Иори Фудзивара
Праздник подсолнухов

1

Я жевал сладкую булочку, запивая ее молоком, когда зазвонил телефон.

Стрелки часов шагнули за полночь. Кому я мог понадобиться в такое время? Последний раз мой телефон подавал голос месяц тому назад – кто-то, звонивший в доставку пиццы, перепутал номер. В тот раз, после того как собеседник потребовал положить ему побольше анчоусов и салями, я молча повесил трубку. Вот и сегодня наверняка снова ошиблись номером. Решив не замечать надрывающийся аппарат, я взял со стола третью булочку и уставился в телевизор. В спортивных новостях показывали отрывки из матча между «Сэйбу» и «Ориксом».[1] После первого же хоумрана Итиро[2] мяч исчез в районе правой трибуны. Сегодняшний удар вознес его команду на вторую строчку турнирной таблицы.

Телефон не умолкал.

Трубка валялась здесь же, на татами. Странное место, если учесть полную бесполезность данного предмета в моем нынешнем быту. Телефон, словно стрекочущий жук, пронизывал татами электрическим зуммером. Постепенно стало казаться, будто все мое тело вибрирует с ним в унисон. Рассеянно вслушиваясь в это дрожание, я наблюдал за резво носившимися в броуновской трубке спортсменами. Я доел булочку, и одновременно закончились новости. Четвертая победа «Ниппон-Хам»[3] подряд. В этом сезоне они в хорошей форме. «Орикс» переместился на второе место турнирной таблицы, но сохранялась еще разница в две игры. Пошла реклама, а телефон все звонил. Отчаявшись, я выключил телевизор и протянул руку к трубке. В ту же секунду телефон умолк.

Вместе с тишиной пришла внезапная боль. Зуб. Давно ныл, а теперь разболелся по-настоящему. Видно, придется набраться смелости и пойти к врачу.

Кажется, будет дождь. Воздух в комнате налился свинцом. Неужели наконец-то ливень? Предчувствия редко меня подводят. Может, это оттого, что я целыми днями ни с кем не общаюсь? Вокруг меня пустота. Только тихо течет время. Бесплодная жизнь. Хотя, возможно, именно она пробуждает некую бесплодную чувствительность?

Я смахнул крошки с чайного столика. Вытащил из пачки «Хайлайт»[4] и, закурив, вытянулся на татами. Широко зевнул и, утирая внезапно выступившие слезы, бросил случайный взгляд на настенный календарь. Самый обычный, из тех, что банки пачками раздают клиентам под Новый год. Бесконечно скучный календарь. И все же я не мог отвести взгляд от унылой страницы. Конец мая. С этим связано что-то важное. Что-то, о чем я забыл. Приподнявшись на локте, я допил остывшее молоко. Ну конечно! Сколько же лет прошло? Не знаю, много ли в мире найдется мужчин, которые потеряли жену, едва справив тридцатилетие. Не знаю, многие ли из них по прошествии нескольких лет почти не помнят, как это произошло, но, кажется, я один из таких. Очередная годовщина смерти Эйко. Она умерла в мае, несколько лет назад. Не помню, какого числа. Наверное, уже пропустил.

Внезапно навалилась усталость. Вроде бы спал весь день, но усталость, словно стоячая вода, притаилась на донышке моего организма. Обычный праздный день и… неимоверная усталость. Почему бездействие неминуемо вызывает изнеможение? Не знаю. По опыту этих нескольких лет я понял, что удивляться здесь нечему.

Жизнь без всякого труда. Жизнь гладкая, словно кусок пластмассы. Или правильнее будет назвать ее самой обычной жизнью? Не знаю. Могу лишь сказать, что такие будни – не самый плохой способ проводить время, во всяком случае не хуже, чем любой другой. Я взял с полки видеокассету. У меня целая полка пластинок и видеофильмов. Старый джаз и черно-белое кино. На этот раз я выбрал фильм Уильяма Уайлера. Вставил кассету в магнитофон, пленка оказалась на середине. На экране в классическом темпе разворачивался сюжет, который я помнил наизусть.

Снова звонок. На этот раз не телефонный. Кто-то звонил в дверь. Я терялся в догадках, кого могло принести в такое время. Несколько лет назад это было обычным делом. Посетители тогда выглядели по-разному, но кое-что их объединяло – род занятий. Все они были профессионалами по взвинчиванию цен на землю. Однако и они куда-то исчезли. В один прекрасный день просто растаяли без следа.

Звонок раздался снова и на этот раз уже не умолкал. Кто-то настойчиво жал на кнопку. А вдруг это тот же тип, что недавно названивал по телефону? Так или иначе, у кого-то, видимо, есть ко мне дело.

Я нехотя поплелся к двери:

– Кто там?

В ответ раздался глухой голос:

– Полиция Цукидзи.[5]

Некоторое время я раздумывал и наконец со вздохом взялся за ручку раздвижной двери. Старая деревянная створка с грохотом поехала в сторону. Открыть ее не так-то просто. Нужно знать секрет. Никому, кроме меня, не сладить с этой развалиной.

В проеме двери, открывшейся наполовину, раздался знакомый до тошноты бас:

– Значит, все-таки дома.

Дверь отъехала до конца, и я увидел, что на улице действительно дождь. Мелкий, как роса. Бесшумный. В пелене дождя в мокрой куртке стоял Мурабаяси. Как я и думал, никакой это был не полицейский. Передо мной стоял мой бывший начальник, еще с тех времен, когда у меня был начальник. Насколько я помню, раньше ему здесь бывать не приходилось. Странно, что он вообще знает этот адрес.

Он взглянул на меня:

– Почему не брал трубку?

– Ел. Стараюсь не подходить к телефону с набитым ртом.

Он усмехнулся:

– Не знал, что ты такой деликатный.

– Вы, между прочим, поставили меня в неловкое положение, выдавая себя за полицейского. Устроили настоящее потрясение для маленького человека и его скромной жизни. Если это шутка, то неудачная.

– Это кто тут маленький человек?! – воскликнул Мурабаяси. – Ты, похоже, совсем оторвался от реальности? По слухам, живешь тут независимо, эстетствуешь. Я уж думал, ты переехал.

– Эстетствую?! Уж не эту ли развалюху вы называете эстетством?

Он усмехнулся. Затем, не обращая внимания на ручейки, стекающие с промокшей насквозь куртки, осмотрелся по сторонам. Его детское любопытство выглядело особенно комично в сочетании с богатырским телосложением.

– Ну так на то они и слухи. И все же не ожидал, что на Гиндзе[6] сохранились такие дома.

Да уж… Все удивляются, когда видят эти домишки, настоящие трущобы. Мало кто знает, что здесь, на Гиндзе, прямо на Иттёмэ, сохранилось несколько таких домов. Стоит среди них и мой, построенный сразу после войны. Вообще-то, это дом моих родителей, где они и прожили до конца своих дней. Наш крохотный двухэтажный домик, к югу от Сёва-дори, в пяти минутах ходьбы от отеля «Сэйё Гиндза», резко выделяется на фоне современного квартала своей ветхостью. Здесь я родился, вырос, затем на некоторое время уехал, чтобы пожить отдельно, но несколько лет назад вернулся. Это было в конце эпохи «мыльного пузыря». В те годы наш квартал отчаянно выживал, он и сейчас выживает. И Мурабаяси выживает, причем куда более целеустремленно, чем я. Слышал, он создал собственный бизнес и преуспел на ниве промышленного дизайна. Да еще как преуспел!

Мурабаяси покашлял и произнес:

– Кстати, несмотря на поздний час, рад увидеться после стольких лет. И незачем делать такое лицо.

– Какое «такое»?

– Ну, такое… будто я доставил тебе ужасные неудобства.

– Так и есть. Взгляните на часы. Да еще зуб разболелся.

– Вот как? Зуб, говоришь? Зуб – это плохо, – сказал он и добавил: – И все же я гость. К тому же я старше тебя. Да еще в некотором роде твой благодетель. Ну и как, красиво такого гостя держать под дождем?

Странная речь для человека, нагрянувшего с визитом в столь поздний час, и все же в его словах была доля истины. Он действительно был для меня благодетелем. На моей прежней работе, в дизайнерском бюро средней руки, где первое время я был мальчиком на побегушках, именно Мурабаяси, со свойственной ему ловкостью, выхлопотал мне место штатного сотрудника. Вероятно, сыграло роль то, что мы с ним окончили один художественный университет. В те годы, несмотря на разницу в возрасте, мы были довольно близки. Трудно сказать, в чем именно, но мы подходили друг другу. С тех пор минуло десять лет.

Я подвинулся, освобождая проход.

С самым естественным видом Мурабаяси проскользнул мимо, что было непросто с его комплекцией, и снова с любопытством огляделся. Наконец с болью в голосе он пробормотал:

– Да, обветшал домишко… А ведь это важное культурное достояние.

– Пятьдесят лет, как-никак. Практически ваш ровесник. Немудрено обветшать в таком возрасте.

Не замечая моего хамства, Мурабаяси шагнул в комнату, словно к себе домой. Старше меня на двенадцать лет и все такой же наглый.

На пороге он замер – видимо, опешил от царившего в комнате беспорядка, – затем перевел взгляд на меня:

– Куда можно сесть?

Я собрал раскиданные вокруг стола газеты.

– Извините, у меня нет напольных подушек.

Он хмыкнул и, скинув куртку, без тени смущения уселся на свободное пространство. Фирменный портфель и дорогой костюм разительно контрастировали с линялой и заворсившейся от времени поверхностью татами.

Некоторое время Мурабаяси крутил головой по сторонам, пока взгляд его не уперся в экран телевизора, который я опрометчиво забыл выключить.

– Хм, любишь видео? – Затем в его голосе засквозило удивление. – О-о, да ведь это же «Римские каникулы»! Смотришь такие фильмы?

На экране Одри Хёпберн безрассудно мчалась на мопеде, уцепившись за Грегори Пека.

– Регулярно смотрю. А что, нельзя?

– Да нет, можно. Просто странно. Странно, что мужчина с таким характером так до сих пор и не вырос.

– С каким «таким» характером?

Он покачал головой:

– Тебе недоставало многих качеств. Сговорчивости. Умения приспосабливаться. Общительности. Да что там недоставало! Всего этого ты был лишен начисто. В тебе не было и крупицы любезности. Но главное, отсутствовало куда более важное качество – зрелость. Короче, ты был мальчишкой.

О, как же часто в прошлом мне приходилось выслушивать от него подобные речи. Однажды он даже назвал меня машиной без мотора. Что ж, не будь во мне столько таких вот врожденных изъянов, я не вел бы сейчас пустую жизнь в самом сердце большого города.

Глядя на экран, Мурабаяси тихо проговорил:

– Значит, по-прежнему бежишь от реальности? Вот они, пережитки детства, – затем, словно очнувшись, добавил: – А ведь неплох. Совсем неплох.

– О ком это вы?

– Да так, о фильме. Ведь чистой воды фантазия. Ты не находишь? Пусть немногословная, но богатая фантазия. И ведь были такие времена. Да… Это совершенное, словно мечта, кино могло родиться только в старые добрые времена.

Может, и так. Старые мечты. Мир ушедших грез. Не знаю, что заставляет меня ежедневно смотреть такие фильмы. Возможно, Мурабаяси прав и я застрял в детстве. Не знаю. Я молча переводил взгляд с лица Мурабаяси на экран. Кажется, во время сцены, где героиню тащит полиция, его губы едва заметно дрогнули. Мне ни разу не случалось видеть у него этого выражения, когда мы работали вместе.

Наконец его взгляд переместился с Одри Хепберн на меня.

– Кстати, не хочешь вернуться к прежней работе?

Я помотал головой.

– Вот как? Популярный дизайнер, лауреат премии JADA, заперся в своей скорлупе, чтобы скоротать остаток дней. И это при том, что ему нет еще и сорока.

Когда-то я наслушался подобных речей до оскомины. Премия JADA… Десять лет назад я получил Гран-при от Японской ассоциации арт-директоров, высшую награду в области промышленного дизайна. Не знаю, как сейчас, но на тот момент я был самым молодым лауреатом.

– Вы меня поучаете? Или критикуете?

– Да нет, просто размышляю вслух.

– Вот оно что? Мне-то, конечно, все равно, но неужели вы пожаловали в столь поздний час, просто чтобы поразмышлять вслух?

Казалось, он не обратил на мои слова никакого внимания.

– Послушай, Акияма, сколько мы не виделись?

– Не помню. Вы не ответили на мой вопрос.

В эту минуту я понял, что Мурабаяси колеблется.

– Я вот что… по правде говоря… я хотел с тобой посоветоваться.

– Хм, редкое явление. Наконец-то тоже стали жертвой экономической депрессии?

– Да нет, с работой полный порядок. Даже в эти тяжкие времена. Однако «полный порядок» и «монотонность» – несколько разные вещи, я прав?

Он ничуть не изменился.

– Если речь пойдет о деньгах, то вы не по адресу.

– Не такой уж я дурак, чтобы обращаться к тебе с этим. – Он с улыбкой склонил голову. – Все верно, речь пойдет именно о деньгах. Только не в том смысле, в каком ты подумал, а наоборот.

– Наоборот?!

– Да, наоборот. Собственно, речь пойдет о том, чтобы избавиться от денег. И вот тут мне понадобится твоя помощь.

– Избавиться от денег?!

– Да.

– И какова сумма?

– Пять миллионов.

– Хм, пять миллионов иен. Вы попались с липовыми банкнотами? Говорят, сейчас полно фальшивых стодолларовых купюр.

Мурабаяси усмехнулся:

– Криминал тут ни при чем. Напротив, деньги достались мне по решению властей, окружного суда. Ну… что-то вроде компенсации. Никак не пойму, как вершится правосудие в этой стране.

С этими словами он запустил руку в портфель и стал выкладывать из него деньги. Пять толстеньких пачек рядком улеглись на чайном столике.

Это больше, чем все, что осталось от моих сбережений. В наши дни банковский процент близок к нулю. Остаток на моем счете неуклонно сокращается. В лучшем случае его хватит года на три, а то и меньше. Короче, сумму, лежавшую сейчас передо мной, никак нельзя было назвать скромной.

«Мурабаяси холодно произнес:

– Я хочу от них избавиться.

Я взглянул на него. У него был такой вид, будто он раздумывал, куда бы лучше выбросить крупногабаритный мусор.

– Вообще-то, я не привык к такого рода беседам.

– А если бы привык, то, наверно, не стал бы отнекиваться.

– Возможно. Но почему с таким странным предложением вы пришли именно ко мне?

– Ну… предложение и правда довольно странное. Поди найди недоумка, который станет всерьез выслушивать такое. У меня есть лишь один знакомый чудак – ты. Вот я и пришел к тебе.

– Вот оно что? Значит, нашли мальчишку-недоумка? Может, я и правда такой, как вы говорите. И все же мне кажется, что, если приходишь к кому-то с просьбой, разговаривать следует несколько в ином тоне.

– Могу лишь повторить то, что уже сказал о твоем характере.

Послышался шорох, я оглянулся. Сквозь проем в раздвижной стенке в кухне я увидел вторую «хозяйку» этого дома. Выбралась из тени рукомойника и замерла, пристально глядя на меня. Кажется, опять поправилась. Не удивлюсь, если она питается куда калорийнее меня.

Попросив подождать, я поднялся. Смел крошки с чайного столика и бросил ей. Некоторое время она выжидающе смотрела на меня. Затем выскочила, схватила еду и с писком скрылась в тени.

Мурабаяси забеспокоился:

– Что случилось? Что там?

– «Соседку» покормил.

– Соседку?!

– Мышь. Последнее время частенько наведывается. Имени я ей пока не дал, но…

В ответ он лишь вздохнул.

Раз уж пришлось встать, я заодно приоткрыл окно. Слишком душно для этого времени года. Рубашка липнет к телу. В комнату ворвались автомобильный гул с Сёва-дори и напоенный дождем тяжелый майский воздух.

– Послушай, Акияма, хочу вернуться к нашему разговору.

Продолжая стоять, я ответил:

– Да. Кажется, мы говорили о деньгах, от которых нужно избавиться. Но почему вы сразу не спросили?

– Не спросил о чем?

– Не спросили, почему меня не интересует причина, по которой вы решили избавиться от этих денег?

– Потому что хорошо тебя знаю. Тебе ведь и правда нет дела до причины. Ты всегда отличался полным отсутствием интереса к такого рода вещам. Удивительная черта! Я ведь уже говорил. Любой другой на твоем месте, глядя на эти деньги, предложил бы выбросить их ему в карман, раз уж все равно выбрасывать. Уверен, сто человек из ста сказали бы именно так. Но ты не из их числа.

В задумчивости я снова уселся на пол.

– Раз уж все равно выбрасывать, то почему бы не сделать анонимное пожертвование Красному Кресту? Что-то не припомню, чтобы вы хоть раз послужили на благо общества. Может, это ваш единственный шанс?

– Я думал о таком варианте. Но это неэтично по отношению к Красному Кресту. Такие уж это деньги.

– Деньги не пахнут.

– Еще как пахнут.

Я снова задумался. Его слова не лишены смысла.

– Тогда, может, просто сложить их в мешок для мусора? Тут главное не ошибиться – выбрать день, когда забирают тот мусор, что будут жечь.

– Неэтично по отношению к сборщикам мусора.

– Хм, не знал, что вы такой деликатный. Ну, тогда как насчет шредера? Машинке-то все равно.

– У нас сейчас как раз шредер сломался. А у тебя его и не было, верно?

– На кой он мне? У меня из бумажек – только газеты да туалетная бумага.

– Да уж… – Он снова усмехнулся. – Я долго думал. Действительно, существует множество способов избавиться от денег. Например, сжечь. Это, пожалуй, было бы неэтично только по отношению к министерству финансов. Но мне хотелось выбрать какой-нибудь более дикий способ. Такие уж это деньги. Тебе не кажется, что в вопросе выбрасывания денег должны существовать определенные стандарты и методы?

Методология выбрасывания денег. Об этом мне как-то не приходилось задумываться, и я промолчал. Между тем он с серьезным видом продолжал:

– Эти деньги были переведены на мой счет сегодня. С того самого момента, как я снял их перед закрытием отделения, я непрерывно размышлял, – Мурабаяси взглянул мне в глаза, – и решил, что теперь дело за тобой.

– В каком смысле?

– При всем обилии недостатков у тебя есть два великих таланта. Один – это… в общем, его мы сейчас касаться не будем. А второй просто уникальный.

– Уникальный?

– Я имею в виду азартные игры, – промолвил Мурабаяси.

Меня охватила тревога. Когда мы еще работали вместе, я пару раз перекидывался с коллегами в покер и в кости – в те времена я еще хоть как-то старался поддерживать контакт с окружающим миром. Так вот, тогда я почти не проигрывал. Если быть до конца честным, то не проиграл ни разу. Казалось, я насквозь видел цифры на игральных картах и значки на костях. Видел со всей отчетливостью. Или чувствовал. Что это было? Стоило мне несколько раз опрометчиво выиграть, как тут же пошла молва о моих феноменальных способностях. Моментально появились желающие испытать мой дар на скачках и в других азартных играх. Трудно предположить, каков мог бы быть результат, прими я тогда их предложения. Не думаю, что я обладал нужными качествами. В игре мне всего лишь удавалось заглянуть на шаг вперед. Сила моя была крошечной, но и ее наверняка хватило бы, чтобы натворить дел. Эти способности доставляли мне немало хлопот. Несколько раз я даже специально проиграл, а в один прекрасный день бросил игры совсем. В какой-то момент я просто проникся к ним отвращением. Какой смысл играть, если заранее знаешь результат и запросто контролируешь процесс?

Позднее, после присуждения мне премии JADA, я открыл свое дело. Женился на Эйко, переехал в небоскреб «Митака» и начал строить собственную жизнь, Обзавелся офисом в районе Иидабаси, пусть крошечным, зато своим. Вскоре после моего ухода из бюро ушел и Мурабаяси. Ассистента у меня не было. В принципе, порог моего офиса обивали множество молодых людей, готовых работать даже задаром, но я всем отказал и пахал в одиночку словно проклятый. Мне удалось свести общение с миром к минимуму: я контактировал лишь с несколькими копирайтерами и планнерами. То были дико напряженные дни. Теперь они в далеком прошлом.

– Если человеку с таким даром, как у меня, дать денег, то он от них не то что не избавится, но еще и вернет сторицей. Конечно, при условии, что я действительно обладаю такими способностями.

– Риск, что деньги вернутся сторицей, действительно существует. Однако если человек стопроцентно выигрывает в азартных играх, значит, ему ничего не стоит и специально проиграть. У тебя был необычайный дар. Дар предвидения. И я знаю, что несколько раз ты проигрывал намеренно.

Я изумленно взглянул на него. В его глазах мелькнуло знакомое лукавство. Выходит, Мурабаяси знал правду, но ни словом не обмолвился об этом. До сих пор он ни разу не заводил со мной таких разговоров.

– Азартные игры такая штука, что, если долго ставить, обязательно появится шанс выиграть. Вероятность проигрыша и выигрыша одинакова. Надо просто ждать.

– Так-то оно так. Только мне нужно быстро и наверняка избавиться от этих денег. Выбросить как можно скорее. Не позднее завтрашнего утра. Утренним рейсом я лечу по делам в Италию. Вот специально пришел к тебе сегодня.

– Роскошное предложение, просто нет слов. Только что-то я о таком ни разу не слышал.

Он рассмеялся:

– Я и сам не слышал. Да и никто, наверно, не слышал.

– И какую же игру вы выбрали, чтобы избавиться от денег?

– Баккара, – ответил он, – в ней самые крупные ставки. Пошли на Акасаку.[7] Там есть подпольное казино. И даже не одно, у них там большая конкуренция.

– Я отказываюсь.

– Но почему? Из-за того, что это нелегально?

– Нет. Во-первых, я не знаю правил игры в баккара. Во-вторых, неохота в такое время никуда идти. В-третьих, даже если допустить, что у меня есть нужные способности, мне совсем не хочется становиться орудием в чужих руках.

Мурабаяси повертел в руках пульт от телевизора.

– Ах вот оно что! Тогда слушай. Во-первых, правила игры в баккара элементарны. Представь, что играешь в «Угадайку». Я объясню. Во-вторых, разве по ночам ты иногда не прогуливаешься по Гиндзе? Тебя видели. Какая разница, Гиндза или Акасака, – и тот и другой одинаково оживленные районы, не так ли?

Наконец-то я понял, откуда Мурабаяси так хорошо осведомлен о моей нынешней жизни. Меня видел Иноуэ, директор нашего бюро «Кёби Кикаку», где мы оба раньше работали. Несколько месяцев назад мы случайно столкнулись с Иноуэ ночью на улице. Перекинулись парой фраз, я упомянул о последних событиях своей жизни. Рассказал, что вернулся на Гиндзу, в родительский дом. Если мое личное дело до сих пор лежит в конторе, то этот адрес Мурабаяси мог узнать только от Иноуэ.

Между тем Мурабаяси продолжал:

– Ну а насчет в-третьих… – Тут он выдержал небольшую паузу и произнес всего два слова: – Прошу тебя… – и склонился в легком поклоне.

Я в изумлении уставился на него. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я услышу от Мурабаяси нечто подобное? Или увижу, как он склоняет передо мной голову? Это никак не вязалось с его надменным, заносчивым нравом. А он постарел. Подумать только, этот мужчина, чей чуть дребезжащий, словно надтреснутый колокол, сердитый голос когда-то разносился над огромным офисом, постарел.

Я взглянул на часы. Половина третьего ночи. Еще один день моей бесполезной жизни внезапно обернулся бесполезной и странной историей. Я снова взглянул на Мурабаяси. Написанное сейчас на его лице недовольство подходило ему куда больше.

Зуб заныл с удвоенной силой. Где-то нарушилось зыбкое равновесие. В виске что-то потрескивало. Словно лопалась яичная скорлупа в кипящей воде. Наверное, это все зуб.

Словно со стороны я услышал собственный голос:

– До которого часа работают казино на Акасаке?

– Везде открыто до утра.

– Я не могу гарантировать, что точно проиграю. Но компанию составлю. Мне безразлично, каков будет результат – исчезнут деньги или приумножатся. Меня не интересует их путь.

– По рукам, – ответил он.

В такси Мурабаяси объяснил правила игры в баккара. Они действительно показались мне несложными. Ставить можно на одну из двух позиций: на «игрока» или на «банкира». Услышав эти названия, я заметил, что игра напоминает гольф.

– Точно, – согласился он, – только денежные потоки движутся быстрее, чем в гольфе. Играешь в гольф?

Я покачал головой:

– Вы упомянули суд. Азартные игры не самый подходящий способ исполнить судебное решение, не так ли?

Он красноречиво кивнул на водителя:

– Потом расскажу. Это запутанная история.

Некоторое время мы оба молчали. Боковое стекло было мутным от дождя. Мелкие капли тонкими хвостатыми струйками убегали назад. Лениво наблюдая за их нескончаемым бегом, Мурабаяси пробормотал себе под нос:

– Вот и вчера лило как из ведра. Неужели начался сезон дождей?

– Трудно сказать. Вроде рановато.

Когда мы подъехали к перекрестку Санносита и остановились на красный сигнал светофора, он неожиданно произнес:

– Надо же, только что вспомнил.

– Что?

– Твоя жена умерла как раз перед началом сезона дождей. Выходит, именно в это время?

Я и забыл, что он тоже присутствовал на тех унылых похоронах. Кажется, это была наша с ним последняя встреча. Воспоминания были мутными, как боковое стекло рядом с Мурабаяси. Впереди засияли неоновые огни.

– Не знаю. Уже не помню.

2

Казино на пятом этаже многофункционального здания произвело на меня неожиданно приятное впечатление. Светлое просторное помещение выглядело гораздо опрятнее тех немногих заведений, где мне когда-то случалось бывать с коллегами. В зале царило оживление. Вокруг нескольких столиков толпились десятки людей, непонятно откуда заглянувших сюда и непонятно куда направляющихся после. Посетители также выглядели куда приличнее, чем мне представлялось. Я заметил несколько мужчин в костюмах, по-видимому клерков. Немало было и женщин.

Мурабаяси, похоже, был здесь частым гостем. Завидев его, стоявший на входе мужчина в бабочке – вероятно, менеджер – расплылся в радушной улыбке и с элегантным поклоном пригласил нас пройти внутрь. На вид слегка за тридцать, помоложе меня, однако его осанке и манере держаться мог позавидовать управляющий первоклассного отеля.

Мурабаяси бесстрастно обратился к нему:

– Сегодня я играю за дальним столом.

Менеджер с улыбкой кивнул.

К столу нас сопровождала девушка в красном мини. Под гул катающегося в рулетке шарика Мурабаяси пояснил, что за дальним столом будет играть впервые. Ставки там высоки. За столом, где он обычно играл, фишки стоят по десять тысяч, а за дальним доходят до ста тысяч за штуку. Нас проводили к большому овальному столу, покрытому зеленым сукном. Кроме нас здесь было еще восемь игроков. Оставалось несколько свободных мест.

– Что будете пить? – спросила девушка.

– Виски с содовой, – ответил Мурабаяси.

Похоже, напитки у них бесплатно.

Она перевела взгляд на меня, и я сказал, что буду теплое молоко.

– Коктейль «Хот-милк»? – переспросила она.

– Теплое молоко.

Девушка с улыбкой исчезла. Интересно, что помимо улыбок припасено для нас у здешнего персонала?

В следующее мгновение перед нами возник хрупкий юноша. Мурабаяси с легкостью достал купюры и передал ему. Юноша с той же легкостью начал их пересчитывать, и хотя в ловкости пальцев ему было далеко до банковских служащих, в скорости счета он им ничуть не уступал.

Закончив, он объявил:

– Здесь ровно пять миллионов.

Мурабаяси кивнул. Я успел только достать из кармана пачку «Хайлайта», а юноша уже выкладывал перед Мурабаяси круглые пластмассовые жетоны. Увидев, что я хочу закурить, юноша протянул мне фирменную зажигалку с названием заведения. «Blue Heaven». «Голубой рай». Затянувшись, я рассматривал фишки с пятнистым, под мрамор, узором. Сорок пять золотистых и пятьдесят белых жетонов выстроились перед нами столбиками. Я взвесил один из них на ладони. Тяжелый. Может, внутри металл?

– Золотистые фишки – по сто тысяч каждая. Белые – по десять. Что ж, избавь-ка меня от них, да поскорее.

– Вы серьезно?

Он молча кивнул.

– Мне нужно немного осмотреться. Попробуйте какое-то время ставить наугад.

– Пожалуйста, делайте ставки.

Моментально задвигались руки игроков, ставивших за белую линию, прочерченную перед каждым из них. В рамках были выведены слова «игрок» и «банкир». Я вспомнил инструкции Мурабаяси. Многие ставили по нескольку сотен тысяч, а один из игроков поставил на «банкира» двадцать стотысячных фишек.

Мурабаяси поставил пять десятитысячных фишек на «игрока».

Крупье вытянул две карты и раскрыл на середине стола. Ближняя к нему карта «игрока» оказалась шестеркой, а «банкира» – валетом.

Меня удивило необычайно большое количество карт. Неторопливо прихлебывая молоко, я спросил об этом Мурабаяси. Он пояснил, что в казино в этой игре используют восемь колод, четыреста шестнадцать карт, специально, чтобы нельзя было запомнить порядок их выхода.

Крупье сдал крапом вверх еще по одной карте двоим игрокам, ставившим соответственно на «банкира» и «игрока». Вкупе с картами, сданными вначале, они определят победившего и проигравшего. Максимальное значение – девять. Все старшие карты, от десятки до короля, считаются за ноль. Действительно, ничего сложного. Помнится, Мурабаяси говорил, что вторую карту открывает только один игрок по выбору крупье. Карту «игрока» сдали ярко накрашенной даме лет сорока. Она сняла ее за уголок, плотно прижав к столу, и, склонив голову, швырнула обратно крупье. Четверка. Карта «банкира» отправилась к игроку, поставившему два миллиона, похожему на клерка мужчине в галстуке. Он вернул восьмерку.

– Натуральное восемь. «Банкир», – произнес крупье, и игрокам, ставившим на внутреннее поле у дальней белой черты, выдали фишки.

Перед мужчиной, поставившим два миллиона, легло восемнадцать жетонов. Я вспомнил, что комиссия берется только с «банкира» и составляет пять процентов. Мужчина с улыбкой что-то рассказывал своему соседу. Я прислушался – они говорили на иностранном языке.

По-прежнему неторопливо прихлебывая молоко, я продолжал наблюдать. Кажется, Мурабаяси говорил, что иногда после второго круга тянут еще одну карту. Кроме того, в каждом казино есть свои внутренние правила. Я наблюдал, стараясь не упустить ни одной мелочи. Некоторые игроки записывали значения карт в блокноты. После двадцатого круга Мурабаяси вопросительно взглянул на меня: «Ну что, еще не время?» Он пока не прикасался к стотысячным фишкам, но даже горка десятитысячных выросла штук на двадцать или тридцать. Я покачал головой. Один из игроков обменивал фишки на деньги, собираясь покинуть стол. Появилось несколько новых персонажей.

В это мгновение я ощутил приближение того самого чувства. Кровь с тихим шипением заструилась по сосудам. Казалось, вены лижет темное прохладное пламя. Я явственно слышал его шепот. Одновременно сердце словно сковало льдом, температура тела упала. В этой разнице жара и холода рождался и бежал куда-то некий ритм. Глубокий вдох. Выдох. Этот ритм и мое дыхание постепенно сливались в единое целое. Мир простых правил открылся мне как на ладони.

Миг настал после того, как «игрок» выпал четвертый раз подряд. Я указал на одну из рамок. Повинуясь, Мурабаяси молча поставил два столбика по десять штук стотысячных фишек на «банкира». Увидев, что на «банкира» ставят многие, служащий казино срезал и вернул нам половину столбика, оставив полтора миллиона. Вероятно, баланс между игроками, ставящими на то или иное поле, нарушился с риском для заведения.

Мурабаяси тихо спросил:

– Задачу помнишь?

– Помню. Проиграть. Сейчас снова выпадет «игрок». Пять миллионов растают за десять минут.

Крупье безмолвно передал мне карту «банкира». Я заглянул в нее и вернул. Двойка к уже открытой картинке. Через мгновение крупье объявил:

– Натуральное девять. «Игрок».

В следующий раз я снова поставил миллион на «банкира», и на сей раз меня не срезали. Снова выпал «игрок». Мурабаяси молча наблюдал. Потом был «банкир», потом «игрок». Я продолжал ставить наоборот. После каких-то четырех кругов передо мной остались лишь двести с небольшим тысяч.

Заказав официанту бренди, Мурабаяси повернулся ко мне:

– И все же у тебя незаурядные способности.

Мужчина напротив рассмеялся, по всей видимости приняв его слова за иронию.

Все произошло, когда я собирался поставить последние двести с небольшим тысяч. Внезапно Мурабаяси вцепился в мою руку и сгреб фишки с сукна.

Я непонимающе уставился на него:

– В чем дело?

Он смотрел мимо меня и, казалось, что-то сосредоточенно прикидывал в уме. Я проследил за его взглядом. На противоположном конце стола появились два новых посетителя. Седовласый старик и молодая женщина. Старик, несмотря на почтенный возраст, в ярком голубом пиджаке, очень идущем ему. На девушке темно-зеленый свитер, чуть темнее сукна на игровом столе. Лицо скрыто козырьком бейсболки, но и так видно, что ей нет тридцати. Слишком молода для посетительницы казино. И на проститутку не похожа. Более всего эта пара походила на богатенького дедушку с внучкой.

Внезапно я услышал шепот Мурабаяси:

– Меняем стратегию.

– О чем это вы?

– Будем выигрывать. – Его голос зазвучал увереннее: – Это все деньги, что у нас остались. Но выиграй. Прошу тебя.

Трудно сказать, почему я согласился в тот момент. И дело явно было не в этом его «прошу тебя», втором за сегодняшний вечер. Я лишь молча кивнул. Ко мне снова вернулось то ощущение. Ощущение, которое однажды я пытался забыть. Словно сорвавшаяся с крючка и ожившая рыбка, оно возвращалось в привычный поток и стремилось куда-то. Меняется ли что-то со временем? Пусть я утратил самообладание, присущее мне в молодости. Мне теперь все равно. Где-то внутри меня разгоралось темное пламя, кровь тихонько бурлила. Температура еще упала.

– Я буду ставить, как сочту нужным.

– Даю тебе полную свободу действий, – ответил он.

Я поставил все фишки на «ничью». Я чувствовал на себе взгляд Мурабаяси. Я следил только за руками крупье.

Мурабаяси не произносил ни слова. Ставка на «ничью» возвращается в восьмикратном размере, но лишь в том случае, когда и у «банкира», и у «игрока» выпадает по девять. Поскольку вероятность такого совпадения ничтожно мала, владельцы заведения уверены, что всегда будут в состоянии покрыть оба выигрыша.

Крупье с бесстрастным видом открыл карту. У «игрока» туз, у «банкира» король. Разница в единицу. Мурабаяси тихонько застонал.

Новый игрок поставил сразу миллион. Я поднял глаза. На нас глядел седовласый старик. Внезапно он улыбнулся. Словно узнал Мурабаяси и посылал ему этой улыбкой некий знак. Мурабаяси жестко поглядел на старика. Их взгляды скрестились над столом.

Карта «игрока» выпала старику, и он опустил глаза. Через мгновение крупье перевернул обе вернувшиеся к нему карты. Восемь у «игрока». Девять у «банкира».

– Ничья. – С этим возгласом крупье к нам вернулось без малого два миллиона.

Мурабаяси порывисто выдохнул.

Я все ставил и ставил по нескольку сотен тысяч. Количество фишек росло.

«Банкир», «банкир», «игрок», «банкир»…

Ни одной ошибки. Наконец наш выигрыш превысил первоначальный капитал.

В этот момент над ухом раздался голос Мурабаяси:

– Стоп! Хватит! Я все тебе объясню.

Я покачал головой:

– Нет уж. Поздно. Вы сами дали мне карт-бланш.

Он на мгновение заколебался, но тут же умолк.

Я продолжал делать ставки. Фишки все прибавлялись. Через двадцать минут сумма выигрыша превысила десять миллионов. Взгляды всех присутствующих были прикованы к моим рукам. Пара напротив отчаянно проигрывала. Их фишки примерно на пять миллионов незаметно растаяли. Девушку, судя по равнодушному выражению на ее лице, это ничуть не заботило. Старик подозвал служащего и отдал ему новенькие купюры, на этот раз еще больше, чем в прошлый. Перед ним тут же выросли десять золотистых столбиков. Десять миллионов. Ни одной десятитысячной фишки.

Снова послышалось бормотание Мурабаяси:

– Может, заодно приберешь и их фишки? – Взгляд его недвусмысленно указывал на сидящую напротив пару.

– Мы здесь не один на один играем.

– Знаю. Только деньги мне перевел вот этот самый дедушка. При весьма досадных обстоятельствах. Отсюда и мое желание вернуть капитал фишками.

Я не ответил. Просто тупо смотрел на игровое сукно. Интересно, что на этом зеленом бейсбольном поле забыла толпа?

– Пожалуйста, делайте ставки, – произнес крупье.

Я поставил все свои фишки, десять миллионов, на «игрока». Все взгляды сосредоточились в одной точке, по залу пронесся легкий шелест. Затем наступила тишина. Удивительное безмолвие. Мгновение назад здесь звучали тихие голоса и царило оживленное возбуждение, а сейчас словно кто-то сковал все вокруг ледяным дыханием. Мурабаяси тоже, казалось, онемел и лишь изумленно таращился на происходящее.

Крупье вновь призвал делать ставки. Никто не шелохнулся. Ни одна рука не протянулась к столу. На лице крупье читалось замешательство. По моим наблюдениям, сама по себе такая сумма ставки не являлась редкостью. Тогда почему никто не ставит? Картина вокруг стола напоминала застывший пейзаж. Крупье вновь воззвал к присутствующим. Наконец за столом произошло какое-то движение. Оно исходило от девушки в бейсболке. Тонкая рука медленно подвинула все их фишки, десять миллионов, на «банкира». Ее пожилой спутник молча наблюдал и, кажется, едва заметно улыбался.

Крупье с видимым облегчением кивнул и открыл две карты. У «игрока» восемь. У «банкира», на которого ставила она, два. Сдали карту «игрока». Следующая карта скользнула к девушке.

Я слегка отогнул краешек карты. Пятерка. Подвинул карту крупье. Она проделала тот же маневр – не переворачивая карты, взглянула на нее. Ловко.

Придвинутая ею карта тоже оказалась пятеркой. У «банкира» в общей сложности семь. У «игрока» три. Тот случай, когда только «игрок» может вытянуть дополнительную карту. Мурабаяси шумно сглотнул. Крупье сдал еще одну карту. Я заглянул в нее и вернул. Шестерка.

– Девять. «Игрок», – объявил крупье.

Вокруг одновременно раздалось несколько судорожных выдохов. Я перевел взгляд со своей подросшей вдвое горки фишек на сидящую напротив пару. В этот момент девушка подняла глаза и посмотрела прямо на меня.

Я обмер.

Эйко. Нет, не может быть. Она умерла много лет назад. Мурабаяси что-то говорил, но я все смотрел на девушку, не в силах оторваться. Послав мне ответный взгляд, она чему-то улыбнулась. Странно было видеть улыбку на лице человека, только что потерявшего десять миллионов. Слегка приподнятые уголки губ. Даже улыбка та самая. Девушке было лет двадцать пять, столько же было Эйко, когда мы поженились. Казалось, передо мной сидит ожившая Эйко, которой не коснулось время.

Я поднялся.

– Ты куда? – раздался над ухом голос Мурабаяси.

Обогнув стол, я замер перед девушкой. Взглянул на ее черную бейсболку. Вышитый золотом козырек отбрасывал тень на ее лицо. Словно почувствовав что-то, она подняла глаза. Наши взгляды встретились.

– Не могли бы вы снять головной убор?

Гордо вскинув подбородок, она смерила меня взглядом. Снова улыбнулась и, ни слова не говоря, сдернула бейсболку. Тряхнула головой, волосы рассыпались по плечам. Когда она снова посмотрела на меня, взгляд ее словно светился изнутри.

Наконец я смог выдохнуть. Вблизи она выглядела гораздо моложе. Наверное, все дело в макияже. Сейчас я не дал бы ей больше двадцати. Она и вправду очень напоминала Эйко в том же возрасте. И все же была другой. Неуловимо другой. Как если бы одну и ту же модель в разное время и в разной манере написали два художника: один – маслом, а другой – акварелью. Настолько они были похожи и настолько же отличались. В глазах Эйко плескался тот же диковатый свет, но более спокойный и старомодный.

– Простите, – выдавил я.

Я повернулся, чтобы уйти, но услышал за спиной:

– Эй, ты, кажется, попросил меня снять бейсболку и даже не объяснил зачем. А теперь надеешься отделаться каким-то «простите»?

Прозрачный голос. Очень родной.

Даже голос был похож. Интересно, черты лица влияют на тембр голоса? Между ними, пожалуй, было лишь одно большое различие. В Эйко не было той силы, что была в этой девушке. Обернувшись, я не смог удержаться от смеха.

– Что смешного?

– Ничего, – ответил я, – уж очень вы похожи на одну мою знакомую. Очень похожи. Вот мне и захотелось убедиться. А смеюсь я оттого, что обознаться было просто нелепо. Искренне прошу прощения. Извините!

Некоторое время она молча смотрела на меня, потом произнесла:

– Вы Акияма. Арт-директор Акияма.

Я взглянул на нее:

– Бывший арт-директор. Мы где-то встречались?

Она покачала головой:

– Нет. Просто меня несколько раз принимали за Эйко Акияму. Или Хатаму.

– Так звали мою покойную жену. Хатама – ее девичья фамилия.

– Неужели так похожа?

Я кивнул.

– Вот как? – сказала она. – Кажется, ваша жена несколько лет назад покончила с собой?

Я не отрываясь смотрел на нее. Не знаю, как долго это длилось. Вновь послышался треск лопающейся скорлупы.

Наконец я тихо спросил:

– Кто вам сказал?

– Те же, кто говорил, что мы похожи как две капли воды.

– Те? Во множественном числе? Выходит, у вас широкий круг общения?

Она опять улыбнулась:

– Вероятно, как и у вашей жены.

– Эй, ты, – подал голос молчавший до сих пор старик, – может, хватит приставать к людям?

Я повернулся к нему. Надо же, я сразу и не заметил, какие не по возрасту яркие у него глаза. сверкают, словно начищенная сталь.

В этот момент раздался голос Мурабаяси:

– Прошу простить грубость моего спутника и в знак извинения принять от нас все эти фишки. – Он указал на стол, за которым мы недавно играли. – Жетонов там в общей сложности больше чем на двадцать миллионов. Таким образом, ваша комиссия за полдня составила триста процентов. Грех жаловаться.

– Комиссия… – Старик посмотрел на другой конец стола, затем снова перевел взгляд на стоявшего рядом Мурабаяси. – Ту сумму я тебе заплатил официально. Слово «комиссия» здесь неуместно. Однако я, пожалуй, мог бы счесть это компенсацией за испорченный отдых. С деньгами сегодня туго.

Взгляды всех присутствующих за столом были устремлены в нашу сторону. Даже крупье вытаращился на нас.

Мурабаяси подозвал молодого служащего:

– Передайте дедуле все наши фишки.

Девушка, не обращая на происходящее никакого внимания, продолжала смотреть на меня, а я на нее.

Наконец она промолвила:

– Я наблюдала – ты угадал тринадцать раз подряд. Знаешь какой-нибудь секрет?

– Не знаю я никакого секрета. Просто это моя работа.

– Работа?

Я кивнул:

– Да. Играть в азартные игры, заранее зная результат, – моя работа.

– Ты заранее знаешь результат?

– Иногда.

– Надо же, какие практичные способности.

– Я не думал о практической стороне.

– Вот как? Тогда, может, их лучше назвать феноменальными способностями?

– Не стоит преувеличивать.

Мурабаяси и старик все еще пристально смотрели друг на друга.

Ни к кому конкретно не обращаясь, я произнес:

– Я ухожу.

Поворачиваясь спиной, я боковым зрением поймал ее улыбку. Как же я устал!.. Ее улыбка, готовая вот-вот рассыпаться смехом… Даже в таких мелочах она напоминала Эйко.

Уже в дверях меня нагнал Мурабаяси.

Под почтительным взглядом менеджера мы покинули казино.

3

Мы вышли на улицу. Дождь перестал. Обычно оживленный квартал был сейчас тихим и пустынным, воздух напоен свежестью. На горизонте брезжило утро. Мы молча миновали узкий проулок.

На проспекте перед старым зданием телекомпании TBS даже в это время было полно свободных такси. Я поднял руку, но Мурабаяси тут же схватил меня за локоть:

– Давай поговорим.

– Не хочу ничего слышать.

– По дороге сюда тебя, кажется, интересовали подробности. Ты хотел узнать про суд.

– Неужели? Значит, перехотел. Сейчас я хочу только одного – поскорее выкинуть из головы события этой странной ночи.

Ночь и вправду была странной. Ни с того ни с сего вдруг приходит старый знакомый и заявляет, что хочет избавиться от пяти миллионов. Потом старик, за считаные минуты просадивший пятнадцать миллионов. Причем эти двое как-то связаны между собой. И наконец, девушка, с улыбкой спустившая десять миллионов. Похоже, жителям этой страны наплевать на стагнацию. Сорить деньгами – вот их единственное искреннее желание. Ах да, совсем забыл, девица как две капли воды похожа на мою покойную жену. Ночь, до отказа наполненная событиями, пробуждающими давние воспоминания. Ночь, лицом к лицу столкнувшая меня с прошлым. Что-то здесь было не так. Чувствовалась в происходящем некая ненатуральность.

Ничего, сейчас я вернусь к привычной жизни. Воспоминания об этой ночи постепенно потускнеют. Время, как и раньше, потечет медленно-медленно. Не важно, что это было, мне не нужны никакие странности и потрясения. Это моя жизнь. Тихие и ровные будни. Мне теперешнему только такие и подходят.

Я снова попытался остановить такси, но Мурабаяси с неожиданной силой удержал меня:

– Подожди.

Таксист проехал мимо, видимо не желая становиться невольным участником ссоры двух приятелей.

– Вы пытаетесь извиниться за то, что внесли в мою жизнь хаос?

– Та девушка… – пробормотал он. – Я не раз видел твою жену… Просто поразительно, до чего они похожи.

Я обернулся к нему. В свете фонаря его лицо выглядело удивительно беззаботным.

– Да, похожи. Только меня это не интересует. Подумаешь, случайное сходство двух людей, – ответил я. – Я устал. Во всяком случае, вашу проблему мы решили. Мне изначально не стоило соглашаться на ваше дикое предложение.

Он снова пробормотал:

– Знаешь, я все пытался вспомнить. Кажется, я ее где-то видел. Помнится, я тогда еще подумал, как она похожа на твою жену. Но где?

– Ах, значит, вам это только кажется?

Мурабаяси взглянул на меня:

– Что ты этим хочешь сказать?

– Я жалею, что оказался здесь. Я явно стал пешкой в чьей-то странной игре.

Его глаза сверкнули.

– Хочешь сказать, я затеял игру?

– Не знаю, вы ее затеяли или нет. Возможно, вас просто использовали и вы лишь помогли осуществиться чьему-то замыслу.

– Почему ты так считаешь?

– По двум причинам.

Он долго испытующе смотрел на меня и наконец произнес:

– Объясни.

– Во-первых, ее бейсболка.

– Бейсболка?!

– Начнем с того, что ни один человек в здравом уме не наденет такой странный головной убор. По крайней мере, в этой стране. Ведь это своего рода символ американского позора.

На его лице отразилось еще большее изумление.

– Символ… чего?!

– На ее бейсболке вышивка золотом: орел с ружьем, а вокруг надпись по-английски: «Американский стрелковый клуб. С тысяча восемьсот семьдесят первого года». Несмотря на то что эта бейсболка стоит дешево, она есть только у членов клуба. Сами знаете, для нашей прессы любое вооруженное преступление как красная тряпка, а копы землю рыть готовы, только бы его раскрыть. К тому же в Японии у этого клуба отвратительная репутация из-за лоббирования американского парламента. А теперь подумайте: много ли у нас найдется безумцев, рискнувших прогуляться в такой кепчонке, да еще в эти времена? Значит, кто-то знал, что я в этом разбираюсь. Возможно, этот кто-то даже пытался подать мне знак.

Помолчав, Мурабаяси внимательно взглянул на меня:

– Ну и откуда у тебя эти необыкновенные познания?

Я не ответил. После небольшой паузы он снова спросил:

– А вторая причина?

– До сих пор мне ни разу не приходилось слышать, чтобы вы о чем-то просили, а сегодня это случилось дважды. Не знаю, что за обстоятельства вынудили вас сделать это, но вы, несомненно, сыграли в сегодняшних событиях определенную роль. Или же вас заставили ее сыграть. В этом я практически уверен.

Мурабаяси долго не мог оторвать от меня взгляд, Казалось, его внушительная фигура даже уменьшилась в размерах. Наконец он отвел глаза и устремил взгляд вдаль. Раньше я часто видел у него это задумчивое выражение. Когда он заговорил, голос его был еле слышен:

– Половина из того, что ты сказал, вполне может оказаться правдой. Вероятно, меня ловко провели. Не предполагал, что окажусь в центре таких Удивительных событий. И уж тем более не ожидал встретить здесь Нисину.

– Нисину?

– Того старика. Подумать только, столкнуться с ним в казино! Ведь он не игрок. Напротив, его ни за что не заманишь туда, где есть хоть малейший риск потерять деньги.

– Что вы говорите? А мне, представьте, все равно. Мне нет дела до каких-то безвестных стариков. Равно как и до траченных молью граждан средних лет.

Я был уверен, что на этот раз точно вывел Мурабаяси из себя, как бывало десять лет назад, но ошибся. Он лишь тяжело вздохнул:

– Вообще-то сегодняшние события возникли не на пустом месте. Хотя кое-что остается неясным. Одно могу сказать наверняка: я втянул тебя в историю. Неужели даже это не заставит тебя выслушать меня? Через несколько часов я буду в аэропорту Нарита.

– Не стоит. Я хочу домой.

– Странный ты парень. – Он склонил голову набок. – Неужели тебя ничуть не волнует природа вещей? Ты совершенно не изменился. В свое оправдание скажу лишь, что не лгал, говоря, что хочу избавиться от денег. И ту девушку я видел сегодня впервые.

– А вот вы здорово изменились.

– В чем именно?

– Раньше вы ни за что не стали бы оправдываться. Ведь вы были безупречны. И могли за себя постоять.

– Значит, вот я каким, оказывается, был? – Он едва заметно улыбнулся, словно насмехаясь над собой. – Что ж, человеку свойственно меняться. Ну да ладно. Мою проблему, как ты правильно заметил, мы решили. И все же рискну предположить, что сегодняшние события получат развитие и могут повлечь за собой некоторые сложности. Нет, не то. Просто помни, что я никоим образом не желал тебе неприятностей.

– Правда? Мне это в любом случае уже неинтересно.

– Все может измениться. Через мгновение я уйду. Ладно, если будет настроение, звони в любое время.

Он протянул мне визитную карточку. Я, не глядя, сунул ее в карман. Едва я поднял руку, как передо мной тут же притормозило пустое такси. Устраиваясь на сиденье, я кинул прощальный взгляд на Мурабаяси. Теперь на его лице была откровенная усталость. Казалось, минуло не несколько часов, а несколько лет. Он постарел.

Захлопывая дверцу, я услышал:

– Ты и вправду удивительный парень.

– Просто никак не вырасту, – бросил я в ответ.

Небо светлело, было приятно наблюдать, как воздух постепенно наполняется светом. В этот ранний час на улице не было ни машин, ни пешеходов.

Водитель попался молчаливый. Безмолвно выслушал адрес – Гиндза, Иттёмэ, – и за всю дорогу так и не проронил ни слова. Я задумчиво поглядывал по сторонам. Мы уже подъезжали к Синбаси, когда у меня вновь разболелся зуб. Опять этот треск в виске. На этот раз звук такой, будто яйцо упало с небольшой высоты и скорлупа с треском развалилась на части. Скорлупа, скрывающая воспоминания. Скорлупа, лопающаяся неровными трещинами. Из трещин в этой лопнувшей скорлупе мутноватой лужицей вытекает мое размытое прошлое.

Частичный туман или провалы в памяти могут свидетельствовать о болезни Корсакова,[8] – так объяснил мне один врач, психиатр из захолустного иностранного городка (кстати, в его стране психиатров больше, чем простых жителей). Мы сдружились, и я смог вот так запросто спросить его об этом. Оказалось, что в дальнем крошечном чулане мозга подсознание прячет отдельные детали, некогда вызвавшие шок, о котором человек предпочел бы забыть. Надпись на двери этого чулана гласит: «Забвение». Поворот ключа, щелчок замка, и вот уже воспоминания погребены на веки вечные. Своего рода защитная функция мозга. В результате туман может окутать все относящиеся к тому периоду воспоминания. Насколько я понял из его объяснений, в моем случае заболевание присутствует в легкой форме и протекает без ущерба для повседневной жизни. В будущем он также не видел в связи с этим никаких проблем.

Именно так все и было. Никакого ущерба, никаких проблем. Но почему теперь воспоминания начали внезапно оживать?

Я вспомнил. Это было семь лет назад. Неужели минуло целых семь лет и прошлое отодвинулось так далеко? Был май. Месяцем раньше ввели подоходный налог, а месяцем позже произошли тяньаньмэньские события.[9] Почему-то помнятся такие детали. Теперь я отчетливо могу вспомнить и день. Двадцать первое мая. Воскресенье. День гибели Эйко.

На следующий день, в понедельник, похолодало. Я сидел на диване у кабинета судмедэксперта в Оцуке. Только что закончил писать заявление на вскрытие и присел на светло-зеленый диван в зале для родственников. Не знаю, как долго я там находился, – в этом месте снова провал. Помню лишь, как сидел на диване. Кажется, сопровождавший меня следователь время от времени пытался завести разговор. Объяснял, что от досадных формальностей никуда не деться, что тела умерших не в больнице, например от внезапной болезни или в результате несчастного случая, тоже вскрывают здесь. Это называется «административное вскрытие» и ничего общего не имеет с судебным вскрытием, производимым в случае явного убийства.

Вероятно, таким вот образом он пытался меня отвлечь. Говорил, что по выходным судебные медики отдыхают, не делают вскрытий. Накануне он тщательно все расследовал. Причина смерти Эйко не оставляла никаких сомнений – самоубийство. Заключение патологоанатома являлось простой формальностью. На мой взгляд, его слова были мало уместны в беседе с супругом покойной, выбросившейся днем ранее с восьмого этажа из собственной квартиры. Дело в том, что ее супруг, в отличие от судебных медиков, работал даже в выходные. Мне позвонили, я примчался. Какие слова подошли бы в той ситуации? Я не знал. А если бы знал, то, возможно, просто врезал бы следователю.

Наконец к нам вышел врач. Повернувшись ко мне, он сдержанно выразил соболезнование. Следователь вздохнул. Вздох облегчения оттого, что сделанный им вывод оказался верным, – вот какой это был вздох. Затем они с патологоанатомом отошли в сторону и некоторое время беседовали. С такого расстояния я их не слышал, а если бы и слышал, вряд ли я в тот момент был способен что-либо воспринимать. Заметив приближение врача, я поднял голову. Тут-то он и сказал. О том, что моя жена, между прочим, была беременна. Три месяца. Знал ли я об этом?

Мои воспоминания, до недавнего времени мутные, как вода в грязной луже, постепенно приобретали четкость, выползая наружу, словно трясущаяся плоть скинувшего шкурку зверька.

– Где вас высадить? – послышался голос водителя.

Не сразу поняв, где нахожусь, я растерянно закрутил головой по сторонам. Мы миновали перекресток Сангэнбаси на Сёва-дори. Почти рассвело, но улица все, еще была пуста. Ни души. Половина пятого. Только какая-то машина маячит позади ярким пятном.

Перед Сантёмэ я сказал:

– На этом перекрестке, пожалуйста.

Такси остановилось.

Свернув за угол кофейни, я пешком направился в сторону Тюо-дори по переулку с односторонним движением. Оказавшись на открытом пространстве перед офисным зданием, неторопливо закурил «Хайлайт». Просто стоял себе и курил. Мацуя-дори сейчас выглядела совершенно иначе, нежели днем. Ни души.

Яркая машина, которую я приметил раньше, медленно приблизилась с противоположной стороны. Видимо, пересекла Сёва-дори и сделала крюк по одностороннему переулку. Ярко-желтое авто, следовавшее за моим такси. Марка этого автомобиля была известна даже мне.

«Порше» тихо притормозил прямо передо мной.

Дверца широко раскрылась, и из «порше» выпорхнула девушка. В той же черной бейсболке, с вместительной торбой через плечо. С той же улыбкой на губах. Тем же прозрачным голосом она сказала:

– Заметил все-таки.

– В этот час трудно не заметить машину, следующую тем же маршрутом. Да и сама машина, на мой взгляд, слишком приметная. Для слежки.

– Будь это слежка, неужели я бы вот так показалась тебе на глаза?

И то верно. Пока я размышлял об этой странности, она заговорила снова:

– Думаешь, охота было тащиться за тобой следом?

– Тогда нужно было спросить у меня адрес.

– Можно подумать, ты дал бы.

Я помотал головой. Теперь я был уверен. Это из-за нее с треском лопнула скорлупа, которая скрывала воспоминания. Всему виной улыбка, напомнившая мне юную Эйко. Стоило увидеть ее, и муть начала оседать, обнажая прозрачную поверхность. И вот уже события семилетней давности приобрели в моей памяти былую ясность и четкость.

– Тогда зачем ты за мной ехала?

– Естественно, потому, что заинтересовалась.

– Заинтересовалась – чем? И почему?

Ее ответ ничего не прояснил:

– Да много чем. Рассказ, боюсь, получится долгим.

– Ты уж прости, но вот я тобой не сильно заинтересовался. А если совсем откровенно, ты мне мешаешь. Мы поболтали, все было просто отлично, а теперь не хотелось бы терять время.

– Сколько тебе?

– Тридцать восемь. Тебя это интересовало?

– И несмотря на возраст, ты со всеми знакомыми девушками так чертовски любезен?

– Мы не так чтобы близко знакомы.

Я бросил окурок на тротуар, раздавил ботинком и развернулся спиной, но не успел сделать и двух шагов, как вновь услышал ее голос:

– Похоже, ты не в ладах с общественной моралью.

Обернувшись, я увидел, как она возмущенно размахивает только что брошенным мною окурком.

Я усмехнулся:

– Те, кто в ладах с общественной моралью, не ходят по казино.

– Причина самоубийства твоей жены тебе тоже неинтересна?

Я пристально взглянул на нее. Сейчас лицо ее было неподвижным, словно у статуи. В этот момент она еще больше напоминала Эйко.

– О чем это ты?

– Возможно, я могу шепнуть тебе, почему твоя жена покончила с собой. Что ты на это скажешь?

Внезапно вся округа озарилась ярким светом. Я поднял глаза. Облако отступило от угла дома, обнажив солнце, низко висящее над горизонтом. Пространство между домами наполнилось синевой. Вдоль улиц пробирался мягкий утренний свет. Майское утро не оставило и следа от прошедшей ночи.

Я вновь услышал ее голос:

– Что с тобой? О чем ты задумался?

Я и правда задумался. Я думал о приоритетах. Существует ли в мире что-либо важнее моей теперешней жизни, похожей на это тихое утро? Гладкой, словно кусок пластмассы? Есть ли сейчас что-то более важное? Снова эта зубная боль. Она словно подавала мне знак. Стоп! Как же я сразу не понял?! Несколько часов назад именно с нее, с этой боли, все и началось.

– Как странно! – произнесла девушка.

– Что именно?

– Сейчас ты кажешься совсем другим.

А ведь, пожалуй, она права. Тихая жизнь с ее медленно текущими буднями превратилась в цепочку следов за спиной. Разбитую скорлупу не склеить. Я вижу, как поезд, несущий меня из прошлого, пересекает границу. И вот уже черта, за которой раскинулась территория спокойной жизни, уплывает назад, теряясь вдали.

– Ясно, – ответил я. – Тут неподалеку, в гостинице, кажется, был круглосуточный ресторан.

Она двинулась к машине, но я преградил ей путь:

– Нет нужды садиться за руль. Это в Готёмэ, в пяти минутах ходьбы. Бросай машину здесь, вряд ли нарвешься на патруль в такой час.

Мы двинулись обратно в сторону Сангэнбаси. После ее реплики о том, что теперь я кажусь другим, мы не проронили ни слова. Только раз она продемонстрировала характер, сунув окурок, который несла в руке, мне в карман пиджака. В ответ на мой вздох она лишь улыбнулась – ни дать ни взять мамаша журит сынишку-сорванца. В этот момент она совсем не была похожа на Эйко.

Перед входом в гостиницу я сказал:

– Позволь дать тебе совет.

– Ну что еще?

– Учитывая твою щепетильность, бейсболку лучше снять. Здесь много иностранцев.

Неожиданно она громко расхохоталась:

– Да уж… Уверена, что среди них найдется парочка интеллигентов из коалиции справедливости, сдвинутых на ПК.

Для нее явно не было секретом, что собой представляет эта бейсболка. Более того, ей даже был известен термин «ПК». Политкорректность. Одно из необходимых условий политкорректности – следовать правилам, установленным в отношении оружия, чему найдется немало поборников среди пресловутой американской интеллигенции. Девушка покорно убрала бейсболку в свою необъятную сумку и весело воскликнула:

– Ну а теперь – завтракать!

4

Мы уселись за столик и заказали котлету из телятины и пиво для нее и тост с клубничным джемом и теплое молоко для меня. Когда официантка удалилась выполнять наш заказ, девушка улыбнулась:

– А ты малоежка.

– Зуб болит. Не могу есть твердую пищу.

– И при этом заказываешь клубничный джем?

– Люблю сладкое, потому, наверно, и зубы ноют.

– Хм, странный ты человек.

– Не более странный, чем ты, – ответил я. – Кстати, хочу тебя кое о чем спросить.

– О чем?

– Пару часов назад ты с самым безразличным видом потеряла десять миллионов за несколько секунд. Для тебя это обычное дело?

– Сначала позволь мне кое-что пояснить. – Она резко выпрямилась и, глядя на меня в упор, жестко произнесла: – Мне хотелось бы четко обозначить свою позицию.

Я кивнул.

– Во-первых, давай договоримся сразу: я не какая-нибудь там имитация твоей жены.

– Конечно, – снова кивнул я.

– И мне не нравится, когда меня используют.

– Не сомневаюсь.

– А еще я тебе соврала.

– Соврала?

– Я понятия не имею, почему твоя жена покончила с собой.

– Вот как? – вздохнул я.

– С тобой непросто было войти в контакт. Вот и пришлось врать.

– И зачем было входить со мной в контакт?

– Чтобы понять, в какой ситуации оказалась я, только и всего. Просто знать правду. Понять, какую роль мне отвели, – вот над чем я ломаю голову. Ясно одно: я попала в странное положение. Чувствую себя словно посреди грозовой тучи. Неопределенность угнетает, ты не находишь?

– Возможно, – ответил я, – но вряд ли я смогу развеять твои сомнения. Меня мало волнует, что там произошло, и я действительно ничего не знаю.

Девушка хотела что-то возразить, но тут подошла официантка с подносом, и ей пришлось замолчать. Она жадно припала к бокалу с пивом и одним глотком осушила его почти наполовину. Интересно, как она собирается сесть за руль? Хотя это уже не моя забота.

Мы одновременно поставили на стол: она – бокал с пивом, я – кружку молока.

– Однако теперь я думаю иначе. Честно говоря, я и сам несколько обескуражен. Возможно, мною движет простое любопытство. Хотя раньше мне казалось, что любопытство – не моя стихия.

– Ты честный человек?

Не знаю. До сих пор как-то не приходилось об этом задумываться. Не могу сказать.

– Похоже, честный.

– Спасибо, – сказал я, намазывая тост джемом. – Кстати, ты так и не ответила на мой вопрос.

– Подожди, сначала ты. Скажи, какое я произвожу впечатление? Легкомысленная дурочка, сорящая деньгами, так?

– Можно, скажу, в чем твой недостаток?

– Ну-ка, ну-ка.

– Ну во-первых, их у тебя множество. А что касается твоего вопроса, могу лишь сказать, что там, в казино, такое впечатление производили все посетители.

– Возможно. – Выражение ее лица ничуть не изменилось. – Но мой вопрос напрямую связан с теми десятью миллионами. Дело в том, что в той конкретной ситуации никто, так или иначе, не остался бы внакладе. По крайней мере, не мы с Нисиной.

– Нисина – это тот старик, верно?

– Да, Тадамити Нисина. Это тебе рассказал господин, что пришел с тобой?

Я кивнул. На самом деле его полное имя я слышал впервые. Ну что мне стоило выслушать Мурабаяси? Я даже ощутил легкое раскаяние. Нет, не из-за того, что не стал слушать его рассказ. «Мне нет дела до траченных молью граждан средних лет», – ляпнул я, не подумав. Не нужно было так говорить. Собственная незрелость порой способна сыграть с нами злую шутку. Как вообще может человек вроде меня обвинять кого бы то ни было?

Отхлебнув молока, я спросил:

– Ты когда-нибудь слышала фамилию Мурабаяси?

– Нет. Это твой спутник?

– Да.

– Он твой друг?

– Когда-то, возможно, был им.

– А теперь нет?

– Трудно сказать. Не знаю.

Она промолчала.

– И все же почему вы с Нисиной не остались бы внакладе?

– Он владелец казино.

– Владелец?!

– Ну да. Никто из клиентов, конечно, не знает. Вообще-то все деньги, которые он обменял на фишки, – это выручка заведения. Казино берет комиссию пять процентов с «банкира», так? То есть, по теории вероятности, если несколько клиентов сделали ставки в общей сложности на десять миллионов, то «банкир» выиграет примерно в половине случаев. Так что даже в случае проигрыша через сорок кругов сумма вернется. Мой проигрыш – сущая ерунда. Инвестиции в казино окупаются за месяц. Мне разрешили свободно проиграть десять миллионов. Вообще-то сегодня я единственный раз этим воспользовалась.

После небольшого раздумья я спросил:

– Выходит, ты там постоянно?

Она покачала головой:

– Обычно я в другом заведении, попроще. А в этом бывала всего пару раз. У Нисины два казино.

Это многое объясняет. Например, почему Мурабаяси, завсегдатай заведения, никогда ее раньше не видел. Похоже, он не врал.

– А почему сегодня ты была там?

– Сегодня вообще все было не как всегда. Мне позвонили и велели явиться в это казино. Обычно такого не бывает. Ну а дальше ты и сам знаешь.

– Во сколько тебе позвонили?

– В полночь. Хотя нет, позже.

Тогда же звонил и мой телефон. В тот момент я дома жевал сладкую булочку. А теперь жую тост с джемом в компании чокнутой девицы.

– Что-то я ничего не понимаю.

– Чего ты не понимаешь?

– Как устроен мир? Просто или сложно?

– Все зависит от того, каким ты его видишь, не так ли?

– Вот оно что, – произнес я со вздохом.

А что бы вы ответили на моем месте? Я молчал, задумавшись, с надкушенным тостом в руках, когда снова раздался ее голос:

– О чем задумался?

– Вопросы.

– Что за вопросы?

– Много-много вопросов.

– Ну давай свои «много-много вопросов».

Я поднял на нее глаза:

– Ну что ж, попробую разложить их по полочкам. Во-первых, я не знаю, что ты за человек. Во-вторых, не знаю, что за человек Нисина, кроме того, что он владелец двух казино. Этот момент, наверное, проще всего было уточнить у моего знакомого, но теперь это невозможно. В-третьих, какие отношения связывают тебя и Нисину? Это тоже неясно. В-четвертых, что за люди сказали тебе, что ты похожа на Эйко? В-пятых, где ты взяла такую бейсболку? В Японии это большая редкость. В-шестых, и это самый важный вопрос, ты заговорила о причине самоубийства Эйко. То есть о том, из-за чего, собственно, моя жена покончила с собой. О ее смерти одно время болтали всякое. Но мало кто знает, что причина ее самоубийства так и осталась загадкой.

– Да уж, мало не покажется…

– Я могу еще долго перечислять. Это лишь самое основное.

– Послушай, – сказала она, – а если мы найдем ответы на все твои вопросы, сможем ли мы ответить и на мой вопрос: в какой ситуации я оказалась?

– Трудно сказать. Не знаю. Мне неизвестно, как ты расцениваешь свое нынешнее положение. Я не спрашивал тебя об этом. А значит, не могу с ответственностью заявлять что-либо.

– По крайней мере, одно я готова признать, – сказала она, – похоже, ты честный человек.

– Спасибо, – поблагодарил я.

– Может, тогда сделаем вот что, – предложила она, – будем считать, что ты честный человек. Я честно рассказываю тебе все, что знаю. Потом задаю свои вопросы, а ты честно отвечаешь.

– Честный обмен информацией?

– Да. Разве не справедливо?

– Действительно, – согласился я.

– Правда, я вряд ли смогу ответить на твои вопросы в том порядке, в каком ты их задал. Все слишком сложно переплетено.

– Делай как знаешь.

– Хм, не очень-то ты любезен.

– Привычка.

– Привычка?

– В этом мире надежды, как правило, не оправдываются. Но это так, из личного опыта.

– Привычка тут ни при чем, это все твой характер. Мальчишка, – буркнула она и добавила: – Сначала отвечу на самый важный вопрос. О причине самоубийства твоей жены. Я блефовала.

– Блефовала?

Она кивнула:

– Да. Сам посуди, чаще всего, если кто-то покончил с собой, причина остается неизвестной. Но это так, из личного опыта. Поэтому там, в казино, увидев, какое впечатление произвел на тебя разговор о самоубийстве жены, я просто прислушалась к интуиции. Мое случайное предположение попало в точку. Может, в картах ты и силен, но в реальной жизни, судя по всему, не очень.

В ответ я только вздохнул.

– Теперь следующий момент, – продолжила она. – Среди всего, что случилось сегодня, одно не вызывает сомнений: целью Нисины был именно ты. Он хотел посмотреть, как ты выглядишь. Возможно, даже узнать, что ты за человек. И самое главное, хотел показать тебе меня. Думаю, как минимум одно из этих предположений, а скорее всего все три – верны.

Я и сам предполагал нечто подобное, но спросил:

– Почему ты так считаешь?

– Такое ощущение возникло у меня в казино. Сначала, видя, как ты делаешь ставки в баккара, я решила, что ты прощупываешь нового крупье. Я еще подумала, какие ловкие у тебя пальцы. Но когда ты заговорил со мной, поняла, что все не так просто. Кроме того, не забывай: существуют ведь еще отношения, связывающие Нисину и того господина, что был с тобой.

– Но как он узнал, что я отправлюсь именно в его заведение?

– Я-то откуда знаю?

Я задумался, а она уверенно продолжила:

– К тому же явиться туда сегодня мне велел Нисина. Раньше такого не случалось. Вот тебе и еще одна причина, почему я считаю, что его целью был именно ты. Вы раньше совсем не были знакомы?

– Нет. Сегодня впервые встретились.

Я снова задумался. Почему незнакомый человек интересуется мной? Ее рассказ лишь подтверждает верность выводов, которые я сделал на обратном пути из казино. Велика вероятность того, что все события минувшей ночи закручены вокруг меня, вокруг нашей встречи с этой девушкой. Но если так, то получается, что Мурабаяси единственный, кто мог сообщить, что я направляюсь именно в то казино. Ведь это он пригласил меня туда. Тогда непонятен дальнейший путь движения информации. «Возможно, меня ловко провели», – кажется, этим словам Мурабаяси можно доверять. Но даже если старик Нисина намеренно свел нас с ней за одним столом, цель этого поступка остается неясной. Не сосватать же он нас решил, в самом-то деле! Короче, ничего не понятно.

Я задал другой вопрос:

– Ты сказала, что слышала от разных людей о сходстве с моей покойной женой. Знала, как меня зовут. Кто и при каких обстоятельствах сообщил тебе эту информацию?

Словно припомнив что-то, она улыбнулась:

– Я немного преувеличила. Вообще-то это был всего один человек. Посетитель в том, другом заведении, где я работала раньше. Он же сказал мне и девичью фамилию твоей жены. Самый обыкновенный мужчина средних лет, без особых примет.

Значит, всего один. Черт его знает, кто это мог быть. Эйко тоже имела немало знакомых. Если всего один человек, то тогда это могло быть простой случайностью.

– Зачем же ты преувеличила?

– Слишком уж ты был невежлив. Сам посуди: подходит какой-то парень, ни с того ни с сего заводит разговор. Вот мне и захотелось тебя поддеть.

Я снова вздохнул:

– Н-да. Возможно, на твоем месте я чувствовал бы то же самое. Кстати, ты упомянула второе заведение, где работала раньше. Это и есть то, второе казино?

Девушка кивнула:

– Да. Кстати, извини, что не представилась раньше.

Она покопалась в сумке и выложила на стол визитную карточку. «Мари Кано, – значилось на ней, – секретарь. Офис Тадамити Нисины. Адрес: Отэмати».

Тадамити Нисина. Когда пару минут назад она произнесла это имя, оно ничем не зацепило моего внимания. Но сейчас, написанное на бумаге, оно производило совсем иное впечатление. Было в нем что-то знакомое. Что-то закопанное глубоко в памяти. Что-то очень зыбкое, но откуда тогда ощущение, что я знаю это имя? Некоторое время я напряженно вспоминал, но в конце концов махнул рукой. Видно, что-то совсем давнее. Я поднял глаза.

Глядя на меня, она пробурчала себе под нос:

– Сейчас я и правда ощущаю себя тем, кто указан на этой визитке.

– Странная карточка. Из нее совершенно неясно, чем вы там занимаетесь.

– Я и сама толком не знаю, хоть и называюсь секретарем. В офисе почти не бываю. Похоже, у них самый разный бизнес, причем довольно крупный. Точно могу сказать, что помимо казино у них полно каких-то финансовых дел. Думаю, они из тех сомнительных типов, что любят называть себя предпринимателями.

– Те, кого ты имеешь в виду, как правило, любят прикрываться должностями вроде финансовых консультантов.

– Кстати, – припомнила она, – думаю, они торгуют картинами. Я слышала, как они обсуждали по телефону продажу или покупку какого-то произведения искусства.

– Торгуют картинами? И в какой же галерее они торгуют?

Она покачала головой:

– Кажется, у них нет галереи.

– Понятно. Бегунки.

– Это еще кто такие?

– Есть такая форма торговли картинами. Посредники торгуют предметами искусства, не имея при этом собственной галереи. Не смотри, что звучит презрительно. У такого бизнеса, как правило, доходы и размах гораздо больше, чем у обычной галереи.

– Ты и в этом разбираешься?

– Не то чтобы очень… Для непосвященных мир торговли искусством – это настоящая черная дыра. Но не кажется ли тебе, что такими рассказами ты компрометируешь собственного босса? По-моему, стоит задуматься.

– Может, и так, только во мне нет ни капли лояльности, я имею в виду преданность или верность. Во-первых, мне только месяц назад выдали эти визитки, да и секретарь я чисто номинальный. Моя работа – ходить по казино, играть и развлекаться. Они несли какую-то чушь о том, что таким способом пытаются улучшить сервис, но я-то вижу, что это полный бред. Посетителям в таких заведениях плевать на девушек. И сегодня я лишний раз в этом убедилась.

– А что собой представляет второе казино?

Она задумчиво произнесла:

– Придется начать издалека. Вообще-то еще месяц назад я работала совершенно в другом месте и выполняла другую работу. Короче говоря, занималась физическим трудом. Понимаешь, о чем я?

– Не понимаю, – ответил я.

– Работала в фудзоку.[10]

– В фудзоку?

– Да, в фудзоку. Ты что, ни разу там не был?

Я покачал головой.

– Но ты хотя бы представляешь, что это такое?

– В общих чертах.

Я снова окунул ложку в джем. Кинул взгляд на молоко в большой дорогой кружке, от которого шел пар.

Покончив с пивом и принявшись за котлету, девушка спросила:

– Кстати, что ты думаешь о девушках, работающих в фудзоку?

– Толком не знаю, но думаю, это всего лишь одна из многих профессий, которую может выбрать современная девушка.

– В общем-то, так оно и есть. Ничем не отличается от офисной служащей, – кивнула она. – У меня есть небольшой опыт работы в компании: только антураж другой, а люди те же самые. Есть противные девчонки, есть хорошие. Есть умные, есть дурочки. Есть профессионалки, а есть любительницы. Как в любой работе. А известно ли тебе, почему эти девочки выбирают работу в фудзоку?

– Нет.

– Разумеется, из-за денег. Это очень приличный заработок. Даже те, кто работал раньше в банке, говорят, что теперь получают втрое больше. Да и работа отличная, простая, при желании можно купаться в роскоши. Иногда даже девчонки из офисов, перебравшие лимит по кредитным картам, подрабатывают у нас, чтобы погасить долги.

– Ты, выходит, тоже из-за денег?

– Да, из-за денег, – сказала она и примолкла. Когда она заговорила вновь, голос ее звучал спокойно и равнодушно: – Я из бедной семьи. Бедной настолько, что трудно даже поверить, будто в наше время встречается такая нищета. А все потому, что отец не мог работать из-за почечной недостаточности. Каждые три дня ему надо было делать гемодиализ.[11] Мы с ним жили вдвоем на соцобеспечении, государство снимало нам квартиру в шесть дзё.[12] Сколько себя помню, мы всегда там жили. По нашим городским нормам малообеспеченным даже четыре года назад нельзя было жить в квартире дороже тридцати восьми тысяч иен. А если исхитришься и накопишь на кондиционер или старый, ржавый автомобиль, это попадает в категорию «предметы роскоши», и тебя лишают пособия. Так мы и жили. Иногда целый день сидели на одной воде. Можешь вообразить?

– Нет, не могу, – ответил я. – Мою семью нельзя было назвать богатой, но мы не нуждались. Мне трудно это представить.

Она кивнула:

– Вот-вот. Думаю, мне просто не повезло. Чтобы получить пособие, надо было пройти через целый ряд унижений. Кучу всего разузнать. Смириться с массой ограничений. Вот простой пример. Я хотела учиться в университете. Но если ты на соцобеспечении, то не имеешь права учиться на дневном. Иди на вечернее отделение или забудь про пособие. Ну разве это не дискриминация? Но что-то я отвлеклась. Короче, такая у нас в семье была ситуация. И вот однажды зимой, я тогда училась в девятом классе, мне в кои-то веки улыбнулась удача. Хотя теперь я уж и не знаю, удача это была или наоборот. В общем, я случайно купила лотерейный билет и выиграла миллион иен. Это стало известно соцработникам, и нас лишили пособия. И как меня угораздило купить этот злосчастный билет?! Нет, ты только подумай, какой бред! Выходит, я не имею права даже выиграть в лотерею. Когда от наших сбережений осталось несколько десятков тысяч иен, мне разрешили снова подать заявку на пособие. Меня это просто взбесило, и я раз и навсегда решила, что не желаю больше зависеть от службы опеки. А потом началась моя работа в фудзоку, часть заработка я потратила на вступительный взнос в университет, подала на стипендию и поступила.

– Хм, а разве на эту работу берут тех, кому нет восемнадцати?

– Естественно, вначале мне пришлось скрывать свой возраст.

– Вот оно что. Выходит, таким образом ты поддерживала семью.

– Да, отца, – кивнула она и задумчиво уставилась вдаль. Наконец снова посмотрела на меня. – Думаешь, я жалуюсь?

– Нет, – сказал я.

Она улыбнулась. Давненько она не улыбалась.

– Вот только университет я все-таки бросила. Так хотела учиться – и на тебе. Решила полностью уйти в работу. Трудилась с душой.

Прикурив очередной «Хайлайт», я спросил:

– Сколько тебе?

– Двадцать один.

– Хм, можно поделиться с тобой своим мнением?

– Каким?

– Я уже сказал, что мне тридцать восемь. Я на много старше тебя. Но в чем-то ты гораздо взрослее.

Она едва заметно улыбнулась:

– Просто это ты мальчишка.

– Может быть, – согласился я, – мне это часто говорят, – затем сменил тему: – Значит, с Нисиной ты тоже познакомилась на своей работе?

– И да и нет.

– Как это?

– Он меня нашел.

– Что значит «нашел»?

– Мою фотографию напечатали в еженедельнике, – начальник очень просил попозировать. А Нисина вроде ее увидел и нашел меня.

– Постой, но почему твою фотографию поместили в еженедельнике?

– Фотоподборка еженедельника «Сан». «Мега-звезды фудзоку». Ты только вслушайся – «мега-звезды»! Это что-то, правда?

– Да, это что-то, – подтвердил я.

В памяти всплыли слова Мурабаяси: «Кажется, я ее где-то видел». Может, ему на глаза попался тот номер еженедельника? У «Сан» огромные тиражи.

– Сначала к нам пришел его представитель. Молодой парень-секретарь. Да ты его видел.

– Видел? Я?!

– Он менеджер того казино.

«Добро пожаловать». Я вспомнил его приветствие. Это все, что я от него слышал, но даже по одной этой фразе было ясно, что меньше всего он похож на менеджера казино. Скорее управляющий пятизвездочным отелем. Хотя, если вдуматься, еще больше он подходил на роль секретаря крупного предпринимателя.

– По правде говоря, когда он пришел к нам в заведение и сказал, что не нуждается в моих обычных услугах, мне это совсем не понравилось. Он ведь явно нетрадиционной ориентации. Уж это точно. Такие девушками не интересуются. Потом он сказал, что хочет предложить мне непыльную работу, где я гарантированно буду получать в день столько же, сколько сейчас. Вот такой у нас вышел разговор. Работать нужно только по ночам, можно свободно пользоваться «порше»; он его потом мне показал – смотрю, и правда «порше». Да еще дают комнату на Акасаке. Для девчонки вроде меня это просто мечта. Казалось, мир наконец засиял всеми красками. Мне неудержимо захотелось поддаться на его уговоры, и я решилась. Переселилась на новое место. Отец, если не считать гемодиализа, требует забот не больше, чем любой другой человек. Достаточно просто регулярно переводить деньги. Конечно, мне приходило в голову, что где-то должен быть подвох. Но мне было плевать. Подумала, что если запахнет жареным, сбегу, в конце концов. Помимо всего прочего, в его исполнении предложение звучало очень убедительно, он же такой интеллигентный, с хорошими манерами. Во всяком случае, по его речи сразу было видно, что он точно не якудза.

– На моих глазах в казино открыто меняли деньги, огромные суммы, прямо за столом, ничуть не таясь от полиции. Где ты еще такое увидишь? Не думаю, что в таких заведениях обходится без якудза…

– Вообще-то мне это тоже показалось странным. И все же ни Нисина, ни этот менеджер не принадлежат к якудза, это факт. У девушек моей профессии чутье на такие вещи – без этого никуда. Возможно, они как-то связаны с якудза, но как, не знаю.

– И что, работа действительно была непыльной?

– Была, – сказала она, – но то положение, в котором я оказалась сейчас, кажется мне не очень уютным. Знакомое ощущение?

– Думаю, да.

Тут она снова будто что-то припомнила:

– Кстати, отвечаю на твой вопрос. Бейсболку мне дал наш менеджер.

– Тот самый парень?

Она кивнула:

– Когда я сегодня вошла в казино, он как ни в чем не бывало протянул ее мне. Я сразу просекла, что это за вещь, но он, видно, думал, что я не знаю английского. Сам-то явно в курсе. Ты не смотри, что он работает в таком месте, интеллекта ему не занимать. Эта кепка – редкая вещица, к тому же интересно было посмотреть на реакцию окружающих, вот я сразу ее и напялила. Но японцам и дела нет до какой-то там надписи на английском. Думаю, ты один ее и заметил.

Я задумался. Попробовал в точности припомнить свои ощущения в тот момент. «Возможно, кто-то пытался подать мне знак» – вот что я тогда подумал. Я так и сказал Мурабаяси. Однако отбросим эмоции, неужто такое возможно? Тогда я еще подумал, что во всем этом чувствуется некая ненатуральность. Может, всему виной моя «недозрелость» и я просто сорвался на Мурабаяси? Кажется, я дал маху. Возможно, во всем этом и не было глубокого смысла и я просто раздул из мухи слона.

– Кстати, – произнес я, – вернемся к нашему разговору: тот человек, который пришел к вам в заведение и сказал, что был знаком с моей женой, как он выглядел? Если речь всего об одном человеке, то я догадываюсь, кто это может быть, и все же интересно. Тем более что Нисина, увидев твою фотографию в еженедельнике, совершенно сознательно направил его к тебе. Ты не могла бы вспомнить, что это был за человек?

Она уже открыла рот, чтобы ответить, и в этот момент раздался один из самых отвратительных в мире звуков. Звук несся из ее сумки.

Игнорируя табличку, призывавшую воздерживаться от использования в ресторане мобильных телефонов, она откопала в сумке крошечную трубку. На лице Мари промелькнуло беспокойство. Однако стоило ей поднести трубку к уху, как тревожное выражение тут же исчезло, сменившись облегчением, затем удивлением, а еще через секунду она плотно сжала губы. Я молча наблюдал за этими мгновенными превращениями.

Наконец она убрала телефон обратно в сумку. Пожалуй, воздержусь сейчас от нотаций на тему общественной морали.

– Я еще не ответила на многие твои вопросы, но на этом придется закончить.

– Почему?

– В Нисину стреляли.

– Стреляли?!

– Говорят, кто-то выстрелил в него прямо в казино. Он ранен, но я не поняла, насколько серьезно. Может, даже умрет. Преступник скрылся. Подробностей не знаю. Звонил тот самый менеджер. Мне пора. Полиция наверняка захочет побеседовать со мной, ведь я была с ним, к тому же… Короче, ты видел мою визитку.

– Хм, даже в такой момент ты не теряешь самообладания.

– Я же говорила. Во мне нет ни капли лояльности. Я смотрю на все это глазами постороннего человека. Я ведь не имею к этому отношения. Да ты и сам производишь такое же впечатление. Вроде и не удивлен совсем.

– Такой уж у меня характер.

Она едва заметно улыбнулась:

– Мы не договорили, но мне пора. Думаю, чем быстрее я туда отправлюсь, тем меньше возникнет проблем. Копы в последнее время не любят перестрелки, говорят, они даже создают отдел по борьбе с оружием. О тебе я промолчу. Не знаю, удастся ли, но сделаю все возможное.

– Не стоит об этом беспокоиться.

– Глава двадцать третья, статья сто восемьдесят пятая Уголовного кодекса.

– Что?!

– Азартные игры. Одно только присутствием казино преследуется статьей за участие в играх. Кстати, рецидив или содержание игорного дома считается уже более тяжким преступлением и подпадает под статью сто восемьдесят шесть. Я же говорила, что хотела учиться. Мечтала стать юристом, да не вышло.

– Вот как?

– Учитывая мою должность, я попадаю под вторую статью, так что полиция может под этим предлогом меня арестовать. Так им будет проще вести расследование.

– Возможно, сам полицейский босс подпадает под вторую статью. Санкция на организацию азартных игр. Трехмиллиардная индустрия игровых автоматов. Поговаривают, что это своего рода плацдарм для устройства бывших госслужащих в частные структуры.

– Н-да… – протянула она, – не только госслужащих, в любой сфере отыщется кто-то, кто не связан общественной моралью. В такой уж стране мы живем.

– Да… – ответил я, – кто бы мог подумать, что ты такая реалистка. Может, и я буду тебе полезен. Например, могу подтвердить твое алиби, если ты окажешься под подозрением.

Она покачала головой:

– Я не окажусь под подозрением. И я не хочу причинять тебе беспокойство. А если станет известно, что ты там был, хлопот не оберешься, верно?

– С чего вдруг такая забота? Она рассмеялась:

– С чего вдруг? Возможно, из-за того, что ты мальчишка. Может, это просыпается мой материнский инстинкт? Не удивляйся. – Она поднялась с места. – Наш разговор не закончен. За тобой должок – я еще не слышала твоего рассказа. Хотелось бы в ближайшее время продолжить беседу. Как я могу это сделать?

Я написал на бумажной салфетке адрес и телефон.

– Еще напиши свое имя и фамилию.

Заглянув через плечо, она пробормотала:

– Дзюндзи Акияма. Твое имя означает «две осени». Да еще в фамилии иероглиф «осень». Вот это имечко!

– С детства слышу одно и то же.

– Твой адрес я запомню, а салфетку выброшу. – Она мельком взглянула на меня, убирая записку в сумку. – Можно напоследок один вопрос?

– Какой?

– Я правда похожа на твою жену? Очень похожа?

– Нет, – покачал я головой, – ты совсем другая. Сначала мне показалось, что похожа. Я ошибся. Сейчас мне совсем так не кажется.

Она улыбнулась. Все верно. Сходство с Эйко действительно есть. Однако сейчас мне улыбалась совершенно другая девушка, весьма далекая от Эйко. С улыбкой она обратилась ко мне:

– Кое в чем ты никогда не повзрослеешь.

– В чем?

– Ты не страдаешь самокритикой. Взрослым свойственно извиняться. Эх ты, мальчишка!

С этими словами она круто развернулась на месте и через мгновение исчезла. Я долго наблюдал в окно, как она, выпорхнув из двери, бежала по улице. Пряди волос подпрыгивали в золотистых утренних лучах и делали ее похожей на дикого зверька.

Она давно скрылась из виду, а я все смотрел в окно. Только сейчас меня осенило. Как я не додумался раньше? Нужно было предупредить ее. Совершено вооруженное преступление. Причина неизвестна. Ей нужно уничтожить не мою записку, а ту черную бейсболку. Бейсболку стрелкового клуба.

Я опустил взгляд и увидел на столе ее визитку. Мари Кано. Убирая визитку в карман, я нащупал еще один картонный прямоугольник, тот, что дал мне Мурабаяси, и еще кое-что. Я выложил на стол окурок. Грязный, мятый, раздавленный.

Я нажал на него ногтем, и окурок укатился к ногам сидящей за соседним столиком женщины в кимоно. Женщина, хоть и совсем старуха, но очень похожая на крепенькую цаплю, с негодованием уставилась на меня. Взгляд ее при этом был крайне убедительным и красноречивым. А старики еще, пожалуй, о-го-го…

5

Я медленно брел в сторону Иттёмэ. Обычно эта дорога занимала не более десяти минут, но сегодня я никуда не спешил, неторопливо размышляя на ходу. Пешеходов еще не было видно. Поток машин, постепенно набирая силу, несся по Гиндзе со скоростью, возможной лишь в этот ранний час.

На ходу я стал рассматривать визитку Мурабаяси: «Акира Мурабаяси, президент компании "Shot Brain", адрес: Хироо…». «Shot Brain». «Простреленный мозг». Смелое название для фирмы, корпящей на ниве промышленного дизайна. И это при том, что большинство его клиентов, кажется, серьезные производители. В принципе, название вполне в духе Мурабаяси, но в свете последних событий оно не может не наводить на мысль о странном совпадении. Кто-то же все-таки выстрелил.

Еще немного поразмышляв над этим, я убрал визитку в карман. На этот раз пальцы нащупали какой-то продолговатый предмет. Фирменная зажигалка из казино. «Blue Heaven». По ошибке я перевел это название как «Голубой рай». Но ведь слово «blue» имеет и другое значение – «тоска». Меня не волнует, что там у них стряслось, в их тоскливых небесах. Я не знаю подробностей. Не знаю, насколько серьезно ранен старик Нисина. Мне это безразлично. Как если бы я прочел заметку в газете. И все же, коль скоро речь идет о покушении, остаться в стороне не удастся.

Я двигался вперед. С неба уже вовсю лился яркий свет, как и положено майским утром. Казалось, весь квартал подсвечен изнутри. Интересно, как повернулись бы события, если бы я, поддавшись на уговоры Мурабаяси, задержался на Акасаке, чтобы выслушать, что за история произошла между ним и Нисиной и какие финансовые отношения их связывают? Возможно, сейчас это все объяснило бы. Но поздно.

Я вспомнил, как с треском лопалась скорлупа памяти там, в такси. Тот момент стал переломным. Всего за каких-то два часа я решился. Вряд ли это может служить оправданием, но было здесь определенное мальчишество. Так ребенок переключается на новую игрушку, пресытившись старой. Никакой последовательности. Если я ему сейчас позвоню, Мурабаяси наверняка посмеется надо мной.

В памяти вновь всплыло лицо Мурабаяси в тот момент, когда я подумал, как сильно он постарел. Все-таки не хотелось бы к нему обращаться. Да и вряд ли удастся его застать. Если сегодня утром он успеет сесть в самолет, держащий курс за границу, связи с ним не будет. А если не успеет, возможно, ему придется отложить поездку и отправиться на допрос. Он и старик Нисина как-то связаны между собой. Даже до суда дошло. Теперь, когда на Нисину совершено покушение, власти не преминут обратить на это внимание. К тому же Мурабаяси и Нисина встречались непосредственно перед выстрелом. Полиция быстро раскопает, что Нисина хозяин казино. Вот тут-то присутствие Мурабаяси в заведении станет в глазах полицейских подозрительным обстоятельством.

Я припомнил рассказ одного из бывших коллег. Он был до того помешан на азартных играх, что не гнушался ходить даже в игорные дома, контролируемые откровенно бандитскими группировками. Как-то раз он оказался в казино во время полицейского рейда, и его замели в каталажку. Однако уже через сутки он как ни в чем не бывало вернулся на работу и объяснил, что, хотя игорный бизнес и является нелегальным, за это не сажают, если только тебя не поймали на месте преступления с поличным. К тому же, как заметила Мари Кано, пока ты всего лишь участник игры, да еще несудимый, максимум, что тебе грозит, – это ночь в «обезьяннике» и отсрочка обвинения, после того как протокол направят в прокуратуру. Но сегодня все было иначе. Девушка права – полиция сейчас остро реагирует на оружие. А если учесть сумму ставки, копы могут занять крайне жесткую позицию. Хотя в этом я не силен.

Но ведь и ко мне рано или поздно явится полиция. «Я не хочу причинять тебе беспокойство», – кажется, так сказала Мари Кано? Но вряд ли это возможно. В казино ко мне было приковано всеобщее внимание. За игрой наблюдала масса народа. Кого-нибудь из посетителей наверняка допросят, и те расскажут обо мне. Самому идти в полицию не хотелось. Не люблю организации, построенные на иерархии, и тот запах власти, что исходит от полиции и других подобных ей структур. Вероятно, это мое очередное детское заблуждение.

Похоже, тихой жизни настал конец. При мысли об этом я хмыкнул, а затем расхохотался в голос. Прощайте, пластмассовые будни. Вы правы, господин Мурабаяси. Проблемы у меня появились, причем на удивление быстро.

Вздыхая, я добрался до залитого утренним светом квартала Иттёмэ.

Свернул на дорожку перед домом. Ну вот. Кажется, одной проблемой стало больше. Мой дом преобразился, входная дверь напоминала дыру, зияющую на месте вырванного зуба. Прямо напротив стоял новый пятиэтажный жилой дом. Парковка по обе стороны пустовала, и на этом фоне происшедшие с моим домом изменения еще больше бросались в глаза. Входная решетчатая дверь была вырвана. Та самая раздвижная дверь, с которой никто, кроме меня, не мог сладить. Рельс проржавел, а дверь была такой ветхой, что сдвинуть ее с места было непросто. Я и на замок-то ее не запирал.

Каким бы старым и ветхим ни был дом, вид его неотъемлемой части, разломанной надвое и валяющейся в осколках матового стекла, вызвал во мне тоску. Думаю, тот, кто сломал дверь, немало попотел над ветхой рамой. Его, вероятно, даже не мучила совесть за то, что расправился с таким старьем. И все же я не был солидарен с ним в этом вопросе.

Я прошел в комнату. Внутри, как ни странно, все было по-прежнему. Газеты валялись на татами так же, как во время визита Мурабаяси. Не было ни следов обыска, ни признаков недавнего вторжения. Может, тот, кто сломал дверь, удовлетворился этим единственным разрушением? Если он и побывал в доме, мне незачем опасаться. Вору просто нечего здесь взять. Говорят, современные грабители интересуются исключительно наличностью и кредитными картами, у меня же нет ни того ни другого. На всякий случай я проверил комод, где хранилась банковская книжка. Она оказалась на месте. На счете оставалось чуть больше трех миллионов. Но красть книжку бессмысленно без личной печати. А печать я давным-давно потерял, да и зачем она мне? Наличные я снимаю только по карте, которая всегда при мне.

Я поднялся на второй этаж, где стояла обшарпанная родительская мебель да пара полок с книгами. Книги принадлежали Эйко. После ее смерти я выбросил все ее вещи, и только на книги почему-то не поднялась рука. Между тем почти все они были на французском, и я при всем желании не смог бы их прочесть. Полки тоже казались нетронутыми. Я выдвинул и проверил ящики в шкафах – непохоже, чтобы их кто-то трогал. На втором этаже вору тоже нечем было поживиться.

Я спустился вниз и задумался. Стоит ли заявлять в полицию о взломе? До отделения Цукидзи рукой подать. Но ведь ничего не украдено, следов вторжения нет. Нелогично. В полиции придется рассказать, где я был и что делал в свое отсутствие дома. Помогал избавиться от денег? И кто мне поверит? А вдруг мне придется объяснять, какое отношение я имею к покушению? Единственное, что меня смущало, – это время. Я редко отлучался надолго. Знал ли тот, кто сломал дверь, что меня не будет дома? Или это случайность? Может, это подвыпивший прохожий решил отыграться на моей развалюхе? А что? Например, какой-нибудь приверженец модерновых дверей.

Продолжая размышлять, я прилег на татами. Стоп! Как же я сразу не заметил?! Я вскочил и снова вытащил банковскую книжку. В последнее время я ее не открывал, однако на сгибе каждой странички сохранился четкий след, будто кто-то перегибал книжку пополам. Показалось? Если кто-то и влез в мою книжку, думаю, его удивила сумма, датированная несколькими годами ранее. Это сейчас остаток на моем счете вызывает лишь зевоту, а тогда сумма была больше на целый ноль. Теперь деньги почти растаяли. В основном ушли на уплату налога на наследство. Такова привилегия желающих получить крохотный участок земли на Гиндзе. Наследство потянуло за собой множество других трат. Но сейчас в графе «Списания» значились лишь снятые через банкомат мелкие суммы на питание, коммунальные услуги и подписку. Куда эффектнее смотрелась графа «Поступления», где столбиком выстроились ежемесячные поступления на мой счет от частного лица по имени Хироси Хатама. Так звали младшего брата Эйко, с которым мы не виделись несколько лет. В этом месяце полученные от него двадцать тысяч были моим единственным доходом.

Не знаю, что тут произошло, но это было за гранью моего понимания. Ущерба, кроме сломанной двери, нет – уже хорошо. Я снова прилег. В разрушенный дверной проем веял слабый утренний ветерок. Вернуть дверь на место вряд ли удастся. Любой столяр, будь он хоть ровесник эпохи Тайсё,[13] попытается втюхать мне алюминиевую дверь. Пока неплохо бы прикрыть вход фанерой. Мысль об этом внезапно навеяла воспоминание из давнего прошлого. Фанера… Лежа на спине и уставившись в потолок, я вспоминал ее запах. Едва уловимый запах дерева, не исчезающий даже после обработки. Шершавая фактура под пальцами. Как давно это было! В те далекие годы шероховатая поверхность и запах древесины сопровождали меня постоянно. Почти ежедневно я имел с нею дело.

Новый порыв ветра принес аромат прошлого.

Старшие классы. Апрель. В разгаре весенние каникулы, но я ежедневно прихожу в школу, в студию. В свободные от уроков рисования часы студия служит местом для занятий художественного кружка.

В тот день я, как обычно, готовил основу. Полуденное солнце стояло высоко в небе. Студия располагалась в отдельном корпусе, по соседству с библиотекой. Никого из ребят не было, только из глубины школьного двора доносились громкие возгласы – там тренировалась бейсбольная команда. Я работал в одиночестве. Разложил фанеру на ароматной траве газона. Четыре листа сотого размера. На каждом листе горкой выложил белые холмики – порошковые цинковые белила. Залил их лаком. Клейкая коричневая субстанция медленно стекала по белилам, словно патока по сахарному песку, переливаясь и играя в весеннем солнце. Аккуратно разровнял полученную массу шпателем.

В те годы материалом для основы всегда служила фанера. Главное удобство заключалось в размере ее листов: нужен шестидесятый размер – берешь примерно две трети листа, сотый – соединяешь лист и еще треть пятисантиметровой деревянной планкой. Место стыка листов и текстуру древесины загрунтовываешь пастой. Белой пастой из смеси цинковых белил и лака. Это был мой собственный метод. Такая основа нравилась мне гораздо больше холста. Во-первых, использовать холст было непозволительной роскошью. В те годы я рисовал по картине в неделю, причем всегда не меньше шестидесятого размера. Даже для взрослого художника использование холста при таких объемах было бы транжирством, что уж говорить о школьнике.

После полудня четыре листа были готовы. Прислонив к стене корпуса новенькие основы, на подготовку которых ушло три дня, я залюбовался. Прозрачный свет лился сбоку и ослеплял, отражаясь от белой поверхности. Мне нравилась сладковатая смесь запахов свежеокрашенной фанеры и лака. Долгожданный запах красок. Аромат льняного масла. Момент предвкушения.

Наконец я уложил один из листов горизонтально и залил его поверхность маслом. Принес из студии паяльную лампу. Зажег огонь, прибавил мощности и направил пламя на плохо горящее масло. Когда оно выгорело, вздувшиеся от температуры пузыри полопались, оставив похожие на лунные кратеры следы. Я сровнял неровности шпателем, нанес новый слой пасты, и так раз за разом. Меня частенько можно было застать за этим занятием. Вероятно, увлеченность этим процессом также была одной из причин моего пристрастия к фанере.

Я работал, сидя на корточках, когда над головой раздался голос. Такой же прозрачный, как струившийся с неба свет.

– Вы из художественного кружка?

Не поднимая головы, я кивнул.

– А что вы делаете?

На этот раз я поднял глаза. На фоне солнца темнел тоненький девичий силуэт. Я снова опустил взгляд, не выдержав слишком яркого света.

– Готовлю основу.

– Довольно необычный способ. С поджиганием!

– Да и материал тоже.

– Я думала, обычно используют краску или готовую основу.

Я снова поднял взгляд. Ни один нормальный человек, если только он сам не увлекается масляной живописью, не знает, как делается основа. Я заслонился ладонью от яркого света, силуэт шевельнулся. Затем опустился рядом со мной с какой-то отчаянной решимостью. Вытянул джинсовые ноги на газоне и превратился в незнакомую девочку. Она сидела и рассматривала мои руки. Снова берясь за шпатель, я сказал:

– Иногда таким образом удается добиться более интересного эффекта. Опять же, экономия. Денег-то нет. – Тут я снова взглянул на нее. – А ты, кстати, кто такая?

– Новенькая. Хочу записаться в художественный кружок.

– Хм, и откуда такое смелое желание?

– Смелое? Чтобы записаться в ваш кружок, надо пройти конкурс?

– He в этом дело. Просто здесь главное – выносливость. Мы тут вкалываем – будь здоров.

– Но ваша студия знаменита на всю округу. Ваши ученики постоянно занимают первые места на конкурсах живописи среди школьников.

Я снова взглянул на нее. Удивительная осведомленность. Гуманитарные кружки, как правило, гораздо менее популярны, чем, скажем, бейсбольные или футбольные секции. Однако наша студия возвышалась над ними подобно Гулливеру. Многие из наших ребят готовились поступать на худграф или в институт искусств. При этом по другим предметам их успеваемость оставляла желать лучшего. А все потому, что физическая подготовка здесь требовалась посерьезнее, чем в спортивных секциях. Перед выставками мы часто засиживались допоздна. Проходившие с вечерним обходом дежурные учителя устали с нами ругаться и давно махнули рукой. Единственным достоинством студии, наверное, была царящая здесь демократичная атмосфера.

– Может, отказаться, пока не поздно? – Я посчитал своим долгом предупредить ее. – Со стороны мы, возможно, и выглядим активистами, но на деле все по-другому. Вообще-то в школе нас называют разгильдяями. У нас дурная слава: «студия дураков», «кружок отстающих»… Если тебя и это не смущает, то милости просим.

Выражение ее лица изменилось. Еще бы! Первым, кого она встретила, оказался странный старшеклассник. Все разочарование мгновенно отразилось на ее лице. Наконец она нерешительно спросила:

– А…

– Что?

– А Дзюндзи Акияма тоже здесь учится?

– Похоже на то. – Я вытащил пачку «Хайлайта» и закурил. Протянул ей сигарету. – Будешь?

Она поглядела на меня, словно ребенок на мумию в музее, и тут же, набравшись решимости, с улыбкой взяла сигарету. Я немного удивился, когда она протянула руку за моей дешевой зажигалкой и, вставив в рот сигарету, подожгла ее. В первый раз, что ли? Вид у нее был чудной. Она не затягивалась. Мы стояли рядом, но в дышащем солнцем апрельском воздухе плыл дымок только одной сигареты – моей. Некоторое время я молча наблюдал. Все это время она не отрываясь смотрела на фанерные листы и вдруг, словно опомнившись, спросила:

– Вы, наверно, и есть Акияма… Или нет? Вы ведь Акияма, правда?

– Да, но откуда ты знаешь мое имя? – Я взглянул на нее. Внезапно мне показалось, что у меня на глазах распустился бутон, – именно такое ощущение оставила ее неожиданно засиявшая улыбка.

– Бьеннале «Новый век», – сказала она, – там прошлой осенью я увидела ваши работы. Это было в Уэно.

– Хм, вид у тебя сейчас такой, словно перед тобой привидение.

– Но подумайте сами, разве это не удивительно?! Передо мной стоит человек, создавший те самые шедевры! – словно протестуя, воскликнула она. Только сейчас я заметил в ее речи легкий кансайский говорок. – Ваши картины мне так понравились, что я решила записаться в эту школу и в ваш кружок.

– Извини, конечно, но ты будто с луны свалилась. Двадцать-тридцать процентов работ на конкурсе занимают призовые места.

– Да, но премия за лучший дебют всего одна. Я читала о вас в газете.

Вот это да! Вот так новенькая! Она имела в виду диптих сотого размера, получивший премию за лучший дебют на осеннем бьеннале «Новый век» – одном из крупнейших конкурсов, проводимых раз в два года. Осенний бьеннале «Новый век» включал независимую выставку и выставку новых произведений. Премию получили мои натюрморты «Рояль-1» и «Рояль-2». В посвященной этому событию статье действительно много говорилось и обо мне. Автор решил взглянуть на творчество через призму внутреннего мира пятнадцатилетнего подростка.

Словно оправдываясь, она добавила:

– Те картины были сделаны так же. Вот я и вспомнила.

Точно. Готовя основу для тех работ, я залил ноты фортепьянного концерта Моцарта белилами и паяльной лампой выжег дырочки на месте нотных знаков. Поверх этого грунта я изобразил комнату с заброшенным роялем. В результате часть нот, просвечивая сквозь краски, смутно угадывалась, создавая причудливый эффект.

– Ты когда-нибудь пробовала писать маслом?

Она покачала головой:

– Нет. Мне всегда больше нравилось оценивать чужие работы. Думаю, у меня и таланта-то нет. Наверное, такая ученица никому не нужна?

– Наверное, не нужна.

– Ну да…

– Но только по другой причине, – продолжил я. Она слушала раскрыв рот. – Не место девушке, желающей казаться лучше, чем она есть, в «студии дураков». Ты вот вставила в рот сигарету, а на самом деле не куришь, так? Выходит, целая сигарета пропала даром. У вас в Кансае что, так принято?

– Как вы догадались, что я из Кансая?

– По выговору.

Она некоторое время смотрела на меня, затем перевела взгляд на сигарету в моих пальцах, улыбнулась и мягко произнесла:

– У вас еще остались сигареты? Можно мне?

В ответ на странную просьбу я молча протянул ей пачку. Она вытащила все оставшиеся сигареты. Пять штук. Сломала фильтры у основания. Снова беззаботно улыбнулась и внезапно засунула все пять штук разом в рот. Ее челюсть задвигалась, – похоже, она жевала. Я в изумлении уставился на нее, но тут же опомнился и воскликнул:

– Не будь дурой!

Все с той же улыбкой она достала из кармана белоснежный носовой платок и поймала в него вывалившийся изо рта слюнявый ком табака. Мокрая коричневая масса ярко темнела на фоне белой ткани. Спокойным движением она положила платок на газон, затем взяла паяльную лампу и направила на него огонь. В мгновение ока тонкую ткань охватило пламя. Несколько секунд она горела. Серый дым поднимался, бледнел и таял в весенних облаках. Выжженный след на газоне все еще дымился, когда она взглянула на меня и снова улыбнулась:

– Мне нравится казаться лучше, чем я есть. Всего лишь пустить в глаза побольше дыма от нескольких сигарет. Я ведь тоже изрядная дура?

– Это точно. – Некоторое время я, разинув рот, глядел на нее и наконец только и смог вымолвить: – Ну ты даешь!..

Это была Эйко.

Она стала координатором нашего кружка. Координатора традиционно назначали из новичков. Председатель, парень на год старше меня, и я, его зам, единодушно остановили выбор на ее кандидатуре. Среди двадцати новых членов кружка ее выделяло особое рвение. Думаю, мы не ошиблись. Работа у координатора не сахар. Закупка принадлежностей для рисования, обсуждение бюджета с органами школьного самоуправления, выезды в лагерь и участие в Дне культуры, школьные выставки, расписание конкурсов. Все это мы свалили на Эйко, и для новичка она справлялась очень неплохо.

Мы стали по многу времени проводить вместе. Она часто звала меня в кафе посоветоваться по рабочим вопросам. В те годы в кофейнях часто звучали «Овации» Наоми Тиаки[14] и «Подсолнуховая тропка» Cherish [15]. Темы наших разговоров нередко выходили далеко за пределы деятельности студии. О чем мы говорили? Беседы наши были нескончаемы, словно морская вода. Раньше со мной такого не бывало. До того момента у меня не было близких друзей. Масляная живопись – это очень личное занятие. Я любил рисовать и не думал, что какое-то другое времяпрепровождение может приносить такое же удовольствие. Я вовсе не был общительным и даже заместителем председателя кружка стал только из-за той премии на бьеннале «Новый век». И тут вдруг у меня появилось другое занятие. Словно со стороны я смотрел на себя и не узнавал: неужели это я принимаю такие отношения, пусть и с некоторым смущением, но как нечто совершенно естественное?

Конечно, мы много говорили об искусстве. Помню, однажды она спросила меня, кто мой любимый художник. Дело было осенью, шел второй год обучения. Я Только что получил очередной приз на выставке. Особый приз жюри. На картине сотого размера маслом была изображена дверь. При помощи паяльной лампы я состарил лист жести размером во весь холст, обработал его, покрыл краской, закрепил при помощи петель на фанере. В результате получилась двухслойная композиция. Картина, по сути представлявшая собой дверь, называлась «Выход». Сейчас использованием металла в живописи никого не удивишь, но тогда мою технику посчитали в высшей степени оригинальной и поставили высокую оценку. Вероятно, вопрос Эйко был вызван именно той странной работой.

Мы, как обычно, сидели в кафе. На кабельном канале Фэй-Фэй исполняла «Мидосудзи в дожде».[16]

– Кунинг,[17] Джексон Поллок,[18] Аршил Горки.[19] Ну и пожалуй, Куниёси Ясуо,[20] – ответил я.

Она рассмеялась:

– Странная компания. Троица абстрактных экспрессионистов, и лишь у Куниёси мы видим самостоятельный стиль, хотя и в его творчестве позднего периода проявляются абстракционистские нотки. Только ведь все они американские художники. Горки родом из Армении, Куниёси – японец, но и они занялись живописью в Америке.

Она частенько вот так меня удивляла. Ну ладно, допустим, Кунинга и Поллока знает всякий, кто так или иначе связан с живописью. Но Горки известен немногим, да еще такие глубокие познания о Куниёси. Японский эмигрант Куниёси – один из двух японских художников, в первой половине двадцатого века получивших признание за рубежом раньше, чем у себя на родине. Второй – Цугухару Фудзита.[21] Даже Юдзо Саэки[22] сначала не был признан в Японии.

– Хм, хоть ты и плохо рисуешь, – сказал я, – зато отлично разбираешься в истории искусств. А какие художники нравятся тебе?

– Постимпрессионисты, – ответила она мягко, похоже ничуть не обидевшись, – Сезанн, Ван Гог, Гоген. Больше всего Ван Гог. Любовь к импрессионистам, как правило, вызывает усмешку: какой примитив, уровень среднего японца с самыми заурядными познаниями в искусстве. И все же… тебе не нравится Ван Гог?

– Я этого не говорил. По-моему, он гений. Только как увязать его личные чудачества с творчеством? В любом случае живопись – всего лишь вопрос личных пристрастий. Это как если бы ты заказала в китайском ресторане жареную лапшу, а я рис. Кстати, в абстрактном экспрессионизме мне нравится только ранний период – переход от предметного изобразительного искусства к абстрактному.

– Забавное сравнение с рестораном, – прыснула она, – но в целом я, кажется, поняла. Кстати, в твоих работах много общего с ранним периодом абстрактного экспрессионизма.

– Что, например?

– Боюсь показаться самоуверенной, но, несмотря на откровенную предметность твоих картин, в них много абстракционизма. Взять хотя бы «Выход». Мы видим конкретную идею, безумно оригинальную и в то же время словно находящуюся на грани предметности и абстракции. Я часто задумываюсь о том, где лежит эта черта, за которой предметная живопись переходит в абстрактную… – Она склонила голову набок.

– Нигде, – ответил я и пояснил: – Вот, например, – я поднял кофейную чашку, – если изобразить чашку как она есть, это будет предметная живопись. Попробуем поднести чашку ближе. Теперь мы видим только две окружности – ободок чашки и кофе. Если их нарисовать, то будет лишь две линии и цвет. Такое изображение можно истолковать и как предметное, и как абстрактное. А теперь посмотрим на кофе с максимально близкого расстояния: перед нами однотонное поле коричневого цвета. Если мы изобразим эту монотонность так, как видим, нас назовут абстракционистами. Хотя на самом деле есть художники, пишущие одним цветом, – тот же Рейнхардт,[23] например. Я вовсе не любитель такой манеры и все же могу допустить, что любая из его работ – это всего лишь взгляд на кофе с определенного ракурса. Целое и часть. Мотив, цвет и форма. На мой взгляд, вся разница лишь в степени их выраженности. Не удивлюсь, если критики раскопают корни фовизма[24] или кубизма в истории искусств и истолкуют все более сложными терминами. Я же могу объяснить это только таким образом.

– Своеобразно, – промолвила она, – но гораздо понятнее, чем суждения критиков.

– Обывательский взгляд. Я ведь простой обыватель.

Она снова засмеялась:

– В последнее время тебя чаще называют молодым дарованием.

В те годы меня действительно зачастую награждали этим «званием» самые разные представители художественных кругов. После выставки, где «Выход» получил премию за оригинальную технику, обо мне снова написали многие художественные журналы и газеты. Но я-то знал, что обязан пристальным интересом всего лишь своему возрасту, генерировавшему такие причудливые картины.

– Неловко говорить об этом, но твои произведения очень самобытны. Смелая композиция, дерзкая техника, а в результате – удивительная тонкость и изящество. И еще – наверно, это прозвучит странно – в них сквозит какая-то ностальгическая улыбка. Они будто ночная тишина, наступившая в комнате после того, как подросток пробормотал во сне какое-то странное слово.

Немного подумав, я произнес:

– Послушай, Хатама, а знаешь ли ты, в чем разница между гением и обывателем?

– Нет.

– Простой пример. Плотник стругает доску рубанком. Срежет он миллиметр или сантиметр, поверхность доски при этом может оставаться одинаково гладкой. Однако, несмотря на одинаковый внешний вид, доски будут разными. В той, с которой снят сантиметр, говоря высокопарно, обнажится суть предмета, а значит, и сущность мастера. Она останется в вечности. Короче, мне дано снять лишь миллиметр. Недавно я наконец это понял.

После небольшой паузы она спросила:

– Только талант способен безошибочно постигнуть границы таланта. Ты это имеешь в виду?

– Ну, может, не так глобально…

– Знаешь, Акияма, я решила.

– Что ты решила?

– Решила выйти за тебя замуж. И защитить от этого безжалостного мира. Защитить, окружив тишиной и спокойствием, – и затем добавила: – А если я что-то решила, значит, обязательно выполню.

В это мгновение перед моим внутренним взором вновь встал весенний полдень, когда я впервые встретил ее. Я будто снова увидел, как она жжет табачные листья вместе с платком. И с моих губ сорвались те же слова:

– Ну ты даешь!..

Вот такая история. Те дни ушли безвозвратно. Воспоминания обо всем, что происходило до и после смерти Эйко, потускнели, но сейчас мне слово в слово удалось вспомнить весь наш тогдашний диалог. Когда это случилось? Воспоминания юности не могли сопровождать меня вечно, постепенно они отдалились. Текло время и медленно прикрывало за ними дверь. Словно выход, через который нельзя вернуться.

Вскоре я сменил направление деятельности. После школы пошел в художественный университет, но не на живопись, а на отделение дизайна. Эйко никак не прокомментировала мой выбор. В университете она выбрала курс эстетики. Она давно решила, что хочет работать в музее.

В конечном счете ее обещание сбылось наполовину. Через десять лет после первой встречи мы поженились. Сбылась ли вторая половина обещания – защитить меня от этого безжалостного мира? Не знаю. И уже не узнаю.

6

Кажется, я уснул. А может, просто выпал из реальности, заплутав в лабиринтах собственной памяти. Приоткрыв глаза, я понял, что лежу в полумраке, свернувшись, словно креветка. На часах было около полудня.

Не меняя позы, я обернулся к двери, но увидел на ее месте лишь яркое световое пятно. В открытый дверной проем падал длинный сноп света. Все еще плохо соображая, я поднялся и, тяжело ступая, поплелся к выходу.

Я постоял в проеме, привыкая к яркому солнцу. В голове постепенно прояснилось. Пусть мой дом – настоящая развалина, но так оставлять нельзя. Вместе с ясностью рассудка ко мне вернулся здравый смысл. Открытый проем может привлечь ненужное внимание или вызвать недовольство и навлечь на мою голову неприятности. Надо что-нибудь придумать. Фанера – это не выход. К тому же я что-то не припомню поблизости ни одного магазина, где ее можно было бы купить. Немного поразмыслив, я отыскал в шкафу старое одеяло и закрепил его край над дверным проемом. Теперь в комнату не проникал свет. Я вышел на улицу и оглядел дом снаружи. Новая «дверь» являла собой изящное зрелище и напоминала вход в палатку кочевников. Я вздохнул. Если так пойдет и дальше, скоро мое жилище утратит последние признаки цивилизации.

Я вернулся в комнату. Чем бы заняться? В такие моменты мой выбор по части убогости мог конкурировать с меню фаст-фуда. Окинув взглядом полку с видеокассетами и пластинками, я выбрал джаз. «Bird Symbols»[25] Чарли Паркера. Мой проигрыватель давно перешел в разряд антиквариата, как и другие вещи, оставшиеся после смерти отца. Я установил иглу на пластинку и снова лег. Помехи, сопровождавшие знакомые аккорды, со временем превратились в их неотъемлемую часть. Как всегда, первые же ноты альт-саксофона Паркера навеяли видение далекого пейзажа. Затем звуки «A Night In Tunisia»[26] раздвинули пространство до самого горизонта, открывая горные цени и усыпанный звездами небосклон. Казалось, я чувствую дуновение ветра, слышу далекие голоса диких животных. Наконец от музыки Майлза Дэвиса меня потянуло в сон. Сознание вновь замутилось.

Откуда-то издалека доносился голос. Голос звал меня по имени. Я поднял голову. Оказывается, игла проигрывателя давно вернулась в исходное положение.

Обернувшись на голос, я увидел парня, который заглядывал в комнату из-под края одеяла. Это был мальчишка-курьер, доставлявший газеты. Один из немногих людей, которые составляли мой круг общения. Выходит, сейчас больше трех часов. Долго же я спал.

Сонно мотая головой, я дошел до дверного проема. Парень с обесцвеченными волосами и серьгой в ухе протянул мне газеты. Придерживая одеяло, он весело спросил:

– Что с дверью?

Все еще не до конца проснувшись, я ответил:

– Да так, захотелось перемен.

– А что, клево.

– Неужели правда клево?

– Ага, правда. Как будто на пикнике. Жесть. Мне нравится.

– Неужели жесть? – Тут я вспомнил, что хотел спросить: – Кстати, а утреннюю почту тоже ты доставляешь?

– Ага. А что, сегодня ее не было?

– Была. Во сколько ты разносишь утренний выпуск?

– Часов в пять. Что-то не так?

– Сегодня утром, когда ты приходил сюда, моя дверь выглядела как обычно?

– Ага-а. Совершенно обычно. Я, как всегда, положил утренние газеты в ваш почтовый ящик. Что-то случилось?

– Да нет, ничего. Спасибо.

Я взял вечерний выпуск, и парень, блеснув на прощание серьгой и заметив, что у меня и правда отличный вкус, вскочил на велосипед и умчался.

Вернувшись в комнату, я снова крепко задумался. Похоже, дверь сломали, пока мы с Мари Кано беседовали в ресторане. Я долго пытался сообразить, что из этого следует, но так и не понял.

Вздохнув, я поставил новую пластинку, на этот раз Лестера Янга, и открыл вечернюю газету, раздел новостей. О покушении в Акасаке не было ни слова. Прочитав газету от начала до конца, я не нашел ни одной заметки, хотя бы косвенно намекающей на это событие. Центральной новостью выпуска был рассказ о жертвах мошенников, якобы вызывающих дух умерших. Тут же приводилась история трех жертв, общий ущерб которых составил два с половиной миллиона иен. Были еще заметки о входящих в моду турах по уходу за престарелыми, о проблеме этики в Интернете, о скандале в английском королевском семействе… Словом, день прошел без единого серьезного происшествия. Ни одного упоминания о какой-либо перестрелке. Ни строчки. А между тем где-то в этом городе лежит раненый, а может, уже и убитый старик. Мари Кано позвонили рано утром. Даже если полицейский рапорт сильно запоздал, газетчики сто раз могли успеть к сдаче вечернего выпуска. Значит, существуют особые обстоятельства. Но какие? Еще немного поломав голову, я махнул рукой и выбросил газету.

В тот вечер я смотрел по видео «Как зелена была моя долина»[27] и «Огни рампы».[28] Затем спортивные новости но телевизору. Итиро возглавил турнирную таблицу. Телефон не звонил, посетителей не было.

На следующий день слушал Диззи Гиллеспи и Каунта Бейси. Вечером смотрел «Убить пересмешника»[29] и «Гордость янки».[30] Затем снова спортивные новости. Телефон по-прежнему не звонил, посетителей тоже не было.

Никакого интереса со стороны полиции. Ни единой весточки от Мари Кано (зачем-то же она записала мои адрес и телефон!). Ни слова в газетах, хотя это как раз можно объяснить запретом со стороны полиции. Словом, ко мне вернулся желанный покой. Тихие и ровные пластмассовые будни. Вероятно, их и дальше ничто не нарушит. Воспоминания о той ночи, когда ко мне нагрянул Мурабаяси, постепенно тускнели, отдалялись и отчасти уже казались миражем.

Час ночи. Сна еще нет. Взгляд снова упал на заветную полку. «Монпарнас, 19».[31] Фильм о Модильяни. Я поставил кассету. Ни одна из моих кассет не была перемотана, фильмы начинались откуда придется. Сейчас экран отразил парижскую улицу и двух молодых людей под проливным дождем. Модильяни (Жерар Филип), очень любивший дождь, с улыбкой отбирал зонт у Анук Эме: «Ненавижу зонты. Они закрывают небо».

Не лучший, на мой взгляд, фильм, но эту сцену с дождем я очень любил. Интересно, что сказала бы Эйко, увидев, что я смотрю фильм о персонаже Парижской школы?[32] Коллекцию черно-белых фильмов я собрал уже после ее смерти. Трудно сказать, с чего вдруг я начал их собирать. Уверен, Эйко не высмеяла бы меня, даже застав за просмотром такого кино. Во всяком случае, так мне казалось. И уж точно она не стала бы смеяться над этой репликой в сцене с дождем. Пожалуй, она сказала бы, что нет никакой разницы в том, что льется на нас с небес, будь то дождь или солнечный свет, поскольку это явления природы. Когда я говорил об отсутствии грани между предметной и абстрактной живописью, она лишь согласно кивала. Думаю, теперь она сказала бы, что грани нет и между представителями Парижской школы и абстрактными экспрессионистами. Да, пожалуй, именно так она и сказала бы.

Я продолжал тупо глядеть на экран. Торговец картинами (Лино Вентура) после смерти Жерара Филипа старался вывезти все написанные им картины. Видео остановилось на этой сцене.

В ту же секунду снова заныл зуб. Два дня не беспокоил, и тут опять. Только на сей раз это была уже не скучная и тупая, а яростная, лютая боль, какой мне не приходилось испытывать ни разу в жизни. Десять тысяч пчел гудели в глубине черепа. Их гудение накатывало волнами – боль то отливала, то приливала с новой силой. Паузы делались все короче. И вот это уже не просто ноющий зуб, а бесконечная изматывающая боль. Боль была такой неистовой, что, наверное, могла бы запросто сломать меня. Боль у каждого своя. Моя была особенной. Казалось, это не нерв ноет, это боль проникает в глубины моего организма, пробуя свои пределы. Боль, больше похожая на злость.

Я закрыл глаза и сжал зубы. Снова этот хруст в виске. Но уже не какой-то жалкий треск яичной скорлупы, а кое-что посерьезнее. Хруст стремительно нарастал и наконец взорвался хлопком, словно что-то рвануло и разлетелось на куски. Наступила тишина. В то же мгновение боль ушла. По телу разлилась тихая пустота. Так бывает, когда в одиночестве наблюдаешь водную гладь в сгущающихся сумерках. Некоторое время я неподвижно валялся на татами. Тело отчего-то не слушалось. Я не мог ни шевельнуться, ни подать голос, только лежал скрючившись, не двигаясь и не меняя позы.

Вскоре, словно соскользнув с пологого склона, я погрузился в сон.

На следующее утро тишина не исчезла. Осталась, словно налипшая на ботинки грязь. Вот и еще одно тихое утро. И все же меня не оставляло смутное беспокойство. Так бывает, когда идешь по улице после шумного праздника: еще ночью здесь было тесно от народа, повсюду плясали разноцветные огни и тени, а теперь вокруг ни души. И ты внезапно испытываешь растерянность, словно заблудившийся ребенок, крутишь головой по сторонам, но вчерашняя суматоха бесследно исчезла, оставив после себя лишь желтоватый воздух и это ощущение неясной тревоги. Туманные очертания улицы расплываются, и ты отчетливо понимаешь, что не стоит тут находиться. Почему я здесь? Что привело меня сюда? Непонятно. Может, это какой-то странный эффект памяти? Воспоминания об Эйко, навеянные ее призраком? А может, всему виной моя незрелость?

Я приподнялся и устроился за чайным столиком. Взял пончик, запил его теплым молоком. За спиной раздался шорох. Я оглянулся. Из-под раковины выглядывала «соседка». Мышь безмолвно и пристально изучала меня. Я швырнул ей кусочек пончика. Она подскочила, ухватила долгожданный завтрак и тут же скрылась. Отвернувшись к столу, я начал разворачивать обертку следующего пончика, но на полпути замер. Мне в голову пришла неожиданная мысль: может, я трус? Держа наполовину развернутый пончик в руке, я задумался об этом. Трус, вне всякого сомнения. Трус, который в силу своей незрелости бежит от прошлого. И все же такую трусость, наверно, нельзя приравнять к подлости.

Хотя какая, в общем-то, разница? Есть расхотелось. Я взглянул на молоко, от которого все еще поднимался пар. Не так давно ночью я так же пил молоко со сладкими булочками. У меня разболелся зуб. Я вспомнил ночь, когда меня посетил первый настоящий приступ боли. Ко мне явился Мурабаяси. Кажется, с тех пор утекло целое море времени. Я старался восстановить в памяти всю цепь событий. Только сейчас в моей голове начала формироваться неясная мысль, не приходившая ко мне раньше.

Я глянул на календарь. Последний день мая. Пятница. Десять часов. Нашел в кармане пиджака визитную карточку Мурабаяси. Затем взялся за телефонную трубку, чего не делал уже целую вечность. Сверяясь с карточкой, набрал номер.

Почти мгновенно, после одного гудка, четкий девичий голосок на том конце ответил:

– Алло. «Shot Brain» слушает.

– Господин Мурабаяси на месте?

– Он в заграничной командировке. Будет через несколько дней. Если у вас что-то срочное, я передам, что вы звонили, как только он выйдет на связь. Представьтесь, пожалуйста.

Вежливо и по существу. Замешкавшись на мгновение, я ответил:

– Нет, дело не срочное. Я перезвоню. Большое спасибо, – и положил трубку.

Должно быть, дела у Мурабаяси идут неплохо, если он может позволить себе такого квалифицированного секретаря. Этот голос, казалось, перенес меня в реальность, о которой я на время забыл. Где-то текла совершенно иная жизнь, заставляя время бежать по-другому.

Словно во сне, я натянул пиджак, направился к выходу и нырнул под одеяло.

В глаза ударил яркий свет. Конец мая. Только в начале лета бывает такое солнце, его не спутать ни с каким другим.

Не считая коротких вылазок в круглосуточный магазин, это был мой первый выход в свет за последние несколько дней. Даже ночами я избегал гулять по Гиндзе. Нежный ветерок лизнул щеки. Яркий солнечный свет и ветер – два явления, не укладывающиеся в мой привычный образ жизни. Я казался себе вырытым из-под земли кротом. Уже и не вспомнить, когда я в последний раз выбирался куда-нибудь по делу. Некоторое время я постоял, привыкая к свету, затем двинулся вперед.

Перешел дорогу и зашагал по Сёва-дори.

В утреннем свете мне навстречу шли самые разные люди. Наверное, это их обычный будний день. Интересно, когда я последний раз выходил на улицу утром? Не помню. Давно. К моему удивлению, вылазка оказалась не такой утомительной, как я предполагал. Мимо шли мужчины и женщины, двигались в четко заданном направлении за своими черными тенями, нарисованными на асфальте утренним солнцем. «Мир движется!» – кричало все вокруг. Я шагал уже достаточно долго, а окружающая действительность пока еще не утомила меня. И хотя обычно я не испытывал никакой потребности в созерцании городского пейзажа, сейчас он приятно возбуждал. Пожалуй, прятаться от солнца – уж слишком. Может, это какой-то особый вид психического расстройства? Может, любой из нас время от времени нуждается в переменах? Постепенно я начал привыкать к потоку света и городу вокруг.

Через десять минут я был на Кёбаси.

Свернул с Сёва-дори и увидел, что нужный мне дом ничуть не изменился: такой же, как и тогда, когда я здесь работал. Небольшое старое многофункциональное здание. А вот и китайский ресторанчик, и карри-хаус на первом этаже, куда я любил захаживать. Тот же холл. Как когда-то, я не поехал на лифте, а пошел пешком. «Кёби Кикаку» по-прежнему занимало весь второй этаж. Во всяком случае, так гласила табличка у главного входа. На лестнице тот же запах соуса карри, что и десять лет назад.

Офисная дверь распахнута настежь. И это тоже было как раньше. Однако внутри офис сильно изменился. Теперь он напоминал какую-то научную лабораторию. Другие стены. На каждом столе по компьютеру. В мое время об этом и мечтать нельзя было. Сидящие за столами сотрудники не отрываясь глядели в мониторы. На моем лице, видимо, отразилась растерянность, потому что пробегавшая мимо девушка спросила:

– Вы к кому?

– Э-э… – начал я и закашлялся, – ваш директор, господин Иноуэ, на месте? Меня зовут Акияма.

Девушка недоверчиво меня оглядела. Она была в джинсах – особая привилегия тех, кто трудится на ниве дизайна. Конечно, она не знала меня. Область графического дизайна отличается завидным метаболизмом – старое здесь быстро сменяется новым. Интересно, кем я выгляжу в ее глазах?

Тем не менее она приветливо улыбнулась:

– Он еще не подъехал. Будет с минуты на минуту.

– Можно его подождать?

– Конечно, сюда, пожалуйста.

Она с любезной улыбкой проводила меня к дивану у стены. Директор у нас всегда был демократичным. Я снова окинул взглядом офис. Человек пятьдесят, как и раньше. Уже одно то, что штат не сократился, в наше время говорит о многом.

Внезапно раздался громкий возглас:

– Ба! Акияма!

Из глубины офиса ко мне направлялся мужчина.

Через мгновение я вспомнил его имя. Китадзима. Один из немногих в нашем офисе, кто умудрялся с легкостью находить общий язык даже с таким откровенно асоциальным типом, как я. Кажется, мы с ним устроились сюда примерно в одно время.

Широким шагом он пересек комнату и приблизился ко мне. Ухватил обеими руками за плечи и заговорил с былой теплотой:

– Сколько лет, сколько зим… Чем занимаешься?

Я непроизвольно улыбнулся в ответ:

– Все бродяжничаю. Удивительно, что ты на том же месте.

Он раскатисто расхохотался:

– А ты злой. Я не на том же месте. Я теперь начальник. Руковожу.

– Хм, сделал карьеру?

– Ну да. Годы идут. Странно было бы в моем возрасте не сделать карьеры в такой крошечной компании.

Затем, выпятив подбородок, он внимательно оглядел меня:

– А ты изменился.

– Годы берут свое.

– Нет. Тут что-то другое. Не скажу, что именно, но что-то изменилось. А ты, кстати, с чем пожаловал? Неужели решил обратно податься?

– Возможно.

– Да что ты?! И это говорит легендарный патрон Акияма!

Тут в разговор вмешался юноша:

– Господин Китадзима, буклет «Айбы» я скинул на магнитный диск. Как мне с ним поступить?

– Отдай в центр. Я потом посмотрю.

Когда юноша исчез, я спросил:

– Вы все еще работаете с «Айбой»?

– Работаем. Это наш основной клиент. Около семидесяти процентов заказов. Из прямых заказчиков, пожалуй, остались только они.

«Айбой» мы сокращенно называли компанию «Айба Дэнки Когё», которая входила в пятерку крупнейших производителей промышленного электрооборудования и бытовой электроники.

– Н-да… – протянул я, – здесь многое изменилось. Компьютеры на каждом столе.

Китадзима обвел взглядом офис, словно желая убедиться, и со вздохом промолвил:

– Сейчас реже встретишь дизайнерскую компанию, где нет «Макинтошей». Наша отрасль сильно изменилась за последние годы. Лично мне хватило бы и цифровых часов. А вроде привыкаешь, и уже удобно.

– А что такое магнитный диск?

– Магнитооптический диск. Та же дискета. Только объем шестьсот сорок мегабайтов – в сотни раз больше. Дискеты уже недостаточно, чтобы скачивать сложные изображения. Разве могли мы мечтать о том, что графический дизайн окажется в авангарде высоких технологий?

– M-да, время движется вперед.

– Это точно. Движется вперед все стремительнее… Хорошо это или плохо, но мы живем в реактивный век.

Кто-то позвал Китадзиму к телефону. Поднимаясь, он спросил:

– И все же что тебя привело к нам сегодня?

– Разговор есть к шефу.

– Что ж, если будет время, давай потом перекусим вместе. В нашем возрасте разговоров все больше. Как мусора.

Не дожидаясь ответа, он вернулся к своему столу. Заговорив с невидимым собеседником, Китадзима совершенно преобразился: развязный тон исчез, теперь он был сама учтивость. Видимо, на том конце провода заказчик. Говорить с заказчиками – особое искусство. Над офисом поплыл его жизнерадостный зычный голос. Таким некрупным компаниям, как «Кёби Кикаку», никуда без крепкого отдела продаж. Иноуэ из той же породы. Его деловая хватка в сочетании с творческим потенциалом Мурабаяси рождала прекрасный тандем, уверенно двигавший «Кёби» вперед. И то, что после ухода Мурабаяси компании удалось сохранить штат, несомненно, заслуга Иноуэ.

Кто-то хлопнул меня по плечу:

– Что, ностальгия замучила, а, приятель?

На меня с улыбкой глядел седеющий мужчина. Иноуэ. Они с Мурабаяси были ровесниками, когда-то вдвоем основали эту фирму. Только у Мурабаяси волосы все еще были черными, а у Иноуэ в ярком солнечном свете четко проглядывала седина. В прошлый раз мы столкнулись поздно вечером, и это не так бросилось в глаза. Да… Много воды утекло с тех времен, когда я здесь работал.

Я поднялся:

– Да нет, какая ностальгия? Все иначе. Путешествие во времени.

– Понимаю твои чувства. – Он засмеялся. – Ну, пошли в мой кабинет.

Он все так же подволакивал ногу – был у него такой физический недостаток. Его левая рука тоже двигалась неестественно. Причины никто не знал. Существенный изъян для дизайнера совершенно не мешал ему виртуозно управлять компанией. А это само по себе великое искусство. С одной стороны, Иноуэ был крайне строг к опечаткам и ошибкам в цветопробах. С другой – это было хорошей школой для всех нас. За требовательность его еще больше любили и уважали сотрудники.

Я последовал за ним, стараясь попадать в такт с его неторопливой походкой.

Директорский кабинет ничуть не изменился. Компьютер на столе, хоть и выглядел уместным, был совсем простеньким и старым. Присев в мягкое кресло, я перенесся в своих воспоминаниях на несколько лет назад. Именно из этого кресла я заявил о своем желании уйти. Иноуэ не удерживал. Более того, он сильно удивил меня, сказав, что к выходному пособию добавит еще одну месячную зарплату – в счет того, что мы не успели отметить присуждение мне премии JADA. Все это он произнес с улыбкой. Вот какой это был руководитель.

Девушка принесла чай, и он заговорил:

– В прошлый раз мы столкнулись на мосту Сукиябаси, верно? Когда же это было?

– В середине марта.

Он кивнул:

– Точно. Вспомнил, тогда еще снег лежал не по сезону. Ну а сегодня, значит, к нам пожаловал редкий гость, человек с незаурядными способностями. Каким же ветром тебя занесло?

– Хотел кое-что спросить. Это касается нашей работы. Бывшей работы. В общем, речь пойдет о Мурабаяси.

– Мурабаяси? – пробормотал Иноуэ.

Когда они создавали компанию, Мурабаяси был его другом и правой рукой. Постепенно Мурабаяси увлекся дизайном в промышленной сфере. Я слышал, что, когда он сообщил о своем уходе, Иноуэ полностью одобрил его решение и проводил с почетом. Как когда-то меня. Однако сейчас в его словах мне послышалась горечь.

– У меня есть вопрос. Три дня назад Мурабаяси явился ко мне среди ночи со странным заявлением. Якобы он желает избавиться от пяти миллионов иен, обладать которыми ему противно из-за их происхождения. Сказал, что предпочитает сделать это посредством азартных игр, подчистую проиграв деньги в подпольном казино на Акасаке. Просил ему помочь. Вот такая странная просьба. Вы что-нибудь слышали об этом?

– Слышал, – ответил Иноуэ, – дурацкая история. Я узнал о его намерениях еще до того, как эта история произошла. Значит, это все-таки случилось.

– Случилось, – подтвердил я. – Мурабаяси звонил вам накануне?

Он кивнул:

– Он спросил, где ты живешь. Мы часто общаемся по разным делам, и по рабочим, и по личным. Иногда пропускаем по стаканчику.

– Это все?

Он склонил голову:

– Что ты имеешь в виду?

– Думаю, вам известна причина его странного желания избавиться от денег.

Иноуэ отвел взгляд и кивнул:

– Известна. Он ведь тоже дурак. Гордый слишком.

– Вы не могли бы рассказать?

– Даже не знаю. Думаю, тебе лучше спросить об этом у него самого.

– На следующее утро он собирался лететь в Европу и улетел. Я звонил ему, но он за границей. Вы не знали?

– Вот как? Вот оно как? – пробормотал Иноуэ, прихлебывая чай. – Но почему тебя это так волнует? Вообще, удивительно, что ты помог Мурабаяси в таком диковинном предприятии. Помнится, раньше тебе не было ни до кого дела. Будем откровенны, ты был парень со странностями.

– Самодовольный инфантил, – кажется, таким меня считали?

Он засмеялся:

– Я всегда ценил в тебе это: ты четко отдавал себе отчет в том, что думают о тебе окружающие.

– За это спасибо. Благодарю. Честно говоря, я уже позабыл эту историю с Мурабаяси, но сегодня утром она вновь вызвала у меня беспокойство. Что-то тут не так.

– Твои слова… – Тут Иноуэ замолк и снова улыбнулся. Приятная улыбка. Наверно, еще один атрибут хорошего руководителя. – Твои слова наводят меня на мысль, что ты прячешь свои карты в рукаве и банально допрашиваешь меня. Игра в одни ворота?

– Ну а ваши слова о картах в рукаве, – промолвил я, – наводят меня на мысль, что за всем этим стоит что-то очень, очень серьезное.

Он некоторое время молча смотрел на меня и наконец произнес:

– А ты повзрослел. Поднаторел в искусстве выражать эмоции без слов и жестов.

– Вы можете говорить прямо. Например, сказать, что я стал еще более манерным и самодовольным. Я ведь и правда таким стал.

На этот раз он громко расхохотался:

– Ясно. Уговорил. Поговорим откровенно. Ты посвятил молодость дизайну. Но известны ли тебе особенности разработки промышленного дизайна? В вопросе защиты авторских прав в нашей области до сих пор полно белых пятен.

– Знаю. Дизайн находится в ведении министерства внешней торговли и промышленности, а министерство образования, курирующее вопросы авторских прав, до сих пор не ввело понятие «дизайн» в официальную терминологию. Кажется, они называют его прикладным искусством. Но мои познания еще с тех времен, когда я работал в этой отрасли. Не знаю, как сейчас.

– Все то же самое. А еще говорят, что время стремительно движется вперед. – Иноуэ тяжело вздохнул. – Даже среди дизайнеров мало кто разбирается в этой проблеме, в отличие от тебя. В вопросах интеллектуальной собственности наша область отчаянно отстает. Но не будем об этом. В промышленном дизайне практическое применение имеет не столько закон об авторском праве, сколько закон об оригинальной идее. Это ты, наверное, знаешь? – Я кивнул, и он продолжил: – Мурабаяси – один из лучших специалистов в области промышленного дизайна. У него масса заказов, от кухонных гарнитуров до колпаков для автомобильных покрышек. Честно признаться, я и сам не ожидал, что он добьется такого успеха в столь короткий срок. Недавно он вышел на одного производителя с предложением. Вышел по собственной инициативе. И вот тут, представь себе, выяснилась странная вещь. Оказалось, что незадолго до него некто уже подал заявку на регистрацию похожего дизайна на основании закона об оригинальной идее. Да еще вышел на того же производителя с похожим предложением. Вот такая удивительная история. Узнав об этом, Мурабаяси возбудил иск против опередившего его выскочки, обвинив того в плагиате.

– Мы, кажется, условились говорить откровенно, а вы все «некто» да «кое-кто».

– Попробуй встать на мое место.

– Простите. Значит, суд обязал ответчика выплатить Мурабаяси пять миллионов иен. Вроде бы Мурабаяси должен быть доволен таким решением, но тут взыграла его гордость, так?

– Именно так. Восхищен твоей проницательностью. Я уже говорил тебе во время нашей встречи на Гиндзе, но тогда ты отказался, и я повторюсь: я буду рад, если ты вернешься. Другим вот здесь, – он указал на голову, – далеко до тебя. Хотя тот, кто однажды создал бутик, вряд ли захочет снова стать рядовым дизайнером. Каким был твой годовой доход в последние годы работы?

Бутик… В те годы так называли независимые дизайнерские бюро, принадлежавшие одному хозяину. Словно дорогие ателье по пошиву одежды на заказ. Директор бутика назывался не дизайнером, а арт-директором. Сейчас так зачастую величают себя едва оперившиеся юнцы. Эпоха меняется. Жаль, что всегда в одном и том же направлении.

– Миллионов двадцать, наверно. Но это только в течение трех лет, – ответил я, существенно занизив цифру. В последний год мне удалось заработать больше тридцати миллионов. И вкалывал я за эти деньги как проклятый. Если бы не трагедия, вошедшая в меня словно шип, вероятно, продолжал бы и сейчас. Тот период моей жизни закончился потерей Эйко.

Я услышал голос Иноуэ:

– Сейчас мы не можем столько платить, но я готов прикинуть, и с учетом руководящей должности… Спрашиваю еще раз: хочешь у нас поработать?

Я помотал головой:

– Давайте вернемся к нашему разговору.

– Да, мы отвлеклись, не закончили. – Он кивнул и после небольшой паузы продолжил: – По словам Мурабаяси, он обнаружил следы копирования магнитного диска в своем офисе. В общем, там остались улики. Собственно, благодаря этому он и выиграл суд. Ответчик собирался выплатить ему пять миллионов иен наличными. Лучше сказать, его обязали выплатить. «Дерьмовые деньги» – так Мурабаяси их называл. Но подробностей процесса я не знаю. Об этом лучше спросить у его адвоката. Думаю, в офисе тебе подскажут имя и телефон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Сэйбу Лайонс», «Орикс Баффалос» – японские бейсбольные команды.

Вернуться

2

Итиро Судзуки – звезда японского бейсбола.

Вернуться

3

«Hokkaido Nippon-Ham Fighters» – японская бейсбольная команда.

Вернуться

4

«Hi-lite» – марка японских сигарет.

Вернуться

5

Цукидзи – район Токио; так же называется расположенный там крупнейший рыбный и овощной рынок столицы.

Вернуться

6

Гиндза – фешенебельный торговый район Токио.

Вернуться

7

Акасака – один из центральных районов Токио.

Вернуться

8

Болезнь Корсакова, или корсаковский психоз, – полиневритический психоз с характерным расстройством памяти.

Вернуться

9

События на площади Тяньаньмэнь, также известные как «события 4 июня» и «бойня на площади Тяньаньмэнь», – серия студенческих демонстраций в КНР с 15 апреля по 4 июня 1989 г.

Вернуться

10

Фудзоку – заведения, оказывающие сексуальные и эротические услуги, не связанные с половым актом (стриптиз, эротический массаж и пр.).

Вернуться

11

Гемодиализ – метод внепочечного очищения крови при острой и хронической почечной недостаточности.

Вернуться

12

1 дзё = 1,62 кв. м.

Вернуться

13

Эпоха Тайсё – 1912–1926 гг.

Вернуться

14

Наоми Тиаки (наст, имя Миэко Сэгава) – японская певица.

Вернуться

15

Cherish – японский дуэт супругов Йоситаки и Эцуко Мацудзаки, создан в 1971 г.

Вернуться

16

«Мидосудзи в дожде» – песня 1971 г. японской певицы Фэй-Фэй; бульвар Мидосудзи – центральная магистраль г. Осаки.

Вернуться

17

Биллем де Кунинг (1904–1997) – американский художник, один из лидеров абстрактного экспрессионизма.

Вернуться

18

Джексон Поллок (1912–1956) – американский художник, один из наиболее известных представителей абстрактного экспрессионизма 1950-х годов.

Вернуться

19

Аршил Горки (наст, имя Возданик Адоян, 1904–1948) – американский художник, один из лидеров абстрактного экспрессионизма.

Вернуться

20

Куниёси Ясуо (1893–1953) – американский художник японского происхождения.

Вернуться

21

Цугухару Фудзита (также Леонард Фудзита, 1886–1968) – французский живописец и график Парижской школы, выходец из Японии.

Вернуться

22

Юдзо Саэки (1898–1928) – японский художник, с 1924 г. учился, а затем активно работал во Франции.

Вернуться

23

Адольф Фредерик Рейнхардт (1913–1967) – американский художник-минималист.

Вернуться

24

Фовизм (от фр. fauve – дикий, хищный) – авангардистское течение во французской живописи начала XX в.

Вернуться

25

«Bird Symbols» – альбом 1946 г. Чарли Паркера.

Вернуться

26

«A Night In Tunisia» – музыкальная композиция Диззи Гиллеспи, 1942 г.

Вернуться

27

«Как зелена была моя долина» – американская драма Джона Форда, 1941 г.

Вернуться

28

«Огни рампы» – фильм Чарли Чаплина, 1952 г.

Вернуться

29

«Убить пересмешника» – фильм Роберта Маллигана, 1962 г.

Вернуться

30

«Гордость янки» – фильм Вуда Сэма, 1942 г.

Вернуться

31

«Монпарнас, 19» (др. название – «Любовники Монпарнаса») – фильм Жака Беккера, 1958 г., экранизация романа Мишеля Жорж-Мишеля «Монпарнасцы».

Вернуться

32

Парижская школа (фр. «Ecole de Paris») – условное название интернационального круга художников, сложившегося в основном в 1910 – 1920-е гг. в Париже.

Вернуться