Натан Барридж
Код каббалы

Посвящается Лаз и Лиане, двум звездочкам-близняшкам, указывающим мне жизненный путь, а также маме и папе, открывшим для меня чудеса, спрятанные меж страниц книг.

Пролог

1308 год, Йоркшир

 В морозном воздухе собора серебрилась струйка пара, который, вместе со словами молитвы, исходил из уст брата Эдвина. Холод от каменных плит пробирал до костей, и кожа его покрылась пупырышками, как у ощипанного цыпленка. Обычно умиротворяющий ритм речитатива заставлял его забывать о невзгодах зимы и старости... Но не теперь.

Эдвин сбросил с головы серый капюшон и в неверном свете свечей устремил взор на соседний придел. На стенах висели гобелены, изображающие вручение Моисею десяти заповедей. Выцветшие от времени фигуры явственно напоминали Эдвину его самого.

На алтаре не было ни украшений, ни церковных ликов. Кипа свитков громоздилась на одном его конце, другой же занимали с полдюжины книг в кожаных переплетах, сложенных аккуратной стопкой. Поначалу возможность изучать манускрипты представлялась даром небес; они обещали раскрыть тайное древнее знание, которое манило и пленяло. Но время наложило на эти дары тяжелую длань ограничений, и пленительное обещание потускнело. На смену ему пришли тьма и разочарование.

Эдвин отвернулся от алтаря и, насколько мог, распрямил застывшую согбенную спину. Еще одну, последнюю, ношу осталось сбросить с усталых плеч – и придет отдохновение.

Собор тонул во мраке, свечи и жаровни с углями не могли разогнать сумрак. Безмолвие собора было абсолютным и почти осязаемым, как в склепе. Эдвин привык к спокойствию, но эта необычайная, мертвая тишина давила на него.

Высокий алтарь был единственным ярким пятном во всей громаде храма. Сотня свечей озаряла его мерцающую поверхность, их желтые огоньки отражались в позолоченном обрамлении.

Эдвин опустился перед алтарем на колени и не слишком внятно произнес короткую молитву. Его взор скользнул выше, к Древу жизни, сакральному мистическому символу его тайного ордена – ордена Просветляющего Восхода. Серебристые плети змеились между его ветвями, символизируя пути мудрости. Однако все его отчаянные изыскания не привели его ни к одному из этих путей. Осознание безуспешности поисков грохотало в ушах, словно топот копыт конского табуна.

Настал момент расплаты.

Эдвин преклонил колена перед алтарем и снова скрыл голову под капюшоном. Окончательно решившись, он поднялся и пошел к нефу.

Лучше поспешить, чем вновь погрузиться в бесплодные раздумья.

Он скользнул за завесу, отделявшую алтарь от нефа, и направился к нижнему алтарю. В северном и южном трансептах гнездились тени, они струились между стройными параллельными рядами колонн, поддерживающих высокие арочные своды. Связки высушенного тростника снопиками стояли на церковных скамьях, словно лесная паства, ожидающая искрометной проповеди.

«Да изольются на них огонь и сера», – подумал Эдвин.

Центральный проход между скамьями заканчивался двумя дубовыми дверьми. Он проскользнул между их створками в неприветливый холод ночи. Цепочка факельных огней змеилась по крутым склонам чашеобразной долины, скрывающей собор. Идущие в авангарде уже дошли до дна чаши и с грохотом приближались.

Веками Англию лихорадило от войн и междоусобиц. Завоеватели вторгались, успевали обосноваться и, в свою очередь, изгонялись новыми захватчиками. Но во все времена собор оставался неприкосновенным, его местоположение не выдал ни один из посвященных, и его древняя тайна хранилась свято и бережно.

До сих пор.

Эдвин прислонился к иссеченному непогодой камню, черпая в нем силу, но и при этом цепенея от холода. Десяток огней закружился в ночи, и лязгающие звуки приближающихся конников сотрясли воздух. Всадники ехали в мрачном молчании, оружие и доспехи бряцали в унисон топоту лошадиных копыт. Шум этот был ему вовсе не в тягость. Все лучше, чем могильное безмолвие собора – ни голосов, ни надежды.

Воины приблизились к Эдвину – стало слышно, как фыркают и в нетерпении роют копытами землю кони в предчувствии битвы. На рыцарях не было плащей с гербом, не несли они и штандарта, но он знал, что они из герцогского воинства. Не многие из знати могли позволить себе снабдить своих воинов такими лошадями и такой экипировкой.

Во главе отряда был сильный всадник с цепким взглядом и темной бородой, прихваченной инеем седины. Он выехал из строя и воззрился на Эдвина сверху, не говоря ни слова, но чуть кивнув головой в знак того, что он знает своего визави.

Эдвин ответил на эту любезность, подняв руку для благословения, осеняя их всех крестным знамением. Факелы потрескивали и неровно вспыхивали на ветру, выхватывая из темноты суровые лица бывалых воинов. Но ему было очевидно их смятение. Может статься, лишь их бородатому предводителю известно, зачем они пришли к собору этой ночью.

Призываю вас, подождите здесь, – сказал Эдвин. – Я не задержу вас надолго.

– Не стоит, – ответил глава войска, не спешиваясь. – Захватчики уже в пяти лье отсюда, а наши копья и стрелы не сдержат надолго натиск этих варваров.

Ропот с ноткой страха пробежал по скучившемуся войску. Эдвин вышел вперед и протянул руку одному из солдат. Он казался моложе остальных, но на его лице были написаны твердость и решительность. Конь под ним тревожно косился на пламя факелов, но рука седока бестрепетно покоилась на поводьях. Должно быть, он был сыном мелкопоместного дворянина и недавно пополнил герцогское войско.

– Твой факел, – промолвил Эдвин.

Молодой воин наклонился, чтобы отдать его Эдвину.

– Я верну его тебе со своим благословением, – сказал Эдвин, принимая факел.

Юноша неуверенно кивнул, и Эдвин скользнул обратно в чрево собора. Тени от факела плясали по стенам и витражным окнам, пока Эдвин шел к нефу.

Мужайся.

Еще совсем немного – и все будет сделано.

В надежде на прилив сил Эдвин стал читать главную молитву:

Отче наш, иже еси на небесех,
Да святится имя Твое...

 Эхо повторяло его слова, а он все шел к южному нефу. Колеблющийся свет факела открыл взору огромный гобелен на стене. Короли и епископы древности сурово глядели на Эдвина. Он отодвинул гобелен, скрывающий потайную дверь, которая вела в ризницу. Пламя задело старинный холст, когда он проходил под завесой, но не занялось пожаром.

Да придет царствие Твое,
Да будет воля Твоя,
Яко на небеси и на земли. 

Ризницей служила небольшая комната, стены которой были увешаны полками. Там монахи держали атрибуты своего ремесла: облачения, парадные ризы, сосуды со святой водой и бутыли вина. Эдвин прошел в дальнюю дверь. Необходимость спешить подгоняла его.

Монастырь был прямоугольным, с внутренним двором под темным небом и крытой галереей по периметру. Собор был духовным центром ордена, а монастырь обеспечивал жизненно важные функции. Он предоставлял доступ к жилым кельям монахов, их трапезной, кухне и общей комнате. Обычно в середине монастырского двора была одна лишь лужайка. Но только не той ночью.

Хлеб наш насущный даждь нам днесь,
И остави нам долги наша,
Яко же и мы оставляем должником нашим. 

Голос Эдвина задрожал, когда он приблизился к центру монастыря. Четыре темные фигуры лежали на земле. Томас скалился от боли даже в смерти. Патрик и Брентон скорчились, каждый прижал голову к коленям. Будто испуганные дети в серых сиротских робах. А невидящий взор Стефена вперился в Эдвина вечным укором.

Его каббала.

Разрушена.

Навеки.

И не введи нас во искушение,
Но избави нас от лукавого. 

Они пришли к Эдвину за последним причастием. Они знали, что за этим последует, – но не колебались. Он добавил им в вино мышьяк и беспомощно смотрел, как падали его братья в таинствах. Как слюна бежала из их ртов, глаза закатывались и конвульсии сотрясали их безвольные тела.

Эдвин молился, но вонь экскрементов и темно-алой мочи, излившихся из их тел, погнала его прочь. Смерть медлила, и крики мучимых адской болью еще долго звенели в тиши двора.

Им недолго преследовать его.

В Священном Писании говорится, что отнимать жизнь есть смертный грех, но эти люди сами пожертвовали собой ради высшей цели. Врата небесные, без сомнения, примут их. Эдвин переживал такое ошеломляющее ощущение потери, что опасался утратить человеческий облик.

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа,
И ныне, и присно, и во веки веков,
Аминь. 

Эдвин отвернулся, полный решимости завершить начатое. Он прошел по вестибюлю до капитула. По монастырскому уставу, помещение капитула представляло собой пятигранник с равными по длине сторонами, то есть стенами. Скамьи опоясывали капитул целиком, на них и сидели во время собраний братья ордена. Теперь они были пусты, как и весь собор.

Эдвин швырнул факел в связки тростника. Немедленно занявшееся пламя осветило комнату. Он отступил, чтобы не загореться самому. Огонь скакал и метался в дьявольской пляске, пожирая подношение. Суеверный страх пронзил Эдвина, когда он устремился прочь по вестибюлю от клубов дыма, которые валили из капитула.

В треске пожара за его спиной ему будто слышалось собственное имя. Эдвин возвращался по тому же пути так быстро, как только позволяли его застывшие суставы. Он задержался в ризнице – и ненасытные языки пламени жадно лизнули полки. Пыльные облачения и старые ризы вспыхнули огнем. Но – не божественным.

Пламя уже взбиралось по гобелену, когда Эдвин с трудом протиснулся через потайную дверь. Тени метались по стенам, змеясь словно души проклятых. Он поспешил к боковой часовне с ее драгоценным содержимым, дыша неровно, рывками.

Эдвин сунул факел в гущу свитков и манускриптов. Огонь принял жертву без тени сомнения. Холсты и пергамент трещали во вспышках пламени. Кожаные обложки противостояли жару чуть дольше и тоже начинали коробиться и лопаться, прежде чем исчезнуть.

Труд всей его жизни превращался в пепел, и страх Эдвина перед смертью отступил. Все и все, что было ему дорого, потеряно.

Разрушение шло по его стопам. Эдвин поджег алтарь. Повсюду, где он побывал, вверх бежал огонь. Древние гобелены и резное дерево сгорали от умело направленного им пламени факела. Собор пылал в адском огне.

Он проторил себе путь назад к западным вратам, размахивая факелом направо и налево. Большая часть собора была уже в огне, и жар гнал его наружу. Воины отступили перед пожарищем, в безмолвии наблюдая бушующее между зданиями пламя. Эдвин захромал к ним. Владевшее им неистовство покинуло его: он чувствовал, что стар и изможден.

Бородатый предводитель воинства наблюдал за огненной стихией, а тень и свет боролись за место на его лице. Даже лошади недвижимо смотрели на бушующее зарево. Зрелище завораживало, притягивало взгляд и не отпускало.

Северная и южная башни превратились в пару огромных дымящих труб. Пламя пробивалось сквозь крышу монастыря, и искры частым дождем стучали в окна капитула.

По лицу Эдвина струились слезы – он смотрел, как гибнет его дом.

Первой внутрь рухнула крыша капитула, как только выгорели деревянные балки. На миг пламя стало голубым, и столб искр взметнулся в небо.

Это был тот знак, которого он ждал.

Заморские захватчики найдут здесь ничтожно мало ценного. Место, где хранится их Священная реликвия, останется тайной. А он больше не может заставлять себя смотреть на разрушение собора.

Эдвин преклонил колени перед воинами и прочел двадцать третий псалом. Голос его дрогнул, когда он дошел до слов « иду долиной тьмы », но он собрался с силами и поскорее закончил молитву.

Он встал и испытующе посмотрел в лицо главному воину. Что бы тот ни думал, он хорошо умел это скрывать. Он не сказал ни слова, но взгляд его быстро скользнул в сторону юноши, давшего Эдвину факел.

Юный рыцарь спешился перед Эдвином.

– Простите меня, отец-настоятель. Я хотел бы, чтобы все было иначе.

– Я отпускаю тебе все грехи, сын мой, – ответствовал Эдвин. – В этот миг ты служишь Его божественным орудием. – Он повернулся и поднял руку, благословляя остальных.

– Братство Руклинского собора, благодарю вас за верную службу. Она не будет забыта теми из ордена, кто останется в живых.

Эдвин закрыл глаза. Треск огня и раскалывающегося камня нарушали тишину ночи.

Он опустился на колени и склонил голову под шелест вынимаемого из ножен меча. К нему вернулся страх смерти – Эдвин осознал, что так и не совладал с ним. Юный рыцарь вдохнул полной грудью, готовясь к удару. Эдвин замер, уносясь мыслями к монастырю.

Вот. Вот каково им было.

Меч просвистел в воздухе и отсек ему голову.

Я иду к вам, братья мои.

Тифэрэт
УКРАШЕНИЕ

ДЖЕЙМС

Стены Хэрроугейтского магистратского суда были окрашены в бежевые и коричневые тона. Ковер был грязно-серым, а окна явно давно не мыли. Сотрудники магистрата сливались с этой безрадостной обстановкой; скромно одетые люди разбирали ходатайства, демонстрируя откровенную незаинтересованность как в причинах, так и в последствиях своих деяний.

Что они знают о жизни? Ничего, подумал Джеймс.

Единственным лицом, не лишенным признаков жизненной энергии, был председательствующий. Судья-магистрат Твэйт был румяным лысеющим человеком с густой бородой. Джеймс был слегка разочарован тем, что судья одет в костюм с галстуком, а не в мантию и парик, как ему представлялось. С нарастающим трепетом он смотрел, как Твэйт вынес суровый приговор студенту, пойманному на торговле травкой в университетском студенческом городке, а потом присудил максимальный срок какому-то хулигану из Ист-Энда, взятому за квартирную кражу.

– А что, отпускать с вынесением предупреждения уже не принято? – тихо спросил Джеймс. Он уже успел забыть имя защитника, назначенного ему судом. Этот тип все равно усердно его игнорировал.

– Вы насмотрелись телепередач, мистер Стиплтон, – ответил защитник. Он не счел нужным посмотреть Джеймсу в глаза, предпочтя вместо этого снять несуществующую пушинку с рукава своего костюма. – Терпение общественности в отношении преступников-рецидивистов истощилось, и судья-магистрат Твэйт как раз из нового поколения законников, считающих толерантность излишней роскошью.

– Так он из «новых крестоносцев»? Чертовски повезло, ничего не скажешь.

– Говорите потише, – сказал защитник, озирая галерею для публики.

– Вам надлежало бы подумать о последствиях до того, как вы сели за руль того автомобиля.

– Вечно со мной так, дружище.

Высокий ясный голос объявил: «Суд заслушает дело «Государственное обвинение против Стиплтона»».

– Это нас. – Защитник поднялся.

– Не говорите, пока вам не зададут прямого вопроса, и помните, что я вам сказал.

Джеймс пошел за ним, чтобы предстать перед судом. Он был на полголовы выше адвоката, который и сам был немалого роста, но Джеймс к этому привык. В школе его обзывали пугалом за долговязую угловатую фигуру и волосы, цветом и спутанностью схожие с соломой. С тех пор минули годы, и соломенные волосы сильно поседели, но ему по-прежнему легко удавалось выделяться в любой толпе.

Джеймс остановился перед судьями, пытаясь не обращать внимания на зуд от взятых взаймы рубашки и галстука. Руки его дрожали, поэтому он сцепил их за спиной. Хорошо хоть изобразить раскаяние будет нетрудно.

Защитник положил свой портфель на судейскую кафедру и обратился к судье-магистрату Твэйту:

– Николас Гринвуд от имени защиты, ваша милость. Да, точно. Ник Гринвуд. Что до Джеймса, то ему он чаще казался мистером Гринвудом. Твэйт пробормотал что-то, видимо означающее ответное приветствие, но глаз не поднял: просматривал лежащие пред ним документы.

– Джеральд Хансен от имени государственного обвинения. – Прокурор выглядел уверенным и с тем же выражением уверенности подровнял края бумаг в папке. Джеймс ненавидел таких людей. При них он всегда ощущал себя неприбранным и неорганизованным. В данном случае наверняка так и было.

– Прекрасно, – сказал Твэйт, не глядя ни на кого.

– Зачитайте список обвинений.

Кто-нибудь собирается хоть раз взглянуть ему в глаза? Джеймсу стало любопытно.

Один из судейских, худой лысеющий человек в длинной вязаной кофте, вынул лист из бумажной папки и прочистил горло.

– Обвиняемый, некто Джеймс Майлс Стиплтон, обвиняется в управлении транспортным средством в состоянии опьянения, когда содержание алкоголя в его крови превышало допустимую норму, и в разрушении общественной собственности, а именно телефонной будки, в которую он врезался. Более того, во время допроса в полиции обвиняемый признался, что в тот момент говорил по мобильному телефону.

Все это перечислялось ровным голосом, не передающим ровным счетом никаких эмоций.

Джеймс подавил желание пересечь площадку перед кафедрой и встряхнуть вязаного человечка.

– Что скажет на это обвиняемый? – спросил Твэйт. Гринвуд подтолкнул Джеймса локтем.

– Признаю вину и сожалею о содеянном, ваша милость, – произнес Джеймс самым покаянным голосом.

Это привлекло внимание Твэйта. Он взглянул на Джеймса и нахмурился.

– Вы должны сказать « виновен » или « не виновен ». Прочее излишне.

– Простите, ваша милость. Виновен.

– Уже лучше. Тогда сразу перейдем к вынесению приговора. Такая перспектива, похоже, подбодрила Твэйта.

– Свидетели с показаниями о репутации обвиняемого, мистер Гринвуд?

Гринвуд знаком велел Джеймсу сесть.

– Да, ваша милость. Защита вызывает мисс Элиз Сизон.

Джеймс изогнул шею, глядя, как Элиз идет по залу суда к месту принятия присяги. На ней были черный жакет с юбкой того же цвета, лавандовая блузка и нитка жемчуга. Она наполовину заплела свои вьющиеся светлые волосы, чтобы они не рассыпались по плечам. Джеймсу показалось, что у нее строгий вид.

– Мисс Сизон, назовите для суда ваши адрес, возраст и род занятий.

– Я живу в Уонстеде, на Граттон-стрит, четырнадцать. Мне двадцать восемь лет, и я работаю медсестрой в травматологическом отделении госпиталя Милосердия. – Голос Элиз звучал спокойно, но то, как она вертела кольцо, выдавало напряжение.

– Благодарю. Расскажите суду, как давно вы знаете обвиняемого.

– Я... мы познакомились с Джеймсом в университете, это было девять лет назад, и с тех пор мы близкие друзья.

– В каком университете это было, мисс Сизон? – вопросил Гринвуд.

– В Университете Чиппингтона.

– Понятно. И чему вы там учились?

– Сестринскому делу.

– Конечно. А мистер Стиплтон также учился сестринскому делу?

– Нет, он учился драматическому искусству, но у нас были общие лекции из предметов на выбор учащихся. Впервые мы встретились на вечеринке после премьеры его спектакля.

– Итак, по опыту вашего общения, как бы вы охарактеризовали мистера Стиплтона?

Перед тем как ответить, Элиз бросила взор на Джеймса.

– Я бы сказала, что он один из самых мягких и тактичных людей, которых я встречала. Он верный друг, и он из тех, кто всегда думает о других прежде, чем о себе. Я никогда не слышала, чтобы он поступил с кем-то дурно или несправедливо, и я знаю, что он глубоко переживает из-за происшедшего.

– Спасибо, мисс Сизон. – Гринвуд выдержал паузу, словно взвешивая серьезность своего следующего вопроса.

– Так вы считаете, что произошедшая авария была несвойственна для его склада характера?

– Абсолютно несвойственна. У Джеймса уже были водительские права, когда мы познакомились, но я никогда не слышала, чтобы он попадал в аварии. Единственной причиной, почему он сел за руль той ночью, было слишком сильное опьянение его друга. Он просто хотел помочь ему добраться до дому, вот и все. Как я вам уже говорила, Джеймс всегда сначала думает о других, порой даже во вред себе.

– Это показания с чужих слов, ваша милость, – сказал Хансен, вставая с извиняющейся улыбкой.

– Я прекрасно осведомлен об этом. Благодарю, мистер Хансен, – ответил Твэйт.

Хансен кивнул и вновь опустился на место.

– Спасибо, мисс Сизон. Вы можете покинуть свидетельское место.

Джеймс улыбнулся проходившей мимо него Элиз, и она ему коротко кивнула.

– Защита вызывает мистера Эрика Майклса, – произнес Гринвуд таким тоном, будто речь идет о деле необычайной важности.

Коренастый плотно сложенный молодой человек стал пробираться к скамье подсудимых. Коротко стриженные темно-каштановые волосы и маленькие круглые очки придавали ему суровый вид человека, привыкшего к своей правоте. Он был одет консервативно – в темно-синий пиджак, серые брюки и галстук, своим цветовым сочетанием повторяющий цвета его университета. Эрик был как раз из тех людей, к кому Твэйт может отнестись одобрительно, подумал Джеймс с надеждой.

Один из помощников привел Эрика к присяге, и в дело вступил Гринвуд.

– Мистер Майкле, назовите для суда ваши адрес, возраст и род занятий.

– Клапам, Бартоломью-стрит, двадцать три-один. Тридцать один год. Адъюнкт-профессор и преподаватель средневековой истории Лондонского университета.

– Впечатляющие достижения для человека вашего возраста, – заметил Гринвуд. – Не расскажете ли вы суду о том, как вы познакомились с обвиняемым и каковы ваши взаимоотношения?

– Как и мисс Сизон, я познакомился с Джеймсом в Университете Чиппингтона. У нас были общие лекции на первом курсе, и мы были в одной учебной группе[1], с тех пор мы и общаемся.

– Ясно. Можете ли вы сказать, что хорошо его знаете?

– Да, мне представляется, что знаю, – ответил Эрик.

– Могли бы вы описать суду свойства его характера? – попросил Гринвуд.

– Джеймс тот человек, с которым всем хочется быть в одной компании. Он веселый и харизматичный, честный до крайности и совершенно лишен хитрости и претенциозности.

– Понятно, – сказал Гринвуд. – Хотели бы вы еще что-нибудь к этому добавить, мистер Майкле?

Эрик поправил на носу очки до боли знакомым Джеймсу жестом.

– Давайте начистоту, – сказал Эрик, адресуя свои слова Твэйту. – Джеймс доброжелательный парень, чьим единственным преступлением является безответственность. Вся эта история с машиной – ошибка, и он заслуживает наказания. Но он не преступник. Джеймс никогда не выказывал склонности к агрессивному или асоциальному поведению любого рода. Он джентльмен в лучшем смысле слова, но иногда не знает, когда нужно остановиться, вот и все.

– Спасибо за откровенность, мистер Майкле, – сказал Твэйт, – но здесь я выношу суждения.

Эрик стушевался.

– Ваша милость, я имел в виду только...

– Я знаю, что вы имели в виду. Вы можете покинуть свидетельское место. Мистер Гринвуд, у вас есть еще свидетели?

Эрик выбрался со своего места и прошагал назад к галерее для публики, не посмев взглянуть в сторону Джеймса. Джеймсу стало любопытно, слышал ли Эрик скрежет его зубов.

– Нет, ваша милость. Защита закончила опрос. – Гринвуду, похоже, не терпелось покончить со всем этим, и это показалось Джеймсу дурным предзнаменованием.

– Хорошо. Пусть прокурор огласит список предыдущих нарушений закона.

– Да, ваша милость. – Хансен живо поднялся. – Джеймс Майлс Стиплтон был ранее осужден дважды. Однажды за нарушение общественного порядка в нетрезвом, виде в тысяча девятьсот девяносто четвертом году и в другой раз за непристойное и агрессивное поведение в тысяча девятьсот девяносто шестом году. За первое нарушение на него был наложен штраф, а за второе – штраф и условное наказание.

– Но испытательный срок по его условному осуждению истек без нарушений? – спросил Твэйт с суровым выражением лица.

– Да, ваша милость.

– Посмотрим. – Хансен передал ему полицейские сводки, и Твэйт перелистал их, ничего не говоря, но плотно сжав губы. Капелька пота пробежала по спине Джеймса.

– Пусть подсудимый встанет.

Гринвуд вскочил и потянул за локоть Джеймса.

– Вы неотесанный невежа, мистер Стиплтон, – начал Твэйт. – Ваш друг это признал. Да, безобидный, добрый, приятный, нужно признать, но все же невоспитанный. Вам следует быть безмерно благодарным, что никто не пострадал от вашей безответственной выходки, потому что я могу гарантировать, вы отправились бы отсюда в тюрьму, будь в аварии пострадавшие. Но повезет ли вам так же в следующий раз? Я приговариваю вас к штрафу в размере пяти тысяч фунтов, к лишению водительских прав на срок не менее двух лет и к шести месяцам тюрьмы условно. На выплату штрафа вам дается тридцать дней. В случае неуплаты штрафа в срок вы отбудете вместо него тюремный срок. – Твэйт стукнул молоточком в знак окончания вынесения приговора.

Пять тысяч соверенов! Где же ему найти столько за тридцать дней?

– Мои поздравления, мистер Стиплтон! – Гринвуд явно спешил увести его подальше от Твэйта.

– С чем, Боже всемогущий?

– Ну, мы же избавили вас от тюрьмы, не так ли?

Элиз и Эрик подошли к ним в дверях зала суда. Гринвуд протянул ему руку, и Джеймс машинально пожал ее, все еще ошарашенный.

– Всего наилучшего, – пожелал Гринвуд и тут же устремился вниз по лестнице.

– Как ты? Нормально? – Элиз была взволнована, а Эрик выглядел мрачным.

– Я – нормально? Ты, верно, шутишь. У меня пять тысяч причин для плохого самочувствия.

– Тебе же не придется сесть в тюрьму, – сказал Эрик. – Хоть в этом Гринвуд был прав.

– Господи, Эрик! Уж ты бы не поддакивал этому извращенцу! И вообще, что это ты там плел? Ты преподаватель истории, а не гребаный адвокат.

– Я хотел помочь. Этому судье-магистрату не нужны были потоки красноречия о том, какой ты классный парень. Ему нужна была правда.

– Чушь собачья, он велел тебе заткнуть хлебальник, как хотелось и мне.

– Не смей меня обвинять! Я никуда на этой проклятой машине не врезался.

– Хватит! – сказала Элиз, вставая между ними. – Что сделано, то сделано. К чему теперь об этом спорить!

Джеймс метнул в Эрика последний уничтожающий взгляд и привалился к стене.

– Что мне теперь делать? – Он возвел глаза к потолку.

– Мне крупно повезет, если удастся наскрести пять сотен фунтов, о пяти тысячах нечего и говорить. Все равно посадят. Посадят, и буду сидеть. Чертовски здорово.

– Нет, не будешь, – сказала Элиз.

– Мы что-нибудь придумаем.

Джеймс засмеялся.

– Никудышная из тебя врунишка.

Он наклонился и обнял ее. Она мягкая, и от нее вкусно пахнет. Он – костлявый и пахнет, видимо, не розами.

– Ладно, может, я и получил по заслугам. – Джеймс повернулся к Эрику. – Прости, друг. Я знаю, ты только хотел помочь. Давай я угощу тебя выпивкой, пока еще могу.

Они пожали друг другу руки, но Эрик продолжал хмуриться за своими очками.

– Вот этого ты не сделаешь. – Элиз невозможно было исключить из обсуждения.

– Тебе нужно найти пять тысяч фунтов. А мы угостим тебя кофе.

Они вышли под холодное неприветливое небо, но Джеймс не возражал – таким же было его настроение.

ЭШВИН

Сквозь единственное окно в офисе Эшвина Патела открывался вид на закопченную кирпичную стену, утыканную ржавыми водосточными трубами. По оконному стеклу бежали струйки дождя, но им было не размыть слой песка и сажи, скопившийся на его поверхности за годы.

Эшвин отвернулся от удручающего зрелища и бросил взор сквозь стеклянную перегородку, отделяющую его офис от большого зала с открытой планировкой. Несколько человек болтали группками или, ссутулившись, таращились в экраны компьютеров в своих клетушках, их присутствие там выдавал только мерцающий свет.

Как он ненавидел это место!

Было половина четвертого. Судебное слушание Джеймса уж точно должно было закончиться. Он позвонил Элиз на мобильный.

– Алло? – Ее голос, как всегда, звучал жизнерадостно, но ему это только напомнило о его дурном настроении.

– Привет, это я.

– Привет и тебе.

– Как прошло слушание?

– Неплохо, учитывая все за и против.

– Все за и против? Что бы это значило? – Эшвин понизил голос и огляделся. Никто не возражал против личных телефонных звонков, если работа была сделана, но он не был уверен в положительной реакции менеджмента на известие о судимости одного из его лучших друзей.

Элиз вздохнула.

– Магистрат приложил все силы, чтобы доказать преступность деяния. Мне кажется, наши свидетельства о его моральном облике не очень-то помогли.

– К чему его присудили? – тихо спросил Эшвин.

– К штрафу в пять тысяч фунтов, потере прав на два года и шестимесячному сроку в тюрьме, если он не заплатит штраф в течение тридцати дней.

– Черт! Джеймсу этого не потянуть.

– Я знаю, но у меня есть идея.

– Мне начинает казаться, что эта идея подразумевает, что мы должны выложить бабки. – Отражение Эшвина нахмурилось, глядя на него из стекла.

– Я думала, мы можем пригласить на ужин Морган и Эрика. Если каждый из нас даст по тысяче, то у Джеймса будет шанс снова встать на ноги. Он нам когда-нибудь отдаст долг.

– Элиз, ты не можешь вечно вот так нянчиться с ним. Он должен уметь отвечать за свои поступки.

– Эш, если он не сможет заплатить, то сядет. Ты этого хочешь?

– Конечно нет, но если любишь кататься, люби и...

– Я все это знаю, но его семья далеко от Лондона, и им не по карману внести залог за его освобождение. У него нет никого, кроме нас. И что для нас две тысячи фунтов? Может, мы и не съездим в Испанию следующим летом, но разве можно сравнить это с тем, что Джеймсу придется гнить в тюрьме шесть месяцев?

Возможно, это помогло бы ему разобраться в своей беспорядочной жизни.

Возможно, это разрушит всю его жизнь. Кто-то кашлянул, и Эшвин поднял глаза. Брэдли Кин, один из директоров «Персепшнэдвертайзинг», стоял в дверном проеме офиса Эшвина. Ростом под два метра, голубоглазый блондин, Брэдли был прямой противоположностью Эшвину с его темной оливковой кожей. На Кине была белая рубашка в тускло-голубую полоску, в которой он выглядел еще выше. На отложных манжетах поблескивали серебряные запонки, а угольного цвета брюки довершали образ небрежно-элегантного денди. Этот стиль был провозглашен предпочтительным в «Персепшн».

– Давай поговорим об этом вечером дома, ладно?

– Эрик уже согласился прийти завтра вечером, и сейчас я позвоню Морган.

– Хорошо. Пока. – Эшвин вернул телефонную трубку на рычажок и не без усилия улыбнулся. – Привет, Брэд. Чем могу?

– Все в порядке? – спросил Кин, усаживаясь в кресло по другую сторону стола Эшвина.

– Конечно, всего лишь решаю кое-какие домашние вопросы.

– И с ними никак, и без них тоже, – глубокомысленно покивал Кин.

– Да, примерно так.

Кин подтолкнул к нему по столу бумажную папку.

– Мы заполучили этого клиента всего две недели назад. Австралийский банк, который хочет внедриться на местный рынок ипотечного кредитования. Они уполномочили нас провести первоначальную рекламную кампанию, и, если она пройдет успешно, перспективы дальнейшей совместной работы многообещающи. Им хочется чего-то необычного и новаторского, что отличало бы их от доморощенных конкурентов. Я тут же подумал о тебе.

– Польщен, – сказал Эшвин, лишь чудом загасив в своем тоне сарказм. – Так в чем подвох?

Кин улыбнулся Эшвину своей рекламной улыбкой из целой витрины ровных белейших зубов:

– Концепция и первоначальный дизайн должны быть разработаны к понедельнику. Так что лучше тебе приниматься за дело. – Кин поднялся.

– А что с моими прежними проектами?

– У этого проекта – первый приоритет, – сказал Кин. Он остановился в дверях.

– Но постарайся вести и остальные как прежде. Ты же молодец. – Кин кивнул ему и отправился восвояси, несомненно размышляя, какой из ультрамодных клубов сможет предложить сегодня лучшие развлечения его VIP-персоне.

Эшвин резко опустил деревянные жалюзи, сделав их непроницаемыми, и закрыл дверь в свой офис. Ему хотелось рвать и метать. Ему хотелось бесноваться от несправедливости. От вопиющего высокомерия происходящего. Но он не мог. Его ипотеке нужна была эта работа.

Поэтому как порядочный сотрудник он сел за стол и изучил лежащие на нем материалы. Кин был прав: «необычный» и «новаторский» достаточно полно описывали сущность клиента. Модель и практики их бизнеса довольно сильно отличались от работы британских банков, но общественность не хотела знать это. Все, что они хотели слышать, – это свежий способ организации ипотеки. Подходящий и привлекательный в своей простоте и эффективности. Ну, это должно быть ему под силу. В конце концов, они с Элиз были среди целевой группы такой рекламы – подходили по возрасту и уровню доходов. Какая информация привлекла бы лично его?

Эшвин порылся в верхнем ящике стола и извлек блокнот и карандаш. Он снял галстук, закрыл глаза и привел дыхание в норму. Сын отца-индийца и матери-англичанки, Эшвин унаследовал восточную одухотворенность и имперский практицизм. Временами две эти культуры становились неуживчивыми, но с течением времени Эшвин научился примирять их с каждодневной действительностью.

Сущность, душа марки – главное в рекламе. Отыщешь ее найдется и остальное. Ошибешься в выборе – и ты потерял клиента, труд людей, да и свое рабочее место.

Эшвин сконцентрировался на ощущении дыхания. Легкие наполнялись и опадали. Кровь пульсировала по венам. Отец научил его медитировать, отпускать напряжение и отвлекающие мелочи, дать им утечь из мыслей, как воде сквозь песок. Эшвин отдался успокаивающему ритму своего организма, монотонно повторяя ключевые идеи, которые он хотел внушить: новаторский, необычный, разумный. Эти эмоции взросли внутри его, наполнили его сознание до краев.

Он стал новаторским, необычным, разумным.

Момент вхождения в транс был похож на падение в глубокий пруд; Эшвин был погружен в теплые объятия своего воображения, его мозг был заполнен образами. Он понимал, что у него в руке карандаш, что на столе перед ним блокнот, но часть его сознания была далеко. Страх и сомнение не могли овладеть им там. Только сущность вещей и вдохновение играли роль там, где сознательное и бессознательное пересекались.

Шло время.

Эшвин не мог сказать, как долго он был в отключке. Транс всегда завершался внезапно, как мыльный пузырь, до времени избегающий столкновения с реальностью. Дезориентация прошла, и теперь он чувствовал скованность и усталость. Это было странно. Обычно после медитации он чувствовал себя отдохнувшим.

Ноги у него занемели. Он поднял жалюзи, чтобы размять ноги и впустить побольше света, но офисные лампы были притушены, они переключились в режим энергосбережения. Только несколько перегруженных работой бедолаг оставались на своих рабочих местах, горбясь под светом настольных ламп и своих компьютерных экранов.

Который час? Эшвин глянул на свои часы и удивился, обнаружив, что уже больше половины шестого. Это тоже было необычно. Он никогда не пребывал в трансе больше часа.

Почему в этот раз он отсутствовал так долго?

Эшвин запустил пятерню в свои темные волосы. Что-то не так. Сущность марки банковского клиента не требует двухчасовой сверхчеловеческой концентрации. Так что же случилось?

Внезапно ему стало страшно смотреть на то, что он нарисовал. Рисунок лежал прямо перед ним в ожидании. Эшвин облизнул губы и посмотрел в окно. Ржавая водосточная труба была только тенью на темной стене. Фонари слабо светились в ночи, но тьма была им неподвластна.

Почему он так боится?

Потому что это окно в твою душу, и ты это знаешь.

Абсурд. Транс – всего лишь способ достижения цели. Так можно подстегнуть креативность. И при его работе, в которой идеи – товар ежедневного потребления, именно транс сделал Эшвина преуспевающим.

Нет. Ему нечего было бояться. Эшвин помотал головой и стал изучать блокнот.

Каменные развалины на заросшем травой поле. На заднем плане было видно, как ландшафт резко уходит вверх, образуя чашу. Над всем этим возвышались две полуразрушенные башни, указывающие на небо, словно два истрескавшихся и изломанных перста. Почерневшие камни валялись повсюду на выжженной земле.

Что это, черт побери, такое?

Эшвин помассировал виски и совладал с дыханием. Он не видел в рисунке ни малейшего смысла. В нем ничто не говорило о банках и ипотеках. Видимо, он не сфокусировался как должно перед впадением в транс. А может, он устал больше, чем ему кажется.

А стиль? Странноватый, как минимум. Смелые штрихи, живые изображения и отличная проработанность всех деталей. Совсем не похоже на свойственные ему схематичные наброски. Перспектива привлекала внимание к развалинам, будто чашу составляли две ладони, сомкнувшиеся вокруг чего-то драгоценного. А расположение развалин казалось... не случайным.

Лучшее, что он мог теперь сделать, – это пойти домой отдыхать. Эшвин закрыл блокнот, убрал его в стол и закрыл ящик на ключ.

Торопливо пробираясь между столами коллег, он порадовался, что смог исчезнуть, ни с кем не столкнувшись. Он ступил в лифт, когда двери еще полностью не открылись, не желая столкнуться со своим встревоженным отражением в зеркале.

Выйдя из здания, Эшвин свернул прямо на Оксфорд-стрит. Поток вечерних покупателей с шуршащими пакетами подхватил его и понес в направлении станции Тоттенхэм-Корт-роуд. Поезд запаздывал, и Эшвину пришлось проталкиваться дальше сквозь толпу пассажиров.

Он покорял последний отрезок своего пути домой, чувствуя себя совершенно измученным. Где-то на задворках его сознания маячили двумя перстами разрушенные башни.

МОРГАН

Табличка на дверях офиса Морган гласила: «Офис дипломных исследований, факультет психологии». Пышный титул для мрачной комнатушки чуть больше пресловутой кладовки для швабр.

Морган отперла дверь и толкнула ее плечом, искусно удерживая папку с результатами тестов в одной руке и пальто с зонтом – в другой. Дверь ударилась о картотечный шкаф, как ударялась всегда. Морган протиснулась в наполовину открытую дверь и опустила папку с рассыпающимися листами на свой стол. Крючок для пальто с внутренней стороны двери давно отломился, поэтому ей пришлось положить пальто на коробку со старыми экзаменационными работами.

Единственное окно в ее офисе заложили кирпичом десятки лет назад, и источником освещения служила лампочка без абажура, зато покрытая таким толстым слоем пыли, что даже компьютерный монитор давал больше света.

Морган напомнила себе в сотый раз, что это место – только стартовая площадка. Как только она закончит диссертацию, то займется корпоративной психологией в одной из крупнейших фирм. Пять, может быть, семь лет опыта работы и она сможет открыть собственную практику. Два или три года на нарабатывание собственной клиентской базы – тогда она сможет оглянуться на этот этап своего прошлого с улыбкой.

Стук в дверь прервал ее размышления.

Морган оправила блузку и сказала:

– Войдите.

– Привет, Морган, надеюсь, не отвлекаю.

Чарльз Плимптон, декан психологического факультета, был плотным коротышкой с добрым лицом и склонностью к ярким галстукам-бабочкам, которые только подчеркивали его малый рост. Все его недостатки искупали готовность посмеяться и тонкое понимание вин, которым он на совместных празднествах делился со своими аспирантами.

– Конечно нет, – ответила Морган. Она пропустила его в офис, возвышаясь над ним на полголовы в своих сапожках на каблуках.

– Я предложила бы вам сесть, но... – Она обвела рукой окружающую тесноту.

– Ни к чему, ни к чему. – Он помахал перед ней пухлой рукой. – Я только зашел за результатами тестов тех школьников, на прошлой неделе.

– Я еще не закончила сводить данные, – сказала Морган чуть резче необходимого. Это была не совсем правда, но ей хотелось знать, в чем дело, прежде чем отдать свои бесценные наблюдения.

– Ничего. Исходные данные тоже подойдут, – заулыбался ей Плимптон.

– Могу я спросить, зачем они вам понадобились?

– Рэймонд Уикс в Университете Ридинга занимается подобным исследованием. Он услышал о вашей работе и запросил результаты тестов, пользуясь межфакультетскими связями. Я об этом прослышал, и вот я здесь. Дух взаимопомощи и все такое, вы понимаете.

Да что уж тут непонятного.

Морган постаралась не хмуриться, но безуспешно.

– Уикс, говорите? Вы не знаете, на предмет чего он тестировал детей?

– Нет. А что?

– Разве не за ним закрепилась репутация... – она задумалась в поисках нужного слова, – браконьера?

Улыбка сползла с лица Чарльза Плимптона.

– Я об этом не слышал.

Вот тут бы ей и остановиться. Ей бы сладко улыбнуться, потом поувиливать, сколько возможно, а потом передать данные – но только после публикации результатов собственных исследований. Вот только осмотрительность, увы, не входила в число ее добродетелей.

– Чарльз, я слышала об Уиксе от других аспирантов. Его зовут интеллектуальным паразитом. Он крадет чужие идеи. Я бы не хотела...

Плимптон не дал ей договорить.

– Рэй Уикс является одним из выдающихся психологов-теоретиков, которыми может гордиться наша страна. Ваши обвинения можно назвать лишь безосновательными и клеветническими. Стоит ли мне напоминать вам, что все исследования, проводимые вами в рамках подготовки докторской диссертации, являются собственностью факультета, а не находятся в вашем распоряжении? – Лицо Плимптона покраснело от ярости, напоминая круглый красный перец в бабочке.

– Нет, Чарльз, не стоит, – сказала она со всей доступной ей любезностью.

– Хорошо. Я жду данные по электронной почте до конца дня. – Плимптон наставил на нее пухлый палец.

– А вам полезно было бы пересмотреть свое отношение к своим коллегам-профессионалам, которым вы стремитесь стать ровней. Доброй ночи.

Это было глупо. Так идиотски глупо. Если Уикс заинтересовался ее диссертацией, то худшим для нее будет выход декана из игры. Пухлый старикан был, однако, прав. У нее нет иного выхода, кроме как отправить данные. Разве что подделать результаты. Тоже нет, потому что и ей тогда придется работать с исправленными результатами. Морган пнула коробку с результатами тестов острым носком сапога.

Если ей не избежать передачи результатов, она могла бы попытаться выкачать из Уикса столько информации, сколько сможет. Компьютер зажужжал, когда Морган щелкнула на файле диссертации. Какое-то время бесценный документ загружался, и вот он на экране. Он загружается каждый раз все дольше, потому что увеличивается в размерах. Сто семьдесят две страницы, а до заключения еще далеко.

В центре первой страницы заглавные буквы складывались в слова: «СВЯЗЬ МЕЖДУ КРЕАТИВНОСТЬЮ, ИНТЕЛЛЕКТОМ И АССЕРТИВНОСТЬЮ. ДОКТОРСКАЯ ДИССЕРТАЦИЯ МОРГАН БИЛЛИНГ». Важнейшие слова, однако, были написаны мелким шрифтом внизу: «Авторские права принадлежат факультету психологии Лондонского университета*.

В этом и состояла сделка: университет спонсировал ее докторскую диссертацию в обмен на право публиковать ее и, что более важно, получать прибыль от ее коммерческого применения, хотя последнее представлялось маловероятным. Обнаружить существенную корреляцию между всеми тремя свойствами личности, подвергнутыми воздействиям различных раздражителей, на поверку оказалось более сложным, чем ожидалось. Морган все сильнее тревожилась, что ее гипотеза ошибочна, но менять ее было уже поздно.

То, что Уикс просеет ее данные сквозь мелкое сито, было вдвойне катастрофично. Он не только мог обойти ее своей работой. Перед ней маячил реальный риск развенчания ее собственной гипотезы с помощью результатов ее же последних исследований.

Она мрачно листала результаты тестов, когда зазвонил мобильный.

– Привет, Элиз, чем могу тебе помочь? – Тон ее был резче, чем она полагала.

– М-м-м, я что, выбрала неподходящее время? Могу перезвонить.

Морган в раздражении встряхнула темной челкой.

– Прости. День не задался. Конечно, сейчас подходящее время.

– Это насчет Джеймса. Сегодня было его слушание.

– Да, и вправду. Я совершенно забыла. Как все прошло? – Морган откинулась в кресле и водрузила ноги на стол.

– По-разному. Ему два года не садиться за руль, что, возможно не так уж плохо, но его также оштрафовали на пять тысяч фунтов. Если он не заплатит в течение тридцати дней, ему придется отсидеть в тюрьме шесть месяцев.

– Черт! Не слишком ли круто за расплющенную телефонную будку? Никто ведь не пострадал.

– Это так, но судья был не из снисходительных, – сказала Элиз.

– Эрик и я свидетельствовали за Джеймса, но это вряд ли пошло на пользу. Кстати, свидетельство Эрика могло пойти и во вред.

– Правда? Что же он сделал? Нет, дай я угадаю. Он пытался поучать судью. – Морган не смогла подавить веселье в голосе.

– Что-то в этом роде. – Тон Элиз стал чуть холоднее из-за легкомысленной радости Морган. Что не удивляло; она всегда носилась со всеми, как мать-наседка. – В общем, – продолжила Элиз, – мы старейшие друзья Джеймса, и я хотела, чтобы мы собрались и обсудили, чем мы можем ему помочь. Я даже думать не хочу о том, что он угодит в тюрьму.

– Конечно. Когда?

– Как насчет того, чтобы собраться завтра вечером у нас? Скажем, в полвосьмого?

– Я свободна. Мне что-нибудь захватить с собой?

– Может, что-нибудь из выпивки? Еду я приготовлю. Здорово! Завтра увидимся.

Жду с нетерпением.

Морган нажала отбой и уставилась на диссертацию. Бедный старина Джеймс. Ему не пережить шести месяцев в тюрьме. Внезапно борьба со своенравной диссертацией показалась не такой уж страшной.

Снова увидеться с Эшвином будет... интересно. В последние годы им редко доводилось видеться, что наверняка было лучшему. На последних курсах университета он сделал и выбор в пользу Элиз – более безопасный, более предсказуемый путь. Много воды утекло с тех пор, но порой ее захлестывал шальной водоворот эмоций. Вопросы, начинающиеся со слов «что было бы, если...», могут быть так притягательны.

Морган встряхнула головой.

Бесцельно. Бесцельно. Бесцельно. Она получила унизительный урок в тот день, когда Эшвин отверг ее: никогда нельзя вверять кому-то собственное счастье.

И все же Эшвин стал бы интереснейшим объектом изучения для ее диссертации – творческий ассертивный интеллектуал – в нем были все качества, которые она искала.

«Черт бы побрал прошлое, которое не хочет оставаться в прошлом, и будь проклят Уикс, который хочет украсть мое будущее!» – пробормотала она.

Вернувшись к результатам тестов, она постаралась отогнать ноющее, неотвязное, как зубная боль, подозрение, что цифрами никогда не описать человеческое поведение.

ЭЛИЗ

Элиз и Эшвин убирали с обеденного стола, а Морган и Эрик расположились на диване. Элиз и Эшвину принадлежала половина двухэтажного дома с отдельным входом – маловато места для отдельной столовой, но достаточно для такой гостиной, в которой им вчетвером было не тесно.

– Тебе еще с чем-то помочь? – спросил Эшвин. Он стянул свои длинные, до плеч, волосы в хвост и явно не старался приодеться для гостей – на нем были не новые вельветовые брюки и темно-зеленый свитер.

– Нет, спасибо, – ответила Элиз. – Я просто загружу все это в посудомойку. Иди развлекай гостей.

– Их чаще надо разнимать, – фыркнул Эшвин.

Он скрылся в глубине коридора, пока Элиз дожидалась, когда закипит чайник. Когда кофе был готов, она собрала поднос и пошла в гостиную. Эрик и Морган сидели вместе на диване, сильно смахивая на преподавателя и студентку. В вельветовых брюках и твидовом пиджаке Эрик выглядел лет на двадцать старше, тогда как Морган была в джинсах, черной водолазке и своих любимых сапожках.

– Надеюсь, ты не возражаешь, – сказал Эрик, – я убрал их, чтобы освободить место для кофе. – Он подал ей аккуратно сложенную колоду ее карт Таро.

– Спасибо, Эрик. – Элиз опустила поднос на стол, взяла у него потрепанную колоду и убрала в специальную шкатулку из полированного орехового дерева.

– Я смотрю, ты еще не переросла это свое увлечение. – Эрик не старался скрыть неодобрение.

– Нет, не переросла, – сказала Элиз. Она старалась не выглядеть оправдывающейся, но безуспешно. Лицо ее вспыхнуло, и она кляла свою бледную кожу за то, что та немедленно выдала ее смущение. – Мне хочется верить, что в мире осталось множество тайн.

Эрик состроил гримасу, но Морган сказала:

– Это именно так, во всяком случае в сфере моих интересов. Разве ты не согласишься, Эрик, что история хранит массу неразгаданных тайн?

– Только потому, что мы не располагаем всеми фактами, – пробурчал Эрик, наклоняясь, чтобы положить сахар себе в чашку.

Элиз бросила на Морган благодарный взгляд за то, что та прервала спор.

И вот все наконец расселись поудобнее с чашками кофе, и у Элиз не осталось больше причин откладывать разговор, к которому она готовилась целый день.

– Спасибо за то, что вы сегодня пришли, хотя мы и не предупредили вас заранее. Я полагаю, вы знаете, зачем мы здесь.

Морган кивнула, но Эрик лишь отпил кофе, лицо его было непроницаемым.

– Мы все знаем характерец Джеймса, – сказала Элиз, красноречиво подняв глаза к небу. – Щедрый, милый и донельзя безответственный. Я первая это признаю. Но на этот раз он крепко влип, и ему нужна наша помощь. Для того ведь и существуют друзья.

Элиз оглядела своих слушателей. Морган была внимательна, но Эрик, похоже, не разделял ее чувств, а Эшвин казался расстроенным.

– Как ты предлагаешь ему помочь? – спросил Эрик.

– У меня есть два предложения насчет того, как мы можем ему помочь. Для начала, я думаю, Джеймсу будет полезно уехать ненадолго из Лондона, чтобы обдумать свои дальнейшие действия. Мне кажется, было бы здорово, если бы мы провели вместе с ним выходные за городом.

– И правда здорово придумано, – согласилась Морган. – Нам всем не помешает проветриться. Меня моя диссертация почти что свела с ума. – Ее взгляд скользнул к Эшвину, и она тут же отвела глаза.

– А каково твое второе предложение? – Бледное подобие улыбки промелькнуло на лице Эрика.

– Джеймсу никогда самому не найти пяти тысяч фунтов. Так что, если мы ему не поможем, ему точно придется отсидеть в тюрьме. – Элиз остановилась, пытаясь оценить их реакцию. – Если бы каждый из нас вложил тысячу фунтов, Джеймсу осталось бы наскрести последнюю тысячу.

Эрик поставил на стол свою чашку.

– Я думаю, это неудачная мысль. Джеймс забыл об ответственности в этой жизни давным-давно. Знаю, ты иного мнения, Элиз, но как бы ни тяжело далась ему тюрьма, возможно, это необходимо ему, чтобы наконец-то взять себя в руки.

– Ты ведь не можешь желать ему такого? – сказала Элиз.

– Могу и желаю.

– Морган? – Она повернулась к ней с надеждой, зная, что Эшвин примет сторону Эрика. Они сказали почти одно и то же – глупые, лишенные сочувствия мужчины.

– Эрик в чем-то прав, – сказала Морган. – Джеймс явно не способен контролировать свои действия, причем с давних пор. Ему не хватает дисциплинированности.

– Тюрьма не дисциплинирует Джеймса. Она сломает его. Он действительно выйдет оттуда другим человеком, но вряд ли лучшим, чем был, – взмолилась Элиз. Она вглядывалась в их лица в поисках надежды. – Я единственная, кто помнит, как мы заключали пакт о взаимопомощи в ночь перед выпуском. Я про то, чтобы помогать друг другу, куда бы ни вела нас судьба. Помните?

– Никто из нас не забыл, – мягко произнесла Морган, – потому мы и здесь. Но нам уже не по двадцать два, Элиз.

Рик хмуро поглядывал сквозь свои дурацкие очки.

– Элиз, это твое отчаянное стремление помогать Джеймсу больше связано с тобой, чем с ним.

– О чем это ты?

Беседа явно зашла не туда.

– Ты всем хочешь помочь, – сказал Эрик. – С тех пор как я с тобой знаком, ты всегда была в первых рядах добровольцев-благотворителей и заступалась за каких-нибудь несчастных и обделенных. Но иногда лучший способ помочь человеку – это позволить ему самому справиться с трудностями. Я знаю, это трудно, но тебе пора прекратить нянчиться с Джеймсом.

– Ты не хочешь помочь Джеймсу из-за того, что я люблю помогать людям? – Элиз бросила на Эшвина взгляд, ясно говорящий: «Ты можешь в это поверить?» Он поежился, но не сказал ни слова.

– Эрик, хватит читать нотации Элиз, – сказала Морган. – Мы здесь из-за Джеймса, а не из-за нее.

– Но это правда, – запротестовал Эрик, – она вечно...

– Я и в тот раз слышала, что ты сказал, – оборвала его Морган. – Если ты это повторишь, больше правды в твоих словах не станет.

Элиз покраснела, а Эрик смолк. Два предложения. Морган обошлась всего лишь этим. Двумя фразами она сбила спесь с Эрика. Почему же ей это всегда так трудно дается?

– Так, скажу честно, – начала Морган. – Я все еще учусь, и для меня тысяча соверенов – большая сумма. Через несколько лет все изменится, но сейчас... Пока это большой вопрос.

– Ну и ладно, – вступила Элиз, цепляясь за шанс, оставленный ей Морган. – Дай столько, сколько сможешь. Разницу покроем мы.

– А что об этом думает Эшвин? – спросил Эрик.

Они все повернулись к Эшвину. Он смотрел, как дождь часто стучит в стекло. Когда через миг он посмотрел ей в глаза, Элиз поняла, что он принял решение.

– Если бы мне грозила тюрьма, – промолвил Эшвин, – я бы надеялся, что лучшие друзья внесут за меня залог размером в стоимость дивана. – В его словах была тихая ярость, за которую Элиз захотелось крепко его обнять.

После этого им осталось только выбрать выходные и разработать план, как им удивить Джеймса.

ДЖЕЙМС

В баре было многолюдно. Не то чтобы яблоку негде упасть, но достаточно, чтобы, пролагая себе путь сквозь толпу с подносом, уставленным кружками, Джеймс иногда приговаривал: «Извини, друг». Закопченные балки нависали низко над головой, и Джеймс не раз под них подныривал, чтобы не удариться. Горькое пиво, которое варили здесь, в Йоркшире, густое, со сливочным вкусом, не выплескивалось через край кружки, как водянистое пиво южных графств. Нетрудно было привыкнуть к этому местечку, где все было чуть более честно и чуть менее пресно.

– Вот и я. Три пинты лучшего горького пива «Скиптон армс» для друзей, – сказал Джеймс. Он передал две кружки Эрику и Эшвину. – И две полупинты для дам. – Элиз приняла свою полупинту с улыбкой, а Морган – с гримасой.

– За прежние времена и лучшее будущее! – сказал Джеймс.

Остальные четверо присоединились к тосту и отпили кто сколько. Джеймс, как обычно, последним опустил свою кружку.

Эти выходные за городом явились для него полной неожиданностью. Много месяцев они не собирались все вместе, поэтому он онемел от удивления, увидев их всех в минивэне, взятом ими напрокат. Они выехали по M1 через Кембридж, а после свернули на А1 к северу. Эрик хотел распланировать их маршрут, но Морган переспорила его, указывая повороты и направление наобум. Так они и оказались в Скиптоне, городке к северо-западу от Лидса, на границе Йоркширской равнины.

Он знал, конечно, чего они пытаются добиться. Они сплотились вокруг него единым фронтом, но если взаправду, то его это только еще больше удручало. На самом деле в эти выходные они прощались.

Пока. Увидимся через шесть месяцев. Желаем тебе в тюрьме разобраться в себе самом.

Все знали, что ему не по карману штраф – при его редко появляющихся сценических ролях и неспособности удержаться на временной работе. В минуты тоски Джеймс признавался Элиз, что с тревогой думает, не пропустил ли он свою птицу счастья, не заметив ее с пьяных глаз. И его тошнило слышать об актерах, выбившихся в звезды, когда в них уже никто не верил. Если еще один доброхот упомянет Энтони-мать-перемать-Хопкинса, он его пристрелит.

Взять бы в долг, да нет такого банка, который ссудил бы Джеймсу деньги. Так что сидеть ему в тюрьме – от наказания не уйти. Ему и двух сотен фунтов не собрать. Если Бог и есть на свете, то театру он явно не покровительствует.

Прибыла официантка с заказанными блюдами, и самокопание Джеймса было прервано.

– Довольно вкусно, – сказал Джеймс, расправляясь с крупным куском картофелины. – Интересно, насколько мерзкой будет еда за решеткой?

Сидящие за столом замерли, четверо его старейших друзей глядели на него с разными выражениями лица.

– Что?

– Ты не сядешь в тюрьму, – сказала Элиз с болезненной гримасой.

– Конечно сяду, – сказал Джеймс так решительно, как только смог.

– Мы тут скинулись и наскребли для тебя денег, – сказал Эшвин.

– И тебе осталось найти только последнюю тысячу соверенов, – добавил Эрик.

Джеймс потерял дар речи. Он переводил взгляд с одного на другого. Элиз улыбалась, но в глазах ее стояли слезы. Эшвин и Морган очень схоже ухмылялись. Даже Эрик, казалось, был доволен его замешательством.

– Вы... вы не можете так поступить. – Джеймс снова и снова вглядывался в одно лицо за другим. Это явно была не шутка. Они говорили всерьез. – Как же я с вами расплачусь? У меня ведь на это годы уйдут. К тому же... это моя проблема, не ваша. – Он наколол на вилку ломтик картошки и замахал на них, как рассерженный отец. – Вы просто не можете, – скомкано закончил он.

– Нет, мы можем, – сказала Морган. – Это наши деньги, и мы поступим с ними, как нам будет угодно.

– Но...

– Никаких «но», – сказала Элиз. Широкая улыбка осветила ее лицо. – Это уже решено.

– Я не знаю, что сказать... И вы все знаете, это будет первейшим долгом для меня. Это... – Джеймс затряс головой, пытаясь выразить болезненные и радостные ощущения, которые боролись в его душе. Получить такой подарок, когда он опустился почти на самое дно. – Никто до сих пор не делал для меня ничего подобного. Я не знаю, что я сделал, чтобы заслужить таких щедрых друзей, но спасибо. Правда. Большое вам спасибо.

Голубые глаза Элиз увлажнились, и Джеймсу этого хватило. Он захлюпал носом, как девчонка. Она неистово его обняла, и после все они похлопывали его по спине и бормотали что-то ободряющее. Это было чертовски неловко. Они же в пабе, прах его побери!

– Я вам все верну, – говорил Джеймс. – Как только смогу. Обещаю.

– Да, мы знаем, – ответил Эшвин. – Ты только не попадай больше в переделки, ладно? Это будет нам лучшей благодарностью.

Элиз бросила взгляд на Эшвина. Джеймс перехватил этот взгляд и сказал:

– Да ничего, все правильно. Мне бы давно надо взять себя в руки. Я найду работу. Любая хрень сойдет. И я обещаю, вам никогда больше не придется отмазывать меня от тюрьмы, как сейчас. Вы дали мне шанс начать все сначала, и я собираюсь им воспользоваться.

– Ну, с меня достаточно высоких слов на сегодня, – ворчливо прокомментировал Эрик. Даже его обычно суровые черты смягчились. – Так где мы сегодня остановимся?

Морган подозвала официантку:

– Простите, вы не могли бы порекомендовать нам приличную небольшую гостиницу?

– С этим вам на Санрайз-стрит, – ответила та. – Там гостиниц полно.

– Где эта улица?

– Если ехать по Хай-стрит к Лидсу, то Санрайз будет первая улица направо после перекрестка с круговым движением.

Санрайз-стрит действительно нетрудно было найти. Ее окаймляли двухэтажные дома, перед многими из которых были объявления о сдаче комнат внаем.

– Как насчет этого? – спросил Эрик, указывая на большой коричневый пансион всего в дюжине метров от их машины.

– На вид ничего, – ответил Джеймс. Дом выглядел солидным, старинным и простым.

– Не хуже и не лучше остальных, – согласился Эшвин. Он выбрался из машины, за ним к дому последовал Джеймс.

Эшвин позвонил в звонок, и колокольчик отозвался мелодичным эхом во всем здании. Они подождали, но ответа не последовало. Эшвин собрался было снова позвонить, когда парадную дверь открыла женщина. У нее были седые волосы до плеч, и ростом она была по грудь Джеймсу. Ее голубые глаза открыто изучали двух стоящих на крыльце мужчин. Джеймс дал бы ей около шестидесяти.

– Здравствуйте. Чем могу быть вам полезна, джентльмены? – Она говорила как образованный человек, но Джеймсу было не определить по акценту, откуда она. Точно не из этих мест.

– Здравствуйте, – сказал Эшвин. – Я хотел поинтересоваться, нет ли у вас на сегодня свободных комнат.

– Да, есть. – Она заметила их минивэн. – На пятерых?

– Да, – кивнул Джеймс.

– Прекрасно. Почему бы вам не позвать остальных, и я покажу вам ваши комнаты. Надеюсь, вы не откажетесь от чая?

– Согласимся с радостью, – сказал Эшвин с улыбкой.

– Меня зовут Марджи Чизвик, к слову, но все зовут меня миссис Чизвик. А вас?..

– Эшвин Пател.

– Джеймс Стиплтон.

– Приятно познакомиться. – Миссис Чизвик пожала им обоим руки. – Гостевые комнаты наверху, поэтому скажите друзьям, чтобы оставили вещи в холле у лестницы. Крикните, когда войдете. – Миссис Чизвик ретировалась в дом, оставив Эшвина и Джеймса обмениваться улыбками за ее спиной.

– Тоже вспомнил свою маму? – спросил Джеймс.

– Именно, – усмехнувшись, ответил Эшвин.

Они забрали багаж из минивэна. Эрик запротестовал, что надо было договориться о стоимости чая до принятия приглашения, но его снова переспорили. Они оставили вещи у подножия лестницы, как было велено.

– Ау-у-у-у! – позвал Эшвин.

Миссис Чизвик появилась в проеме одной из дверей, которая вела из холла в столовую, полную антикварных вещей. Ковер был бархатный, глубокого синего цвета, а стены – бледно-желтые, там, где они виднелись между золочеными рамами картин.

– Какая прелестная комната, – сказала Элиз.

– Спасибо, – ответила миссис Чизвик. – Мы потратили много времени на нашу коллекцию. Пожалуйста, садитесь. Я вернусь через минуту.

Раздвижные двери отделяли столовую от гостиной, но они были открыты, чтобы не заслонять свет большого окна в эркере, выходящем на Санрайз-стрит. Три одиночных кресла составляли компанию удобному на вид дивану, а в очаге потрескивал огонь.

– Хороший выбор, мальчики, – сказала Морган, бросая вокруг одобрительный взгляд.

– Но сколько это будет стоить? – вопросил Эрик.

– Справедливый вопрос. И актуальный во все времена, – сказал пожилой джентльмен, как раз в этот момент вошедший в комнату.

– Я Гордон Чизвик, совладелец этого дома, хоть мне и не дается права внести свою лепту в его убранство. Вы, должно быть, наши новоприбывшие гости.

Мистер Чизвик выглядел старше миссис Чизвик. Его волосы поредели, чтобы не сказать больше, а те немногие, что остались, кустились легкими серебристыми пучками позади ушей.

Эшвин представил всех, и мистер Чизвик окинул каждого твердым оценивающим взглядом голубых глаз.

– Добро пожаловать в наш дом. – Голос его был глубоким и выдавал хорошо образованного человека, но Джеймс снова не мог сказать, для какой местности характерен его акцент.

Мистер Чизвик занял ближайшее к огню место, и все устроились поудобнее.

– Проживание стоит тридцать пять фунтов с человека за ночь, – сказал мистер Чизвик. – В стоимость входит полный английский завтрак и парковка во дворе, если она вам потребуется. У вас будет одна ванна на всех на втором этаже, но лучшей цены вы не найдете.

Эшвин повернулся к остальным, и все согласно закивали. Джеймс, должно быть, выдал свое волнение по поводу названной суммы, потому что Элиз наклонилась к нему и приглушенным голосом попросила его не переживать. От мистера Чизвика не укрылся этот эпизод, но и комментировать его он не стал.

– Нам все подходит, – сказал Эшвин. – Мы останемся только на эту ночь.

– Прекрасно, значит, договорились, – заключил мистер Чизвик. – Вас пятеро, как я погляжу. Давно вы друг друга знаете?

Это был странноватый вопрос, но прежде чем кто-либо успел ответить, в гостиную вошла миссис Чизвик с подносом, нагруженным чашками и серебряным чайником.

– А, вот и миссис Чизвик с чаем, как раз вовремя, – сказал мистер Чизвик.

– Я могу предложить вам и кофе, если кто-нибудь хочет. – Миссис Чизвик опустила поднос на обеденный стол. – Добавляйте молоко и сахар по вкусу. Ячменные лепешки должны скоро поспеть.

– Может, я помогу вам? – спросила Элиз.

– О, вы так добры, – ответила миссис Чизвик. – Будьте осторожны, а то я могу в конце концов попросить вас остаться подольше.

Элиз вышла следом за пожилой хозяйкой дома, пока остальные наливали себе чай.

– Ну, как же вы оказались в Скиптоне? – спросил мистер Чизвик.

– Совершенно случайно, – ответила Морган. – Одна из официанток в пабе порекомендовала нам поискать гостиницу на вашей улице, и вот мы здесь.

– Не знаю, смогу ли согласиться с вами, милая леди. Ничто не происходит случайно, по моему мнению, – промолвил мистер Чизвик, улыбаясь поверх края своей чашки.

Морган собралась было ответить, но тут вернулись миссис Чизвик и Элиз с блюдом лепешек, джема и сливок. Все занялись едой.

Эшвин спросил:

– Мистер Чизвик, что вы порекомендуете нам посмотреть, пока мы в этих краях?

Мистер Чизвик глотнул чаю, перед тем как ответить.

– А вы что-нибудь знаете о Скиптоне? – Они все отрицательно покачали головой. – Ну, если вы изучаете историю, то замок сэра Клиффорда может заслуживать вашего внимания. Род сэра Клиффорда упоминался еще до Войны Роз пятнадцатого века, и замок полностью восстановлен.

Эрик опустил свою чашку.

– Я хотел бы его увидеть.

– Я предполагал, что вам этого захочется. – Мистер Чизвик одобрительно улыбнулся Эрику.

Морган сделала недовольное лицо.

– Ну, мне-то не особенно интересно гулять по замку вместе с бесчисленными сквозняками, особенно в это время года.

– Там по выходным проходят богатые ярмарки искусств и народных промыслов, – сказала миссис Чизвик. – Многие наши сокровища мы в разные годы покупали именно там.

Она улыбнулась Элиз, разглядывавшей коллекцию тончайшего фарфора через стеклянную дверцу старинного серванта. На вкус Джеймса, яркие синие звезды, которыми были расписаны белые тарелки, выглядели странно, но он вряд ли был страстным поклонником подобных предметов.

Элиз покраснела, будучи застигнутой врасплох, и произнесла:

– Они прелестны.

– А как тут с более активным отдыхом? – спросил Эшвин. – Мы могли бы поразмяться, да и равнина тут недалеко, правда?

– Недалеко, – ответил мистер Чизвик. Он глянул на миссис Чизвик, и она кивнула ему в ответ. – Порой мы с миссис Чизвик гуляем возле Гримвитской впадины. Это примерно в десяти милях к северо-востоку отсюда. Вам не пройти мимо, потому что дорога упирается прямо в ров, а через него перекинут деревянный мостик. Это место чуть живописнее остальной равнины из-за тамошнего озера и потому, что там мало туристов.

– Звучит изумительно. – Эшвин повернулся к остальным. – Как вам такой план? Сегодня совершим пешую экскурсию, завершим ее ужином в пабе, а завтра отправимся на ярмарку.

– Лично я считаю, что замок гораздо больше впечатляет ночью, – заметил мистер Чизвик. – Там предлагают замечательные экскурсии при свечах, особенно хорошо передающие атмосферу того места. Ночные экскурсии начинаются в сумерки и продолжаются иногда до половины восьмого утра, в зависимости от спроса. Но так как туристический сезон уже прошел, они могут закрыться и раньше.

– Вот и славно, – сказал Эшвин. – Сейчас мы отправимся гулять по равнине, на обратном пути к сумеркам заскочим в замок сэра Клиффорда, поужинаем в местной таверне, а завтра поедем на ярмарку. Все довольны?

– На равнине довольно рано темнеет, – предупредила миссис Чизвик. – Особенно в это время года. Когда нам ждать вашего возвращения? Лучше, чтобы мы знали, на случай если кто-нибудь подвернет ногу или еще что случится.

– У нас с собой мобильные телефоны, – сказала Морган озадаченным тоном.

– Они там не всегда работают, – ответил мистер Чизвик. Джеймс не смог разгадать, с какой интонацией это было сказано, но вдруг почувствовал смутную тревогу.

– М-м, скажем, мы вернемся к половине шестого? – предложил Эшвин. А на Джеймса посмотрел, словно бы говоря: «Они сами-то верят в эти сказки?»

– Прекрасно. Тогда и будем вас ждать, – ответил мистер Чизвик, явно удовлетворенный.

Они допили свой чай и последовали наверх за мистером Чизвиком в свои комнаты, а миссис Чизвик принялась убирать со стола. Мужчины отнесли свой багаж в спальню с четырьмя отдельными кроватями, а Морган и Элиз досталась спальня с двуспальной кроватью. Мистер Чизвик дал им ключ от входной двери и настоял, чтобы они взяли зонты на случай дождя.

Джеймс пошел за остальными назад к минивэну. Он подумал было предложить вести машину по очереди, но внезапно с горечью вспомнил, что еще два года он этого делать не сможет. Эрик сидел спереди на пассажирском сиденье рядом с Эшвином, повторяя инструкции мистера Чизвика, и вот довольно скоро они нашли описанный им мостик.

Эшвин припарковал минивэн на заросшем травой берегу речушки, и все они вышли из машины. Табличка рядом с мостиком сообщала название речки: «Дибб». Морган и Джеймс прошли вверх по ее течению и нашли среди деревьев начало пешей тропы. Кто-то вырезал на коре дерева слово «Гримвит», под которым грубо высеченная стрелка указывала направление вверх по течению.

– Это, должно быть, то место, о котором нам говорил Чизвик, – сказал Эрик, присоединившись к ним. – Он говорил о Гримвитской впадине?

– Да, кажется, так, – ответил Джеймс.

Он пошел вперед, проторяя тропу своими огромными шагами. Морган шла за ним по пятам, остальные трое тоже не отставали.

Тропа повторяла извилистый путь речки Дибб, протекающей меж невысоких холмов. Над ними угрожающе нависала низкая гряда облаков, но дождь пока не начался. Ощущение покоя снизошло на Джеймса, когда он полной грудью вдохнул живительный воздух.

Они шли минут двадцать, когда их путь пересекла тропинка поменьше, ответвляющаяся от основной. Куски камня и сорняки покрывали маленькую тропку настолько, что ступить было почти некуда. Она уходила влево и исчезала за небольшим холмиком. Дибб катил свои воды прямо на север, что позволяло предположить, что и впадина находится дальше по основной тропе.

– Налево или прямо по курсу? – спросил Джеймс.

– Эта тропка любопытна на вид, – сказал Эрик. – Посмотрите на эти обломки камней.

– Куда вы хотите пойти? – спросил Эшвин, подходя вместе с Элиз.

– В Эрике проснулся археолог, – сказал Джеймс. – Он хочет пойти этой тропой.

– Я не против, только бы мы не заблудились, – вмешалась Элиз.

– Ладно, – сказал Эшвин. – Давайте пройдем немного по этой тропке, если что, мы всегда сможем вернуться назад.

– Так тому и быть. – Джеймс ступил на новую тропу, аккуратно лавируя между обломками камней.

Тропа змейкой огибала небольшой холм, потом внезапно ныряла вниз, к укромно расположенной чашеобразной впадине, до этого незаметной. Внутри чаши было не так много пространства, чтобы назвать его долиной, но ее окружала цепочка пологих холмов, и по площади она была как два футбольных поля. По поверхности густой травы, покрывающей дно чаши, были раскиданы впечатляющие развалины.

– Посмотрите! – сказал Джеймс.

– Чизвик ничего нам об этом не сказал, – выдохнул Эрик за его спиной.

– Пошли, – позвал Джеймс. – Давайте посмотрим поближе.

Две разрушающиеся башни возвышались над развалинами. Остальные здания представляли собой не более чем выветренные остатки каменных стен высотой не больше метра. Фундамент остался цел, и, судя по количеству разбросанных каменных обломков, некогда стены были довольно высокими.

– Что было на этом месте, Эрик? – спросил Джеймс. Эрик поправил очки и прищурился на две башни.

– Похоже, что это собор. Эти башни могли быть его поперечными нефами. А ближайшая к нам часть была, по-видимому, центральным нефом. Видите эти основания на фундаменте? Они были внешними стенами. А там дальше... – Эрик запнулся и умолк, когда увидел лицо Эшвина.

– Эш, что с тобой? – Элиз вцепилась в руку Эшвина, пока тот обводил глазами чашу.

– О боже! – промолвил Эшвин. – Этого не может быть. Это не... возможно. – Он сильно побледнел, дыхание стало частым и неглубоким.

За все девять лет, что Джеймс знал Эшвина, он никогда не видел у него такой реакции.

– Что? Что случилось? – допытывалась Элиз.

Она взяла Эшвина за руку, но тот продолжал с ужасом смотреть на развалины. Воздух вокруг Джеймса на миг завибрировал, как будто над ними пролетел сверхзвуковой самолет. Странное ощущение миновало, но после него Джеймс оставался начеку.

Он встал между Эшвином и развалинами.

– Эш, что случилось? – Джеймс взял друга за плечи и слегка встряхнул. Тот моргнул и огляделся в недоумении.

– Я уже видел эти развалины, – сказал Эшвин не своим голосом. Он снова потряс головой. – Я нарисовал их. У себя в офисе. Наделю тому назад.

Джеймс обменялся встревоженным взглядом с остальными.

– Это совпадение, – сказала Морган. – Ты, должно быть, когда-то видел нечто подобное, и твой мозг просто провел параллель. Как дежавю.

– Нет, это не так, – непреклонно возразил Эшвин. – Я нарисовал вид на развалины как раз с этой точки. – Он шагнул вперед, отодвинув Джеймса, и руками обозначил рамку части пейзажа, как художник или фотограф, задающий размеры картины.

Эшвин снова повернулся к ним. Его лицо было искажено, и глубокие тени залегли под глазами.

– Я думаю, нам лучше уйти. Я знаю, это звучит дико, но нам лучше убраться отсюда. Сейчас же.

– Идите, – ответил Эрик, – но я останусь, мне нужно тут осмотреться. Это восхитительно.

– Нам нужно держаться вместе, Эрик, – сказала Элиз. – К тому же как ты доберешься до дома без машины?

– Ладно, тогда дайте мне несколько минут. Потом мы пойдем. – Эрик побрел в сторону, глядя на одну из полуразрушенных башен и на останки каменной кладки, разбросанные у ее основания.

– Эш, давай пойдем, если хочешь, – сказала Элиз, потянув его за руку, снова привлекая его внимание.

– Что? Да, пойдем, но только вместе с Эриком.

– Он не задержится. – Джеймс, сощурясь, взглянул на небо. – Все равно, похоже, близится дождь.

Эшвин отошел от развалин и сел у конца каменной тропки. За ним пошла Элиз, что-то тихо ему говоря. Морган пожала плечами и сказала Джеймсу:

– Не волнуйся за Эшвина. У него всегда было сверхвосприимчивое воображение. Помнишь, как его тогда торкнуло от твоих лепешек с гашишем? О чем он тогда галлюцинировал? О каких-то тенях, ползущих по стенам, или как там? Вспомнив, Джеймс фыркнул:

– Да уж, помню. Он думал, что это не лепешки, а шоколадное печенье, и не мог понять, откуда галлюцинации. Ты тоже была не в лучшем виде, если я правильно помню.

– Нас всех тогда изрядно развезло, – ухмыльнулась Морган. – Точно помню, что мне пришлось просить неделю отсрочки по одному из своих учебных проектов. – Она глянула в сторону развалин. – Нам лучше не терять Эрика из виду. А то упадет еще в какой-нибудь колодец, если не хуже.

Они пошли вперед, выбирая, куда ступить среди обломков камней и травянистых кочек. Джеймс пытался представить, каким было это место до разрушения.

Эрик стоял на островке земли, где даже трава не хотела расти. Он что-то бормотал, когда они с ним поравнялись.

– Нам пора, – сказала Морган. – Эшвин сильно возбужден, и, кажется, скоро пойдет дождь. – Она откинула темные волосы с глаз и взглянула на облака.

– Какая-то бессмыслица, – сказал Эрик.

– Что именно? – спросил Джеймс, закатив глаза.

– Стены. У них только пять сторон. – Эрик указал на осыпающуюся кладку вокруг них.

– О чем это ты?

Эрик был взбудоражен и выказывал нетерпение:

– Собор построен по обычному норманнскому образцу. Здесь основное тело собора, с центральным нефом, поперечными нефами и алтарем. Вон там – крытая монастырская галерея, – Эрик указал на то, что Джеймс принял за внутренний дворик, – там паперть. А мы стоим в помещении капитула.

– И?.. – Морган потопала подошвой о землю.

– Типичные для норманнов капитулы восьмиугольные, а не пятиугольные.

– Ну да, это удивительно, – сказал Джеймс. – Теперь пойдем?

– Конечно нет, – нахмурившись, ответил Эрик. – Я раньше никогда даже не слышал о пятиугольном капитуле. Это может быть важным открытием.

– Я с трудом могу вообразить, что ты окажешься первооткрывателем этого места, Эрик, – сказала Морган.

– Чизвик не упомянул его? Он местный житель, должен же он был о нем знать?

– Может знает, а может, и нет, – сказал Джеймс. – В любом случае, нам пора ехать.

– Минуточку. – Эрик сел на корточки, изучая землю. Сухая земля крошилась под пальцами и, когда он стал рыть ее руками, отлетала комьями.

– Что ты делаешь? – раздраженно спросила Морган.

– Здесь ничего не растет, – пояснил Эрик. – Почему бы это? – Внезапно он выругался и отдернул руку.

– Ну что еще с тобой случилось? – Морган взяла его за руку, чтобы осмотреть. Из небольшой, но глубокой ранки на среднем пальце Эрика текла кровь.

– Там, в земле, что-то острое, – сказал Эрик, высасывая кровь из ранки.

Морган осторожно отгребла землю, и Джеймс присел на корточки, чтобы получше всмотреться.

– Деревянные щепки, – сказала Морган.

Она провела по краям деревяшки кончиками пальцев. Джеймс отбросил землю подальше своими огромными, как лопата, ручищами. Эрик, теперь копая одной левой, присоединился к ним. Скоро они очистили достаточное пространство, чтобы понять, что перед ними потайная дверь, врезанная в землю.

Морган с восторгом в голосе позвала Элиз и Эшвина. Эрик извлек из земли металлическую цепь, все еще продетую в ржавое кольцо. С помощью Джеймса он стал пытаться рывками открыть потайную дверь.

ЭШВИН

Эшвин поднялся на нетвердых ногах, когда до него донесся крик Морган, словно эхом отозвавшийся в развалинах.

– Эш, что случилось? – Элиз снова потянула его за рукав.

– Они что-то нашли, – ответил Эшвин. Он освободился от нее и попытался разглядеть Эрика, Джеймса или Морган.

– Что, что они нашли?

– Откуда мне знать?

Он побежал к разрушенной внешней стене и дальше, балансируя на обломках. Нетерпение, внезапно захлестнувшее его, не позволило ему дождаться Элиз.

Он увидел троих друзей сидящими вокруг темной дыры в земле. Эрик светил внутрь дыры крошечным фонариком, который служил ему брелоком.

– Стойте! – закричал Эшвин. У них почему-то был виноватый вид, а он быстро приближался. – Остановитесь, – сказал он, задыхаясь. – Вам нельзя туда спускаться.

– Почему нельзя? – Руки Эрика были в земле, и он, видимо, отирал ими лицо, потому что на одной щеке темнел грязный след.

– Это опасно, – сказал Эшвин.

– Ты не можешь знать этого наверняка.

– Но я знаю. Не понимаю, откуда я это знаю, но это так. Мы должны оставить здесь все как есть.

Эрик закатил глаза:

– Если это из той же оперы, что и якобы нарисованные тобой развалины...

– «Якобы» тут совершенно неуместно, – оборвал его Эшвин. – Это действительно произошло. Это, черт дери, было. Я не могу объяснить, что здесь происходит, но я доверяю своей интуиции.

– Эшвин, успокойся, – сказал Джеймс. – Видишь, здесь ступени. Выглядят довольно надежными, и тебе не обязательно идти с нами, если ты не хочешь.

Эшвин присмотрелся к яме и увидел, что это на самом деле была потайная дверь. Грубые ступени, вытесанные в камне, вели в непроглядную тьму.

Эшвин глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Элиз снова стояла подле него, но он обратился к Эрику:

– Нет. Никому из нас не следует туда спускаться.

– Чушь, – сказал Эрик. – Я нашел вход в туннель, и я не позволю кому-то другому получить лавры первооткрывателя. Оставайся здесь, если хочешь, но я туда пойду.

Этот безудержно увлеченный Эрик был прямой противоположностью тому бесстрастному человеку, которого знал Эшвин.

Морган согласно кивнула, а Джеймс сказал:

– Эш, там может оказаться что-то ценное. Если там, ну... – Он пожал плечами. – Немного денег мне бы сейчас совсем не помешало. Мы можем хотя бы взглянуть.

– Это вы зря придумали. – Вся страсть ушла из голоса Эшвина. Спор он проиграл с самого начала. Он это понял сразу, как только узнал развалины. Будто кто-то заманил их сюда.

И все же он должен был попытаться.

– Откуда вы можете знать, что спускаться в туннель безопасно, что бы ни говорил Эрик?

– Эшвин прав, – согласилась с ним Элиз.

– Мы будем осторожны, – заверила их Морган. – И ни к чему не прикоснемся, пока не убедимся, что оно не опасно, хорошо? – Это предназначалось уже Эрику и Джеймсу.

– Конечно, конечно, – ответил Эрик, осторожно ступая на первую ступеньку, пробуя, выдержит ли она его вес.

– Погоди, – сказала Элиз. – У кого-нибудь на телефоне есть прием? Нам отсюда помощи не дозваться.

Они проверили свои телефоны, но ни один не был в зоне приема.

Эшвин снова представил, как чьи-то огромные руки держат в горсти эти развалины и баюкают их. Он содрогнулся.

Эрик начал спускаться вниз. Он продвигался медленно, пробуя ногой каждую ступеньку, прежде чем перенести на нее вес целиком, и высвечивая маленьким фонариком место для следующего шага. Остальные столпились у края ямы и смотрели за спуском, но лестница уходила так круто вниз, что скоро Эрик скрылся из виду.

– Я спустился до конца, – сказал снизу Эрик. Его голос эхом отозвался в туннеле. – Почва кажется достаточно твердой. Похоже, тут есть проход, который ведет к собору. Я пойду взгляну, что там.

– Эрик, подожди меня.

Джеймс стал спускаться вниз по ступеням, Морган – следом за ним. На них попадал лучик света, которым Эрик пытался снизу подсветить им ступени.

Элиз взяла Эшвина за руку и слегка ее сжала:

– Мы подождем здесь.

Это было заманчиво, но Эшвин не хотел бросать троицу первооткрывателей. Ему казалось, что так даже хуже.

– Пойдем.

Он первым пошел вниз, и его дурные предчувствия усугублялись с каждым шагом. Элиз шла за ним. Остальные переговаривались приглушенными голосами, а замкнутое пространство искажало звуки почти до неузнаваемости. Добравшись до подножия лестницы, Эшвин снова содрогнулся. Эрик посветил фонариком в их сторону, чтобы они могли присоединиться к остальным.

– Давайте держаться все вместе, хорошо? – сказала Элиз. – Никто не отбивается от группы. Никто ничего не трогает. Договорились?

Эшвин схватил Морган за руку, другой рукой продолжая держать Элиз.

– Договорились, – сказал Эрик.

Он обвел туннель фонариком, чтобы дать всем возможность оценить его размеры. Как и ступени, стены туннеля были грубыми и неровными. Но не пол – он был на удивление гладким. Туннель был достаточно широк для троих, но Джеймсу пришлось наклониться, чтобы уберечься от неровных выступов на потолке.

Эрик вел их единой группой, разгоняя тьму фонариком.

– Кому-то пришлось изрядно потрудиться, чтобы вырубить этот туннель, – прокомментировал он.

Они шли вперед, пока Эрик не остановился без предупреждения.

– Что случилось? – тихо спросила Морган.

– Там впереди что-то есть, – пробормотал Эрик. Он снова пошел вперед, прорезая мрак лучом фонарика.

– Эрик! – позвал Джеймс предупреждающе. Он попытался удержать Эрика, но не успел.

– Не волнуйтесь. Это всего лишь дверь, – отозвался из темноты Эрик.

Огонек плясал вокруг Эрика, пока тот изучал дверь, потом лучик замер.

– Посмотрите сюда! – воскликнул Эрик.

Эшвин и остальные пробрались к лучу, высветившему пентаграмму, вырезанную на массивной деревянной двери.

– Что я вам говорил? – сказал Эрик. – Капитулы никогда не бывают пятиугольными. Эта символика должна иметь важное значение.

– Я не уверена, что хочу увидеть, что там, за дверью, – тихо сказала Элиз. – Может, нам стоит вернуться обратно.

– Да, – согласился Эшвин. – Ты посмотрел, что здесь, теперь пойдемте.

Эрик не обратил внимания на их слова и склонился, чтобы осмотреть дверь.

– Эта кладка великолепна. Посмотрите на стыки: швы почти невидимы.

Свет фонарика обрисовал очертания двери, но не было ни единой щелки, чтобы понять, что по другую ее сторону.

– Ручки нет, – сказал Джеймс. – Как, интересно, предполагалось ее открывать?

Эрик толкнул дверь – и она распахнулась вовнутрь без единого звука.

– Я думал, мы договорились ничего не трогать, – запротестовал Эшвин.

– Что ты там видишь? – прошептала Морган.

– Всего лишь комнату, – ответил Эрик. – Пятиугольную, как капитул и символ на двери. Там... похоже, там пентаграмма на полу.

– Ты это видел? – спросил Джеймс напряженным голосом.

– Что видел? – Эрик повернулся к Джеймсу, случайно направив луч света прямо ему в глаза.

– Отдай! – Джеймс выхватил фонарик у Эрика и выключил его.

Хор недовольных голосов наполнил туннель.

– Тихо! – велел Джеймс. Звук эхом повторился в туннеле и вернулся странным отголоском. – Посмотрите на дальний конец комнаты.

В темноте Эшвин не смог бы рассмотреть свою руку, даже поднеся ее к самому носу, что уж говорить о дальнем конце комнаты.

– Вы это видите? – спросил Джеймс.

– Нет, – ответил Эшвин. – Ни черта я не вижу, Джеймс. Пойдем отсюда.

– И я не вижу, – сказал Эрик. – На что ты там смотришь? Джеймс включил фонарик и посветил лучом в дальний угол.

– Вот тут. Что-то светится в темноте. – Никто и слова не успел сказать, а он уже снова выключил фонарик и шагнул в темноту. – Это отпечаток руки. Он светится красным. Я не верю, что вы его не видите. Он горит ярче фонарика.

– Секундочку, – сказал Эрик. – Я вижу, но он не красный. Он синий.

Эрик проскользнул в комнату, а Эшвин не успел схватить его. Пытаясь дотянуться до Эрика, Эшвин разглядел что-то в комнате.

Оно было оранжевым.

Ярко-оранжевого цвета нечеткий отпечаток руки примерно на высоте плеча. Как он мог этого не заметить?

Эшвин даже не задумался, что делать. Он пошел к светящейся руке без промедления. Рядом с ним прошла Морган, за ней шла Элиз, но только Эшвин направлялся прямо к руке. Ему нужно было непременно прикоснуться к этим пальцам. Сейчас же.

Ничто больше не имело значения.

Осмотрительная сущность Эшвина оставалась за пределами его тела, она наблюдала, предупреждала. Эшвин не обращал ни на что внимания, он тянулся к свету... И он наконец прижал руку к оранжевому отпечатку. На ощупь он был прохладным, и кожу от прикосновения покалывало.

А потом отпечаток зашевелился.

Пальцы согнулись, переплелись с его пальцами и крепко сжали руку. То противоестественное спокойствие, которое владело Эшвином, улетучилось, остался только ужас. Он дернулся, изо всех сил стараясь вырвать руку, но не смог преодолеть удерживающую его силу. Голубые языки пламени выбились по краям комнаты, наполнив ее странными тенями. Наблюдатель внутри его отметил остальных четверых – каждого в своем углу, – пытающихся спрятаться от огня, танцующего возле их ног.

Пламя лизнуло ноги Эшвина и охватило тело целиком, коронуя его пылающим венцом. Остальные четверо тоже стояли горящими столпами, и, когда Эшвин закричал, из его уст также вырвалось пламя. Но никакой боли не было, огонь не обжигал. Голубой огонь побежал в центр, соединяя Эшвина с другими горящими фигурами, образуя пылающую пентаграмму.

Центр зала ярко вспыхнул, и огонь замерцал разными оттенками – голубым, зеленым, ультрамариновым, оранжевым, красным, – пока не сменился сверкающим серебром. Его сияние становилось все более невыносимым, оно едва не ослепило Эшвина. В зале прозвонил колокол, от которого задрожали стены.

Тишина.

Огонь словно ушел в землю, оставив только угли, едва тлеющие, словно янтарь. Нечто материализовалось в центре пентаграммы. Эшвин не хотел смотреть. Он не хотел этого признавать, но его тело больше не повиновалось приказам разума. Эшвин повернулся, чтобы посмотреть на это, по-прежнему прикованный к оранжевой руке.

Оно выглядело почти как человек. Голова имела форму сглаженного конуса сверху, где макушка, и снизу, у подбородка, а кожа была бледно-золотистой. Существо окружал нимб оранжевого света, из-за чего видение казалось размытым и нечетким. Раскосые, фиалкового цвета глаза, изучали его, в их немигающем взгляде светились проницательность и разум.

Эшвин оцепенел. Бояться он не мог – слишком далеко был сейчас от самого себя.

Видение двинулось к нему, сверху светясь золотым, а внизу соединяясь с синим пламенем пентаграммы. Оно остановилось перед Эшвином меньше чем в полуметре. Его рот не двинулся, но слова высвечивались внутри черепа.

«Я Габриэль, могущественный слуга Господа. Прими его – благословение Эль Шаддай».

Габриэль подался вперед и коснулся пупка Эшвина. Золотой перст проник сквозь одежду без сопротивления, коснувшись места глубоко внутри живота. Огонь занялся внутри, в животе Эшвина, и оранжевые языки пламени пронизали все его тело. Боль озарила каждый нерв, каждый орган, каждую вену, пока свет не взорвался внутри его глазниц и его не охватила геенна огненная, затмившая солнце.

ДЖЕЙМС

Джеймс вздрогнул и очнулся. Его охватил ужас: могут заметить, что он пришел в себя. Но зал был пуст и недвижим. Под его щекой был холодный камень. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было его прерывистое дыхание. Он открыл глаза, надеясь увидеть остальных или разглядеть дверь, но тьма была кромешная.

Тихий зал оставался недвижимым, и страх уступил место беспокойству. Его дыхание выровнялось, и непрошеные воспоминания заполнили собой все: светящаяся красным рука, приковавшая его к стене горящими пальцами; языки пламени, появившиеся из воздуха, горящие ультрамарином; звон колокола, потрясший зал и возвестивший появление золотистой фигуры. Она заставила его посмотреть ей в глаза, и в ее голове появились словно выгравированные слова.

«Я Сандалфон, Длинный ангел. Прими его – благословение Адонай Мелех».

Сандалфон склонился ниже пояса Джеймса. Его тонкий золотистый перст проник сквозь одежду и плоть, чтобы дотронуться до глубин в его паху. Там появилось огненное колесо, рассыпающее красные языки пламени по всему телу, и Джеймс, не переставая кричать, провалился в забытье.

Действительно ли все это было?

Единственный способ узнать – поговорить с остальными. Стоит ли их позвать?

Низкое гудение вторглось в его мысли. Джеймс не мог решить, звук это или вибрация, но казалось, что гудение идет от пола. Он замер, пытаясь обнаружить источник. Источник был под ним, он был в этом уверен, но звук был настолько повсюду, что его было трудно соотнести с конкретным местом. Усугубляло странность ситуации и пугающее осознание: он скорее чувствовал звук, чем слышал его. Он ощущал и понимал его внутри себя, тем местом, к которому прикоснулся Сандалфон. Страх снова набросился на него.

Что за дьявольщина тут происходит?

Вибрация, или что бы это ни было, казалось, исходила от самого пола. Нервные окончания его рук подтверждали, что пол тверд и недвижим, но место между ног говорило ему, что именно пол издает непрерывный гул. Невозможно, конечно. Разве что он внезапно приобрел нечто, выходящее за рамки пяти чувств.

Была такая же кромешная тьма, но теперь Джеймс почему-то мог видеть. Пол и стены стояли на месте, они были монолитны и легко определимы. Возле них текли потоки воздуха, волнуясь и колышась так, что Джеймсу это напомнило о море. А из углов комнаты до него доносились сложные, давящие на психику мелодии. Каждая из них была уникальной и гораздо более замысловатой, чем камень или воздух. Он инстинктивно понял, что остальные были живы.

Джеймс пополз по полу в отчаянной попытке убедиться, что с остальными все в порядке и что он не сходит с ума.

Сначала он добрался до Морган. Он не мог видеть ее лица, но знал, что это она. Может, из-за колючего ощущения, которое она излучала и которое, в свою очередь, ограждало богатую и мощную изначальную мелодию. Он не понимал, что все это означает, но чувство было такое, будто сама ее сущность поет в ее теле. В тот момент он почувствовал, что понимает Морган так, как никогда не понимал раньше.

– Морган! Очнись! – Он легонько ее встряхнул, и она застонала. – Скажи что-нибудь.

Она не ответила, но позволила Джеймсу поднять себя.

Что-то зашаркало во тьме. Джеймс надеялся, что это всего лишь шорох обуви по камню.

– Эрик? Это ты?

– Нет причин для паники, Джеймс. – Голос Эрика звучал вяло и бесстрастно, но в нем, как и прежде, звучало обычное язвительное превосходство.

Джеймс схватил Морган за руку и пошел к Эрику.

– С тобой все в порядке?

– Абсолютно, – ответил Эрик.

– Тогда присмотри за Морган. Я пока найду остальных. Он оставил ее с Эриком и нашел Эшвина, скорчившегося в позе эмбриона. Джеймс потряс его за плечо, и Эшвин, вздрогнув, пришел в себя. Он пронзительно взвыл и пополз прочь.

– Отойди! Не тронь меня! Не приближайся, твою мать!

– Эш, это я, Джеймс. Успокойся, пожалуйста.

– Джеймс? – Голос Эшвина казался бестелесным и слабым, как у ребенка, только что очнувшегося от ночного кошмара.

– Я здесь, дружище, – ответил Джеймс.

– Я вас предупреждал, – сказал Эшвин уже более нормальным голосом, хотя тон его был жестким и холодным. – Нам надо было уйти из этого места.

– Да, ты предупреждал, – ответил Джеймс. – Но у тебя еще будет много времени насладиться своей правотой. Держись за мою руку.

Пальцы Эшвина сомкнулись вокруг его кисти, и в этот миг часть его ужаса передалась Джеймсу – ужаса темного, жуткого по своей силе. Это быстро прошло, и все же обоих бросило в дрожь.

– С нами ничего не случится, дружище, – сказал Джеймс, вкладывая в слова больше уверенности, чем сам ощущал. – Давай найдем Элиз.

Они нашли ее в самом дальнем от Джеймса углу. Подходя, он заговорил – тихо, не желая напугать ее так, как напугал Эшвина.

– Элиз? Ты не спишь? Давай просыпайся скорее.

– Джеймс? – Голос Элиз звучал сонно. – Я здесь. Ты можешь встать?

– Конечно. – Она встала, опершись на руку Джеймса.

– Ты как, нормально? – спросил Эшвин. Его голос все еще нетвердо звучал в темноте.

– Мне кажется, да, – сказала Элиз. – Нам пора идти.

– Я возражать не собираюсь. – Джеймс повел Эшвина и Элиз через тьму, используя свой новообретенный... радар, или, как бишь его там, то, что не давало ему врезаться в стены. Эрик и Морган ждали их в дверях. – Как ты нашел дорогу к двери в этой темноте? – спросил Джеймс Эрика.

– Шел, держась за стену. А ты как думаешь? – И снова Эрик показался чересчур спокойным.

– А, ну да. – Джеймс собрал их в тесную группку и повел всех назад по туннелю. Тьма перед ним словно расслаивалась, открывая светящиеся полосы, которые покалывали кожу. Верно, так и ощущают мир летучие мыши, подумал Джеймс.

Мрак уступил место тусклому серому свету, когда они приблизились к потайной двери. Джеймс застыл у подножия лестницы и сощурился, всматриваясь вверх. Солнца он не видел, поэтому не мог определить, как долго они пробыли там, внизу. Вряд ли это имело теперь значение, он просто хотел выбраться наружу.

Джеймс ступил на лестницу, держа Морган за руку.

– Шагай осторожно, ступеньки узкие.

Эшвин шел прямо по пятам за Морган, а Элиз и Эрик замыкали цепочку.

Пока они поднимались, вибрации изменились. Поверхность дышала жизнью и энергией, все требовало его внимания. Он продолжал идти, пытаясь разгадать новый мотив, но фокусируясь только на ровном ритме ступенек. Голова его была опущена, и он до предела изумился, когда кто-то протянул им руку, чтобы помочь выбраться.

Джеймс хотел отступить, но Морган застыла на ступеньку позади него, и путь назад был отрезан. Мужчина с глубоко посаженными серыми глазами, обритой головой и немного поседевшей бородкой-эспаньолкой смотрел на него. Трудно было сказать с этого ракурса, был ли он высок, но он был коренаст и выглядел внушительно.

– Кто вы, черт побери? – спросил Джеймс.

– Быстро! Нам надо уходить.

Мужчина снова протянул свою широкую ладонь. Джеймс помотал головой и попытался спихнуть вниз стоящую за ним Морган. Второй мужчина вышел на свет и склонился над проемом.

– Джеймс, я мистер Чизвик. Из гостиницы. Вы меня помните?

– Конечно помню. Что вы здесь делаете? Что тут происходит?

– Послушайте меня, – сказал мистер Чизвик. – Мы должны увести вас отсюда прямо сейчас. То, что вы открыли, притянет сюда других, а с ними вы не захотите встречаться, уж поверьте. Это мой друг Ричард, – сказал он, указывая на сероглазого незнакомца. – Пожалуйста, не сопротивляйтесь, и он вам поможет.

Джеймс колебался.

– Джеймс, пожалуйста, послушайтесь Гордона, – сказала миссис Чизвик, заглядывая в проем. – Нам правда нужно идти, сейчас же.

Ее горячая убежденность пересилила сомнения Джеймса. Миссис Чизвик не могла причинить вреда. Он подал Ричарду руку – и тот улыбнулся.

Электрический разряд пронзил Джеймса в тот момент, когда их руки соприкоснулись. Джеймс хотел закричать, но крик так и не вырвался из его уст. Третий глаз появился посреди лба Ричарда, и его сине-серый взгляд впился в глаза Джеймса. Ричард потянул Джеймса вверх по лестнице, и Джеймс был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Другие люди стояли вокруг потайной двери, но он не мог оторвать взгляда от глаз Ричарда.

«Джеймс, не сопротивляйся мне. Я пришел тебе помочь».

Голос Ричарда отозвался эхом в его мозгу, как голос Сандалфона; не так мощно, но не менее отчетливо и непреодолимо. Джеймс хотел разжать руку, но согнуть ее не смог. Разум Ричарда соприкоснулся с внешними оболочками сознания Джеймса, нащупывая что-то. Мысли-пальцы, исследуя, продвигались внутрь.

Ричард углублялся в разум Джеймса, отделяя эмоции от воспоминаний. Он отматывал назад его память, вновь оживляя события, произошедшие в каменном зале. Странным образом Джеймс также ощущал и мысли Ричарда, и он почувствовал мрачное узнавание, когда Ричард услышал слова Сандалфона.

Назад.

Дальше и дальше, пока они не дошли до того момента, когда Джеймс обнаружил заваленную камнем тропу. Там Ричард задержался – и начал делать нечто, что Джеймс даже не мог понять. Он осознавал, что Ричард создавал что-то внутри его разума. Джеймс мог лишь ошарашенно наблюдать, как Ричард колдует над его воспоминаниями. Это было похоже на кольцо света внутри его разума. Ричард воздвиг его и тут же снял, предоставив Джеймсу смотреть на несуществующую стену, которая росла и занимала все пространство перед его внутренним оком.

РИЧАРД

Ричард сплел последнюю нить блокиратора памяти, установил его на место и разорвал связь с разумом Эрика. Усилие для установки пяти блоков сразу было несоразмерным даже для человека столь искушенного в таинствах, как он. Он пошатнулся, и Гордон поддержал его.

– Тебе нехорошо? – спросил Гордон.

– Нет, все нормально. Просто устал. – Ричард отмахнулся. – Ты понимаешь, что эти блокировки памяти долго не продержатся?

– Конечно, – ответил Гордон. – И даже если продержатся, Эрик все равно рано или поздно доищется до того, что здесь произошло. Это просто временная мера, пока мы не испросим указаний у Ипсиссими о том, что с ними делать.

– О чем ты говоришь? – Ричард отер лоб от пота тыльной стороной руки. – Мы знаем, кто они и что им предназначено исполнить.

– Возможно, но Ипсиссими должны решить, может ли наш орден им открыться. Пока это решение не принято, мы отправим их назад в Лондон.

– Мудро ли это? Почему бы не оставить их здесь, с нами?

– И привлечь внимание к Священной реликвии? – Гордон взглянул на дверь и открывающийся за ней туннель. – Думаю, не стоит.

– А кто будет их оберегать? Ты не можешь просто бросить их там одних, без тени воспоминания или понимания того, что здесь произошло.

Гордон отмахнулся от этого возражения.

– Неведение станет их лучшей защитой на данный момент. Их силы пока дремлют, и какое-то время они пробудут необнаруженными. Ипсиссими решат, какой избрать подход, – не мы. А теперь помоги мне увести их отсюда. Мы должны препроводить их обратно в Скиптон, пока не стемнело.

Ричард не двинулся, пока Марджи не тронула его за рукав.

– Гордон прав. Не нам это решать, Ричард. И лучше нам быть подальше отсюда, когда прибудут слуги Суровости. Пойдемте.

Она взяла Элиз за руку и повела ее к каменистой тропе. Поррик и Рэйчел, двое других служителей каббалы, уже ждали их там с Эшвином и Джеймсом. Гордон взялся вести Эрика, а Ричарду ничего не оставалось, как сходить за Морган. Она покорно откликнулась на его прикосновение, и Ричард почувствовал их родство в таинствах. В одном Гордон был прав: блокираторы памяти – лишь временное решение.

ДЖЕЙМС

Сдвигающаяся дверь минивэна захлопнулась, едва не придавив напоследок ногу Джеймса. Он вытянул ноги под углом между рядами сидений и попытался устроиться поудобнее. Поездка обратно в Лондон займет несколько часов: хорошая возможность выспаться. Он был до странности утомлен, что казалось необычным после таких праздно проведенных выходных. Эшвин уже забрался на водительское сиденье, а Элиз успела занять соседнее – переднее пассажирское – место, Морган же и Эрик расположились в заднем ряду. Мистер и миссис Чизвик в последний раз помахали им рукой с крыльца своей гостиницы – и отправились в дом.

В целом Джеймс был доволен поездкой.

Его друзья не только сговорились о том, как помочь ему избежать тюрьмы, им также удалось возродить тот дух товарищества, который объединял их в студенческие годы: пропустили по стаканчику, повидали достопримечательности и даже совершили пешую прогулку по долине. Он не мог припомнить, когда в последний раз им всем удавалось провести вместе выходные. Жизнь явно налаживалась, хотя ему по-прежнему предстояло разыскать тысячу соверенов.

Он, однако, не мог избавиться от навязчивого чувства, что упустил нечто важное. Джеймс проверил карманы куртки, но и бумажник, и сигареты были на месте. Он был уверен: есть нечто такое, что необходимо вспомнить, но оно мучительно от него ускользало. Похоже, он прилично перебрал, потому что его воспоминания о прогулке были весьма смутными. Как ни старался, он не мог вспомнить, как выглядит треклятое озеро внутри Гримвитской впадины. Он оглянулся, чтобы спросить Морган или Эрика, но увидел, что они оба клюют носом, поэтому он последовал их примеру: тоже закрыл глаза. «Иногда лучше не форсировать события, – подумал Джеймс. – Пусть все произойдет, когда суждено».

Нецах
СТОЙКОСТЬ

РИЧАРД

Те чувства, которые испытывал Ричард, входя в зал Великой Пентаграммы, так и не стали для него привычными за годы служения. Да и как можно к такому привыкнуть, если сам воздух искрится чистотой, а под ногами – освященная земля... Каждый шаг каббалистов ощущался как осквернение этой чистоты.

В зале высились пять огромных колонн, поддерживающих высокий потолок. Пол был из синевато-серого сланца. В таком огромном помещении только с высоты птичьего полета можно было сложить узоры на полу в громадный рисунок. Великая Пентаграмма была единым монолитом из обсидиана, отполированного до ослепительного блеска, из каждого угла фигуры вздымалась колонна. Древнеарамейские буквы покрывали его поверхность, и в некоторые моменты, которых Ричард никогда не мог предугадать, они светились загадочным светом. Говорили, что изнутри можно обнаружить и другие символы – те, что недоступны свету дня. Милосердие и Суровость, присутствие и отсутствие, равновесие Древа жизни.

Это Ричард постигал... и немного большее. Идеальные пропорции Великой Пентаграммы были источником ее силы. Каждая сторона была ровно в десять пядей, и каждый угол был ровно в сто восемь градусов. Заклинания и молитвы на арамейском замыкали внешние границы, храня ее неприкосновенность.

Так же было и с его каббалой, его братьями в таинствах. Группу могли составить только пять человек, каждому был дан один из даров таинств. Так же, как и пентаграмма, которая образовывалась только с помощью пяти линий, начинавшихся там же, где они и заканчивались.

Ричард с остальными каббалистами стоял в ожидании в центре Пентаграммы, и каждый смотрел на свою, предназначенную только ему колонну. На людях были простые черные мантии, напоминающие о тех ушедших днях, когда накидки с капюшонами скрывали адептов веры от преследования. Настали времена большей терпимости, но древние традиции и обязанности сохранились.

Звук тяжелых дубовых дверей, открывающихся в дальнем конце зала, прервал раздумья Ричарда. Ипсиссими – главенствующие над членами древнего ордена – выступили из тьмы. Все они были в искрящихся парчовых ризах, а лица невозможно было разглядеть под белыми кружевами вуалей. Опоясывающие их плетеные золотые кушаки были единственным, что указывало на высокий ранг. Длинные подолы риз создавали впечатление, что люди скользят по полу, распределяясь по кругу, становясь по углам Пентаграммы, каждый у своей колонны. Не было слышно звука шагов по изразцам, поэтому Ричард считал: под ризами скрываются босые ноги.

– Мы – Ипсиссими, Пятиугольный венец Просветляющего Восхода. Мы – хранители Древа жизни, и мы будем заботиться о нем до возвращения. Это наша цель, Великая реставрация – наша работа.

Их голоса лились странной мелодией, слова были наполнены силой. Их речь звенела в плотной тишине зала, и казалось, что звон скрывает еще один пласт смысла, который Ричард чувствовал, но не понимал.

Ричард с остальными членами своей группы преклонил колени в знак почтения. Ипсиссими повернулись лицом к колоннам. Из складок их одеяний появились стальные кинжалы. Их рукояти были просты и полностью лишены орнамента, но остро заточенные грани сверкали в отблесках свечей. Ипсиссими разом подняли кинжалы к своим лбам острием вверх.

– ATE.

Заклинание отдалось во всем зале. Каждый из них перевернул лезвие и опустил к паху острием вниз.

– МАЛКУТ.

Это прозвучало уже громче, и эхо продержалось дольше, чем в первый раз. Звук прошел сквозь тело Ричарда, и у него заломило зубы. Каждый из Ипсиссими описал клинком круг по часовой стрелке к правому плечу.

– Ве-ГЕБУРА.

Клинки сверкнули в полукружии против часовой стрелки и замерли у левого плеча.

– Ве-ГЕДУЛА.

Перехватив рукояти, они сделали выпад кинжалами.

– Ле-ОЛАМ.

И наконец они погрузили кинжалы в колонны.

– Аминь.

Голубое пламя появилось возле ног Ипсиссими и лизнуло их одежды. Они не обратили на это внимания – и повернулись к Ричарду и его соратникам по каббале.

– Призываем тебя, Малаим, И Элоим, Бене-Элохим, И Херувим, Скрепленные Ишимом, Храните нас во имя Его.

Пентаграмма, вспыхнув, ожила. Синее пламя выхлестнуло по внешним краям Пентаграммы, и колонны преобразились из обычного камня в лучи ангельского света. Ричард сосредоточился на предназначенной ему колонне. Камень будто подернулся ультрамариновой дымкой, цветом Тифэрэта, шестой сефиры Древа жизни. Он хоть на миг попытался увидеть Малаима, ангельское воплощение, приданное Тифэрэту, во внутреннем вихре колонны, но свет был слишком ярок для его смертных глаз.

– Свершилось, – в унисон молвили Ипсиссими. – Четыре мира слились воедино против вторжения. Говорите, не опасаясь, что услышат непосвященные.

Ричард и остальные члены каббалы сняли капюшоны, открыв лица, но Ипсиссими остались невидимыми за своими тонкими кружевными вуалями.

Гордон сделал небольшой шаг вперед, на это ему давали право его возраст и старшинство по рангу.

– Досточтимые Ипсиссими, мистические печати, хранившие Священную реликвию, сломаны. Таинства потревожены новым составом каббалы, который был вызван на испытание.

– Время пришло, – согласно молвили Ипсиссими. – Они – следующая Пятигранная каббала, и Пресвятой готовится снова стать судией детей Его.

– А какова наша роль в испытаниях, о Досточтимые? – спросил Гордон. – Были ли мы правы, скрыв от них правду?

– Вы правильно стремитесь оберегать их, потому что вы должны хранить их до времени испытаний. Они скоро станут владеть таинствами и привлекут к себе также внимание сил Суровости.

– Можете ли вы нам помочь? – спросил Гордон, как было оговорено ранее. – Можем ли мы воззвать к защите Храма?

– Этого вы не можете сделать. На Пятигранную каббалу не должны влиять ни Милосердие, ни Суровость, чтобы у ее членов остался шанс избрать путь Сознания. Так устроено Древо жизни.

– Нам не выстоять в одиночку, – сказал Ричард, нарушая протокол, – Простите меня, но вы это знаете. Вспомните сожжение Руклинского собора. Когда приспешники Суровости штурмовали ров, орден решил не вмешиваться. Каббалистический пентакль Эдвина перестал существовать вместе со всем накопленным знанием. Вы должны нам помочь уберечь новых членов пентакля от бед, пока не придет их время.

– Если мы пойдем на это, мы поставим под удар само испытание, ради которого они появились на свет, Ричард Таллис. Именно их сила привлекает к ним прислужников Суровости. Научите их контролировать дарованные им таланты – и вы сможете избежать опасности.

– Разумеется, мы сможем воспользоваться Храмом как последним прибежищем? – спросила Рейчел. – Выдать их слугам Суровости было бы куда хуже.

Ипсиссими смолкли на мгновение, хотя Ричард чувствовал, что они совещаются между собой. И вот они снова заговорили.

– Придет время, когда вас спросят о том, о чем вам запрещено говорить. Придет время, когда знания и опыт покинут вас, когда распадется ваш пятигранник и все вокруг будто померкнет. Придите к нам в ту пору, но не прежде. Поступив иначе, вы создадите почву для вражды между силами Милосердия и Суровости, которая не по силам этому хрупкому миру.

– Мы поняли вас, – сказал Гордон.

– Понять не достаточно. Гордон Чизвик, станешь ли ты наставником тому, кто зовется Эриком, до поры его испытаний?

– Стану, – ответил Гордон звучным глубоким голосом.

– Марджори Чизвик, станешь ли ты наставницей той, кто зовется Элиз?

– Стану, – ответила она серьезно, но с мягкой улыбкой.

– Рейчел Азура, станешь ли ты наставницей тому, кто зовется Джеймсом?

– Да. – Спокойная констатация факта была характерна для нее.

– Поррик Макговерн, станешь ли ты наставником тому, кто зовется Эшвином?

– Я им стану, – ответил Поррик, хотя его голос выдавал беспокойство.

– И Ричард Таллис, станешь ли ты наставником той, кто зовется Морган?

– С радостью.

– Быть посему. Разыщите своих подопечных и расскажите им то, что позволяют вам ваши обеты. Берегите их до зимнего солнцестояния, когда миры столкнутся и око Пресвятого взглянет на нас.

Ипсиссими извлекли кинжалы из колонн ангельского света, и те мгновенно обратились в обычный камень. Синий огонь Великой Пентаграммы обратился в угли, слабо светящиеся во время исхода Ипсиссими, которые скользили белыми тенями в мире тьмы.

Место было неподходящим, чтобы обсуждать согласие, которое они с таким трудом добыли у Ипсиссими. Но Ричард бросил взгляд, в котором сквозило облегчение, на Поррика и Рейчел, более молодых собратьев по каббале. Он держался молодцом, но, несмотря на это, страх лишь сгустился и поселился еще глубже в его душе.

ЭШВИН

Эшвин всматривался в свое отражение в темной стеклянной стене офиса. Может быть, такое впечатление создавал полумрак – большая часть люминесцентных ламп была выключена, – но выглядел он изможденным и усталым. Было поздно, почти все ушли домой. К сожалению, у него была срочная работа. Все равно ее невозможно было выполнить в срок, но все же дом нынче был для него непозволительной роскошью.

Две прошедшие в «Персепшн» недели были невыносимы. Кин загружал его работой, подбрасывая по новому проекту буквально через день. Он их все выполнил и даже смог завершить несколько прежних проектов, порученных лично ему, и у него еще оставалось время для рисунков и набросков, для которых он даже не прибегал к трансу.

Но эта феноменальная работоспособность далась ему недешево. Он настолько устал, что даже перспектива щедрой премии не уберегла бы его от переутомления, если бы он попытался продолжить работу в том же темпе.

Эшвин закрыл на миг глаза и позволил себе отвлечься от работы. Он вспомнил о простых и понятных годах детства.

Он в зоопарке. Отец, высокий, статный, с крупными руками, подводит его к каждой клетке и называет обитателей. Эши топал за ним с широко распахнутыми глазами, восхищаясь многообразием жизни.

Отец рассказывал ему, как каждое животное приспосабливается к своей среде, использует свои уникальные навыки выживания, но как при этом все они зависят друг от друга. Это было простое объяснение устройства экосистемы, как понял потом подросший Эшвин, но тогда он этого не понимал.

Они вошли в павильон, где содержались ядовитые змеи и пауки, рыбы, выглядящие как камень, и медузы, способные убить безвольными на вид щупальцами. Отец сказал, что и им есть место в Божьем замысле, но Эши боялся этих гадких тварей.

Он смотрел, как кормят скорпиона. Его спинка была темно-шоколадной, под цвет земли в террариуме. Отец рассказал ему о покровительственной окраске, но это только больше встревожило Эши. Зачем это Богу прятать таких опасных существ?

Брюшко скорпиона было темно-бордовым, но внимание малыша, смешанное с восхищением и ужасом, было приковано к изогнутому смертоносному хвосту. Какие-то истины не нуждались в пояснениях: даже если бы он никогда не видел скорпиона, инстинкт подсказал бы ему, откуда исходит опасность.

В террариум бросили кузнечика. Эши с ужасом смотрел, как скорпион метнулся к жертве и поймал ее, ухватив клешнями и жаля хвостом. Он заплакал, не в силах принять объяснения отца о «законах природы».

С того момента Эши осознал, что мир может быть жестоким и опасным, и все его последующие открытия не изменили этого убеждения...

Его сны наяву оборвались внезапно. Эшвин сильно вспотел, несмотря на кондиционер, сердцебиение его участилось. Воспоминание было настолько живым, ощутимым, будто он только что прожил это время заново. Он почти почувствовал тяжесть отцовской руки на своем плече.

Но это было невозможно. Папа умер больше четырех лет назад, и Эшвин тосковал по нему так же сильно, как если бы это случилось вчера, – время не залечило эту рану. Много месяцев после папиной смерти Эшвин приходил к нему на могилу и говорил с памятником, обрисовывал проблемы, обсуждал пути их решения, точно так же, как они разговаривали до его ухода. Со временем он устал от безответных бесед и от надежды, что за его преданность ему воздастся каким-нибудь сверхъестественным образом. Оглядываясь в прошлое, он понял, что потерял не только отца – часть его уверенности в себе ушла вместе с ним, и никакие здравые рассуждения не смогут ее заменить.

Он впал в мрачное настроение, что всегда означало одно – пора идти домой.

У Элиз в больнице ночная смена, значит, ему предстоит готовить ужин самому. Чем дольше он задержится, тем более вероятно, что еду придется заказывать навынос в ресторане, а с деньгами сейчас напряженно – с тех пор, как они одолжили Джеймсу две тысячи соверенов. Он подумал, не позвонить ли ему в больницу Элиз, просто чтобы услышать ее голос, но потом отговорил себя. Элиз почувствует его настроение и встревожится, а она и так в последнее время много переживает.

Что-то промелькнуло по полу его офиса.

Эшвин замер и задержал дыхание. Он расслышал легкий шуршащий звук, явно издаваемый кем-то маленьким и юрким, бегущим по бумагам. Дежавю накрыло его, словно ледяная волна, потрясение было нешуточным. Перед его мысленным взором промелькнули клешни и хищно изогнутый хвост.

Эшвин подобрал под себя ноги и осмотрел ковер. Ничего, кроме притаившейся в засаде тишины. Он проверил стол, ничего не нашел, но инстинкт просигналил: «Опасность». Эшвин оттолкнулся ногами от стола и, отъехав в кресле, проверил место, на котором только что сидел. Ничего.

Что это с ним приключилось?

Это было нелепо. Он стоял посреди комнаты, оглядывая ее не будучи в силах отогнать видение. Отражение в стеклянной стене его офиса напомнило ему напуганного ребенка. Эшвин фыркнул от отвращения.

– Вот что бывает, когда переработаешь, – сказал он вслух.

Эшвин запер дверь на ночь и пошел мимо опустевших столов и кабинетов, не глядя по сторонам. А после его ухода в офисе осталось нечто – наблюдающее и выжидающее.

Ключ повернулся в замке, и Эшвин приналег на дверь, потому что она туго открывалась в холода. В прихожей горел свет, и телевизор тоже работал, что было странно, потому что Элиз должна была быть на работе.

– Ау! Элиз, это ты?

Она появилась на верхней площадке лестницы, закутанная в его халат.

– Привет.

– Почему ты дома? Я думал, ты сегодня работаешь.

Ее светлые кудри были убраны, так она обычно причесывалась для работы, но, поднявшись по ступенькам, Эшвин заметил, что глаза у нее покрасневшие.

– Что случилось? – спросил он, обнимая ее.

Она тоже обвила его руками и зарылась лицом в его пиджак.

– Я не знаю, что со мной не так, – сказала она, подавив рыдание.

– Так что стряслось?

– Она отправила меня домой, – сказала она ему в плечо.

– Кто?

– Камилла, старшая сестра.

– Почему?

– Просто отправила.

– Ну ладно. Выкладывай. – Он мягко ее встряхнул.

– Я не могу этого объяснить, – сказала Элиз сквозь слезы.

Эшвин знал ее достаточно хорошо, чтобы понять – ничего вразумительного он от нее не добьется, пока она не успокоится.

– Ладно. Давай я налью тебе чаю.

Он повел ее в кухню, поставил чайник и протянул ей салфетку. Вместо протянутой салфетки она взяла всю пачку и слабо ему улыбнулась.

– Как прошел твой день? – спросила она, перед тем как высморкаться.

Он засмеялся:

– День был долгим. И тебе придется как следует постараться, чтобы отвлечь меня от него.

Он налил чаю им обоим и повел ее в гостиную. Они вместе сели на диван, и Элиз пила чай, постепенно приходя в себя.

– Меня отправили домой, потому что я была расстроена, – сказала Элиз, отводя глаза от Эшвина.

– Ну, ты в последнее время и вправду не в настроении, – осторожно подтвердил Эшвин. – И чересчур чувствительна. Катрина, одна из моих бывших коллег, пережила в свое время подобное. Пару недель спустя оказалось, что она беременна. Ты не думаешь... ну, ты поняла. – Он умолк, вопросительно пожав плечами.

Элиз засмеялась, но без особой веселости:

– Не волнуйся, Эш, проблема не в этом.

– Ну ладно, а в чем же тогда?

– Я не уверена, что смогу объяснить. – Элиз сжала чашку в ладонях. – Я не то чтобы не в настроении, это как будто... – Элиз взглянула на него широко раскрытыми голубыми глазами, в которых застыло трогательно-ранимое выражение. – Ты сочтешь это бессмыслицей.

– Продолжай. – Не понятно почему Эшвин вдруг напрягся из-за переменившегося тона их беседы.

– Мои настроения меняют другие люди. Как будто я впитываю их эмоциональные колебания или что-то в этом духе, – сказала Элиз. – В больнице столько горя. Я чувствую его повсюду. Оно так ощутимо, что я почти могу его потрогать – боль, отчаяние, страх забивают все прочие эмоции. А сегодня вечером я отнесла кое-какие медикаменты и разговаривала с Дженис в отделении скорой помощи, когда спасатели провезли кого-то в операционную. Его даже не успели переложить с носилок. Кажется, попал в аварию. Повсюду кровь. Это было ужасно.

– Но ты это видела и раньше. Почему это так взволновало тебя теперь?

– Дело не в боязни крови. – Она подалась к нему, и лоб ее прорезали морщины, пока она подбирала нужные слова. – Я стояла в паре метров от стола, чтобы не мешать им работать. Я хорошо его рассмотрела, когда с него срезали одежду. Внезапно вокруг его тела появился свет. Какое-то слабое синеватое свечение. Оно исчезло, когда я посмотрела прямо на него, но если я смотрела чуть в сторону, оно возвращалось. Аура, или как там ее назвать, стала меркнуть. Она стала молочно-голубой, как дымка, потом замерцала крошечными искрами. Они сверкали серебром и исчезали одна задругой. Я не знаю, сколько это продолжалось, несколько минут, не больше. Они вызвали врача, но та пришла слишком поздно. Свечение померкло, а бледный туман поднялся над его телом и... мне кажется, рассеялся. Пару секунд спустя спасатели прекратили реанимацию.

– Что ты хочешь сказать? Что ты видела его дух или что? – Страх снова скрутил внутренности Эшвина в тугой узел, отчего его вопрос прозвучал грубовато и с недоверием.

– Эш, тот человек умер, и я это видела. Я видела, как его душа покинула тело.

– И ты кому-то об этом рассказала?

– Нет, конечно нет. Но мне стало не по себе. Этот человек был молод, и я видела, что он совсем не успел пожить. А я ничем не могла помочь. Я заплакала и не могла остановиться, даже зная, что старшая сестра не спускает с меня глаз. Часть его горя перешла ко мне, как мне кажется, потому я и не могла успокоиться. Тогда меня отправили домой, а теперь я не хочу туда возвращаться. Никогда.

– Тсс! Хватит! Ты просто устала. Завтра тебе будет лучше. Он гладил ее по голове и думал, стоит ли рассказать ей о своем видении. Нет, это не лучшая идея; ее сейчас нужно убаюкать и успокоить, а не рассказывать о надуманных детских страхах.

К тому же происходило что-то странное, и, пока не станет ясно, что это такое, Эшвин не хотел придавать неизвестному явлению силу, признавая его существование.

ДЖЕЙМС

Ветер был такой сильный, что дождь косыми струями хлестал Джеймса, с головой спрятавшегося в свое поношенное пальто. Он предпочел бы провести вечер в каком-нибудь уютном пабе, но в поисках работы вынужден был покинуть свою скромную квартирку.

На метро он добрался до Ковент-Гарден, вышел на темную ветреную улицу и пошел в «Лаундж», по направлению к Темзе. Если бы он прислушался, то расслышал бы печальный плеск реки неподалеку.

В «Лаундж» частенько захаживали молодые актеры, чтобы напомнить о себе и, если повезет, найти работу. Официально это не было место для найма, но молодые полные надежд таланты всегда появлялись там.

Джеймс был не новичок в этой среде и знал, что все устроено иначе. Шансы – у тех, кто знает нужных людей, и у тех, у кого есть наставник – корректная формулировка, означающая готовность переспать с кем-то из влиятельных людей. Если и там не обломилось, то оставалась слабая надежда познакомиться с продюсером через знакомого знакомых.

Серебристый звонок блеснул в свете уличного фонаря возле обычной на вид двери. «Лаундж» располагался в подвале, так что никогда не догадаешься о его существовании, пока кто-нибудь не приведет тебя туда. В актерской профессии абсолютно все зависит от нужных знакомств.

Джеймс нажал на кнопку звонка и улыбнулся в камеру видеонаблюдения. Ларри вспомнит его, хотя последний раз он приходил довольно давно. У этого парня фотографическая память на лица. Видно, потому он и служит охранником на входе. И еще потому, что может быть невероятным грубияном. Мужской голос сказал:

– Да?

Искаженный динамиком, голос звучал грубо и хрипло.

– Ларри, ты как? Впусти меня, друг. Тут чертовски холодно.

– Без проблем, мистер Стиплтон. Заходите, пожалуйста. Дверь щелкнула, и Джеймс пошел по узкой лестнице вниз к гардеробу.

– Как дела, Джеймс? Давно не виделись.

Ларри был парень видный – в ширину почти такой же, как в высоту. На нем был стильный черный костюм и серебряная цепь на шее, которую Джеймс втайне считал немного педерастическим атрибутом. Впрочем, бритая голова и руки в татуировках говорили, что с этим парнем лучше не шутить.

– Да неплохо, спасибо, друг, – ответил Джеймс. – Выпал ненадолго из привычного круга. Решал всякие вопросы, понимаешь ли.

– Слышал про это. – Ларри гнусно ухмыльнулся. – Видно, такая судьба была у той телефонной будки.

– Угу. Знаешь, я не хочу, чтобы все про это узнали. Может помешать мне получить новый ангажемент.

– Может, да, а может, и нет. – Ларри почесал подбородок. – Иногда дурная репутация может открыть нужные двери. Вам теперь есть чем похвастаться, почему бы не воспользоваться шансом?

А это была мысль.

– Да. Спасибо за подсказку.

– А в остальном все хорошо? – Ларри поглядел на него. – Вы какой-то бледный. Больше обычного.

– Мне не по себе последние две недели, – признался Джеймс. – Никак не избавлюсь от проклятого кашля. Видно, из-за загрязненного воздуха.

– Пора бросать курить, друг. Давайте возьму ваше пальто.

– Спасибо. Никто важный сегодня тут не объявлялся?

– Есть немножко, – ответил Ларри. – Энтони Кингстон тут. А еще Мэл Кромптон, хотя она здесь с компанией, так что подобраться к ней, наверное, будет непросто. Нужна работа?

– Ага. Я играл в пьесе в театре Буш, в Сток Ньюингтон, но – месяц тому назад. Мне бы подобраться поближе к театрам Уэст-Энда, если это возможно. Чем нынче занят Кингстон?

– Не в курсе, друг. Лучше его спросить.

– Так и сделаю. Бывай, Ларри.

Джеймс неспешно прошагал в главный бар и смерил глазами помещение. В одном углу стояла пара видавших виды бильярдных столов. В дальнем конце был бар, а справа от него вдоль всей стены располагались куполообразные ниши. Вокруг танцпола группками беседовали люди. Сотни свечей освещали клуб, колеблющиеся язычки пламени создавали готическую атмосферу. Стены украшали постеры со сценами из фильмов, в большинстве своем черно-белые; при свечах они смотрелись еще более стильно. Создавалось необычное впечатление столкновения двух миров – шика прежних дней и стиля рок. Джеймсу нравилось это эклектичное пересечение двух миров, сошедшихся в одной точке.

Негромко играла фоновая музыка, едва ли не заглушаемая гулом голосов и смехом. Джеймс прошел к бару, заказал пинту пива и снова огляделся.

Кто может предложить работу, которая ему так отчаянно нужна?

Кингстона легко было заметить в окружении кучки подхалимов. Джеймс не был знаком с ним лично, но был известным человеком в театральных кругах. Следовало изловчиться и найти кого-нибудь, кто его представит.

Джеймс подобрался ближе, чтобы получше рассмотреть сидящих, и вдруг ощутил, что комнату трясет. Стены колебались, бильярдные столы дрожали. Вибрация наплывала со всех сторон, и купола над нишами зазвонили, как церковные колокола. Он зашатался от такого натиска и ухватился за одну из колонн, поддерживающих потолок...

Колебания стихли, все вернулось в норму.

Что это, черт побери, было?

На миг он почувствовал, будто каждый человек в помещении резонирует внутри него. Диджей по-прежнему настраивала динамики и усилитель, так что бесполезно было грешить на звуковую систему. Больше никто здесь не отреагировал на тряску. Может, кто-то добавил что-то покрепче в его пиво?

Джеймс доковылял до ближайшей ниши и рухнул в кресло. Ему было все равно, сочтут ли его грубияном. Он должен был сесть, чтобы попросту не упасть.

– Перебрали? Бывает.

Он не обратил внимания на сказанное и спрятал лицо в ладонях. Что это с ним? Он чувствовал себя отвратительно. Ему было не вдохнуть, словно воздух сгустился, и из груди рвался мучительный кашель.

– С вами все в порядке? – Голос был женский, теперь более сочувствующий.

– Отвали, – пробормотал Джеймс в ладони.

– «Отвали»? Ты сел за мой столик и говоришь мне «отвали»? Ты кем себя считаешь, твою мать?

В чем-то она была права... кто бы она ни была. Он поглядел сквозь пальцы и увидел темные волосы и маленькие белые руки. Лицо женщины оставалось в тени.

– Простите, – сказал Джеймс, выпрямляясь. – Я не хотел вам хамить, просто я не очень-то хорошо себя чувствую. Я вас оставлю в покое буквально через минуту.

– Ну, тогда хотя бы сделайте мне одолжение и скажите, кто вы. – Она подалась к нему и милостиво улыбнулась – лицо ее было одним из прекраснейших лиц, которые он когда-либо видел. На бледной коже темные, изогнутые, как вороново крыло, брови взлетали над поразительно зелеными глазами. У нее были полные алые губы, которые на миг открыли идеально ровные белые зубы – после чего сомкнулись в ожидании.

Джеймсу и раньше встречались красивые женщины, с несколькими он даже умудрился переспать, но эта, он знал, была вне его досягаемости.

– Еще раз простите, что потревожил вас. – Джеймс поднялся, но она прикоснулась к его руке. Прикосновение было легким, но неодолимым. Он скользнул назад в кресло.

– Сначала мужлан, потом джентльмен. Кто же ты? На этот вопрос он тщетно искал ответ всю свою сознательную жизнь, поэтому для ответа он выбрал ее первый вопрос.

– Меня зовут Джеймс. Джеймс Майлс Стиплтон. – И зачем он ей это сказал? Он ненавидел свое второе имя.

– Да. Ты и похож на Джеймса. Тебе уже лучше?

– Полагаю, да. Говорят, красота благотворна и исцеляет, – сказал он, наконец-то собравшись с мыслями.

Она засмеялась.

– Уже льстим, Джеймс Майлс Стиплтон? Можешь пока звать меня Лили.

– Пока?

– Может, я представлюсь и полным именем, когда мы получше друг друга узнаем.

– Ты актриса? – Дурацкий вопрос. Конечно да. Иначе зачем бы она была здесь?

– Порой меня уличали в подобном. – Лили улыбнулась, и Джеймс снова разглядел безупречные зубы. Он глаз не мог отвести от ее рта.

– Ну, в нашей профессии это комплимент.

– Да, полагаю, что это так. – Она отхлебнула красное вино из своего бокала, и Джеймс попытался не пялиться на нее слишком откровенно.

– Ты работаешь сейчас? – спросил Джеймс.

– О, у меня всегда есть что-нибудь под рукой. А ты? Он не смог заставить себя соврать ей. Только не этой девушке.

– Нет, я как раз без гроша в кармане.

– Это плохо. Мне кажется, ты тот еще... оригинал. Ты знаешь Энтони? Энтони Кингстона? Он как раз сейчас набирает актеров. Я видела сценарий.

– Нет, мы не знакомы. – Джеймс попытался сохранить невозмутимость; ни к чему сейчас выглядеть отчаявшимся.

– Прекрасно. Давай я тебя представлю.

Лили вывела его из ниши. Она была ростом ему по плечо, и ее ручка тонула в его руке, маленькая и хрупкая, но ее самообладанию можно было позавидовать. На ней было простое черное платье, перехваченное в талии витым серебристым ремешком. Подол платья развевался, пока она вела его через танцпол к Кингстону с его прихлебателями. Ошарашенный Джеймс шел за ней, стараясь не сутулиться.

Что в этой женщине было столь притягательным? Она, конечно, была красива и элегантна, но этого было мало, чтобы так его впечатлить. Что бы это ни было, он никогда и никого так не хотел и никогда не чувствовал себя таким неспособным противостоять этому желанию.

– Энтони, дорогой.

– О, привет, Лили. Я не видел, как ты пришла. Как ты, моя дорогая?

Кингстон поцеловал ее в обе щеки, по-европейски. Это был невысокий, изнеженный на вид человек с жидкими, расчесанными вдоль лба назад волосами, как на изображениях Цезаря. Джеймсу опять стало нехорошо. Гомосексуальным мужчинам он всегда был не по душе.

– Прекрасно, спасибо, – ответила Лили. – Я хотела представить тебе своего спутника. Его зовут Джеймс Майлс Стиплтон.

Джеймс вздрогнул при упоминании своего второго имени, скрыл это, слегка улыбнувшись, и подавил в себе желание поклониться.

– Джеймсу нужен ангажемент, – сказала Лили. – А ты ведь сейчас подбираешь актеров?

– Искал, – ответил Кингстон, – но все отменяется, потому что мы не получили той дотации, на которую рассчитывали. Мне жаль.

– Ну и ладно. – Улыбка осветила лицо Лили. – Я слышала, что Тейлор продюссирует новый фильм в Манчестере. Может, нам отправить Джеймса на пробы? Как ты думаешь?

Кингстон удивленно на нее глянул:

– Ну, полагаю, да. Если ты считаешь, что стоит.

– Считаю, – сказала Лили. – Мне пора идти, но спасибо тебе, ты так мил. Поручаю Джеймса твоим заботам.

Она тоже расцеловала Кингстона в обе щеки и повернулась к Джеймсу. У того внутри что-то оборвалось от ее улыбки, и он понял, что обречен.

– Была рада знакомству, – сказала она, пожимая ему руку. – И удачных проб. Энтони даст тебе адрес. Пока.

Он смотрел, как она легко выпорхнула из комнаты, не в силах постичь внезапные перемены в своей судьбе.

– Изумительная девушка, – сказал Кингстон, бросая на него проницательный взгляд. – Если бы мне нравились женщины... ну, я уверен, вы понимаете. Почему бы нам не присесть, чтобы вы рассказали мне о себе?

Кингстон взял его под локоть и повел к свободной нише. Джеймс изо всех сил старался не спугнуть удачу.

МОРГАН

Морган пропустила свою библиотечную карточку через сканер, и двойные двери Дома Сената, в котором находится библиотека Лондонского университета, открылись. Лифт привез ее на четвертый этаж, после чего она поднялась еще на два пролета по лестнице.

Секция психологии была в северном конце здания. Морган привычно преодолевала узкие проходы между книжными полками. Несколько человек шли в противоположном направлении, но большинство остановились и уступили дорогу, чувствуя ее целеустремленность. В этой библиотеке одна из лучших в стране коллекций литературы по психологии. Она знала, что ключ к ее докторской диссертации прячется где-то здесь.

В секции содержались материалы по свойствам личности и интеллекту. Она нашла учебник Стернберга и Руцгиса, из которого уже черпала полезные сведения, и сняла его с полки. Две статьи представляли особенный интерес: «Корреляция между личностными характеристиками и различными свойствами интеллекта» и «Соотношение социального интеллекта и личности».

Морган побрела к своему любимому рабочему месту, уже на ходу перелистывая страницы. Книжные полки окружали небольшое свободное пространство, вмещавшее всего два стола, так что там ее редко тревожили. Какое-то время она читала, иногда выписывая кое-что в тетрадь или грызя карандаш.

– С этим учебником вы только зря теряете время, – произнес мужской голос.

Она повернулась к нарушителю спокойствия. Тот, кто заговорил с ней, мужчина, одетый в черный пиджак и водолазку, сидел за ближайшим столом – позади нее. Кожа у него была бледная и гладкая, без единого признака щетины. Электрический свет мерцал на его блестящих черных волосах, нефритово-зеленые глаза внимательно ее изучали. Морган решила про себя, что он привлекательный, только чересчур уж лощеный; она предпочитала мужчин, менее озабоченных своим внешним видом.

– Простите, я не хотел вас напугать. – Его речь была правильной и четкой, с легким акцентом, принадлежность которого ей было не определить.

– Вы меня не испугали, – сказала она, возвращаясь к Стернбергу и Руцгису.

– Нам надо бы поговорить, Морган. Она отложила книгу – и вскинулась:

– Откуда вам известно мое имя?

Кем этот парень себя воображает? Она в библиотеке, а не в каком-то там баре.

– Можете звать меня Тэг.

– Я не об этом вас спрашивала. Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Вы хотели знать, кто я такой, вот я и сказал вам.

– Я этого не произносила.

– Я знаю, что не произносили, но вы об этом подумали. – Он помолчал, смерив ее зелеными глазами. – Я знаю довольно много о вас, Морган Биллинг. Возможно, больше, чем вы сами.

– Кто вы такой? – Нотка беспокойства вкралась в ее раздраженный тон.

– Я сказал, что меня зовут Тэг. Это не такое уж экзотическое имя. И больше не заставляйте меня повторяться. Понятно?

Морган сглотнула и оценила расстояние между ним и лестницей.

– Я быстрый. Вам мимо меня не проскочить. – Он улыбнулся ей, словно хороший знакомый, но от его абсолютной уверенности веяло холодом.

– Что вам нужно? – Она не любила быть напуганной. Это приводило ее в ярость, вызывало агрессию.

– Вопрос не в том, чего хочу я, Морган, а в том, чего хотите вы. – Тэг подался вперед. – Вам был дан дар. Дар, память о котором стерли, чтобы скрыть его существование. Но я могу помочь вам вспомнить. И не только это, я могу показать вам, как использовать свой дар. И вам придется сделать для меня только одно.

– О чем это вы бредите, прах вас побери? – Она поднялась, надеясь, что ее блеф удастся. – Все, что вы можете для меня сделать, – это отвязаться. – Она схватила свою сумку, но тут острая боль пронзила ее переносицу, как игла.

«Сядь. Я еще не закончил».

– Господи.

Морган рухнула как подкошенная возле своего стола, держась за голову. Боль тут же прекратилась.

Она взглянула на Тэга сквозь завесу волос. Его губы не шевелились, тем не менее она ясно его слышала. Внутри головы, прямо в мозгу. А такое невозможно. Все это не имело ни малейшего смысла. Очень хотелось счесть его порождением бреда, но он знал, как ее зовут и где ее найти.

И он говорил непосредственно с ее сознанием.

Она пыталась сообразить, что это значит, но его нетерпеливое постукивание пальцами по столу распугало все здравые мысли.

– Уже лучше, – утомленно молвил Тэг. – Теперь послушай, что я тебе скажу. Все эти книги вокруг тебя, – он обвел жестом книжные полки, – ничего не стоят. Эти милые общепринятые психологические теорийки, с которыми так бережно носитесь вы с коллегами, являются чистейшим невежеством в сравнении со знанием, которое предлагаю я. – Тэг улыбнулся, но взгляд остался сосредоточенным. – Я могу показать тебе все секреты сознания. Я могу открыть тебе таинства. Все, о чем я прошу, – это чтобы ты позволила показать тебе путь к ним.

– Довольно!

Второй мужчина, появившийся в главном проходе, был облачен в черную мантию, закрывающую тело от шеи до пят. Он был среднего роста, но коренастый, с бритой головой и серыми глазами. Его мантия мерцала в искусственном свете. Это мерцание напомнило Морган искажение света в жарком мареве.

– Она не твоя, – сказал плотно сбитый незнакомец Тэгу. – Уходи.

Что за чертовщина тут происходит? Морган отодвинулась от них обоих вдоль своего стола.

– Хочешь прыгнуть выше головы? – ответил Тэг. – Убирайся или останешься меченым до конца своих дней.

– Я знаю тебя, Тагирирон, Повелитель Суровости. Повелеваю тебе открыть свою истинную сущность.

Тэг вскочил:

– У тебя нет на то полномочий, адепт.

Сероглазый человек широко расставил ноги, вытянул руки вперед кистями к Тэгу и Морган. Он закрыл глаза и заговорил нараспев:

Передо мной Сандал фон,
За мной Габриэль,
Справа Ханиэль,
Слева Рафаэль,
И надо мной Михаэль,
Передо мной пламя Пентаграммы,
Внутри меня сияет Пятиконечная звезда. 

Бледно-голубой огонь показался из его кистей и ступней, и побежал по его телу, соединяя каждую из точек с тремя другими, а после устремился вверх, чтобы соединиться в точке прямо над его головой. Пылающая голубая звезда очертила его тело, неотличимая от знаменитого рисунка человеческого тела да Винчи.

– Именем пяти ангельских чинов – Малаима, Элоима, Элохима, Херувима и Ишима – я приказываю тебе явить себя.

Очертания Тэга дрогнули, как будто он прошел сквозь поток воды, и внешность его исказилась. Он прорычал что-то на неизвестном гортанном наречии, и тени библиотеки слетелись к его сжатой в кулак руке. Они сплелись в шар тьмы, который он метнул в другого человека. Скрытая мантией фигура пошатнулась от удара, а голубое пламя зашипело. Тэг повернулся к Морган вполоборота – и вдруг его не стало. Она пялилась на то место, где он только что стоял, не веря своим глазам.

– Что за чертовщина? – Она попятилась от стола, но наткнулась на неодолимое препятствие в виде шкафа. Книги попадали на пол. Она безумно озиралась, пытаясь понять, куда делся Тэг, но он исчез. Видно, тут какой-то фокус или иллюзия.

Стон заставил ее повернуться к человеку в мантии. Тот схватился за бок и упал на колено, очевидно от боли. Язычки пламени угасли, и он растворился вслед за ними, исчезнув из виду, как последняя картинка слайд-проектора сразу после выключения.

Морган сидела, тратя драгоценные секунды, пытаясь осмыслить, что произошло. У нее была галлюцинация? Или сказался стресс, вызванный психологическим напряжением во время работы над написанием диссертации?

Стул Тэга валялся на полу точно так, как он отшвырнул его. Это было измеримо. Это было реально.

Она схватила свою сумку, тетрадь и побежала по коридору, в спешке роняя книги. Добежав до первого этажа, она уже едва дышала. На нее косились, но она не поддалась стремлению выложить все о происшедшем. Как будто время сжалось между появлением Тэга и ее бегством из читального зала. Все произошло так быстро, что ей оставалось только бездумно реагировать. Теперь время снова расширялось – и ее разум догонял его.

Что ей следует делать? Сказать охране, что на шестом этаже с ней заговорил человек, испарившийся, когда пламенеющий призрак в мантии изгнал его? Ее примут за сумасшедшую. И может быть, будут правы.

Что, если все это ей только привиделось? Или не привиделось, просто так развились и расцветились определенные внешние раздражители. Возможно, человек в мантии был просто монахом, шедшим по библиотеке. А Тэг мог оказаться просто расставлявшим книги библиотекарем, узнавшим в списке посетителей ее имя.

Нет. Ей не под силу рационально объяснить происшедшее. Что ей было нужно, так это поговорить с кем-нибудь. Кто бы наверняка ее выслушал. Морган выскочила из библиотеки, пробежав сквозь так называемые охранные рубежи, проверявшие всех посетителей.

Она не нашла в себе сил спуститься в метро и поймала вместо этого такси, внимательно оглядев водителя, перед тем как забраться внутрь. Водителем был молодой индиец, выглядел он достаточно безобидно. Она задумалась, не паранойя ли у нее, но решила, что доля параноидальной подозрительности нынче не повредит.

– Куда поедем, мисс? – Акцент водителя был очень сильным, но, как ни странно, это ее успокоило.

– Клапам, Бартоломью-стрит, двадцать три.

Ехали минут сорок. Быстро переехать через Темзу не удавалось в любое время суток, на этот раз пробки были меньше обычного. Такси остановилось возле длинного ряда домов – каждый на две семьи. Морган постаралась не дрогнуть, услышав сумму, расплатилась – и побежала вверх по лестнице, включая свет на попадающихся по пути площадках.

Лестницу замыкала массивная неприветливая деревянная дверь. Морган глубоко вздохнула. Ее сердце по-прежнему трепетало, несмотря на долгую поездку в такси. Сейчас ей больше всего были нужны стабильность и прагматизм. И бокал чего-нибудь покрепче. Все три составляющих ждали ее внутри.

Она постучала в дверь, зная, что звонок намеренно отключен.

– Кто там?

– Впусти меня, Эрик. Мне надо поговорить с тобой.

Ключи зазвенели, когда он стал отпирать дверь. Она протиснулась мимо него и закрыла за собой дверь.

– Что у тебя за спешка? – спросил Эрик. На нем были свитер шоколадного цвета, удобные бежевые брюки, немного ему великоватые, и темно-коричневые мокасины. Это была максимальная степень «домашности», которую допускал для себя Эрик.

– Мы одни?

– Это что, шутка? Потому что если это так, то это шутка дурного тона.

– Я и не думала шутить.

Неготовность Эрика проявлять дружескую поддержку давно была камнем преткновения между ними, особенно после того, как в прошлом он намекал ей, что у них много общего.

Морган осмотрелась в его безупречно чистой квартирке. Большинство стен было занято книжными полками. В свои прежние посещения она узнала, что все книги разделены на категории, а внутри каждой категории расставлены по именам авторов. Маленький столик занимал угол комнаты, а четыре кожаных кресла и такой же диван были равномерно расставлены по оставшемуся пространству. Был и телевизор, но она знала, что Эрик почти никогда его не смотрит.

– Что с тобой случилось? – спросил Эрик. Тон его был больше недоуменным, чем раздраженным.

– Извини. – Морган наконец смогла вздохнуть, до этого она все стояла, затаив дыхание. Его спокойное любопытство смутило ее. Она думала о происшедшем сейчас, и оно казалось ей безумным. Эрик наверняка станет насмехаться над ее рассказом, но ей нужно было кому-то довериться. – Извини, что потревожила тебя. Просто... – Как бы это поточнее сказать?

– Просто что?

– С тобой в последнее время ничего странного не случалось? – спросила Морган, пробуя воду, перед тем как нырнуть.

– Странного? – Он бросил на нее проницательный взгляд.

– Да. Чего-нибудь необычного? Не такого, как всегда?

– Мне известно значение слова «странный», Морган.

– Ну и?..

– Твое посещение считается?

– Я серьезно, Эрик. Ничего сверхъестественного не происходило?

Эрик уселся в одно из черных кожаных кресел, перед тем как ответить.

– Вообще-то было несколько необычных происшествий. Как ты узнала?

Она опустилась на краешек дивана, нервы ее были до сих пор слишком напряжены для того, чтобы усесться отдыхать в кресло.

– Расскажи мне.

Он поизучал ее пару мгновений, потом поправил на носу очки.

– Начнем с того, как я теперь сплю. Я никогда не спал как младенец, но последнее время мне удавалось проспать не больше двух-трех часов за ночь. И я от этого не страдаю. Никакой сонливости, усталости или раздражительности.

– И?.. – Морган престранно себя чувствовала: будто слышит то, что ей уже и так известно. Было похоже на смесь предвидения, интуиции и дежавю.

– Ну, ты знаешь, что я всегда отличался организованностью. Тут нет ничего удивительного. Любой историк тебе скажет, что это непременное условие преуспеяния в нашей профессии. Но последние несколько недель были уж очень... жестко структурированными. Даже для меня. Я заново каталогизировал все свои книги, разобрал и подшил все свои записи с университетских времен, завершил и снабдил перекрестными ссылками некоторые из теорий, над которыми работал многие месяцы, и выявил новые взаимосвязи, мысль о которых раньше не приходила мне в голову. Это невероятно.

Эрик улыбнулся ей редкой, искренней улыбкой.

– Что-нибудь еще? – Она не могла от души разделить с ним его очевидный триумф после того, что случилось в библиотеке.

– Только одно: кажется, у меня теперь фотографическая память.

– Что? Ты не можешь овладеть фотографической памятью вот так, – сказала Морган, щелкнув пальцами.

– Я знаю, знаю, – ответил Эрик примирительно, – но это правда. – Он снял с одной из полок Полный оксфордский толковый словарь и подал ей. – Открой на любой странице и прочти часть словарной статьи.

Морган открыла словарь наугад и прочла вслух часть статьи:

– Направление в этике (возникло в античной философии), признающее критерием нравственности и основой поведения человека стремление к счастью.

Эрик прикрыл на миг глаза, а потом произнес:

– Эвдемонизм. Существительное. Не признает классовой сущности нравственности и игнорирует общественную закономерность ее развития. Происходит от греческого eudaimonia, означающего счастье, блаженство. – Он улыбнулся. – Страница пятьсот пятнадцать.

Она сверила номер страницы:

– Это поразительно. Как ты это делаешь?

– Я прочел его от корки до корки девять дней назад. Не знаю как, но теперь это все здесь. – Он постучал себя по виску. – Теперь твоя очередь. – Он пронзил ее напряженным взглядом.

– Еще один момент. Кто-нибудь задавал тебе вопрос о дарах?

Эрик отрицательно покачал головой. И она ему рассказала. Все. Начиная со Стернберга и Руцкиса вплоть до ее бегства вниз по ступеням библиотеки. Он не прерывал ее, даже не моргнул ни разу. Морган ощущала, будто он впитывал каждое слово, сказанное ею.

Когда она закончила, Эрик сказал:

– На самом деле в этом есть смысл, хоть и весьма причудливый.

– Правда? – Она не могла скрыть облегчения. – Я боялась, ты решишь, что я спятила.

– Это потому, что ты поддаешься эмоциям. Попытайся хоть минуту мыслить логически.

– Я пришла сюда не за нотацией, Эрик.

Он не обратил на ее реплику никакого внимания.

– Что мы знаем? – Он откинулся в кресле и согнул указательный палец. – Для начала, в библиотеке к тебе обратились два странных типа, говоривших о каком-то даре. Ты не ощущала в себе никаких новых способностей?

Морган отрицательно покачала головой.

– Так. Во-вторых, похоже, есть две противоборствующие группировки. – Эрик загнул средний палец. – В-третьих, хотя ты и не осознала в себе никаких перемен, я их уже ощутил. Из этого мы заключаем, что случившееся с тобой в библиотеке касается и меня, а может, и остальных.

– Так ты хочешь сказать, что я интуитивно почувствовала, что нужно прийти именно к тебе? – Морган даже не дала себе труда скрыть свой скептицизм.

– В это так трудно поверить? Но давай на минуту оставим интуицию в покое. Если мы примем на веру то, что все мы претерпеваем некие изменения, тогда некое событие, катализатор, должно стоять у истоков этих перемен. Я изучил все, что хранит моя память, но не смог набрести ни на одно событие, подходящее под это определение. А ты?

– Я... да нет. Но те два типа в библиотеке могли просто неудачно надо мной подшутить.

Эрик улыбнулся:

– Я так не думаю, да и ты тоже, иначе бы не пришла сюда вся вне себя от тревоги.

Да, тут он ее подловил.

– А теперь о наших гипотезах, – продолжил Эрик. – Предположим, что этот тип, Тэг, сказал правду. Если кто-то поработал с нашей памятью, это объяснило бы, почему мы не можем припомнить исходное ключевое событие. Я это вот к чему. Если он мог говорить с тобой без слов, напрямую, мысленно, то, может быть, он способен на большее. Все говорит об этом, хоть и не становится от этого менее сюрреалистичным.

– Эрик, это опровергает все теории о том, как работает наш мозг, изученные мной. – Его логические выводы правда были опасно убедительны. – И должна заметить, меня удивляет, как быстро ты со всем этим смирился. Мне это так и не удалось, хоть я и пыталась.

– Как я уже упоминал, это из-за потраченных тобой эмоций, – ответил Эрик. – Представь, что тебя это не касается. Думаю, поможет.

– В том-то и дело, что касается, Эрик. Касается моей жизни!

– Ну ладно. – Он поднял обе руки в примирительном жесте. – Мне кажется, мы должны немного обдумать происходящее. Принести тебе чашечку чая?

Она замялась, боясь показаться вульгарной.

– Лучше виски.

– У меня его нет.

– Тогда придется обойтись чаем. Эрик одобрительно покивал:

– Сейчас принесу.

Звук хозяйственной суеты в кухне – кипящего чайника, позвякивающих чашек – был таким привычным, что успокоил расшалившиеся нервы Морган. Как ни странно, доводы Эрика возымели действие, но даже разумные доводы было непросто проглотить. Особенно если исходили они от такого прагматичного человека, как Эрик. И если у нее теперь какой-то дар, почему он никак не проявил себя?

– Держи. – Эрик протянул ей большую кружку горячего чая.

– Спасибо. – Она отпила чуть-чуть, пытаясь распробовать. – Ромашковый?

– Да. Мне казалось, он подойдет.

Морган жалобно улыбнулась и обхватила кружку руками, согревая ладони.

– Я еще немного поразмыслил об этом, – сказал Эрик. – Очевидно, что мы упустили из виду множество факторов, но, я надеюсь, ты не против, если я чуть дальше продвинусь по пути предположений?

– Конечно. Почему бы и нет? Трудно представить себе что-нибудь еще более причудливое.

– Если один мозг смог непосредственно общаться с другим, то, думается мне, эти два мозга должны быть на одной и той же... волне, используя метафору из радиотерминов. И если так оно и есть, у тебя, очевидно, проявился дар.

– Но...

– Не ты ли говорила мне некоторое время назад, что сознание может находиться в поле, генерируемом мозгом?

– Да, но это не доказано.

– Пусть так, но не следует ли из этого, что тот, кто способен проникать в мозг другого, может и манипулировать этой областью сознания?

– Тем самым ты хочешь сказать, что я способна изменять человеческую память?

– Нет, – сказал Эрик, широко улыбаясь. – Наоборот, я надеюсь, что ты можешь ее восстанавливать.

– Не дури. Я не выказывала никаких подобных способностей.

– А ты пыталась?

– Конечно нет. И прекрати ухмыляться.

– Прости. Давай на пробу проведем простой эксперимент. Посмотрим, сможешь ли ты передать мне мысль.

– Не говори глупостей!

– Несложную мысль, – продолжил Эрик. – Что-нибудь, о чем ты сейчас думаешь. Поему бы тебе не попробовать показать мне, что случилось в библиотеке?

Она отпила ромашкового чая, скрывая смущение. Лучше брось надо мной подтрунивать. Я и не шучу. Клянусь, – ответил он без тени улыбки. Она поставила чашку и придвинула свое кресло поближе к Эрику. Тот нахмурился из-за передвинутого кресла, но ей было все равно.

– Дай мне свои руки, – сказала она.

Эрик послушался, и она уставилась ему в глаза, концентрируясь на происшедшем в библиотеке. Воспоминания были четкими и ясными перед ее мысленным взором. Она представила, что снова там, снова вдыхает запах старых книг, ощутила свое удивление, когда Тэг с ней заговорил. Потом она представила, что Эрик тоже там, с ней. Что он сидит на том же стуле. Что он – на самом деле она. Она едва ли не впихнула в него свои воспоминания.

Ощущение было такое, будто внутри ее черепа раздувается шар, до тех пор, пока ей не стало почти больно. Воспоминания остались при ней, но она тем не менее знала, что они перешли и к нему.

– Я это вижу, – промолвил пораженный Эрик. Его глаза блуждали. – Чувствую, как пахнут книги. Какой неудобный стул! Кто? А, вот и тот тип, о котором ты говорила. Тэг. Уверенный такой мерзавец. Тебе было страшно. А вот и второй. Боже правый, он появился просто из ниоткуда. Он горит. Черт! Что это было? Бежать. Я бегу вниз.

Морган прикоснулась к его лицу:

– Эй, возвращайся оттуда.

– Это было невероятно. – Он моргнул, сосредоточивая взгляд. – Я был там. Был тобой. Это...

Эрик умолк, уставившись на ее лоб. Рот его захлопнулся с довольно слышным щелчком.

– Что? Что такое? – Она дотронулась до лба.

– На миг мне показалось, что я видел... – Эрик собрался с мыслями и снова посмотрел на нее. – Я видел. На мгновение у тебя посреди лба появился третий глаз. Он был нечетким, но я точно его видел.

– Что? – Она помчалась смотреться в зеркало, висевшее на стене. Ничего не увидела. Резко развернулась к Эрику и бросила: – Ты все-таки насмехаешься!

– Нет. Он там был. Поверь мне.

Она снова прикоснулась ко лбу, но кожа была ровная, без единого прыщика. Что это творилось с ними обоими? Какой-то третий глаз... Она где-то видела подобное, но воспоминание ускользало от нее.

– Послушай, – сказал Эрик, – готова ты пойти еще на один эксперимент?

– Что пришло тебе в голову на этот раз? – Она снова села, чтобы не было так заметно, как у нее дрожат ноги.

– Это был не каламбур, правда?

– Ах, как забавно. – Морган недовольно нахмурилась.

– Я снова и снова проверял свои воспоминания, пытаясь определить в точности тот момент, когда я изменился. Все сводится к тем выходным, что мы провели с Джеймсом в Скиптоне. Скажи мне, ездили ли мы к Гримвитской впадине на равнине?

– Да. Мистер Чизвик рассказал нам, где это, помнишь?

– Помню. Можешь ты описать озеро?

Она задумалась, пытаясь представить себе озеро.

– М-м-м, нет, я не припоминаю. Но я знаю, что мы туда ездили.

– Точно, но и я ничего не помню. Ты уже говорила с остальными?

– Я звонила Элиз поблагодарить ее за выходные и договориться о переводе денег Джеймсу, но на том и все. – Морган пожала плечами. – Я была занята.

– А не упоминала Элиз о чем-нибудь странном?

– По голосу казалось, что у нее стресс, но сама она ничего такого не говорила.

Эрик ухватил ее за руку.

– Морган, я думаю, что-то случилось с нами на том озере. Что-то, чего никто из нас не помнит, но что бы это ни было, оно и сейчас управляет нашими судьбами. Ты только что взяла кусок своих воспоминаний и поместила их в мою голову. Как думаешь, смогла бы ты сделать то же самое, только наоборот? Как думаешь, ты сможешь забрать у меня воспоминания?

Понятия не имею. До сегодняшнего дня я бы сказала, что ты спятил. Теперь я уже в этом не уверена. – Она затрясла головой от необъятности свалившихся на нее откровений. – Эрик, я только что поделилась с тобой своими воспоминаниями. Это... беспрецедентно. – Она встала и прошлась по комнате, нахлынувшие мысли не давали ей покоя. – В данный Момент я думаю, что все возможно.

– Я стану вспоминать поездку в Гримвитскую впадину. Я хочу, чтобы ты поискала что-нибудь аномальное в моих воспоминаниях. Ты можешь это сделать?

Морган закусила губу.

– Я постараюсь.

– Готова?

Действуя по наитию, она прикоснулась кончиком пальца к середине лба Эрика. Несильный электрический импульс прошел через ее кожу. На этот раз она представила, что сидит в том же кресле, где Эрик, что у них одно на двоих тело. И попыталась представить, что она – это он.

Она смотрела, как он погружается в воспоминания...

Дорога заканчивалась овражком, где шаткий деревянный мостик был переброшен через реку Дибб в качестве переправы. Они припарковали минивэн на поросшем травой берегу и вышли из машины. Тропинка, ведущая к Гримвитской впадине, вилась между грядами низких холмов, обрамляющих Йоркширскую долину. Он остановился и осмотрел одно из деревьев, закрывавшее вид на тропу с дороги. Слово «Гримвит» было вырезано неровными буквами прямо в коре, и надпись была подчеркнута небольшой стрелкой, указывавшей в глубь Национального парка. Она почувствовала удовлетворение. Это было то самое место. Приятно ощутить свою правоту.

Морган содрогнулась, поняв, что она впитывает мысли Эрика как свои собственные. Его воспоминания были настолько живыми и сильными, что она легко может забыть, кто она такая и зачем все это затеяно. Она осознавала, как важно не потерять цель и направление поисков.

Она шла по тропке в ботинках Эрика, щурилась на облака через его очки, оценивая, пойдет ли дождь, и гадая, как долго еще добираться до впадины. Она посмотрела через плечо и увидела, что за ней идут Морган и Эшвин. Что-то промелькнуло в его мыслях как молния, прежде чем он скрыл это. Что бы это ни было, осталось ощущение зависти и обиды, но его самодисциплина подавила эти чувства, прежде чем она поняла, о чем речь.

Малая часть сознания Морган, которую она не соединила с Эриком, была поражена. Она всегда знала, что он необычайно умен, но теперь понимала, что это впечатление было слишком поверхностным. Он контролировал свой дух в невероятной степени. Каждый мотив, каждое побуждение, каждый импульс были соразмерены доводами разума. Она никогда не видела подобного. Должно же у него быть хоть что-то, не столь жестко контролируемое?

Она снова шла в его теле, разговаривала с Джеймсом и Элиз, когда все они остановились. Джеймс сказал что-то, что Эрик пропустил мимо ушей, и потом они все снова шли назад к минивэну.

Эрик прервал их связь.

– Ты видела? – спросил он. – В моей памяти провал, как будто кусок вырезан. Это неестественно.

– Да, естественным это не кажется.

– Ты можешь посмотреть, что не так? – настойчиво попросил он.

– Пока не вижу. Покажи мне все снова.

Морган снова дотронулась до его лба и...

Она шла по тропинке, рядом шли Джеймс и Элиз. Джеймс остановился и поднял руку, указывая на что-то. Она повернулась и увидела...

Щелк!

...Они втроем шли назад к минивэну.

– Подожди, – сказала Морган. – Можешь ты остановиться там, где ты поворачиваешься и смотришь, на что указывает Джеймс?

– Конечно.

Джеймс остановился и указал на...

– Остановись здесь.

Морган сосредоточилась на его воспоминании, выискивая отгадки провала в памяти. Что могло послужить тому причиной?

– Я ничего не вижу, – сказала Морган.

– Да, я знаю, – ответил Эрик. – Не изучай картинку; я уже пересмотрел все свои воспоминания. Ищи что-то, что могло создать перебой в них.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не знаю. Это ж ты у нас доктор-мозговед, черт побери. Положись на свой инстинкт.

Она глубоко вдохнула, расслабляясь, и отвлекла себя от видения тропинки. Что могло прервать память? Может быть, они с Эриком подступились к проблеме не с той стороны? Она искала в его памяти какие-то признаки вмешательства, но они и так были уверены, что вмешательство было. Так почему не подойти к делу с другой стороны?

Как бы она попыталась изменить чью-то память? Могла ли она стереть воспоминание из чужого сознания? В Штатах успешно опробовали лекарство, которое блокирует воспоминания о травмирующих событиях от перехода в долгосрочную память, если применить лекарство вскоре после происшедшего события. Выходит, память можно отключить, но как?

Современная теория гласит, что мозг человека способен хранить гораздо больше сведений, чем может вместить обычная человеческая память. Обучение особым мнемоническим приемам может повысить процент вместимости памяти, создавая новые связи с хранящейся и вспоминаемой информацией. Можно заставить человека забыть, перекрыв способность вспомнить какое-то событие. Другими словами, прерывая связь с памятью.

Во время работы над дипломом Морган прочла статью одного нейропсихолога, предлагавшего теорию о воспоминаниях как о синаптических нитях, соединенных воедино через упорядоченные клетки. Знания, используемые ежедневно, он представлял как наиболее прочные и толстые нити, потому что они укреплялись постоянным использованием. Более давние события или редко используемые знания зачастую плохо вспоминаются, потому что их нити слабее и тоньше. Этим объясняется синдром, который люди часто описывают как «вертится на языке». В таких случаях мозг знает, что нужная информация содержится в нем, но не может проложить к ней путь по истончившейся нити.

Так вот, если память – лишь синаптические нити, то, видимо, некоторые из них можно изъять из полотна.

– Можешь больше не вспоминать ту поездку, – сказала Морган. Она открыла глаза и прервала контакт. – Так мы ничего не добьемся.

– Почему? – Эрик откинулся в кресле и протер очки краем свитера.

– У меня есть мысль получше.

– Что я должен делать?

– Я не совсем уверена, – сказала Морган. – Я думаю, тебе нужно уступить мне контроль на какое-то время.

– Что? – побледнел Эрик.

– Ты слышал меня.

– Мне... трудно это сделать. – Он скрестил руки, и жест был красноречивее слов.

– Я знаю, что трудно, но, думаю, это единственный способ. Ты должен полностью открыть мне свое сознание. Я клянусь жизнью, что буду изучать только гримвитские воспоминания.

– Другого способа нет?

– Не приходит в голову. И я даже не уверена, что этот способ сработает.

– Это утешает.

– Мы попробуем или нет?

Эрик не ответил, но закрыл глаза и наклонил голову поближе к ее руке. Через установившуюся между ними связь она почувствовала, как его сознание раскрывается, как рушатся барьеры дисциплины и самоконтроля. Морган устремилась к тем воспоминаниям, которые они изучали. Она поборола искушение пережить их снова – и изменила точку зрения, выискивая нечто, соединяющее все воспоминания о Гримвите воедино.

Сначала ничего не происходило. В раздражении она представила все воспоминания о Гримвите как дорогу, соединяющуюся с другими событиями тех выходных, до и после поездки в долину. Ничего. Должна быть какая-то структура, объединяющая воспоминания, все по порядку. На этот раз она представила гримвитскую поездку как одну длинную катушку кинопленки, которую можно увидеть в целостности, а не кадр за кадром.

Мерцающая серебристая нить появилась, извиваясь сквозь мозг Эрика. Она сияла все ярче и ярче, пока Морган смотрела на нее в изумлении, мерцая и соединяя, перекрещиваясь и сплетаясь. Наконец мозг Эрика стал живой сетью светящихся нитей.

Так вот как устроен его мозг, думала пораженная Морган. Тот нейропсихолог был прав. Синаптические связи отвечают не только за посыл нервных импульсов телу. Они – проводники знания, опыта и осмысления, и все это определяет личность человека. А в сердцевине сознания Эрика был мягкий серебристый круг света, соединенный с бесчисленными светящимися нитями. Это было прекрасно. Она, затаив дыхание, смотрела, как перед ней раскрывается хрупкое вместилище.

– Морган? Морган!

Голос был настойчив, он отвлекал. Она попыталась его не заметить, но он продолжал звать ее.

– Что? – Ее голос прозвучал отстранение даже для нее самой.

– Что ты делаешь?

– Что я делаю? Я... изучаю тебя.

– Прекрати это.

– Это так прекрасно.

– Морган! Ты сказала, что не станешь этого делать. Отпусти меня! – Гнев, переполнивший контакт между ними, был настолько осязаем, что ее будто ударили.

– Эрик? О черт!

– Сейчас же прерви связь! Верни мне контроль!

– Черт, черт, черт!

– Морган, прерви связь!

– Нет, нет. Все в порядке. Я теперь поняла. Все так сложно, но в то же время так изысканно просто.

– Уйди из моего разума!

– Подожди, я знаю теперь, как восстановить твою память. Потерпи еще немного. Верь мне. Пожалуйста.

Он помолчал.

– Заканчивай быстро.

На нее навалилась усталость, и ощущение спешки стерло воодушевление от прошлой эйфории. Как долго она пробыла в его сознании, пытаясь понять его устройство? Слишком долго. И это было выше ее сил.

Торопясь, она нашла ту нить, которая изначально соединяла события в Гримвитской впадине. Она отделила ее от всего остального – и нанесенный урон стал очевиден. Там, где воспоминание должно было представлять единую непрерывную нить, что-то перерезало ее. Разорванные концы основной нити были соединены вместе, искусно создавая иллюзию целостности воспоминания, в то время как вырезанная часть воспоминания оставалась вне клубка нитей. Потому Эрик и не мог ничего вспомнить.

Она разняла нить в месте искусственного соединения дрожащими пальцами разума. Потом она соединила начало вырезанной нити с основной. Усталость сгустилась и вгрызлась в ее лоб изнутри. Она присоединила второй конец отрезка к основной нити – и вышла из памяти.

Розово-зеленые круги плавали у нее перед глазами, и это было все, что она могла сделать, чтобы поддержать связь с Эриком.

– Все готово. Вспоминай!

Они шли по тропке, когда обнаружили усыпанную камнем стежку. Она обвивала холм, откуда открывался вид на скрытую прогалину и развалины в ней. Эшвин впал в неистовство и настаивал, чтобы они ушли, но Эрик понимал, что уже заворожен всем этим. Потом он обнаружил лаз, и больше историк в нем не умолкал. Ступени вели в туннель и к каменной двери.

Сияющая синяя рука появилась и привлекла его к себе, пальцы приковали его к стене, и показалось синее пламя, но оно не обжигало. Колокол сотряс стены подземного зала, и появилось золотистое видение, назвавшее себя Рафаэлем.

Он благословил его именем Элоима Саваофа, и его пылающий палец вошел в горло Эрика. Тот упал на колени, задыхаясь. Что-то запульсировало в центре пентаграммы, но тут сознание покинуло его.

Джеймс нашел его, и возвращение из тьмы состоялось в буквальном и переносном смысле слова. Человек схватил его за руку. У человека было три серых глаза. Его разум был открыт, но тот человек снова закрыл его. Однако теперь он вспомнил. Человека звали Ричард, и он вместе с Чизвиками погнал их, словно отару овец, прочь от развалин.

Морган разорвала их связь и тяжело осела на пол. Головная боль пульсировала внутри ее черепной коробки, болели все мышцы шеи и плеч. Она как в тумане осознала, что Эрик подкладывает ей подушку под голову.

– Там, в библиотеке, был Ричард, – сказал он. – Тот сероглазый человек.

Она хотела ответить, но слова не выговаривались; как девятый вал, ее захлестнуло изнеможение.

ЭШВИН

Солнце утонуло за горизонтом, ветер и косые струи дождя взлохматили темные волосы Эшвина, вымочили его с головы до ног. Небо сотрясли раскаты грома. Эшвин поглядел на низкие облака, неповоротливо-пухлые от еще не пролившейся влаги, городские огни освещали их темные подбрюшья.

Ветер был колючий, и он предпочел накинуть капюшон на голову перед началом пробежки.

Парк окружали три основные дороги: Виппс-кросс-роуд на юго-западе, Снэрсбрук на севере и Холлибуш-Хилл на востоке. С западной стороны располагался пруд Холлоу, туда-то и направился Эшвин легкой трусцой.

Он держался подальше от дорог и огней автомобилей, проносившихся мимо. Было достаточно светло, чтобы разглядеть, куда он бежит, но ночь надвигалась быстро. Не самая подходящая погодка для пробежки. Он увидел еще только одного бегуна в яркой непромокаемой ветровке, удаляющегося по тропинке парка. Что ж, его это устраивало. Он стремился не столько побегать, сколько остаться наедине с собой.

Для Эшвина бег был чем-то вроде медитации. Тут он пользовался возможностью не мыслить сосредоточенно, но дать естественному ритму тела заместить внешнюю суету. Он нашел нужный темп и продолжил бег, а мысли его устремились в даль.

Элиз вернулась на работу после того случая в отделении скорой помощи, но ему было видно, что ей до сих пор не по себе. Да и ему было неспокойно.

Что-то было не так.

Это было нелепо, но Эшвин был уверен, что за ним следят. Одно и то же лицо все время попадалось у него на пути – в поезде, отраженное в витрине магазина, на другой стороне улицы – в ожидании зеленого света в толпе других пешеходов. Оно так примелькалось, что Эшвин мог бы его зарисовать: русые волосы обрамляли тонкие черты лица этого человека с крючковатым носом, с мешками под глазами и печально опущенными уголками губ.

И это было еще не все. Вчера днем он нашел рисунок развалин, который сам набросал в день слушания по делу Джеймса. Рисунок напомнил ему о чем-то так настойчиво, что он почти почувствовал, что был в этом месте. Но такое было невероятно. Он решил, что видел что-то похожее в кинохронике, но объяснение его не удовлетворило.

Он споткнулся на выбоине в тропинке, едва не вывихнув лодыжку. Пруд Холлоу был уже близко. Его темная поверхность была испещрена кругами от падающих капель дождя. Лягушачий хор приветствовал разгулявшуюся стихию, а утки стремительно плавали по поверхности воды. Тропинка огибала пруд, неожиданно извиваясь и поворачивая.

Эшвин миновал скамейку, отмечающую половину пути вокруг пруда. Это означало, что он одолел почти милю – четверть от протяженности его обычной пробежки.

Еще один бегун следовал за ним метрах в ста. Это был не тот же спортсмен, которого он видел раньше: этот был одет в темный спортивный костюм, и на голове у него был капюшон. Он, правда, хорошо бежал, меряя тропинку длинными мощными шагами.

Дождь прекратился, и стихнувшее на время дорожное движение образовало небольшой островок тишины. Это вывело Эшвина из равновесия, будто он оказался в темноте совсем один. Было едва видно, куда он бежит, и рассудочная часть его «я» задалась вопросом, что он тут делает.

Он снова оглянулся через плечо. Второй бегун сокращал дистанцию между ними. Хотя Эшвин не мог видеть лица этого человека, он знал, что тот смотрит прямо на него. Эшвин побежал быстрее, стараясь сохранить расстояние между ними.

Все параноидные страхи последних двух недель ринулись к нему с новой силой. Люди преследуют его. Он совсем один. Что-то происходит с Элиз, и в нем самом что-то изменилось.

Ночь сузилась до ветра, дождя, его контролируемого дыхания и преследователя за спиной. Эшвин бежал, его подгоняли ужас и неизвестность.

Ветер залетел под капюшон, и дыхание Эшвина обдало холодом. Холод дошел до легких, и Эшвин понял, что не сможет и дальше бежать так же быстро. Он замедлил бег и снова наудачу бросил взгляд через плечо. Бегун никуда не делся, только приблизился еще больше, лицо его все так же оставалось в тени.

Ноги Эшвина занемели и едва двигались. Ветер ударил плетью и совсем откинул капюшон. Волосы рассыпались по лицу, дождь забарабанил по голове. Он едва выстоял перед этим натиском и краем глаза увидел, что другой бегун пугающе близко.

Он попытался напрячь свои уставшие мышцы, но из них было уже не выжать скорости. Молочная кислота вскипала в ногах, и он едва не споткнулся о корень, восстановив равновесие в последний момент. На какое-то время Эшвин прибавил скорость, хотя и был вымотан до предела.

Эшвин перешел на шаг и собирался встретить своего преследователя лицом к лицу, когда что-то врезалось в него сбоку. Он закричал, падая, от удара о землю в легких совсем не осталось воздуха. Он остался лежать, пытаясь отдышаться, а сваливший его человек с трудом поднялся на ноги, неловко вертя что-то в руках. Это был не тот бегун, потому что этот мужчина был одет в джинсы и темно-синее пальто.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Группа из 5-15 человек, члены которой периодически (например, раз в неделю) встречаются для изучения, обсуждения каких-либо вопросов и выработки совместных действий по этим вопросам (Прим. перев.).

Вернуться