Кристин Валла
Туристы

Юлианна своим ключом открыла дверь родительской квартиры. Вот она и вернулась со всеми дорожными документами, с билетом за полную стоимость, который в любой момент можно перенести на другую дату. Она все время возвращается в знакомые стены, где прошло ее детство, но всегда только проездом. И все же каждый раз, как она попадает сюда, ей нравится думать, что вот она и дома. Это чувство сохраняется несколько дней, пока не приходит время нового отъезда. Мама сидит на диване, том самом, голубом, который всегда тут стоял. Зажженная лампочка освещает ее мягким светом. Мама убирает елочные украшения. Мамины маленькие ручки раскладывают по местам шарики и стеклянных ангелочков. На одном пальце поверх сустава проступает жилка, исчезающая под обручальным кольцом.

– Привет! – говорит Юлианна.

– А, это ты! – откликается мать, с улыбкой подымая голову. – Ну, как доехала?

Это не вопрос, а, скорее, рефлекторная реакция.

– Спасибо, отлично, – говорит Юлианна.

Мама улыбается. Она подходит и обнимает дочку. Юлианна снимает куртку и входит в гостиную. Елку уже вынесли. Пол густо усеян осыпавшимися иголками.

– Надолго ли к нам? – спрашивает мама.

– На недельку, – отвечает Юлианна.

– Я рада, что ты приехала, – говорит мать и снова обнимает ее. – Кушать хочешь? Небось голодная с дороги?

Юлианна кивает и усаживается на диван. Мама любит сама хозяйничать. Она отодвигает коробки и уходит на кухню. Юлианна остается на диване и оглядывает комнату.

Квартира родителей заполнена сувенирами. Они либо безвкусны, либо относятся к ширпотребу, поэтому их как-то трудно отыскать взглядом. Для того чтобы найти, надо приглядеться. Вот настенный коврик из Анд. Статуэтки Будды. Венецианская вазочка. Юлианна выросла среди этих вещей, их вид для нее привычен. Она точно знает, откуда какая и когда отец их привез. Шесть бокалов – это Прага, 1989 год. Картина, подписанная неизвестным французским художником, – Париж, 1990. Сколько помнит себя Юлианна, отец всегда был в разъездах. Он писал путеводители по различным странам и городам и каждый раз привозил что-нибудь на память. Юлианна тоже порядочно километров наездила за последние годы, но что она привезла? Мало чего! Хоть бы какую-нибудь там маечку или наклейку, да и то вряд ли!

Пожалуй, что и ничего, кроме одних ключей.

Сидя на диване, она как раз вертит в руке ключ. Этот ключик лежит у нее отдельно от других, которые насажены на одно общее кольцо. Она носит его в кармане. Его вполне можно отнести к сувенирам, так как она им не пользуется по назначению. Столько напутешествоваться, столько переменить адресов, и вот все, с чем она осталась от этих поездок, – один ключик! Ключик, полученный от него. Может быть, это был не подарок, а приглашение? Она струсила и не спросила. Сама и виновата, что не узнала. Она боялась его ответов.

Мама пришла из кухни и принесла цыпленка с рисом. Вместе они посмотрели новости.

– Слава Богу, что твой отец не писал путеводителей по Ираку! – сказала мама.

– Да кто же поедет в Ирак, мама!

– А когда ты опять уезжаешь?

– В феврале. Мне нужно съездить в Испанию.

– Значит, может быть, повидаешься с Терезой и Гонзало.

Попив кофе, мама ставит чашку на стол. На экране все мелькают новости. Они с мамой не глядят и не слушают.

– Но сначала ты наведаешься домой?

– Да.

Юлианна не знает, какой дом имеет в виду мама. Она и сама не могла бы с уверенностью сказать, где ее дом. Совсем недавно она получила еще один ключ, но воспользоваться им страшно. Она не знает, куда он ее приведет. Иногда ей кажется, что за этой дверью начнется наконец настоящее. Но вдруг и здесь ее ждет дорожка, которая обрывается тупиком.

Она и без того достаточно проплутала.

Неторопливая мозаика

Севилья, 1982 – 1985

Себастьян Оливар мог бы стать кровельщиком, как его отец, и специализироваться на церковных кровлях. Лучшей профессии он не мог себе представить. Работа эта требовала времени, да и мало кто обращает внимание на крыши. Однако она внушала к себе уважение. Когда Себастьян был еще маленьким, он много доездил с Гонзало по церквам Севильи и ее окрестностей, обучаясь этой специальности. Где только не укладывали черепицу отец и сын, начиная от пригородных часовен и кончая городскими храмами, хотя на крышу громадного кафедрального собора в центре города мальчика и не взяли, слишком уж там было высоко. Все это время он просидел, поджав под себя ноги, на Пласа-Вирген-де-лос-Рейес, и, задрав голову, высматривал отца на самом верху стены, окружающей апельсиновый сад собора. Мимо него ездили туда и сюда извозчичьи кареты, а Себастьян все ждал среди голубей и гадалок, продававших туристам веточки розмарина. Он просидел там до заката, когда отец превратился в черный силуэт на фоне золотого зарева, охватившего полнеба. И только тут Себастьян по-настоящему понял, как огромен самый большой в мире готический собор. Гонзало казался перед ним насекомым – муравьем, ползающим по каменному чуду, славящему величие Божие. И Себастьян почувствовал гордость за своего отца.

Себастьяна все любили. Он вовремя делал уроки, помогал маме по дому, три раза в неделю ходил на футбольные тренировки и был единственным игроком из юниорской команды Севильи, который улыбался в разгар игры. У него не было особенного чувства мяча, но он ретиво носился по полю, иногда даже до тошноты и рвоты. Гонзало и Тереза приходили на матчи с закуской, как на пикник, и с самодельными плакатами, а потом волокли домой под руки обессиленного сына. Временами, когда Себастьяну предстояли какие-то трудности, он обнаруживал в холодильнике Святого Панкратия. Таким способом мать Себастьяна просила его о заступничестве, потому что Святой Панкратий был святым покровителем ее сына. И Себастьян находил его там на полке, с золотым нимбом вокруг головы и фанатским шарфом на шее, вытянувшим палец в сторону посиневшей по краям горбушки сыра «манчего». Себастьян никак не мог понять, зачем было ставить Панкратия в холодильник. Непонятно было и то, зачем мать повязывает Святому Панкратию шарф с цветами Бетиса. Как известно, Святой Панкратий был родом из Турции. Казалось бы, если ему за кого-то болеть, то скорее уж за «Галатасарай» или «Фенербахче».[1] Себастьяну очень хотелось спросить у матери, почему Святого Панкратия надо выставлять на мороз, если хочешь, чтобы Себастьян забил гол или получил пятерку по естествознанию. Но в доме Оливаров о Боге не говорили. Бог есть, и на этом точка. Бог повсюду, Мария – его секретарь, а святые ведают приемом заявлений.

Они жили в квартире из четырех комнат и кухни в одном из самых густонаселенных районов Севильи. Двери между комнатами обычно стояли нараспашку. В семье принято было всем находиться вместе в общей комнате или на кухне, и побыть одному никогда не удавалось. Несколько раз Себастьян пробовал закрыться в своей комнате, но в дверь тотчас же заглядывала сестра Нурия:

– Что ты там делаешь? – спрашивала она, просунув в дверь голову.

– Ничего! – отвечал Себастьян, вынимая руки из-под одеяла.

Даже мысли невозможно было оставить при себе. Себастьян мечтал о том, чтобы можно было закрыть дверь. Вон же она висит! Если нельзя закрывать двери, так не лучше ли снять их с петель и отдать тем, кому они нужнее? По крайней мере, станет больше свободного места! Вся квартира была забита старьем, оставшимся от прежних поколений. Умершие предки угрюмо взирали со стен с таким выражением, словно за всю жизнь не видели ничего хорошего. Дубовая мебель мрачно темнела, громоздясь неподвижными глыбами, а изображений святых становилось все больше и больше, словно они котились по ночам. Поновее был только телевизор, он работал сутки напролет, озаряя гостиную своим светом. На экране вспыхивали кадры с видами Андалусии и Сьерра-Невады, танцорами фламенко, сборщиками оливок, матадорами. Все они сопровождались неизменным девизом: «Ama ta tierra» – «Люби свою землю». И Себастьян любил землю, где он родился, – как же иначе! Он ни разу не выезжал за пределы Андалусии. Да и не видел причины, зачем это делать. Себастьян запомнил слова, которые любил повторять его дед-музыкант, игравший на тубе: «Коли тебе хорошо в оранжерее, то незачем лезть в джунгли».

Зато мысленно он все время путешествовал, совершал далекие экспедиции, уносясь далеко, туда, где не было ни алгебры, ни правил про запятые, ни учебников, которые колотились у него за спиной, когда он трусил домой из школы. Дорога в школу и обратно никогда не менялась, ноги сами помнили ее, так что не надо было думать, в какую сторону их направлять. Сам он был уже не здесь, а далеко от дома, в основном составе «Реал-Бетиса», на матче с севильским «ФС» и в упорной борьбе забивал решающий гол. Здесь, в ревущем коконе битком набитого стадиона, Себастьян больше всего любил проводить время после уроков. Завернув за угол и выйдя на калье Альгондига, он услышал доносившиеся сквозь щели полуприспущенных жалюзи звуки национального гимна. Во дворе двое рабочих отбойными молотками вскрывали асфальт. Разговаривая, они громко орали, хотя расстояние между ними было всего полметра. И только подойдя к самой двери, погруженный в мечты Себастьян увидел то, что заставило его очнуться. У решетки, выходящей на улицу, стоял чужой мальчик и, схватившись за нее обеими руками, заглядывал в патио дома, в котором жил Себастьян.

– Если хочешь, пожалуйста, заходи, – сказал Себастьян.

Мальчик обернулся. У него были черные вихрастые волосы и почти белая кожа. Это был явно иностранец.

– Ну, зайдем, что ли, – сказал мальчик.

Себастьян отпер дверь ключом и пропустил гостя вперед. Тот чуть не растянулся, споткнувшись об вывалившуюся плитку, на которую жильцы старались не наступать. Он медленно перешел через патио и остановился перед развалюшистым ротанговым креслом.

– Ты садись, можно! – сказал Себастьян.

Мальчик медленно опустился в кресло и начал тихонько покачиваться взад и вперед, разглядывая лес растений перед глазами. На керамических горшках были изображены сценки из прошлого Севильи, когда она была большим торговым центром. На стене висели гипсовые маски людей, про которых уже никто не помнил, кто они такие. В углу стояла покрытая пылью труба дона Тито, рядом с ней бюст Спасителя.

– Ты и правда тут живешь? – спросил мальчик.

Себастьян кивнул. Он слышал, что мальчик говорит с иностранным акцентом. Интонация скакала как попало. Мальчик рассказал, что он из Брайтона, это город на юге Англии. Он с самого рождения каждый год проводит лето в Испании, вот уже двенадцать лет, то есть прямо целую вечность. У Себастьяна язык не повернулся признаться, что он на три года старше. Глаза у мальчика были совсем старые, как будто чужие.

– Как тебя зовут? – спросил Себастьян.

Мальчик вздохнул. Он поднялся с кресла и протянул Себастьяну руку:

– Гаррет Бабар Эйлвуд Гоут-младший. Длинноватое имечко.

– Для испанца не слишком, – сказал Себастьян. – Да ну? Сколько же у тебя имен?

– Четыре. Себастьян Александр Конде де Оливар.

Гаррет выслушал это почтительно и в то же время с видимым облегчением. Он снова опустился в кресло и расположился в нем свободнее, чем прежде.

– Неужели вы пользуетесь сразу всеми именами? – спросил он.

– В зависимости от того, насколько мама сердита, – объяснил Себастьян.

– То же самое у меня, – сказал Гаррет.

Себастьян перевернул вверх дном пустой цветочный горшок и тоже сел.

– У вас в Англии дом? – спросил он мальчика.

– Да, – ответил Гаррет. – Я живу с родителями в доме рядовой застройки. Отец держит поле для мини-гольфа на пляже. У мамы тепличка, где она выращивает каннабис.

Себастьян напряг память:

– А что такое каннабис?

– А это то самое, что курили мои родители, когда давали мне имя, – сказал Гаррет. – Они раскурили пенковую трубочку во время очередной серии «Слоненка Бабара»,[2] и с каждой затяжкой смотреть становилось все веселей и веселей. Когда куришь каннабис, все вообще делается очень веселым.

– Ты тоже пробовал?

– Разок-другой пробовал. Когда дома никого не было.

Себастьян кивнул. В Англии многое не так, как у нас, подумал он. Там не только курят каннабис. Еще можно побыть одному в доме, когда тебе двенадцать лет.

– Скажи мне одну вещь, – спросил он, весь подавшись вперед. – А двери у вас закрываются?

– Какие двери? – уточнил Гаррет.

– Двери в квартире, – сказал Себастьян. – У вас их принято закрывать?

– Господи! А как же иначе! Даже бабахают со всего маху!

Себастьян обвел взглядом потрескавшиеся керамические стенки и галерею наверху, окружавшую патио. Он представил себе английские дома. Они там огромные, и в них сотни дверей. Но тут он услышал, как тихо скрипнула входная дверь, ведущая в патио. Это вернулась из магазина мама.

– У тебя гость? – спросила Тереза и поглядела с улыбкой.

Гаррет вскочил с кресла и застыл по стойке смирно.

– Это Гаррет, – сказал Себастьян. – Он из Англии, но умеет говорить по-испански.

Тереза улыбнулась:

– Вы, наверное, проголодались?

Себастьян вопросительно взглянул на гостя. Он надеялся, что тот голоден. Тогда он услышит еще что-нибудь про Англию.

– Спасибо за предложение, – сказал Гаррет.

– Мама, поднести твои сумки? – спросил Себастьян.

– Да нет, не надо, – отказалась Тереза. – Может, вы оба зайдете в комнату?

Себастьян энергично замотал головой. Тереза ушла в дом, чтобы намазать им бутерброды, и вскоре на втором этаже распахнулось кухонное окно. Себастьян увидел за стеклом тень матери и услышал ее шаги по каменному полу. Он подумал, что сейчас поест и сразу уйдет отсюда куда-нибудь в другое место.

Они направились в сторону Пласа-Кристо-де-Бурго, где в тени фикуса расположились, сонно поглядывая перед собой, местные торчки. Гаррет ходил шаркающей походкой. Поковыряв пальцем во рту, он извлек застрявшую в надетой на зубах металлической пластинке крошку ветчины. Затем выгреб из кармана пачку «Фортуна лайт».

– Хочешь тоже? – спросил Гаррет.

Себастьян помотал головой. Они сели в парке на скамейку, и Гаррет начал рассказ. Он рассказал Себастьяну о Лондоне, нарисовав при помощи дыма и слов картину незнакомого города. Себастьян почти ничего не слыхал о Лондоне.

Для него это был просто город с кучей футбольных команд, в которых у центральных нападающих свернута шея в погоне за мячом. Сейчас же Себастьян внимал рассказам Гаррета про путаницу улиц, в которых можно заблудиться, про двери, которые можно закрыть. В Лондоне, говорил Гаррет, не играет роли, чем ты занимался и откуда приехал. Единственное, что имеет значение, это – что ты собой представляешь как человек. Люди там меняют работу чуть ли не каждую неделю и называются так, как им вздумается.

– Странные люди живут в Лондоне, – сказал Гаррет. – Но чем страннее, тем лучше. Ты как бы сам себя придумываешь.

– Ну и каким ты решил придумать себя? – спросил Себастьян.

– Я буду тенором, – сказал Гаррет. – Я буду петь в театрах Вест-энда.

Он поднялся и закурил новую сигарету. Они побрели дальше по улице и вышли на Пласа-Альфальфа, где на тротуаре были расставлены красные стулья киоска «кока-колы». Возле газетного ларька они остановились.

– Найдешь дорогу? – спросил Себастьян.

– Господи, чего ж ее не найти! – Он подтянул брюки, отчего живот вывалился над кушаком. Лицо его от солнца приняло ярко-красный оттенок. Глаза казались воспаленными.

– Слушай, а это точно, что тебе еще только двенадцать лет? – спросил Себастьян.

– Абсолютно точно, – сказал Гаррет. – Модель производства семидесятого года.

Он провел рукой по волосам и скрылся в лабиринте узких улочек. Себастьян так и остался стоять, засунув руки в карманы и провожая глазами удаляющуюся крупную неуклюжую фигуру.

Спустя несколько недель Себастьян зашел в кабачок «Эль Карлочи», расположенный сразу за утлом неподалеку от дома, где он жил. В стиле заведения смешивались черты базилики, винного погребка и борделя с высокими колоннами и тяжелыми занавесями по бокам гигантских панно, которыми были украшены стены. Бар по своему виду напоминал алтарь, где десяток Дев несли неусыпную стражу, храня бутылки шерри. В этот предвечерний час за столиками было еще пусто. За стойкой сидел сам дон Карлочи и слушал плейер «Сони», заткнув оба уха наушниками. Заметив Себастьяна, он уменьшил громкость и вопросительно посмотрел на мальчика. Себастьян подошел ближе и, проглотив стоявший в горле комок, произнес:

– Мне нужна работа.

– Вот как! – отозвался дон Карлочи. – А вдруг у меня нет никакой работы?

– Тебе же ничего не стоит что-нибудь для меня придумать, – сказал Себастьян.

Дон Карлочи хмыкнул и вытащил из ушей затычки.

– Ну и что же ты умеешь делать? – спросил он Себастьяна.

– Я могу убирать, носить подносы и смешивать напитки, – предложил Себастьян.

– А не кажется ли тебе, что ты еще не дорос до такой работы?

– Может быть. Но я буду делать все, что ты скажешь.

Дон Карлочи выбрался из-за стойки, чтобы получше рассмотреть мальчика. Руки – как плеточки, не похоже, что такие руки вообще способны что-то носить.

– И когда же ты собираешься приходить? – поинтересовался Карлочи.

Себастьян замялся и переступил с ноги на ногу:

– Вот с этим у меня как раз сложно! Понимаешь, я хожу в школу, а родители не должны знать, что я работаю. Выходит, я буду приходить, когда есть время.

Дон Карлочи запрокинул голову и громко захохотал:

– То есть ты собираешься приходить на работу тогда, когда тебе вздумается? Экий ты прямодушный!

Себастьян, кивнул. Он и сам понимал, как странно звучит его предложение, однако был уверен, что оно сулит выгоду не только ему, но и дону Карлочи.

– Наверняка у тебя часто бывают разные дела, которыми тебе самому неохота заниматься, – сказал Себастьян. – Дела, для которых не нужен специальный человек на полный рабочий день, но время от времени требуется, чтобы кто-нибудь был на подхвате. Вот тут-то я тебе и пригожусь. И потом, ты же не будешь платить мне, когда я не прихожу.

– Так и быть, – сказал Карлочи, покачав головой. – Я составлю список дел, которые нужно выполнить, а ты будешь приходить и уходить, как тебе удобно.

– И чтобы родители мои ничего не узнали!

– Это пожалуйста, как тебе угодно! – сказал Карлочи. – Только не приходи, когда в баре сидит Гонзало и плетет свои байки!

Себастьян спокойно кивнул и повел плечами, поправляя сползший на спине ранец. Он ни разу не заикнулся об оплате, решив, что с этим еще успеется.

– Это же неслыханное дело, чтобы севильская молодежь стремилась найти работу, – сказал дон Карлочи. – Ты что-то задумал, на что тебе нужно скопить денег?

Себастьян поднял голову и посмотрел прямо в глаза своему будущему шефу.

– Да, – сказал он. – На путешествие.

Всю зиму Себастьян тайком проработал у дона Карлочи. Он смешивал коктейли. Он мыл полы. Он так старательно начищал лик святой Maкарены, что почти стер на нем слезы. Получку он складывал в коробку из-под обуви, спрятанную под кроватью. Понемногу коробка наполнялась втайне заработанными купюрами. Тем временем родители начали беспокоиться. Отметки у него стали хуже, после уроков он пропадал из дому, а когда они спрашивали сына, где он был, тот отделывался каким-то невнятным бормотанием. Однажды вечером домой позвонил тренер, он спросил, почему Себастьян забросил футбол. Тут уж беспокойство Терезы сменилось ужасом. Показалось ей только или действительно от сына по вечерам пахнет спиртным? И отчего он стал неожиданно пропадать в самые неподходящие часы? Положив трубку, она села у кухонного стола рядом с Гонзало. Они собирали на скатерти невидимые крошки и не спускали глаз с ровно тикающих над дверью часов. Беспокойство родителей все росло: вдруг сын начал пробовать хмельное или, еще того хуже, бегать по бабам! Когда наконец послышались его шаги, оба были уже на грани слез. Себастьян удивленно воззрился на их расстроенные лица.

– Что это вы тут сидите? – спросил он, берясь за ручку холодильника.

Гонзало поднялся со стула, но слова не шли у него с языка. Вместо него заговорила Тереза:

– Где ты был? – спросила она.

– Гулял, – ответил Себастьян.

Тереза подошла к нему и крепко взяла за плечи: – Скажи мне, где ты был!

Себастьян со вздохом закрыл дверцу холодильника:

– Подождите, я сейчас!

Он пошел в свою комнату, вытащил из-под кровати коробку от обуви и вернулся с ней на кухню. Здесь он высыпал ее содержимое на стол, образовалась горка из денег вперемешку с туристическими проспектами. Деньги пополам с мечтами.

– Я хочу поехать на каникулы в Англию, – сказал Себастьян, который и сам уже чуть не плакал. – Это мое самое большое желание. Я несколько месяцев отработал у дона Карлочи, чтобы собрать деньги на билет. Пожалуйста, отпустите меня в Англию! Вот увидите, вам самим больше понравится, каким я стану, когда оттуда вернусь.

Гонзало и Тереза озадаченно уставились друг на друга. Что за чепуха? Как родной сын может нравиться или не нравиться? Они тотчас же кинулись к нему, обняли с двух сторон и чуть не затискали до смерти. Облегчение, которое они испытали, намного превосходило пережитое изумление. Он не осрамил родителей, не сделал ничего плохого, они напрасно боялись. Оказывается, он просто хотел путешествовать! Это было странное поведение, но бывают вещи и похуже. Гонзало написал письмо родственнику, который эмигрировал в Англию, и попросил, чтобы тот приютил у себя его сына.

Себастьян прибыл в столицу Англии с новеньким чемоданом, в который была уложена летняя одежда, путеводитель, Святой Панкратий и единственный на всю семью компактный фотоаппарат. В первый вечер он улегся на кровать в своей новой комнатке, откуда мог с удовольствием любоваться на звуконепроницаемую дверь. Он вынул план города, разложил его на кровати и стал думать о том, что он тут посмотрит. Чем дольше он рассматривал карту, тем сильнее его охватывало нетерпение.

Наутро он собрал сумку и начал исследовать город. Он ощутил чувство свободы, мужество. Он достал путеводитель и стал изучать по нему район за районом, перебрал все достопримечательности, какие только можно было найти. Их оказалось немало. В Лондоне имелся музей чая и кофе, музей часов, музей змей, музей пожарной службы и музей футбола, а вдобавок к ним еще и отдельные музеи Чарльза Диккенса, Шерлока Холмса и Флоренс Найтингейл. К этому нужно было добавить такие знаменитые места, как Тауэр, Букингемский дворец, Аквариум, музей мадам Тюссо. Не говоря уж о церквах! Вот если бы папа работал кровельщиком в Лондоне, подумал Себастьян, он бы мигом разбогател! Себастьян никогда еще не видывал города, где было бы столько зданий и удивительных людей. По улицам расхаживали люди с высоченными петушиными гребнями, широченными рукавами «летучая мышь», безумными головными уборами. Полицейские ходили безоружными; зато у них были высокие шапки в виде шлемов. В Риджентс-парке он встретил мужчину в куртке-«дутике» и теплой шапке, хотя лето было в самом разгаре. Себастьян улыбнулся, кинул ему в миску два пенса и спросил разрешения его сфотографировать.

Неделю за неделей он бродил по Лондону и фотографировал все, что видел. Путеводитель он держал под мышкой, эта книжица стала его библией. Время от времени он присаживался где-нибудь на скамейку и читал ее, и чем больше открывал нового, тем более приходил в отчаяние. Он вставал и ложился по английскому времени, которое бежало гораздо скорее испанского. При мысли о том, что еще предстоит успеть, голова у него шла кругом. Язык он понимал плохо, научиться английскому оказалось гораздо труднее, чем он предполагал. Когда он, запинаясь, произносил готовые фразы из разговорника, никто его не понимал, и при каждой попытке он мучился от беспомощности и смущения. На помощь троюродного дядюшки нельзя было надеяться, отношения между ними были прохладные; ничто так не отдаляет, как дальнее родство. Когда они впервые столкнулись на кухне, весь разговор между ними ограничился тем, что они заспанными голосами буркнули друг другу «доброе утро», а когда им изредка случалось вместе смотреть телевизор, они только одновременно смеялись, причем Себастьян сам не понимал, над чем. Тем не менее он подхохатывал дядюшке, ведь за смехом так удобно скрыть неуверенность.

Каждую неделю он присылал своим в Севилью фотографии. На снимках были красные лондонские автобусы, черные цилиндры трубочистов, монументальные здания; дома все это сортировалось и наклеивалось в альбом Терезы. Через некоторое время достопримечательности примелькались и сделались похожи одна на другую. Интерес Себастьяна понемногу начал ослабевать. Оставалась еще куча церквей, мостов и военных музеев, но ему уже надоело. Теперь он дни напролет проводил в Гайд-парке – сидел на траве и кормил птиц печеньем. Себастьян заскучал по дому. Как-то раз он перешел наискосок через Парк-лейн, чтобы заскочить в туалет какого-нибудь из отелей. Прошмыгнув мимо портье в «Дорчестер», он поразился изобилию роскоши, которое скрывалось за фасадом гостиницы, и полное отсутствие пыли. Выйдя на улицу, он постоял на тротуаре, разглядывая людей, которые входили и выходили из дверей. Они были облачены в ткани и овеяны ароматами из какой-то иной действительности и, как правило, подъезжали с десятком-двумя чемоданов. Себастьяну показалось, что вот они, самые сливки, украшающие верхушку городского пирога, самая дорогая и отборная его часть. В глазах его вновь вспыхнул голодный блеск. Восхищение и любопытство получили новую пищу. И тут подкатил черный лимузин. Швейцар со всех ног бросился открывать заднюю дверцу, и из машины вышла дама с невиданно высокой прической и такими алыми губами, Себастьян ничего подобного еще не встречал. Одета она была во все белое, длинные ногти так и сверкали. Он не поверил своим глазам. Это же была сама Джоан Коллинз – достопримечательность куда более замечательная, чем даже собор Святого Павла. И Себастьян сделал то, что было самым естественным в этом случае. Он поднял компактную камеру, щелкнул затвором и отослал снимок в Севилью.

Тереза не знала, что ей делать с Джоан. Такой знаменитости вроде бы не место в семейном альбоме, это уж точно. Тогда Тереза отнесла снимок в ателье, чтобы его увеличили, и вскоре госпожа Коллинз уже красовалась у нее на стене в рамке, достойной картины Гойи. Соседи заходили полюбоваться на это произведение искусства, портрет им понравился, в особенности эта симпатичная улыбка на лице красавицы из «мыльной оперы». Совсем другое дело, если сравнить с той замороженной миной, с которой они видели ее в «Династии». В разговоре с сыном Тереза похвалила портрет, и Себастьян наконец понял, что главные достопримечательности Лондона вовсе не старинные здания, а овеянные мифами знаменитости. Он бросил фотографировать фасады. Отныне Тереза стала получать по почте совершенно другие снимки. Тауэр, Биг-Бен и Букингемский дворец сменились теперь изображениями «Wham», Бой Джорджа и Джерри Холла. Себастьян ходил на премьеры фильмов, становился возле красной дорожки и ловил в объектив знаменитостей. Он торчал возле ресторанов «Сан Лоренцо», «Харви Николе» и бутиков на Бонд-стрит и в Найтс-бридже, высматривая знакомые лица. Отснятые пленки тут же проявлялись и отправлялись в Испанию. Стараниями Терезы в гостиной Оливаров появилась целая галерея портретов, и посмотреть ее потянулись люди даже из таких районов, как Макарена и Триана. Но только когда от Себастьяна пришла фотография исполнителя баллад Рейнальдо Аррибы, Тереза решила не вешать этот снимок на стенку. Арриба был снят в компании финской фотомодели. Тереза сочла эту фотографию слишком безнравственной. Ведь певец был женатым человеком, в Мадриде у него были жена и двое детей. Однако она все же не удержалась, чтобы не показать его нескольким соседкам. Много дней только и было разговоров об этой фотографии. Тереза сообразила, что снимок представляет большой общественный интерес не только для жителей Севильи, но для всего населения Испании, и она продала его в журнал «Ола» за тысячу песет.

Осенью Себастьян так и не вернулся в Севилью. Денег за материалы об Аррибе, проданные журналу «Ола», оказалось более чем достаточно. Тереза стала его посредницей и продавала фотографии не только в «Олу», но и в другие журналы. Гонзало горько переживал по поводу несостоявшейся карьеры сына в качестве кровельщика, но четырехстраничный репортаж о проблемах Рейнальдо, связанных с семейными неурядицами, наркотиками и сексом, проданный также в «О'кей» и «Пари-Матч», послужил ему некоторым утешением. Постепенно Себастьян выработал навыки толкового и пронырливого папараццо, и это при том, что он вовсе не был бессовестным наглецом, никогда не восторгался знаменитостями, не увлекался модой и не слишком хорошо умел прятаться и маскироваться. Фотография тоже не слишком его увлекала. Для него она стала способом уединенного существования. Прячась за самым большим глазом в мире, он мог всю ночь до утра продежурить перед темной дверью с одним засохшим сэндвичем и в обществе злобных псов. Вооруженный объективом и вспышкой, он мог, не смыкая глаз, снова и снова возвращаться на одно и то же место на тротуаре. Он мог ждать неделю, а то и две, прежде чем ему удавалось сделать стоящий снимок, понимая, что дело не в знаменитости как таковой, а в том, чтобы тут присутствовала некая история: новый партнер, новая прическа, расстегнувшаяся на груди пуговка или сердитый жест. Словно робкий инспектор парковки, он делал обход, заглядывая в окна ресторанов и витрины-магазинов, и «фотомодели» встречали его как назойливого родственничка. Иногда вслед ему выкрикивали угрозы. Несколько раз ему случалось потерять в стычке свой фотоаппарат. Себастьян стоически принимал такие неудачи. Он был терпелив. Он был упорен. Он был один среди космополитической пустыни, и ему это нравилось.

Прошло два года. Себастьян зарабатывал достаточно много, чтобы вносить свою долю в хозяйственные расходы троюродного дядюшки, и тот пообещал не распространяться перед родственниками про необычные часы работы племянника. Большая часть счетов оплачивалась благодаря принцессе Уэльской; порой застав Себастьяна на посту, она его узнавала. Несколько раз она бросила в его сторону взгляд, который говорил: «Что ты тут делаешь? Разве тебе не полагается сидеть в школе?» Возраст был его главным преимуществом, мало кто воспринимал как угрозу присутствие подростка. Тереза и Гонзало волновались за сына и часто ему звонили. Себастьян тяготился этими разговорами; он слышал тоску, прорывавшуюся в их голосах, и ее отзвуки мучительно преследовали его потом еще несколько дней. В этом смысле он предпочитал мамины письма, они приходили регулярно каждые две недели, и все дышали повседневной жизнью и простонародной речью. Тереза писала ему о людях, которые приходят посмотреть на его снимки, о том, как по всей Андалусии только о нем и говорят. Родительская гордость заглушала их тоску и беспокойство о сыне. И, кроме того, у них оставалась Нурия.

Хотя и этому когда-то суждено было измениться. Однажды Себастьян получил от матери письмо на пятнадцати страницах. В нем содержалась одна новость и четырнадцать страниц всяческих тревог. Сестра собиралась замуж. По сути дела, событие радостное, тем более что Нурии пошел двадцать третий год и ей следовало поторапливаться с замужеством. Тревоги, которыми были заполнены четырнадцать страниц письма, касались места жительства жениха. Он был норвежцем, и у него были странные имя и фамилия – Бьернар Бие, и сразу после свадьбы он собирался увезти Нурию в Норуэгу; в представлении Терезы, это была негостеприимная страна, не говоря уже о том, что ее название по своему звучанию сильно напоминало имя некоего Панамского диктатора.[3] Тереза была в полном смятении. С одной стороны, Нурия выходит замуж, но ценой замужества будет жизнь где-то в Арктике, далеко-далеко от родной матери!

– Неужели со мной не останется ни один из моих детей? – рыдала в трубку Тереза.

– Я могу что-то сделать? – спросил Себастьян.

– Ты можешь вернуться домой.

– Насовсем?

Тереза почти вплотную приблизилась губами к трубке, голос ее звучал напряженно.

– Нет, – выговорила она после долгой паузы. – У тебя свои дела. Это твое призвание. Мы гордимся тобой.

В сентябре Себастьян приехал в Севилью. Он долго стоял перед входом в патио на калье Альгондига, оглядываясь по сторонам. Трещины в полу стали шире. Бюст Спасителя по-прежнему стоял в левом углу. Казалось, Иисус уснул. По его правому веку полз паук.

Себастьян подхватил чемодан и внес его вверх по лестнице, вошел в гостиную и впервые увидел своими глазами мамину галерею. Целая стена была сплошь увешана его фотографиями. Он остановился перед ней, засунув руки в карманы, и критически оглядел сверху донизу. Боб Гелдоф в полосатом блейзере, слева мать Тереза. Брук Шилдс на гала-представлении с одетым в смокинг Доди аль Файедом. Принцесса Диана в темно-красном кабриолете «форд-эскорт». Джоан Коллинз со своим шведским женихом Петером Хольмом и бутылкой шампанского «Боллинже». Честно признаться, больше всех ему нравилась Джоан. Она была первая. Вот и все объяснение. Он отнес чемодан в свою старую комнату, где стены по-прежнему были увешаны футбольными плакатами. Со своей детской кровати он видел через открытую дверь спальню родителей. На папином ночном столике стояла фотография мамы в рамочке, снятая за год до рождения Нурии. У папы всегда стояла возле кровати мамина фотография, Себастьяну это казалось странным. Мама же тут, в кровати. Рядом с ним. Зачем ему еще фотография?

Возвращение Себастьяна отпраздновали в тот же вечер у дона Карлочи, «Сангре де Кристо» лилось рекой. Себастьяна чествовали как конквистадора, будто он привез в дар родине целый континент, а не серию фотографий первых мировых знаменитостей, сделанных без согласия заснятых на них персонажей. Бар был заполнен не только друзьями и родственниками. Пришли люди, которых Себастьян никогда не видел в лицо, но которые не раз уже приходили к ним в дом посмотреть на его снимки. Гости жарко обсуждали их, то и дело повышая голос, чтобы привлечь его внимание. За стойкой сидел сам Карлочи и благодушно посмеивался над поднятым ими гвалтом. Себастьян с удовольствием смылся бы из зала к бывшему хозяину, чтобы укрыться, растворившись среди мадонн. Всеобщее внимание его угнетало. Все смотрели на него, разглядывали из-за плеча собеседника. Он чувствовал себя в роли какой-то достопримечательности. Себастьян не привык быть объектом внимания. Он был папараццо. Все его существование было построено на том, чтобы оставаться незаметным.

Один из приятелей отца, хозяин сувенирной лавочки, подошел и с силой хлопнул его по спине, как будто он был какой-то неработающий аппарат.

– Говорят, что у Чарльза с Дианой нелады, – сказал хозяин сувенирной лавки.

– Они цапались друг с другом все время, пока были на лыжном курорте в Лихтенштейне, – вступила его жена, высунувшись из-за спины мужа.

– Я ничего этого не знаю, – сказал Себастьян. – Я просто делаю фотографии в Лондоне.

– Тебе надо было поехать в Лихтенштейн, – настойчиво посоветовал торговец сувенирами. – Я слыхал, что принцесса здорово бабахнулась и так пропахала носом склон, что аж гора закачалась, а Чарльз будто бы сказал фотографам, что дома ему это потом еще так отольется, что только держись!

– Говорят, что она вертит им, как хочет, – сказала жена. – Он сделался вегетарианцем. Отказался от охоты. Поменял друзей и стрижку. У них во дворце она решает, где поставить шкаф.

– Ну, давай, Оливар, не жмись! – сказал сувенирщик. – Ведь тебе же, наверное, есть что порассказать про леди Ди!

Себастьян вспомнил лицо Дианы и его выражение, мгновенно готовое перемениться от улыбки к слезам. Он вспомнил ее фигуру, эти острые плечики, ключицы и талию.

– Одни ее кости могут кормить фотографа недели напролет, – сказал он.

Сувенирщик с женой пожали плечами, но тут подоспела Тереза и взяла сына под руку. В первый миг он подумал, что мама пришла ему на выручку, чтобы спасти от старых сплетников, но оказалось, она подошла, чтобы напомнить ему про двенадцать яиц, которые завтра нужно принести в дар Святой Кларе. Метеосводка обещала на день свадьбы солнечную погоду, но разве можно уверенно сказать, как все обернется на самом деле! Вот на прошлой неделе не пожертвовали яиц к свадьбе Муньесов, и не успело закончиться венчание, как полил дождь.

– А свадьба-то уже на носу, – сказал сувенирщик, который был в числе приглашенных.

– На носу, – согласилась Тереза.

Она отвернулась и направилась к Гонзало, который, оказывается, уже успел перебрать и теперь исчез за бархатными занавесками. Себастьян посмотрел на родителей: на маму, которая поддерживала папину голову, примирительно посмеиваясь благодушным смешком. В этот миг он впервые увидел своих родителей. Он увидел их тем зрением, каким этим утром видел придорожные столбы, каким увидел свою детскую комнату и улицы в районе площади Альфальфа.

И внезапно почувствовал себя старым человеком.

На следующее утро семейство Оливаров дружно отправилось в сторону Пласа-Нуэва. Нурия шествовала впереди, она не видала жениха вот уже месяц с лишком. Гонзало на ходу только бурчал себе что-то под нос, да и Тереза тоже особенно не высказывалась, пока они не подошли к отелю «Инглетерра». В вестибюле толклась целая толпа норвежцев. Представители рода Бие собрались чуть ли не в полном составе; на свадьбу съехались все – и стар и млад, дядюшки и тетушки, двоюродные братцы и кузины, все как один светлокожие до прозрачности и все в куртках с замысловатыми застежками. Тереза в окружении гостей стояла и улыбалась наскоро приклеенной улыбкой, того гляди грозившей отвалиться. Она не говорила по-английски, а норвежцы не говорили по-испански. Все общение сводилось к этой застывшей улыбке. Время от времени она показывала куда-то рукой и громко смеялась. Норвежцы тоже громко смеялись, хотя ничего особенного или веселого не происходило. Они только подкрашивали бесцветное безмолвие смехом.

Рослый мужчина в круглых очках и голубой ковбойке подошел к Себастьяну и пожал ему руку. Он представился дядюшкой жениха.

– Андерс Бие, – сказал дядюшка. – Очень рад!

– Это ты пишешь путеводители? – спросил его Себастьян.

– Да, я, – ответил Андерс. – А ты тот, кто делает снимки?

Себастьян кивнул. Он подумал, что со стороны дядюшки было очень любезно об этом вспомнить. Норвежец продолжил разговор по-английски, расхваливая на продвинутом английском родной город Себастьяна. Андерс Бие приехал в Андалусию не впервые.

– Вот книжка, – сказал он, показывая Себастьяну путеводитель. – «Бие в Испании», тысяча девятьсот восемьдесят третьего года издания. Севилью я осмотрел за три дня. Уж как я потом расписывал этот город перед домашними! Им не терпится посмотреть все, что тут есть: кафедральный собор, еврейский квартал, королевский дворец. Они обо всем этом прочитали в книжке, так что приехали сюда подготовленные. А вот и последнее такси подъехало! Там моя жена и дочь. Хочешь познакомиться?

Себастьян вышел с ним на площадь. Такси остановилось у парадного входа, и Себастьян сразу почувствовал себя в знакомой ситуации. Вход в гостиницу. Подъезжающий автомобиль. Он сам – в ожидании. Дверца автомобиля открылась, и из машины вылезла бледная и серьезная большеротая девчушка с темными волосами. Губы ее были плотно сжаты, одним глазом она уставилась себе под ноги. Другой глаз был закрыт наклеенным под очками пластырем. Девочка остановилась, пошатываясь и судорожно хватая ртом воздух.

– Укачало, – пояснил Андерс. – Ее каждый раз укачивает. Познакомься – Юлианна! Это брат Нурии.

Юлианна подняла взгляд и вроде бы улыбнулась. Лицо ее медленно зеленело. Пластырь на глазу вот-вот готов был отвалиться.

– Привет! – сказал Себастьян.

Едва открыв рот, чтобы поздороваться, Юлианна вдруг согнулась, и ее вырвало прямо ему на ботинки. Она зажала лицо ладонями и убежала в отель. Себастьян остался на улице в клубах сочувственных возгласов и мозглой вони. Он опустил глаза и подумал, что ботинки остается только выкинуть.

Над Пласа-Сан-Франсиско был раскинут парусиновый тент. Вся площадь стала похожа на корабль. Гаррет Бабар Эйлвуд Гоут в широких ярких шортах прошел под тентом. Он свернул на калье Куна, купил в табачной лавке в номере девять пачку «Фортуна лайтс», затем побрел дальше по улице. В витринах были выставлены расшитые шелковые платки и расписанные от руки веера, рядом были разложены кастаньеты, наборы для игры в домино и тиары из пластика. Особенно Гаррета заинтересовали солнечные очки «Рэй-Бан», которые ему были явно не по карману. Он остановился перед витриной, курил и разглядывал очки, соображая, не слишком ли у него широкое лицо. Рядом лежала другая модель, которая тоже ему нравилась. Эти были еще дороже, но, пожалуй, пришлись бы ему впору. Солнечные очки стоили десять тысяч песет. У Гаррета было в кармане две сотни, что составляло половину его недельного бюджета. Он зашел в «Конфитерию ла Кампана», где посетители сидели, облокотясь на блестящую барную стойку, и попивали кофе из кукольных чашечек. Под запотевшим стеклом прилавка пуговками лежали пирожные, загорелые, смуглые, точно только что из солярия. Миндальные языки, меренги, витые трубочки с кремом. Гаррет ткнул пальцем в пирожные «Сан-Марко», попросил завернуть парочку и в придачу купил еще кулек чуррос.[4] Затем он отправился дальше и на Пласа-Сальвадор присел на ступеньках церковного портала. Он закусил пирожными, потом покурил, разглядывая жестикулирующих людей за низенькими деревянными столиками по другую сторону площади. Мимо проходили чистильщики обуви с белыми ящиками. Стая голубей расклевывала пакет с хлебом. Постепенно взгляд привычно затуманился, Гаррет ушел в себя, отрешенно ведя внутренний диалог.

– И каково же это родиться таким талантливым? – спросил пятнадцатилетний Гаррет.

– Ну, – отозвался только что закончивший выступление – предположим, в Королевском театре – двадцатипятилетний знаменитый тенор Г. Э. Гоуг. – Ты чувствуешь, что на тебе лежит определенная ответственность за то, чтобы выполнить возложенное на тебя от рождения обязательство. Я воспринимаю это как долг, с одной стороны, перед публикой, а с другой, перед Эндрю Ллойдом Уэббером.

– Сколько лет тебе было, когда ты понял, каким уникальным голосом обладаешь?

– Очень рано. Лет в пять, наверное. Все детские годы в нашем домике в Брайтоне я всегда пел. Это были нелегкие времена. У нас был только телевизор, не было даже видео. А мои родители не признавали мюзиклов.

– Думаю, сейчас они гордятся тобой. К тому же ты теперь можешь позволить себе купить сколько угодно домов.

– Господи, конечно! Родителям я подарил к свадьбе виллу на юге Франции. Там есть плавательный бассейн и две спутниковые антенны. Она находится недалеко от моей собственной виллы в Провансе. Мне хочется, чтобы они были рядом со мной. Понятно, не слишком близко.

– Человек, который не родился в состоятельной семье, ценит богатство больше?

– Ясное дело! Я не забыл, каково это было – глядеть на витрину и мечтать о какой-нибудь вещи, которую ты не можешь купить. В последний раз я вспомнил это, когда покупал себе белый костюм от Армани с лиловым поясом. В примерочной я вспомнил костюмчик из полиэстера, в котором я пел на школьном концерте, когда мне было десять лет. Но я покупаю вещи не для того, чтобы просто купить. Иногда это даже непрактично – иметь так много одежды, так много жилья и так много машин. Бывает, что, вернувшись в Лондон, мне вдруг захочется надеть пиджак, оставшийся в нью-йоркской квартире или на калифорнийском ранчо. Иногда это страшно раздражает. И еще – невозможность доверять людям. Я не знаю, за что они ко мне хорошо относятся – за то, что я богат, за то, что я пел в Вест-энде, или за то, что я – это я.

– Недавно твое имя стали связывать с Мадонной. Она-то уж не страдает от безденежья!

– Сожалею, но я не комментирую свою личную жизнь.

– На прошлой неделе появилась фотография Мадонны с бриллиантовым кольцом. Вы помолвлены?

– Ха-ха! Вот ты меня и подловил! Могу подтвердить, что мы действительно собираемся пожениться. Больше я ничего не хочу говорить по этому поводу, только то, что свадьба состоится на моем ранчо, а Шон Пенн довольно сильно ревнует.

– Послушай, а с кем это ты разговариваешь?

Гаррет моментально умолк. Образ Мадонны в кружевном платье и с воздушным перманентом постепенно растаял перед его взором, вытесненный назойливой реальностью. С кислой ухмылкой он перевел взгляд на верхние ступеньки лестницы, откуда за ним внимательно наблюдал какой-то парнишка. Темно-каштановые волосы обрамляли его лицо, словно купальная шапочка, а рот на узком лице казался великоватым. На носу у парнишки сидели красные очки, и под одним из стекол виднелся пластырь под цвет кожи. Издали мальчишку можно было принять за одноглазого.

– Я разговариваю сам с собой, – сказал Гаррет.

– Какой ты удивительный человек! – заметил мальчик с заметным акцентом.

– Как тебя звать? – спросил Гаррет.

– Юлианна Бие. Я норвежка.

Только тут Гаррет понял, что это девчонка. Она подошла, и вблизи ее черты показались ему красивее, хотя залепленный пластырем глаз и веснушки сильно бросались в глаза. Вдобавок ко всему у нее еще оказалось чрезвычайно непропорциональное сложение. Слишком маленькая грудь и бедра, коротковатые ноги. В общем, она очень мало походила на Мадонну.

– Гаррет Бабар Эйлвуд Гоуг-младший, – сказал Гаррет и протянул руку.

– Наверное, и родители у тебя тоже удивительные люди, – сказала девчонка.

Она улыбнулась. Самой широкой улыбкой, какую когда-либо видел Гаррет. В остальном выражение у нее было скорее усталое.

– Я просто вышла подышать. Меня, видишь ли, укачивает от долгой езды. В этом я пошла в дедушку – папиного папу. Ему вообще стоило только сесть в машину, как его уже укачивало.

– Наверное, это очень тяжело.

Она кивнула и рассказала, что отец у нее пишет путеводители. Он побывал всюду, рассказывала девочка, а иногда брал с собой Юлианну и маму.

– Когда вырасту, я хотела бы работать как папа. Вообще это даже не работа. Сплошное развлечение!

– Думаешь, ты сможешь? Тебя же укачивает?

– Надеюсь, что смогу.

Гаррет засунул в рот новую «фортуну» и снова закурил. Юлианна встала и подтянула брюки.

– Ну, мне пора, – сказала она. – Я обещала родителям не опаздывать. А то они огорчатся, а это, мне кажется, самое ужасное. – Она протянула ему руку и посмотрела смеющимся глазом. – Я живу в отеле «Инглетерра», – сказала она. – Заходи, если будет настроение!

– Может, загляну, – сказал Гаррет.

Она весело побежала через площадь, ловко виляя между встречными прохожими. Она никому не перегораживала дорогу, и Гаррет подумал, что вот девочка, которую все, наверное, любят.

Гаррет побывал у нее уже на следующий день. Он прямиком двинулся к стойке портье и спросил, где тут норвежская девочка. Прошло некоторое время, прежде чем она к нему спустилась. На Юлианне были трикотажные рейтузы и широченная майка, под которой совершенно исчезало тело. Пластырь по-прежнему был на глазу, а стекла очков все такие же грязные, как вчера. Следом за ней из лифта появились родители и подошли, приветливо глядя на Гаррета. Андерс Бие приветствовал его крепким рукопожатием, спросил, сколько ему лет, и попросил их вернуться не позже двух. Юлианна взяла Гаррета под руку. Ему показалось, что она как-то чересчур обрадовалась при его появлении, если учесть, что они едва познакомились.

– Куда пойдем? – спросила она.

Гаррет пожал плечами, но предложил посмотреть еврейский квартал. Они неторопливо пересекли Пласа-Нуэва. Юлианна остановилась у газетного киоска, купила бутылку воды и две лакричные палочки. Одну она дала Гаррету. Они направились в сторону кафедрального собора, миновали Пласа-Вирген-де-лос-Рейес и завернули на Санта-Крус. Юлианна жестикулировала на ходу, указывала то на одно, то на другое, и Гаррету показалось, что рядом с нею город становится каким-то другим. Его взгляд был обращен в себя, в то время как Юлианна замечала все, что было вокруг. Они перешли через площадь, украшенную мозаичной плиткой, и шли мимо садов, полных старинной арабской роскоши. В Севилье повсюду можно было встретить следы, оставленные прежними обитателями этого города: маврами и Аббасидами, вестготами и римлянами. Юлианна знала обо всем понемножку. Но временами она умолкала, опустив взгляд себе под ноги, где, перемешанные с желтым песком, белели лепестки опавшего жасмина.

Они присели отдохнуть на ступеньках перед церковью Иглесия-дель-Сальвадор. Гаррет энергично растер ноги. Юлианна положила себе на колени очки и потерла рукой залепленный пластырем глаз.

– И давно ты носишь это? – спросил Гаррет.

– Уже год, – ответила она. – Я лучше вижу правым глазом, а левый ленится, и его надо тренировать.

Она снова надела очки. Гаррет отер о штанины потные ладони. Юлианна с улыбкой посмотрела на него сверху.

– У тебя красивые руки, – вдруг сказала она.

Гаррет смутился и не посмел поднять на нее глаз. Впервые в жизни кто-то сделал ему комплимент.

– А у меня руки маленькие, – продолжала она. Она приставила свою ладонь к его ладони, чтобы помериться. Ее ладошка оказалась вполовину меньше, чем у него. Затем она отвела руку и снова улыбнулась ему. Губы и глаза девочки светились так, словно в темной головке зажглась вдруг свеча. Гаррет согревался, глядя на нее. Внутри у него как будто начали таять древние залежи смерзшегося льда. Они еще немного посидели, и тогда он проводил ее обратно в гостиницу. На прощание она его даже обняла, словно оставила на нем отпечаток своего тела. И Гаррет понял, что сегодня ему не уснуть. Ему предстоит долгие часы пролежать без сна, разглядывая свои пальцы.

Наверное, потому, что у него такие тонкие пальцы, ему было позволено дотрагиваться до нее. Во время совместных прогулок Юлианна брала его под руку, а когда они отдыхали на мозаичных скамейках, он садился с ней в обнимку. Иногда, когда они валялись на траве в парке, он тихонько напевал что-нибудь для нее, а она лежала, положив голову на его откинутую руку. Он гладил ее по стриженым волосам, думая про себя, что она совсем не похожа на Мадонну. Но это было как-то не важно.

– Знаешь, надо бы тебе спеть на свадьбе, – сказала она однажды, когда они сидели в парке напротив балкона Росарио. – Там не будет никаких речей и ничего такого прочего. Мой двоюродный брат говорит, что они для этого слишком спокойные люди. А я спрошу родителей. Ты же споешь, да?

– Отчего ж не спеть, спою, – сказал Гаррет.

Юлианна отпила воды из бутылки, которую держала в руке. В пустом горлышке пропел что-то залетевший ветерок. Гаррет повернулся к девочке:

– А ты бы могла меня поцеловать? – спросил он ее.

Ее лицо расплылось в улыбке. Она сняла очки и бережно положила их на скамейку. Гаррет возил ладонями по штанинам. Он нервничал, не зная, как подступиться и под каким углом наклонить голову. Юлианна придвинулась и подставила лицо. Гаррет прильнул губами к ее губам и начал шуровать языком так, словно хотел исследовать все закоулочки у нее во рту. Она не отстранилась, пока он не обслюнил ее окончательно. Может быть, ей это даже понравилось? Гаррет мог бы продолжать так хоть дотемна. Он водил рукой по несуществующим грудям, вообще-то ему даже больше нравилось, что у нее плоская грудь. Наконец она отклонилась назад, тяжело дыша. Щеки у нее порозовели. Очертания губ сделались расплывчатыми.

– Это было здорово, – сказала она.

У Гаррета шумело в голове. Ощущение было такое, как тогда, когда он стащил одну из дедушкиных пенковых трубок и тайком накурился. Юлианна сидела с закрытыми глазами, прислонившись к каменной спинке скамьи. Гаррет подсунул ладонь под ее затылок и глядел на темные волосы, прилипшие к бело-голубым плиткам. За ее затылком тянулись сотни камешков, и Гаррет подумал, что их, должно быть, выложил терпеливейший на свете человек. Медленная мозаика. Великое искусство маленьких камешков!

Юлианна утратила интерес к достопримечательностям. Она готова была бесконечно долго просиживать на скамье или на травяной рабатке, присосавшись к губам Гаррета. Они целовались всюду, так как испанская нравственность не распространялась на то, что творится на улице, испанцев волновало лишь то, что происходит у них дома, с членами их семьи. Несколько раз Юлианна с Гарретом запирались в комнате. Лежали в пансионате на железной кровати с фигурными спинками и таким мягким матрасом, что тело становилось как невесомое, или на аккуратно застеленной постели в «Инглетерре», когда ее родители куда-нибудь уходили. Юлианна целовала Гаррета в шею, и комок у него в брюках топорщился все сильней и сильней. Он просовывал руку ей под майку и наглаживал там ее тело, легонько трогая соски. Через некоторое время ему уже надо было спуститься в вестибюль, чтобы выкурить одну или две сигареты. Гаррету было приятно сидеть там, зная, что на пятом этаже его ждет девочка, которую можно целовать сколько душе угодно. Единственное, что его беспокоило, это уходящее время. Скоро Юлианна уедет домой. Еще несколько дней, и все будет кончено. Поцелуи в парке. Обнимание в гостиничном номере. Комплименты. Однажды, когда они лежали в комнате, он взял ее за руку и сказал не без драматического надрыва:

– Мы больше никогда не увидимся!

– Очень даже увидимся! – возразила Юлианна. – Мы можем ездить друг к другу в гости. А в остальное время переписываться.

Гаррет кивнул, но не совсем удовлетворился ответом.

– Скажи, у вас в Норвегии есть театры? – спросил он.

– А почему ты спрашиваешь?

– Надо же мне где-то выступать, когда мы поженимся!

Юлианна рассмеялась:

– Придется мне, наверное, переезжать в Лондон!

Гаррет заулыбался во весь рот и плюхнулся головой на подушку:

– Так ты согласилась бы ради меня переехать в Лондон?

– Думаю, да, – сказала она.

– Я буду тебе часто писать, – сказал Гаррет.

Юлианна сплела свои ноги с его ногами и тоже улыбнулась. Гаррет уже рисовал себе, как это все будет, как они живут в одной квартире в Лондоне, он каждый вечер выступает в «Паласе», а она пишет путеводители. С утра до вечера они занимаются любовью, а «Вэнити фейр» фотографирует их дом, где все сияет красотой и царит сплошная гармония.

Себастьян сидел в церкви Иглесиа-дель-Мусео, одетый в чересчур теплый костюм. Он купил его несколько недель назад в «Харви Никольс», и мамины подружки уже успели высказаться по поводу этого приобретения. Должно быть, видели в каком-нибудь журнале. Себастьян жалел, что костюм оказался из полушерстяной ткани, так как воздух в церкви был душный и парной. Электрические вентиляторы не работали, они были выключены, и вынутые из розеток вилки болтались над мозаичным полом. Себастьян немного ослабил галстук. Иглесиа-дель-Мусео была не очень большая церковь, и не поместившиеся гости остались на площади. Но алтарь был гигантских размеров. Патер едва доставал до престола с водруженной на нем чашей для причастия, которая, как маяк, высилась наверху. Золотая Дева Мария стояла, слегка склонив голову на плечо, над ней реял образ Распятого, измученного и изможденного. Себастьян видел страдание на лике Спасителя. И вдруг ощутил его сам с такой силой, что у него перехватило дыхание. По затылку у него заструился пот.

И тут появился Гонзало, ведущий под руку Нурию. На голове у нее была кружевная фата, из-под которой на лоб высовывались кудряшки. Глаза ее лучились счастьем. «Она же ничего не видит, как слепая!» – подумал Себастьян.

В тот же миг его взгляд выхватил сзади мальчика. Себастьяну почудилось в нем что-то знакомое: эти вихрастые волосы и глубоко посаженные глаза. Со своего места мальчик все время поглядывал на девочку в первом ряду. Ту самую девчонку, которую вырвало на его ботинки. Одну из Бие. В памяти медленно приотворился закрытый ящик, и Себастьян увидел себя с этим мальчиком в патио дома на калье Альгондига. Курильщик Гаррет! Гаррет, который рассказывал о Лондоне! Себастьян чуть было не захохотал в голос, когда магнитофон выключился и свадебный марш оборвался на неожиданной ноте. Заговорил священник, и Себастьян с улыбкой откинулся на спинку. Всю церемонию он время от времени посматривал на Гаррета и Юлианну, ловя взгляды, которыми они обменивались через ряды сидящих в церкви.

В этот вечер Гаррет вышел на эстраду, чтобы спеть перед ста пятьюдесятью слушателями, собравшимися под тентом. Он стоял совершенно один, в пиджаке, который более или менее сходился на нем, зато брюки оказались ему длинноваты. На него был направлен одинокий луч света. Гаррет оглядел публику, сидевшую за круглыми столиками; гости цедили вино и подбирали с тарелок остатки пиршества. В глазах светилось ожидание. Они ждут. Ждут его. Этот момент выступления Гаррет любил больше всего. Не самое исполнение, а предваряющую его тишину, ощущение власти, которое в нем таилось. У Гаррета не было аккомпаниатора – только он сам и его голос. И едва он запел, все поняли, что Гаррету никто больше не нужен. Его голос взвился в воздух и полетел легкокрылой бабочкой, слушатели положили ложки, затушили свои окурки и отставили рюмки. Высокий голос Гаррета почесывал им спину, щекотал пятки, поглаживал горло. Он пел etwas bewegt,[5] как гласило указание вверху нотного листа, – немецкие слова, непонятные ни для кого из присутствующих, включая и самого Гаррета. И, несмотря на это, его пение настраивало их на серьезный лад, наводило на добрые мысли, и когда отзвучала последняя нота, гости сначала сидели как зачарованные. Затем тишина взорвалась аплодисментами. Гаррет кланялся и улыбался, а овации все усиливались.

Когда все кончилось, Себастьян сидел в молчании. Проследив взглядом за Гарретом, он увидел, как Юлианна его обняла, прежде чем, дернув за рукав, усадить рядом с собой. Слушатели потянулись к нему, чтобы выразить свое восхищение. Себастьян переждал немного, прежде чем подойти. Засунув руки в карманы пиджака, он двинулся к столику, за которым сидели Гаррет и Юлианна.

– Давно не виделись, – сказал он, протягивая руку.

Гаррет чуть расслабил напряженно выпрямленную спину. По его взгляду было видно, что он не узнает Себастьяна.

– Вы раньше уже встречались? – спросила Юлианна.

– Да, три года тому назад, – ответил Себастьян.

Гаррет раздавил недокуренную сигарету под каблуком белой лаковой туфли. Исподлобья покосившись на Себастьяна, он окинул его подозрительным взглядом.

– И правда! – произнес он наконец. – А я тебя не узнал. Ты с тех пор вырос.

– А ты действительно хорошо поешь, – сказал Себастьян. – Я помню, как ты говорил, что станешь тенором. Среди прочих рассказов. В сущности, я должен быть благодарен тебе. Я теперь живу в Лондоне. У меня все хорошо.

– В Лондоне? – переспросил Гаррет. – И давно?

– Уже два года. И собираюсь еще там пожить, пока не надоест, – сказал Себастьян.

– Чем же ты занимаешься?

– Я фотограф.

– Господи! – воскликнул Гаррет и, кажется, погрустнел. – Это надо же!

Юлианна повернулась к Себастьяну.

– Я очень извиняюсь за ботинки! – сказала она.

– Забудь это! – сказал он, похлопав ее по плечу. – Подумаешь, пара ботинок! Можно купить новые.

Себастьян еще улыбнулся и скрылся в толпе гостей. Гаррет долго смотрел ему вслед. У него никак не укладывалось в голове, что это, оказывается, тот самый мальчик, который слушал тогда его истории. На самом деле Гаррет в то время еще ни разу не бывал в Лондоне и все просто наврал. Он только насмотрелся телевизионных репортажей из Лондона, разговаривал с людьми, которые там бывали, но ему еще ни разу не приходилось ступать на улицы Лондона. И вот Себастьян, оказывается, уже два года там живет. Теперь ему самому впору рассказывать истории! Это же надо – восемнадцать лет, и в таком костюме! Гаррету вдруг сделалось нехорошо. Он почувствовал себя обманутым. Лицо покрылось испариной.

– О чем ты думаешь? – спросила Юлианна.

Гаррет опустил глаза на свои паршивые белые туфли.

– Обо всем, чего мне еще предстоит добиться.

* * *

Весь кабинет завешан картами. В основном – большими и подробными. Пользоваться ими, держа в руках, невозможно. Стоит их развернуть, как обратно уже не сложить никакими силами. Поэтому они развешаны по стенам.

Карты вызывают у нее морскую болезнь. Так было всегда. Она не может охватить их глазами. Поэтому она садится за письменный стол и начинает работать на компьютере. Стол – папин, за ним он работает в те редкие дни, когда бывает дома. Сейчас отец в Нью-Йорке и вернется через десять дней. Она к тому времени, вероятно, уже уедет.

Иногда они встречаются с отцом в аэропортах. Их пути пересекаются во Франкфурте, в Париже или в Амстердаме. Они приземляются и летят дальше, но устраивают так, чтобы выкроить несколько часов между прилетом и отлетом. Время, которое они дарят друг другу. Родственное общение на современный манер. Ей нравится зал ожидания в Каструпе. Там стоят голубые кресла и есть бесплатный буфет. Отец и дочь перекусывают печеньем с сыром и обмениваются краткими резюме. Вокруг сидят мужчины в пиджаках, разговаривающие по мобильным телефонам и читающие «Си-эн-эн тревелер». Полы застелены коврами. В одной стене – встроенный камин. Приют для бездомных путников, путешествующих без скидок.

Когда-то, до рождения Юлианны, ее отец был учителем норвежского языка. Он пылко любил литературу, но равнодушие учеников его доконало. Тогда он взял годичный отпуск. Отец отправился в долгое путешествие, проехал на поезде через весь континент с остановками в Копенгагене и Париже и наконец очутился на средиземноморском побережье. Там он нанялся матросом на яхту, которая отправлялась в Карибское море. Андерс Бие ничего не смыслил в парусах и учился всему в пути. Он не испугался плавания в открытом море. На Тринидаде он уволился с яхты и продолжил свое странствие через южно-американский континент. Он пересек равнины Венесуэлы, бразильские джунгли, затем аргентинские пампасы. Из Буэнос-Айреса он самолетом перелетел в Лос-Анджелес и проехал через все Штаты от побережья до побережья на «форде-мустанг» цвета металлик, с конечной остановкой в Нью-Йорке. Год кончился. Андерс Бие много всего повидал. Он насытил свой голод.

За время его отсутствия интерес учеников к литературе не вырос, зато они охотно слушали рассказы о его путешествии. Все-таки проехать вот так, с рюкзаком, через всю Америку – это вам не заурядное предприятие! Андерс начал рассказывать. Он рассказывал о столовых горах, о ящерицах величиной с тарелку, о запущенных мотелях и неразмеченных дорогах. А теперь, говорил учитель Бие, откроем «Собрата» на странице девяносто три. Ученики не слушали. Они желали еще про путешествия, уточнить разные практические детали, как все это можно осуществить. Они тоже хотели путешествовать, поскорее бы только закончить осточертевшую школу! И Андерс продолжал им рассказывать, хотя у него вовсе не было в запасе такого богатства художественных средств, каким владел Олав Дуун.[6] Но решающий голос оставался за публикой, ибо наконец-то она проявила энтузиазм, о котором так мечтал Андерс. Общаясь с учениками, Андерс усвоил две вещи. Во-первых, что большая часть человеческих потребностей – выдуманная. И, во-вторых, что главный голод – это голод человеческого глаза. Вооруженный этим знанием, Андерс Бие основал в 1971 году свое издательство.

Юлианна достала заметки и погрузилась в работу. Час за часом она сидит и редактирует. Некоторые адреса не заслуживают упоминания. Другие отпали сами собой. Какое-то кафе, которое больше не существует. Переехавшая в другое место чайная. Магазин, куда перестали ходить покупатели.

Ее дело – наносить на карту все, что есть в городе. Она прочесывает улицы, что твоя туристическая полиция, следит за тем, чтобы труды отца не устаревали. Попутно Юлианна посетила множество посредственных отелей. Она спала на неудобных кроватях и мучилась, заставляя себя есть плохие обеды, чтобы с другими людьми не случилось того же, что с ней.

Но и ей случается ошибаться.

Fleur de Savanne

Париж, 1991

осмотром Парижа Юлианна уложилась в двадцать четыре часа. Она явилась в отель «Эсмеральда» с полным чемоданом платьев, списком слов, путеводителем и конструктором «Лего». Из ее номера открывался вид на Нотр-Дам и более скромную церковку Сент-Жюлиан-ле-Повр. Дело было вечером, стояло лето, и первое, о чем она позаботилась, это о том, чтобы поставить будильник на восемь утра. Наутро она пошла в собор; задрав голову посмотрела на гигантские арки под крышей, купила свечку за десять франков, сделала снимок, проехала на метро до Пляс-Пигаль, сфотографировала красную мельницу, взбежала наверх по ступеням Монмартра, поднялась к Сакре-Кёр, сделала снимок белого города, перешла через Пляс-дю-Тертр, сфотографировала художников, проехала на метро до Пер-Лашез, навестила в разных концах кладбища Моррисо-на и Пиаф, далее проследовала к стеклянной пирамиде, галопом промчалась по Лувру, то и дело поглядывая на часы, пообедала биг-маком, поднялась на Эйфелеву башню, оттуда отправилась на Елисейские Поля, где Триумфальная арка торчала одиноким зубом в зиянии проспекта, который из обители блаженных душ давно превратился в обетованную страну капиталистов, гедонистов и туристов. На обратном пути постояла на набережной и поплевала в Сену. В гостинице она заснула, раскидав в стороны руки, словно держала в каждой из них по странническому посоху.

На следующий день она стояла возле станции Сен-Жермен-ан-Ле. Поездка на метро заняла тридцать минут, то есть она заехала довольно-таки далеко от центра Парижа. Сейчас она стояла здесь с перекинутым через руку старым дедушкиным пиджаком, он снова вошел в моду спустя десять лет после дедушкиной смерти. Поднимаясь из-под земли, мимо текла человеческая река. Взгляды людей проходили сквозь Юлианну, как ветер сквозь шерстяную кудель. Она огляделась вокруг. Смотреть было особенно не на что. Парочка уличных кафе, мостовая с оживленным движением, замок с прилегающим к нему парком. Ничего особенного, но кое-что есть. Юлианна приехала во Францию с готовым набором картинок в голове, они сложились из деталей, которые она узнала из летней переписки. На картинках запечатлелись плавательные бассейны, дом, образ маленького мальчика и трех автомобилей. В своем воображении она придала определенные черты даже Жаку Жилу, который должен был ее сейчас встретить. Она вглядывалась в людскую толпу: дам в кашемировых платках и мужчин, источающих, запахи лосьонов после бритья и кофе-эспрессо. Она нетерпеливо ожидала, что сейчас один из них остановится – высокий мужчина, который разразится приветственными речами.

И вдруг перед ней возник какой-то тип в застиранных джинсах «Ливайс» и кожаной куртке с двумя отвалившимися пуговицами. Среди небритой щетины медленно расплывалась ленивая улыбка. Это было мало похоже на торжественную встречу; вид у него скорее уж был такой, как будто он между делом выскочил, чтобы сбегать в киоск за пачкой сигарет. И действительно, пожав Юлианне руку, вяло, как выжимают чайный пакетик, Жак Жилу, волоча за собой ее набитый до отказа чемодан, остановился и, устремив взгляд на полупорнографический журнал, купил пачку «Мальборо». Не успели они еще миновать замок, как он уже закурил первую сигарету. Машина быстро катила, ловко сворачивая с одной полосы движения на другую.

– Ты куришь? – спросил месье Жилу.

– Нет, – ответила Юлианна.

– Это хорошо, – сказал он. – Одиль будет довольна.

Месье Жилу стряхивал пепел на пол. Немного пепла упало на рычаг переключения передач.

– Скажи, ты любишь лошадей? – спросил он.

– Вообще-то нет, – ответила Юлианна. – Наверное, это глупо.

– Не имеет значения. Тебе же не лошадей пасти. И знаешь, что я тебе скажу, – месье Жилу взмахнул сигаретой, как дирижерской палочкой, – за ребятишками смотреть гораздо труднее.

Юлианна кивнула и схватилась за ручку дверцы. Она уже чувствовала поднимающуюся тошноту от сигаретного дыма и тряской езды. За стеклом по обе стороны от дороги сплошной стеной тянулся лес. Она нетерпеливо высматривала, когда наконец покажется дом, вилла с садом и бассейном, в которой проживало семейство Жилу. Декорация сказочного спектакля. Воображаемая картинка. Она подумала, долго ли еще ехать, но не посмела задать вопрос. От нерешительности и нехватки необходимых французских слов.

Жак Жилу был двукратным чемпионом Европы по скачкам с препятствиями. На чемпионские деньги он открыл школу верховой езды и, купив двух премированных жеребцов, занялся коннозаводческой деятельностью. Кроме того, значительная сумма была вложена в содержание виллы стоимостью три миллиона франков, расположенной в глубине лесных владений «короля-солнце». Вилла была не видна с дороги, на въезде стоял только почтовый ящик, а за воротами начиналась узкая каштановая аллея. Дом стоял в конце аллеи. Увитые плющом стены и высокая, отливающая медью крыша скорее напоминали не помещичий дом, а средиземноморские строения. Издали он производил великолепное впечатление, не в последнюю очередь благодаря выложенной каменными плитами площадке перед подъездом и аккуратному саду. Вблизи становились заметны следы упадка, элегантный фасад местами облупился и покрылся трещинами. Парадная дверь была из цельного дерева, но ею, очевидно, редко пользовались. Месье Жилу повел Юлианну через сад. Вдоль дома тянулась узкая терраска, выложенная плиткой, кое-где заросшая мхом. Здесь, опершись на перила, их ожидала хозяйка, Одиль Жилу. Коротко стриженные черные волосы едва прикрывали ей уши. Маленькая, стройная женщина встретила их сдержанной улыбкой. Она приветствовала их появление заученными жестами, которые говорили о том, что Юлианна была не первой няней в этом доме. В комнате на третьем этаже, выходившей окнами на собачью площадку, по которой бегал щенок непонятной породы, до Юлианны уже успел пожить целый ряд молодых иностранок, приезжавших в качестве помощниц, так называемых au pair. Вид комнаты тоже не соответствовал мысленным представлениям Юлианны. Обставлена она была скудно: узенькая кровать, письменный стол, зеркало. На стене не было картинок, на окнах отсутствовали занавески. Рядом находилась детская, где жил мальчик. Ребенок уже спал.

За окном начинало темнеть. Лес придвинулся ближе. Ужин был накрыт на террасе, он состоял из пирога и красного вина без этикетки. Юлианна вдруг почувствовала, что ей трудно глотать. Она еще не отошла после того, как ее укачало в машине, голова кружилась, ее одолевало непривычное чувство тревоги. Месье Жилу не переставая смолил сигареты. Покосившись на него, мадам Жилу спросила Юлианну, не подвержена ли она тоже этой вредной привычке. Юлианна помотала головой, радуясь, что может дать удовлетворительный ответ. Месье Жилу что-то буркнул и продолжал сосать сигарету, как будто не слышал ни слова из сказанного.

– Скажи, Юлианна, – заговорила мадам Жилу, предложив ей добавки, – у тебя есть опыт работы с детьми?

– Честно говоря, нет, – призналась Юлианна. – Но я надеюсь, что сумею научиться.

– А братья и сестры у тебя есть?

Юлианна только потрясла головой.

– Ну, ничего! – сказала мадам Жилу. – Гийом – мальчик спокойный. С ним не будет больших проблем. Хотя тут никогда не знаешь заранее. Я рада, что ты откликнулась на наше объявление, мы в первый раз обратились в норвежскую газету. Раньше мы обыкновенно действовали через агентства, несколько раз нам очень не повезло. Никогда, знаешь ли, неизвестно, кого тебе пришлют.

Юлианна кивала, отхлебывала маленькими глоточками вино и думала только, как бы удержать на месте съеденное, которое никак не хотело оставаться в желудке. Вечер был прохладный. В траве шелестело. Юлианна всматривалась в хмуро темневшую чащу. Что за ней таится – золото? Сказочное волшебство? Она взяла добавки и, давясь, с вежливой улыбкой проглотила еще порцию.

При дневном свете все вокруг показалось ей приятнее. Плавательный бассейн, окруженный каймой высоких желтых цветов, засверкал голубизной. Всю первую неделю, пока мальчик не начал ездить в детский сад, она проводила утренние часы на берегу, сидя в шезлонге с книжкой. Гийом Жилу оказался пугливым мальчуганом с непомерно большой головой. Подернутые влагой глаза. Короткая челка. Ночью он мочился в кровати, днем следил за собой, и все было в порядке. С Юлианной ребенок держался молчком и только подозрительно на нее поглядывал. Когда он наконец, осмелев, решился открыть рот, то все равно говорил мало и неразборчиво. Слова у него склеивались в кашу, как пластилин, из которого он лепил, в результате получалось что-то бесформенное и непонятное. Обыкновенно он сидел на краю бассейна с конструктором «Лего», собирая из пластиковых деталек города и кубистские ландшафты. Временами он тихонько мурлыкал какую-нибудь песенку. Юлианна говорила себе, что надо бы с ним поиграть, войти в тот воображаемый мир, в котором он так часто замыкается. Но так и не решилась. Она сделала открытие, что с ребенком становится вдруг неуклюжей; оказывается, это невероятно трудно – просто играть. «Ну и что!» – думала Юлианна. Ей девятнадцать лет, ей не до фантазий. Тогда она решила оставить его в покое и вновь вернулась к новеллам Флобера, подчеркивая в них непонятные слова. Через год, вернувшись в Норвегию, ей предстоит пройти вводный курс французского; возможно, французский станет ее основной специальностью. Юлианна приехала во Францию, чтобы учиться. Она тратила свое время на зубрежку слов и грамматических времен, а после обеда смотрела с мальчиком видеофильмы; из французских мультиков можно было извлечь для себя много полезного. Гийом усаживался в одном углу дивана, Юлианна – в другом. Они снова и снова просматривали одни и те же фильмы, пока Юлианна не выучила все слова наизусть, а пленка не начала сипеть.

Все, что есть нового, это, кажется, вот: вилла семьи Жилу, сад семьи Жилу, три машины семьи Жилу. День для Юлианны начинался с одевания мальчика в вельветовые штанишки и свитерки с аппликациями. Гийом устало позволял себя одевать и не сопротивлялся, он вставал и поднимал руки над головой. Каждое утро ему разрешалось посмотреть десятиминутный мультик, а Юлианна подставляла ему кружку с молоком и тарелку детского завтрака. Затем – следила, чтобы он почистил зубы и помогала натянуть верхнюю одежду.

– Какие ботинки? – спросил он ее в первое утро.

– Что?

– Сапожки или обычные?

Юлианна поглядела на затянутое тучами небо, но оно не подсказало ей, будет ли сегодня дождик.

– Ну, а ты как думаешь?

– Я не могу думать, – ответил Гийом. – Это ты должна знать. Разве твоя мама не говорила тебе, какие ботинки надо надеть?

– Нет, – сказала Юлианна. – И, может быть, зря, потому что я часто ходила с мокрыми ногами.

В этот миг сквозь тучи проглянул солнечный луч, окрасив обои на стенах в желтоватый тон.

– Наверное, сегодня обычные, – пробормотала Юлианна.

Они шли в конец аллеи и там ждали автобуса. Юлианна на всякий случай держала его за руку, если вдруг проедет машина. Пальчики ребенка были мягкие и вялые. Оба почти не разговаривали. Иногда он махал ей из автобуса. Несколько раз даже улыбнулся. Юлианна тоже махала и шла назад в дом. Подняв голову, она смотрела вверх, стараясь сквозь листву каштанов разглядеть кусочек голубого неба.

С утра она отправлялась в магазин. Она думала, что будет ходить с длинным батоном под мышкой из одной маленькой лавки в другую и покупать продукты у продавцов, одетых в странные шапочки. Но оказалось, что семейство Жилу не пользуется таким устарелым способом, они закупали все в огромном супермаркете, расположенном в совсем уж гигантском торговом центре, и булку там продавали уже нарезанную, а хранить ее можно было потом чуть ли не целую неделю. Торговый центр стал для Юлианны целью ее ежедневных прогулок, это было строение в стиле Диснейленда, увешанное по фасаду крикливой рекламой, как холодильник наклейками на магнитах. У входа сновали люди, толкающие перед собой непослушные магазинные тележки, которые все время норовили свернуть не в ту сторону. Ровный ручеек покупателей втекал в автоматические двери, и вместе с его потоком туда устремлялась и Юлианна со списком, который ей вручала Одиль. Очень скоро эти походы превратились в привычную рутину; толкая перед собой тележку, она обходила полки с товарами и брала пакеты почти не глядя. Там были упаковки йогурта по шесть стаканчиков, с добавками на все вкусы, порционные пакетики сыра, кофе в вакуумных пакетах, развешанная и упакованная зелень и всякая хозяйственная мелочь, которую надо было купить на оставшиеся деньги. Здесь не было никаких уличных кафе, одна только стойка, в точности слизанная с американского образца. На парковке стоял уличный торговец, продававший бельгийские вафли. Юлианна обычно останавливалась возле него, чтобы купить себе вафлю и перекинуться с продавцом парой слов. Продавец так щедро поливал ее вафлю шоколадом, что тот стекал через край и Юлианне приходилось есть, стоя внаклонку. С этим человеком они вели недолгие беседы о погоде и забастовках, она с трудом подбирала слова, убеждаясь на собственном опыте, что человек, изучающий иностранный язык, неизбежно оказывается перед окружающими в роли полного идиота. Она еще не начала ходить на курсы, но была уверена, что, когда начнутся занятия, мадам Жилу выскажет ей по этому поводу много теплых слов. Облизав пальцы, она ставила в машину продуктовые пакеты и отправлялась назад на семейном «Пежо-205» такой старой модели, что у него не было даже гидравлического привода; когда-то эта машина, вероятно, была белого цвета.

На двухчасовой обеденный перерыв мадам Жилу приходила домой всегда с большой пачкой бухгалтерских книг, в глазах у нее было такое загнанное выражение, как будто на ней висел годовой отчет. Мадам Жилу вела бухгалтерию школы верховой езды, это семейное предприятие приносило супругам много славы, но в остальном почти ничего. Еду готовила Юлианна, но завершающие штрихи делала мадам Жилу. Кажется, это помогало ей немного успокоиться. Они садились за стол в летней столовой, куда сквозь широкие окна, затененные побегами плюща, не проникало солнце. Вместо потолка над головой голубело небо. У Гийома, как правило, не было аппетита.

– Давай ешь, – уговаривала Юлианна. – Тогда вырастешь большой.

– Такой большой, как ты? – спросил мальчик.

Мадам Жилу позволила себе хохотнуть:

– Нет, таким большим ты не вырастешь.

Ее слова сухими комочками рассыпались по столу. Мадам Жилу поднялась. Отставив тарелку, она подхватила под мышку бухгалтерские книги.

– Мадам Жилу, – робко заговорила Юлианна. – Я хотела спросить, знаете ли вы, когда начнутся занятия по французскому языку. Ведь все девушки, которые устраиваются работать за границей как au pair, ходят на курсы, правда же?

– Вот как? Впервые слышу. Странный, по-моему, порядок! Откуда ты возьмешь время, чтобы ходить на курсы, когда ты должна работать у нас полный рабочий день?

– Это всего лишь несколько часов в неделю. Кажется, с шести часов вечера.

– Гийом ложится спать только в восемь.

– Да, я знаю, – сказала Юлианна.

Воцарилось молчание. Обе глядели друг на друга. Мадам Жилу стояла, зажав под мышкой бухгалтерские книги. Книги были тяжелые. Она подставила бедро.

– В таком случае, устраивайся сама как знаешь, – подвела черту хозяйка.

Юлианна кивнула и принялась убирать со стола, за мадам Жилу захлопнулась дверь. Гийом залез на диван смотреть телевизор и вскоре погрузился в то, что там показывали. Юлианна включила стиральную машину и в раздумье остановилась перед телефоном. Телефонная книга лежала рядом. Она открыла страницу с номерами языковых курсов и отыскала курсы на улице Дюкастель. Позвонить или нет? Ведь ей же это, кажется, нужно. Она медленно сняла телефонную трубку и послушала гудок. В справочнике перед глазами четко стоял нужный номер. Она немного постояла с трубкой в руке, затем положила ее и направилась в гостиную.

По вечерам она ужинала с месье и мадам Жилу в летней столовой. За стеклянными стенами сгущалась тьма. На свет летели мошки. Супруги тихо переговаривались, Юлианна сидела молча. За едой они редко к ней обращались с какими-нибудь словами, между репликами возникали паузы. Как правило, речь шла о работе. Иногда заговаривали о сыне. О нем говорила в основном мадам Жилу, месье бурчал в ответ что-то нечленораздельное с набитым ртом. Поев, он тотчас же отодвигал от себя тарелку, закуривал сигарету и с повеселевшим лицом откидывался на спинку стула, как будто еда была для него каким-то надоевшим ритуалом. На этой стадии месье Жилу обыкновенно оборачивался к Юлианне. Он улыбнулся ей вяло, но добродушно, и потушил сигарету о край тарелки.

– В Норвегии-то у тебя есть дружок? Скучает небось там по тебе? – спросил месье Жилу, посмеиваясь.

Юлианна чуть мотнула головой.

– Ну и не беда! – продолжал господин Жилу. – Найдешь себе дружка и тут. Нельзя же все дома сидеть, пора, как говорится, и перышки расправить. Ты в первый раз попала во Францию?

– Да, – ответила Юлианна. – Но я читала книжки на французском. И видела фильмы. А еще отец мне много рассказывал. Он то и дело сюда ездит.

– Да ну! – воскликнул месье Жилу с таким видом, как будто его это очень развеселило. – По-моему, ты уже гораздо лучше говоришь по-французски. Просто даже очень хорошо. И где же ты училась языку? В школе, наверное. Ты хорошо училась? У тебя были хорошие отметки?

– Да, в общем, неплохие.

– Ишь ты – неплохие! Я думаю, ты была первой ученицей в классе. Разве нет? Была ты первой?

– Иногда.

– Ну, вот видишь!

Господин Жилу похохатывал, и его смешки ясно говорили о том, что сам-то он был сделан совсем из другого теста. Его жена молчала, словно набрав в рот воды. Очевидно, она прислушивалась к их разговору, так как не сводила с обоих напряженного взгляда, но лицо ее при этом оставалось неподвижным, как маска. Господин Жилу удобно вытянул ноги, продолжая курить и расспрашивать Юлианну. Она покорно терпела, всегда с улыбкой, с одной и той же улыбкой. Это повторялось после каждой трапезы. И она каждый раз оставалась сидеть за столом, пока не встанет господин Жилу.

Как-то раз в октябре, незадолго до возвращения Гийома из детского сада, Юлианна сворачивала носочки – маленькие детские носочки с разноцветными рисунками. Она выглянула в окно на собачий дворик, там скулил щенок. Как и Юлианна, он чувствовал, что скоро пойдет дождь. Пауки тоже это почувствовали и поползли прятаться в шкаф с кухонной посудой, чтобы залезть там на свою паутину. Принявшись готовить ланч, Юлианна вдруг вспомнила, что выбрала сегодня «обыкновенные» башмаки, а не сапожки. Скоро явился Гийом в насквозь промокших ботиночках. Разувая сына, мадам Жилу поджимала губы еще сильней, чем всегда.

– Ты что, не видела прогноз погоды? – спросила она.

– Обещали, что будет без осадков, – сказала Юлианна.

Мадам Жилу ничего не ответила. Она достала из корзинки с бельем сухие носки и надела на ножки мальчику. И тут как раз зазвонил телефон. Юлианна сбивала белки и не слышала, что говорят за дверью. Только сунув суфле в духовку, она пошла в комнату, чтобы накрыть на стол. Мадам Жилу сидела на диване, держась за голову. Казалось, она напряженно о чем-то думает, вернее, что она очень переживает. Юлианна замерла на пороге. Мадам Жилу подняла голову.

– Звонила уборщица, – сообщила она. – Сказала, что завтра не придет.

– А что случилось? – спросила Юлианна.

– У нее грипп. Сейчас как раз бродит какая-то инфекция. Господи! С одной стороны, конечно же, лучше, чтобы она не приходила. Но кто будет мыть полы? Придется мне самой. А у меня просто нет ни минуты времени. В выходные я могла бы как-то успеть, но в субботу мы приглашены на свадьбу.

Юлианна подумала и кивнула. Подойдя ближе, она сказала:

– Я могу вымыть полы. Я вполне с этим справлюсь.

Мадам Жилу опустила прижатую ко лбу ладонь и заулыбалась как-то очень уж неожиданно. Улыбка была такая широкая и довольная, как будто ее только что приласкали.

– Знаешь, в первый год, когда родился Гийом, я думала, что сойду с ума, – сказала она. – Тогда я, как сейчас, уже работала в школе верховой езды, и у нас не было денег нанять кого-то. Я кормила грудью. Меняла пеленки. Мыла полы во всем доме и вела бухгалтерские книги. Кончилось тем, что я совсем вымоталась. Крутилась, как заведенная, и ничего не успевала. – Мадам Жилу откинулась на спинку дивана. – Месье Жилу не очень-то ловкий с детьми, – продолжала она. – Ты и сама, наверное, заметила. – Тут мадам Жилу опять улыбнулась, на этот раз слабой и безнадежной улыбкой. – А знаешь, я ведь тоже когда-то жила за границей как au pair!.

– Неужели?

Мадам Жилу кивнула:

– Я поехала в Англию, когда мне было девятнадцать. Провела там целый год. Работала няней, точно так же, как ты. Смотрела за двумя ребятишками. Я решила тогда, что надо выучить английский. Что-то там я немножко выучила. А теперь уже почти все забыла. Давно это было. – Она помолчала немного, снова засмеялась. – Вместо английского я стала учить бухгалтерский учет. А потом занялась лошадьми. Так я и познакомилась с Жаком. Ну а с тех пор так и живу.

Она встала и расправила примятые брюки. Юлианна вынула столовые приборы и повернулась, чтобы идти. Госпожа Жилу положила ей руку на плечо и, заглянув в глаза, тепло сказала:

– Спасибо тебе, что выручаешь меня. Хочешь поехать с нами в субботу на свадьбу? Мне кажется, там будет весело. И потом, кто знает? Вдруг ты кого-нибудь встретишь?

У Юлианны задрожали губы. Кровь бросилась ей в лицо. Она подумала, что доброе слово потрясает сильнее, чем если бы тебя ударили.

– Спасибо, – промолвила она осипшим голосом. – Я с удовольствием.

– Ну, вот и хорошо, – кивнула мадам Жилу. – А подходящее платье у тебя есть?

– Думаю, найдется.

– Если захочешь, можешь взять у меня что-нибудь из украшений. Мы потом вместе посмотрим и что-нибудь подберем.

Она похлопала Юлианну по плечу и пошла на кухню. Юлианна так и осталась стоять в гостиной с полными руками ножей и вилок. Голова шла кругом от нахлынувших мыслей. Она поедет в гости! На праздник! Это не просто событие, а настоящая победа! Она принялась накрывать на стол, на лице ее бродила улыбка. Только спустя некоторое время ей вспомнились слова мадам Жилу: «Сил моих не хватило». Но по-французски это звучало не так, и перевести было невозможно. При переводе менялся смысл, там был совсем другой оттенок: «Je n'arrivais pas». Наверное – «как я ни билась, ничего не вышло».

Накануне поездки на свадьбу ей не спалось. Ночные часы прошли тягучим медленным вальсом, отзвуки которого продолжали звучать в ушах до рассвета. Она встала рано и долго мылась под душем, побрила ноги и выщипала себе брови. Затем нанесла косметику. Она долго стояла перед зеркалом, всматриваясь в свое лицо, стараясь разглядеть результат своих стараний – хоть намек на задуманное волшебное превращение. Волосы затянуты на затылке. Губы ярко накрашены. Живот убрался, подтянутый плотными колготками. Туфли прибавили ей росту, они были неудобны, зато смотрелись красиво. Постояв перед зеркалом, она взяла наконец сумочку и спустилась вниз.

В гостиной сидел господин Жилу и курил сигарету. На нем был смокинг и лаковые башмаки. При виде Юлианны он так и расцвел улыбкой.

– Гляньте, гляньте! – весело воскликнул он. – Какая наша барышня сегодня красавица!

– Спасибо, – промямлила Юлианна и присела на стул.

Мадам Жилу стояла у него за спиной. На ней было красное платье. При каждом движении юбка взметалась, как мулета тореадора. Тонкие каблучки глубоко вонзились в ковер. Хозяйка встретила Юлианну широкой улыбкой, но, как только прозвучал комплимент господина Жилу, улыбка замерла на ее устах. Взгляд мадам Жилу стал жестче, и улыбка совсем пропала. Мадам Жилу была занята Гийомом. Одиль пыталась натянуть на него нарядную рубашку. Это оказалось непростой задачей, так как мальчик все время вертелся и выворачивался.

– Хочу Юлианну! – кричал ребенок. – Хочу, чтобы меня одевала Юлианна.

– Перестань скандалить! – потребовала мадам Жилу.

– Юлианна-а-а-а-а-а! – еще пуще завопил Гийом.

Юлианна встала со стула и направилась к мальчику. Он вырвался от матери и, уцепившись за няню обеими ручонками, прижался головкой к ее коленям.

– Ну, все! Некогда тут с тобой возиться, – сказала мадам Жилу. – Пора уже ехать. Венчание начнется ровно в два.

– Но ведь Гийом еще не одет, – сказала Юлианна.

– Да, не одет, – заявила мадам Жилу. – И от тебя что-то не видно было помощи.

– Я думала, вы сами его оденете.

– А у меня, как видишь, ничего не получается. Жак, нам пора! Ты идешь?

Месье Жилу медленно поднялся с кресла. Он бросил взгляд на Юлианну и виновато улыбнулся. Юлианна остолбенела, не в силах произнести ни слова.

– Ну, что ты смотришь, как будто слов не понимаешь, – сказала мадам Жилу. – Ты же видишь, он не хочет ехать.

– Но, может быть, Юлианна хочет, – вклинился господин Жилу.

– А кто же тогда останется смотреть за Гийомом?

Господин Жилу снова пожал плечами:

– За час ты, наверное, как-нибудь с ним управишься, верно? Мы вернемся и заберем вас после венчания. Правда же, Одиль?

– Ну да, ну да, – рассеянно бросила мадам Жилу. – А сейчас нам пора ехать.

Она взяла сумочку и накинула на плечи шаль. Месье Жилу взял со столика ключи от машины, и они ушли. Юлианна осталась, глядя в окно, как они удаляются по садовой дорожке. Ветер трепал юбку мадам Жилу, приоткрывая ее стройные щиколотки. Небо было совсем белесое. По нему тянулась стая перелетных птиц. Юлианна одела Гийома. На это потребовалось не больше пяти минут. Тогда они сели и стали ждать.

Супруги не вернулись, как было условлено, в три часа. Не вернулись они и в четыре, и в пять. Юлианна ждала с Гийомом в гостиной. Ему надоело сидеть нарядно одетым, и к шести часам она переодела его в пижамку. Подождав еще немного, пошла и переоделась сама. Потом она пела Гийому песенки, пока он не заснул. Она пела ему норвежские колыбельные, потому что французских не знала. «Отчалит корабль» она пела ему уже столько раз, что он тоже запомнил слова. Мальчик ей подпевал, хотя и не понимал, о чем песня, а там корабль уходил в море, и пелось про слезы и разлуку. Потом мальчик уснул.

Юлианна сидела в гостиной и смотрела на сад. Бассейн был накрыт брезентом. Желтые цветы побурели. Лес был окутан пеленой тумана, легкой и белой, как фата невесты. Все очертания быстро исчезли, поглощенные темнотой. Было уже поздно, когда она услышала шум подъезжающего автомобиля. В саду показалась идущая к дому мадам Жилу. Ветер дул ей навстречу, и она шла, нагнув голову и кутаясь в шаль. Зайдя в дом, она тотчас же скинула туфли. И вот уже она подошла и остановилась перед Юлианной, не говоря ни слова. Одной рукой она упиралась в бок. Глаза чернели, как окна в заброшенном доме. Наконец губы приоткрылись, приготовившись произнести какие-то слова. Юлианна подумала: «Ну вот. Сейчас она скажет, и все будет опять хорошо. Два слова сожаления, и больше мне ничего не нужно».

– Я решила с сегодняшнего дня отказаться от уборщицы, – объявила мадам Жилу. – Отныне я поручаю эту работу тебе. Нечего тут ворон считать.

Юлианна ничего не ответила. Она сидела на диване и молчала. Глаза защипало. В желудке стало тяжело, как будто туда опустился булыжник.

– Ну, ты слышала? – спросила мадам Жилу. – Усвоила, что я сказала?

Юлианна кивнула. Она не отводила взгляда от потухшего экрана телевизора. Мадам Жилу удалилась в спальню. Едва она ушла, как с веранды в комнату зашел месье Жилу. Он огляделся вокруг в поисках пепельницы, его взгляд мельком остановился на темной фигуре в углу дивана. Он приоткрыл было рот, словно собирался что-то сказать, но, не произнеся ни слова, засунул в него сигарету. Негромко буркнув что-то, он скрылся. Юлианна поднялась в свою комнату, надела пижаму и натянула на застывшие ноги носки. Ее знобило. Булыжник рос и ворочался, болело уже не переставая. Сегодня она потерпела поражение. В чем именно, она не отдавала себе отчета, но что-то определенно случилось. И Юлианна подумала, что плохо справлялась со своими обязанностями, надо было лучше работать, надо больше стараться. Эти мысли долго не давали ей уснуть.

Юлианна стала заполнять время едой. В супермаркете она знакомилась со все новыми продуктами, которые привлекали ее взгляд. Вот, например, белый сыр, который оказался вовсе не сыром, а одной из разновидностей густого йогурта. Затем темный шоколадный мусс с вишенкой в серединке, украшенный каплей крема. Он продавался упаковками по четыре стаканчика. Затем плавленый сыр со смешным названием «Веселая коровка», который, по-видимому, хорошо поднимал настроение. Из всех продуктов она отдавала предпочтение мягким, они словно ласкали язык. В перерывах между едой ей не хватало этой ласки, хотя съеденная пища откладывалась на теле подушечками и жировыми складками. Складки маленькие, но вполне отчетливые. Она со стыдом и чувством безнадежности отмечала их появление. А душа делалась все ранимее. Чуть что, сразу же проступали слезы; для этого довольно было легкой заминки: она плакала оттого, что не могла закончить начатую фразу, или оттого, что не получилось и село суфле, оттого, что упала, сбитая с ног своим воспитанником. Но, невзирая ни на что, Юлианна продолжала трудиться до седьмого пота, как спортсменка, собирающаяся завоевать золотую медаль. Мадам Жилу видела ее усердие и подбрасывала ей все новые задания, но Юлианна никогда не жаловалась. Наедине с собой она плакала, сопровождая слезы горькими, тяжкими рыданиями. А наутро вновь натягивала на лицо улыбку, скрывая под радостной маской малейший намек на уныние. Когда ей звонили родители, а это происходило регулярно раз в неделю, они слышали от нее один и тот же ответ: знание французского прирастает не по дням, а по часам, мальчик – прелесть, а вилла семейства Жилу просто гигантская и ужасно дорогая.

Как-то раз под вечер она отправилась с месье Жилу в школу верховой езды. Мальчику скоро должно было исполниться четыре года, и месье Жилу решил, что ему пора привыкать к седлу. Конюшня находилась в глубине Сен-Жерменского леса, где по всем направлениям протянулись Дорожки для верховой езды и земля была усеяна круглыми отпечатками подков. Жак Жилу расхаживал в середине утрамбованной площадки, наблюдая, как его ученики прыгают через барьеры, высоту которых он то и дело увеличивал. Он только выпаливал короткие маршальские команды, изредка перемежая их скупой похвалой. Временами он направлялся к какой-нибудь ученице и, скрыв лицо за высоко поднятым воротником непромокаемой куртки, останавливался возле нее на пару слов, рассеянно задерживая ладонь на тонкой щиколотке, а то и на тугой дамской ляжке. На малом манеже, расположенном рядом с большим, наматывал крути Жилу-младший. Он крепко держался руками за седло, а одна из девушек, служивших на конюшне, водила под уздцы его пони. Голова Гийома качалась, как маятник, словно там внутри разладился какой-то механизм. Вид у него был довольно скучающий, ему было совсем не интересно ездить не взад или вперед, а все время по кругу. Юлианна смотрела, стоя у загородки. Месье Жилу неторопливо направился к ней. Подойдя к девушке, он похлопал ее по плечу.

– Ну что? – спросил он, закуривая новую сигарету. – Не хочешь тоже попробовать?

– Нет, наверное, – сказала Юлианна. – Я никогда не ездила верхом.

– Этому легко научиться.

– Нет, спасибо.

Внезапно посерьезнев, месье Жилу оперся рукой на ограду.

– Слушай» – начал он, выпустив изо рта струйку дыма. – Я не говорю, что ты во что бы то ни стало должна научиться верховой езде. Речь не о том. Понимаешь, у меня через пять минут начинает занятия взрослая группа. Они все будут учиться с нуля, и большинство участников как раз твои сверстники. Тебе нужны друзья, ведь так? Ведь ты очумеваешь от тоски. Я же не слепой! Так почему бы тебе не попробовать?

Он посмотрел на нее, улыбаясь ободряющей улыбкой, примерно так, как она смотрела на Гийома, когда уговаривала его покушать. Юлианна невольно расхохоталась. Чувствуя, что сдается, она кивнула:

– У меня нет костюма для верховой езды.

– Что-нибудь сообразим. А ну, пошли!

Он отправился с ней в контору, где корпела над бухгалтерскими книгами мадам Жилу. Она едва взглянула на них. Господин Жилу остановился на пороге, явно несколько раздраженный.

– Скажи, у тебя найдутся для нее лишние брюки для верховой езды? – спросил месье Жилу. – Я подумал, пускай она тоже попробует поучиться ездить верхом.

Мадам Жилу вздернула бровь:

– Мои брюки будут ей слишком малы. Ты же видишь, какое у нее плотное сложение. Нет уж, дай ей тогда свои. Выбери самые большие.

Юлианна слушала, стоя за дверью. Желудок болезненно сжался. Взглянув в сторону манежа она увидела там группу молодежи, занятую разминкой. Непохоже было, что это – начинающие. Ей показалось, что они уже привыкли обращаться с лошадью. Юлианна с ужасом смотрела на здоровенных животных, на тяжелые копыта, месившие мягкую землю.

– Мне что-то не хочется, – произнесла она тихо. Она подошла и тоже остановилась на пороге.

В ответ на ее слова мадам Жилу звонко рассмеялась.

– Как мило! – воскликнула она. – Мне кажется, она испугалась.

Месье Жилу бросил на жену встревоженный взгляд.

– Ты же не боишься? Ведь правда? – спросил он Юлианну.

– Немножко боюсь, – ответила та.

– Ну ладно, – сказал он. – Не буду тебя принуждать.

Они вышли и побрели обратно. Оба молчали. Юлианна остановилась возле малого манежа и смотрела на Гийома, он уже скакал рысью. Мальчик так трясся в седле, что, глядя на него, ей сделалось дурно. Месье Жилу остановился вместе с ней и, казалось, не собирался уходить. Юлианна опустила глаза и увидела свои ляжки. Затем перевела взгляд на месье Жилу. Даже он был стройнее ее. Она рядом с ним высилась каким-то нордическим бастионом. Не человеческое тело, а крепость! От этой мысли она снова почувствовала голод. Ей очень хотелось что-нибудь съесть. Она подняла взгляд и увидела, что господин Жилу рассматривает ее. Он глядел на нее и улыбался.

– Думаю, что сегодня тебе на оставшуюся часть дня нужно взять выходной, – сказал он. – Съезди куда-нибудь погулять. Осмотрись в городе.

Юлианна взглянула на него с удивлением:

– А как же Гийом?

– Поручу присмотреть за ним кому-нибудь из девушек, которые работают на конюшне.

Он дружески подтолкнул ее туда, где стояла машина. Юлианна нерешительно двинулась к ней, открыла и села на сиденье. Затем поглядела в сторону конторы. Может быть, она поступает нехорошо? Проявляет непослушание? Месье Жилу по-прежнему улыбался. Он энергично помахал ей рукой. Нет, месье Жилу сам разрешил. Юлианна перевела взгляд на ключ и осторожно вставила его в зажигание. Затем развернулась и поехала в сторону Парижа.

Она ведь приехала затем, чтобы посмотреть Париж. Не какой-то сонный городишко за третьей излучиной Сены, а одиннадцатимиллионную столицу, чей пульс бьется мощно и где по уличным артериям текут толпы населения. Юлианна постояла перед собором Парижской Богоматери, лицом к лицу с живущим кипучей жизнью городом. Ощущение было почти болезненное. По достопримечательностям у нее уже все отработано, они сфотографированы и отмечены крестиками. Конечно, осталось еще много других, но последнее издание «Путеводителя», написанного ее отцом, лежит у нее в комнате, на вилле месье и мадам Жилу. У Юлианны нет с собой ни карты, ни описаний. Поэтому она пустилась бродить куда глаза глядят. Она шла по набережным, окаймленным голыми деревьями, черневшими в мягком свете, мимо терпеливо ждущих продавцов, достающих из зеленых ящиков подержанные книжки, захватанные чужими пальцами и надписанные фамилиями исчезнувших владельцев. Она провожала взглядом проплывающие катера, за которыми расходилась водяная дорожка. Плеск набегающих волн отдавался под мостами тихим вздохом. Через дорогу от набережной располагались уличные кафе под красными маркизами, неотличимо похожие одно на другое, потому что в этом городе все столики кафе были круглыми, все стулья – с плетеными пластиковыми спинками, все музыканты играли одни и те же мелодии, а дамы вышагивали по тротуару, как на подиуме. Все это Юлианна уже видела раньше. Она видела это уже задолго до прибытия в аэропорт «Шарль де Голль», задолго до того, как в день приезда отметилась у стойки портье и получила номер в отеле «Эсмеральда». Из года в год от отца приходили открытки и крупнотиражные проспекты с теми же видами. По примеру отца Юлианна тоже запаслась целой стопкой открыток и теперь села с ними в кафе. Там она занялась сочинением бодрых весточек, с краткими отчетами о своей жизни и изложением дальнейших планов. Реальная жизнь таит зародыш художественного сочинения, а в таком ракурсе даже грустные вещи выглядят чем-то приятным. До сих пор она ни разу никому не писала. Да и о чем было рассказывать? О долгих часах, проведенных в домашней работе? О своих неудачах и обидах? О том, как она все время делает грамматические ошибки? Только сейчас она смогла сесть за письма. В открытках не сообщают о поражениях. В открытках пишется о том, как все у тебя здорово. Открытки – это большие барабаны, это фанфары, которые должны вызывать зависть и тоску по дальним странам. Юлианна написала шесть открыток и отправила их в тот же день.

Часов в девять она пустилась в обратный путь. Было уже темно, и дорожные знаки блестели в свете фар четырехугольными лунами. Юлианна не очень хорошо запомнила дорогу. Поэтому она изрядно поколесила по Парижу, высматривая указатели на Сен-Жермен-ан-Лэ. Наконец она остановилась у бензозаправки, чтобы спросить, как ей туда доехать, и только тогда выбралась за город.

Она сильно припозднилась. Было уже десять часов. Потом стрелки подобрались к одиннадцати. И вот уже половина двенадцатого. Когда она приехала, в окнах было черным-черно. Фонарь на крыльце тоже был потушен. В доме все спали. Юлианна подошла к двери и начала тыкать ключом в замочную скважину, ключ никак не хотел в нее влезать. Изнутри что-то мешало. Там был вставлен другой ключ. Должно быть, его там забыли. Конечно, забыли, что еще может быть! Ведь так же? Тут пошел дождь. Во дворе заскулил пес. Задрав кверху морду, он беспокойно бегал по двору. Юлианна достала другой ключ, которым пользовалась, когда ходила кормить собаку. Она отперла замок, вошла во двор и захлопнула за собой калитку. Пес умолк, перестал носиться и замер, глядя на нее. Дождь усилился и струился в темноте, поливая землю. Собака уплелась в дальний конец дворика и улеглась под навесом. Юлианна пошла за ней, земля там еще не промокла. Собака тихонько поскуливала. Юлианне послышалось, что на втором этаже кто-то плачет. Где-то за занавесками кто-то приглушенно рыдал. Собака подползла к Юлианне. Юлианна протянула руку, почесала ее за ухом, потом заползла поглубже под навес и легла, прижавшись к сырой собачьей шкуре.

Проснулась она, когда было уже светло. На жесткой земле она так отлежала себе спину, что было не разогнуться. Она медленно поднялась, отперла калитку, вышла из собачьего дворика и направилась к кухонной двери. Там было не заперто. Она вошла в дом. Мадам Жилу убирала посуду после завтрака. Она молча обернулась и посмотрела на Юлианну. На секунду обе замерли в безмолвной тишине. Не слышно было ни звука: не звякнула ни одна чашка, не скрипнула ни одна дверца. Мадам Жилу отвела взгляд.

– Иди и собирай свои вещи, – объявила она, глядя в окно.

Юлианна стояла потупясь, не видя ничего, кроме своих перепачканных джинсов. Из груди поднялся какой-то хрип.

– Что я такого сделала? – спросила она сдавленным голосом.

Мадам Жилу начала загружать чашки в моечную машину:

– Я позвонила в туристическое агентство, – сообщила она. – Твой билет поменяли на сегодняшний день.

– А как же Гийом? – спросила Юлианна. – Не могу же я вот так вдруг его бросить!

– Неужели ты думаешь, что я доверю тебе моего сына? Ты ясно показала, что на тебя нельзя положиться. Сегодня я сама провожу его на автобус. Он пообедает с нами на работе. Со временем мы подыщем ему новую няню.

– Но он же привык ко мне. Он ждет, что я буду с ним.

Мадам Жилу громко расхохоталась:

– Привык к тебе? Ждет тебя? Ты воображаешь, что маленький ребенок долго будет что-то помнить? Гийому четыре года. Через месяц он тебя забудет.

Последний час перед отъездом она провела, сидя одна в своей комнате. Пальто перекинуто через руку. Чемодан выставлен к порогу. Она глядела в окно, где виден был собачий дворик и закрытый брезентом бассейн. Юлианну знобило, хотя тело пылало от жара. Сначала она перебирала в уме все, с чем ей удалось удачно справиться до этой заграничной поездки. Экзамены, скаутский лозунг, школьные концерты, продажа вафель, проверка выученных слов, уличный сбор средств на благотворительные цели, экзамен на право вождения машины, «Отче наш» – собранные вместе кусочки склеивались в единый коллаж, говорящий о ее заслугах. И вот чем она кончила – выгнана как не справившаяся нянька! Ей даже не дали попрощаться! Мадам Жилу уехала, забрав мальчика. Поймет он, что случилось? Или обидится на нее? Нет! Все будет так, как сказала мадам Жилу, он просто ее забудет. Мадам Жилу права. Много ли запомнила Юлианна из того, что с ней было в четырехлетнем возрасте? Честно говоря, почти ничего. Тут раздался звук подъезжающей машины. За Юлианной приехала мадам Жилу. Она только посигналила, не выходя из машины. Юлианна выволокла свой чемодан и погрузила его в багажник. Не успела Юлианна сесть в машину, как мадам Жилу потребовала у нее ключи. Всю дорогу до аэропорта «Шарль де Голль» она перескакивала из ряда в ряд, не снижая скорости, будто на слаломных гонках, и, высадив Юлианну, бросила ее у терминала номер один как неодушевленный груз. Юлианна немного постояла, пережидая, пока пройдет тошнота. Она зябко куталась в пальто, но заставила себя дышать ровно. Два с половиной месяца. Неужели все кончено? Она вернулась на исходную позицию с потяжелевшим чемоданом и с досрочно отмеченным обратным билетом. В конце концов Юлианна не выдержала и капитулировала, решив следовать известному правилу, принятому в горах Норвегии, которое гласит, что никогда не поздно вернуться. Но до чего же пакостно было у нее на душе! Она чувствовала себя как побитая. Неужели она удерет, поджав хвост, и вернется домой? Юлианна огляделась в окружающей толпе, посмотрела на бизнесменов с невидящим взглядом, на беззаботных туристов с рюкзаками, на мальчика с табличкой на шее, на которой было написано: «Я путешествую один», и в тот же миг поняла, что норвежское правило для оказавшихся в горах путников давно отменено, что нет ничего позорнее, как вернуться с полпути. С пылающей от жара головой она быстро схватила свой чемодан и потащила его ко входу в метро. Купив билет на голубую линию, соединяющую аэропорт с центром Парижа, по которой курсировали самые скоростные поезда, почти нигде не останавливающиеся на промежуточных остановках, она села в вагон, мысленно сказав себе: «Какого черта! Ничего, они все у меня еще увидят! Я им всем покажу!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Две ведущие команды турецкой футбольной премьер-лиги, извечные соперницы

Вернуться

2

Популярный французский мультсериал, основанный на книге Жана де Брюноффа и Сесиль де Брюнофф «Слоненок Бабар» (1933).

Вернуться

3

Имеется в виду Мануэль Норьега.

Вернуться

4

Испанские пончики.

Вернуться

5

Немного взволнованно (нем.).

Вернуться

6

Олав Дуун (1876–1939) – норвежский писатель и педагог, роман «Собрат» выпустил в 1929 г.

Вернуться