать эти три слова: «жил?» (включая вопросительную частицу), «Дух» и «страсть».

14

Некоторые пропуски в тексте, которым мы обязаны, по выражению Монтала, «поспешно написанным», «неразборчивым» словам, затрудняют понимание этого загадочного отрывка. Скрытый эйдезис здесь, похоже, указывает на «быстроту», как и в начале этой главы, но к ней прибавляются образы оленей, а не кабанов: «оленьи очи», «рога ветвей»… а это наводит на мысль не о третьем, а о четвертом подвиге Геракла: поимке быстроногой Керинейской лани. Это странное нарушение порядка подвигов неудивительно, оно часто встречается у античных писателей. Необычным же является новый эйдетический образ, так подчеркнутый в тексте: дева с лилией в руках. Какое отношение имеет она к преследованию лани? Просто олицетворяет целомудрие богини Артемиды, которой было посвящено легендарное животное? Как бы там ни было, не думаю, что можно считать ее «ничего не значащей поэтической вольностью», как утверждает Монтал.

15

Вовсе не показалось! Герои, конечно, не могут ее увидеть, но перед нами опять «дева с лилией». Что она означает? Должен признать, что это внезапное появление слегка взволновало меня: я даже хлопнул по тексту ладонями, как, говорят, Перикл сделал с хрисоэлефантинной статуей Афины работы Фидия, требуя, чтобы она заговорила: «Что она значит? Что ты хочешь сказать?» Бумага, естественно, не отозвалась. Сейчас я немного успокоился.

16

Снова сильный эйдезис «девы с лилией», но, кажется, теперь к нему присоединилась идея «помощи», которая четырежды повторяется в этом абзаце.

17

Новое видение Диагора подтверждает ранее намеченные эйдетические образы: «быстрота», «олень», «дева с лилией» и «мольба о помощи». Теперь к ним добавляется «предупреждение об опасности». Что все это может значить?

18

Диктатура тридцати граждан, установленная в Афинах под надзором спартанцев после Пелопонесской войны. Немало афинян погибло по приказу этих неумолимых правителей, пока новое восстание не привело к восстановлению демократии.

19

Сегодня вечером я смог поговорить с Еленой в перерыве между занятиями (она преподает греческий группе из тридцати учеников). Я так волновался, что прямо, без предисловий, выложил ей все мои наблюдения:

– В третьей главе, кроме лани, есть и новый образ: дева с лилией в руках.

Она распахнула небесно-голубые глаза.

– Что?

Я показал ей перевод.

– Появляется она в основном в трех видениях одного из героев, философа платоновской школы по имени Диагор. Но и другой герой, Гераклес, упоминает о ней. Елена, это очень явный эйдетический образ. Дева с лилией, взывающая о помощи и предупреждающая об опасности. Монтал считает, что это поэтическая метафора, но эйдезис налицо. Автор даже дает ее описание: золотистые волосы, голубые, как море, глаза, стройная фигура, белые одежды… Ее образ разбросан кусками по всей главе… Видишь? Тут речь идет о ее волосах… Тут описана се «стройная фигура в белых одеждах»…

– Подожди, – прервала меня Елена. – В этом абзаце «стройная фигура в белых одеждах» – это благоразумие. Это поэтическая метафора в стиле…

– Нет! – Должен признаться, что голос мой повысился на несколько тонов выше необходимого. Елена взглянула на меня с удивлением (как сожалею я теперь об этом). – Это не простая метафора, это эйдетический образ!

– Почему ты так уверен?

На минуту я задумался. Моя теория казалась мне настолько верной, что я даже забыл подыскать аргументы для ее защиты.

– Слово «лилия» повторяется постоянно, – сказал я, – а лицо девушки…

– Какое лицо? Ты только что сказал, что автор говорит только об ее волосах и глазах. Ты что, придумал и все остальное? – Я открыл рот, чтобы возразить, но не знал, что сказать. – Ты не думаешь, что заходишь с эйдезисом слишком далеко? Элий предупреждал пас, помнишь? Он сказал, что эйдетическим текстам нельзя доверять, и он был прав. Вдруг начинает казаться, что вес образы в тексте что-то означают, только потому, что они повторяются, но это абсурдно: Гомер подробно описывает одежду многих героев «Илиады», но это не значит, что эта поэма – эйдетический трактат об одежде…

– Вот, – я показал перевод, – образ девы, взывающей о помощи, Елена, и предупреждающей об опасности… Прочти сама.

Она начата. В ожидании я кусал ногти. Когда она закончила чтение, она вновь посмотрела на меня жестоким сочувственным взглядом.

– М-да, я не разбираюсь в эйдетической литературе так, как ты, ты же знаешь, но единственный скрытый образ, который я вижу в этой главе, – «быстрота», и он связан с четвертым подвигом Геракла, поимкой Керинейской лани, очень быстроногого животного. «Дева» и «лилия» – явные поэтические метафоры, которые…

– Елена…

– Не перебивай. Это поэтические метафоры, ограниченные «видениями» Диагора…

– Гераклес тоже говорит о них.

– Но в связи с Диагором! Смотри… Гераклес говорит… вот… что он напоминает ему «златоволосую деву с белолилейной душой, прекрасную и доверчивую…». Он говорит о Диагорс! Автор использует эти метафоры, чтобы описать наивную, ранимую душу философа.

Я не сдавался.

– А почему именно лилия? – возразил я. – Почему не любой другой цветок?

– Ты путаешь эйдезис с плеоназмом, – усмехнулась Елена. – Иногда писатели повторяют одни и те же слова в одном абзаце. В этом случае автор представил себе лилию и каждый раз, как думал о цветке, писал одно и то же слово… Почему ты так смотришь?

– Елена, я уверен, что дева с лилией – эйдетический образ, по не могу тебе это доказать… И это ужасно…

– Что ужасно?

– Что, прочитав тот же самый текст, ты так не думаешь. ужасно, что образы, идеи, рожденные словами в книгах, так хрупки… Я видел лань, когда читал, и еще я видел деву с лилией в руке, молящую о помощи… Ты видишь лань, но не видишь девы. Если это прочитает Элий, возможно, его внимание привлечет только лилия… А что увидит другой читатель?… А Монтал… Что увидел Монтал? Только то, что глава написана небрежно. Но, – я ударил кулаком по бумагам, невероятным образом утратив на мгновение все самообладание, – должна же существовать одна конечная идея, не зависящая от нашего мнения, правда? Слова… должны в конце концов передавать одну конкретную, точную идею…

– Ты споришь, как влюбленный.

– Что?

– Влюбился в девушку с лилией? – Глаза Елены искрились насмешкой. – Вспомни, это же даже не героиня книги: это идея, которую ты воссоздал в своем переводе… – И, довольная тем, что заставила меня замолчать, она отправилась на занятия. Оглянулась она лишь раз, чтобы добавить: – Мой тебе совет: не бери себе в голову.

Сейчас, вечером, сидя за столом в тихом удобном кабинете, я думаю, что Елена права: я всего лишь переводчик. Совершенно очевидно, что другой переводчик создал бы другую версию текста с другими словами, которые, следовательно, вызывали бы другие образы. Почему бы нет? Возможно, мое желание отследить появление девы с лилией привело к тому, что я создал ее моими собственными словами, поскольку переводчик, некоторым образом, так же является автором… или, вернее, эйдезисом автора (мне нравится так думать), вездесущим и невидимым.

Да, пожалуй. Но почему я так уверен, что именно дева с лилией является скрытым в этой главе посланием, а ее крик о помощи и предупреждение об опасности так важны? Узнать правду можно, лишь продолжив перевод.

Пока же я последую совету Гераклеса Понтора, Разгадывателя загадок: «Расслабься… И да не лишит тебя беспокойство сладкого сна».

20

Ночь отдыха всегда идет на пользу. Проснувшись, я понял Елену гораздо лучше. Сейчас, прочитав третью главу еще раз, я уже не так уверен в том, что «дева с лилией» – эйдетический образ. Возможно, меня подвело мое читательское воображение. Начинаю перевод четвертой главы. Монтал пишет о ней: «Рукопись испорчена, в некоторых местах сильно смята, как будто истоптана каким-то зверем. Текст просто чудом дошел до нас целиком». Поскольку я не знаю, какой подвиг скрыт в этой главе, придется быть очень осторожным с переводом.

21

Акрополь, в котором находились великие храмы Афины, главной покровительницы города, пустовал до проведения Панафинских празднеств, хотя, боюсь, терпеливый читатель уже знает об этом. Внимание здесь привлекают идеи «буйства» и «грубости» – возможно, это первые эйдетические образы этой главы.

22

Что происходит? Просто автор доводит эйдезис до максимума! Нелепая сумятица, в которую превратилась борьба панкратистов, наводит на мысль о свирепой атаке какого-то огромного зверя (о ней же говорят все ранее отмеченные образы «буйных» и «свирепых» ударов и «рогов»). По-моему, речь идет о седьмом подвиге Геракла, поимке взбешенного дикого критского быка.

23

Поспешу объяснить происходящее читателю: эйдезис обрел собственную жизнь, превратился в вызываемый им образ, в данном случае во взбешенного быка, и теперь он набросился на дверь раздевальни, где происходит беседа. Но обратите внимание, все действия этого «зверя» – это чистый эйдезис, поэтому герои их не замечают, так же, как они не могли бы заметить, например, эпитеты, выбранные автором для описания гимнасия. Нет ничего сверхъестественного, это просто литературный прием, цель которого – привлечь внимание к образу, скрытому в этой главе (вспомните о «змеях» в конце второй главы). Поэтому умоляю читателей не слишком удивляться тому, что беседа Диагора с учениками продолжается гладко, несмотря на мощный штурм комнаты.

24

Как мы уже отмечали, эйдетические действия и события (разбитая дверь, дикие атаки) происходят исключительно в литературном плане, а значит, их замечает только читатель. Тем не менее Монтал ведет себя как книжные герои: он ничего не замечает. «Удивительная метафора ревущего зверя, – утверждает он, – которая буквально разносит в щепки реализм картины и несколько раз прерывает размеренную беседу Диагора с учениками… кажется, имеет вполне конкретную цель и, несомненно, представляет собой сатиру, язвительную критику диких боев панкратистов, которые устраивались в то время». Комментарии излишни!

25

Эйдезис в этой главе настолько силен, что полностью преображает место действия: палестра разрушена и «засыпана обломками» после того, как там побывало книжное «чудовище», и публика, наполнявшая ее, похоже, разбежалась. За всю мою переводческую жизнь я не видел такой эйдетической катастрофы. Совершенно очевидно, что анонимный автор «Пещеры идей» хочет, чтобы скрытые образы заполонили сознание читателей, и ему абсолютно безразлично, что от этого страдает реалистичность сюжета.

26

Нравится автору поиграть с читателями. Вот оно, завуалированное, но ясно различимое доказательство того, что я был прав: дева с лилией – еще один важнейший эйдетический образ этого произведения! Я не знаю, что он значит, но он здесь есть (его присутствие бесспорно: обратите внимание, как близко находится слово «лилии» к подробному описанию жеста девы, изображенной на засыпанном осколке кувшина). Должен признаться, находка эта растрогала меня до слез. Я бросил перевод и направился к дому Элия. Я спросил, возможно ли просмотреть подлинный манускрипт «Пещеры». Он посоветовал мне поговорить с Гектором, главным редактором издательства. Наверное, он что-то заметил в моих глазах, потому что спросил, что со мной происходит

– В тексте какая-то девушка просит о помощи, – сказал я ему.

– И ты ее спасешь? – в ответе звучала насмешка.

27

Я с наслаждением перевел этот фрагмент, потому что думаю, во мне есть что-то от обоих героев. Спрашивается: может ли открыть Истину такой человек, как я, которого трогает Красота и иногда захватывает Страсть, но который в то же время старайся замечать все то, что происходит вокруг?

28

Как я ни искал в моих книгах, нигде не удалось мне найти никакого следа этой якобы религии. Это – явный вымысел автора.

29

Перевод буквальный, но я не очень понимаю, к кому обращается автор при этом неожиданном грамматическом переходе на второе лицо.

30

Даже не знаю, почему я так разнервничался. У Гомера можно найти много примеров неожиданного перехода на второе лицо. Наверное, это – нечто подобное. Однако, по правде говоря, мне было немного не по себе, когда я переводил обличительные речи Кранто ра. Я даже начал думать, что, быть может, «Переводчик» – новое эйдетическое слово. В этом случае окончательный образ этой главы гораздо сложнее, чем я предполагал: свирепые атаки «невидимого зверя» – соответствующие критскому быку, – «девушка с лилией», а теперь еще и «Переводчик». Елена права: эта книга стала моей навязчивой идеей. Завтра поговорю с Гектором.