# Пурпурное сердце

Кэтрин Райан Хайд

Вы никогда не просыпались с ощущением, что в вас живет абсолютно незнакомый вам человек?…

Последняя четверть XX века. Тихий, мирный утолок в северной Калифорнии…

Однако в жизни преуспевающего молодого человека Майкла Стаба вдруг начинает происходить нечто до такой степени странное, что способно поставить его на грань безумия. Почему Майкла преследуют видения некоего рядового Уолтера, погибшего в годы Второй мировой войны. Почему бывшая невеста Уолтера Мэри Энн узнает в нем своего возлюбленного? Почему Майкл так настойчиво пытается разыскать людей, некогда окружавших Уолтера? И почему, наконец, он влюбляется в Мэри Энн несмотря на почти сорокалетнюю разницу в возрасте?… Почему?

«Пурпурное сердце» – это лучший роман последнего десятилетия о любви и верности, о предательстве и умении прощать, о трагедии войны и бездонных глубинах человеческой души, которая никогда не будет разгадана до конца.

> В память о жизнях, растоптанных войной


## Глава первая. Уолтер

Обыкновенно со смертью героя история заканчивается. Но пока мне не снесут полголовы, эта история даже не начнется.

Только не подумайте, что я страдаю манией величия, раз называю себя героем. Любой может быть героем после смерти, даже я. Так что видите, есть своя прелесть в том, чтобы умереть именно в тот момент, когда все только начинается.

Ну да ладно, я задерживаю повествование. Мне следует поторопиться, пора умирать.

Но прежде я должен кое-что сказать. Это вовсе не я придумал. Я жил своей жизнью и не лез в чужие дела.

А началось все с радио. Во дворе дома Эндрю. Это Эндрю срежиссировал грядущую катастрофу. Я из тех, кто всегда поддержит компанию. Люди говорят, мне следует покончить с этой привычкой, и, возможно, они правы, только у меня нет времени даже сделать попытку.

И вот наступил тот миг, когда жизнь рухнула. На дворе самый холодный месяц года – декабрь, ветер обжигает лицо, словно сухой лед, и мы с Эндрю стоим, склонившись над «фордом» моего отца. На улице никого, кроме нас и чаек, да и то правда – какой дурак отважится выползти из дома?

Эндрю крутит ручку настройки радиоприемника, ловит станцию, на которой звучит мелодия «Нитка жемчуга». Делает громкость на всю. Я же в этот момент отчаянно сражаюсь со злым ветром, пытаясь прикурить сигарету, зажатую в онемевших пальцах.

Потом музыка замолкает, и по радио звучит мужской голос.

А потом я почти что умер.

Большинство людей не стали бы, конечно, валить вину на радио. Они, скорее, винили бы во всем японцев.

Я пытаюсь анализировать события в реальной перспективе. Трагедии происходят каждый день и по всему миру, но если мне не скажут, то я и не узнаю об этом. И Эндрю не узнает. И тогда ему не придется срываться с места, а мне не придется бежать за ним.

Некоторые люди говорят, что я не должен что-либо делать, если не хочу этого, но то – они. Они просто не были в моей шкуре.

Я опять отвлекаюсь. А должен умирать.

Я мог бы рассказать вам, где нахожусь и как сюда попал, но для вас это будет пустой тратой времени. Реальные люди – те, живые, которым принадлежит эта история с момента моего ухода, – они довольно скоро докопаются до этого. Живые люди умеют препарировать реальность всевозможными «где», «как» и «что». Это у них как хобби.

А я упомянул, что все это произошло десятки лет назад? Иногда я забываю сказать самое главное.

Я знаю, по моему рассказу трудно догадаться о том, что все произошло так давно. Я рассказываю так, будто присутствую в настоящем. Будто все происходит при моем участии. И на то есть причина. Но ее трудно объяснить тем, кто не мертв. Вот вы, например, ощущаете себя во времени и пространстве. А я – нет.

Как бы то ни было, этот эпизод с радио стал началом заката славной жизни. А теперь я расскажу вам, каков ее конец.

Но прежде о том, где я сейчас нахожусь.

Я пробираюсь по болотам в джунглях. Со мной Эндрю и еще человек десять ребят из нашей экспедиции. Идем след в след, высматривая крокодилов. Если кто-то завидит тварь, тут же ее пристреливает. Нас атакуют скорпионы, осы и какие-то гигантские москиты, но защитить нас некому. Каждый сам за себя.

Болото воняет. Весь этот проклятый остров воняет, как будто в его недрах гниет что-то, еще на днях живое.

Спотыкаясь, мы выбираемся на сушу.

Теперь можно повесить ружья на плечи, от чего становится легко и радостно, и я даже закуриваю. Понимаете, мы только что услышали, что пришел токийский ночной экспресс и забрал последних япошек.

Мы пускаемся в пляс: танцуем кекуок.

Мы возвращаемся в Хендерсон Филд, испытывая счастливое облегчение оттого, что выполнили чертовски сложное задание, выкурив вооруженных до зубов япошек из пещер в горе Остен. Оценить всю тяжесть задачи можно только в тот волшебный миг, когда все остается позади.

Боевой дух заметно крепчает.

Мы бредем группками, болтаем, смеемся; кто-то бурчит у меня под ухом, но я слишком счастлив, чтобы прислушиваться и вникать в смысл.

Я впервые счастлив с тех пор, как покинул госпиталь, вернее, с того момента, как выстрел из миномета отправил меня туда. Нет, даже не так: с той самой минуты, когда я стал участником событий. Но я опять забылся. Я не должен говорить об этом. Я вам расскажу почти все, а вот об этом, пожалуй, умолчу.

Прошу прощения, если я немного резок в своих словах.

И вот, наконец, выстрел.

Я принимаю его. Мне всегда везет.

Он разрывает рукав моей куртки и, словно язык пламени, прожигает руку. От его удара меня чуть разворачивает Может быть, от удара. А может, это изумление заставляет меня обернуться, или же я просто осознал то, чему никак не верил до этого самого момента.

Пронзительное ощущение.

Теперь, когда я обернулся, взгляд мой скользит вниз и упирается в дуло американского «браунинга». Беда в том, что мальчишка, лежащий на земле и скрывающийся за дулом пистолета, не похож на американца. Ни малейшего сходства.

Я мертв, только еще не знаю об этом.

Может, мне потребуется лет сорок, чтобы убедиться в этом.

Возможно, вам сейчас любопытно знать, как это японскому мальчишке удалось завладеть американским оружием или как случилось, что он опоздал на токийский экспресс. Вот тут-то и проявляется ваше преимущество. Вопросы весьма уместные, я бы и сам поразмышлял над ними, но мне некогда, я занят собственной смертью.

С этого момента происходящее напоминает замедленную съемку.

Пуля покидает дуло пистолета, нацеленного прямо мне в лоб. Я наблюдаю за ее полетом.

Посылаю сигнал своим ногам. В нем проскальзывает паника. Боюсь, что к тому моменту, когда сообщение достигнет ног, они уже ничего не поймут.

Я решаю, что это уже не важно, поскольку, какой бы ни была реакция моих ног на сигнал, она в любом случае будет более достойной в сравнении с тем, что они проделывают сейчас. Мне интересно, как долго идет сигнал от мозга к ногам. Раньше мне никогда не приходилось задаваться подобным вопросом, поскольку никогда еще мир не двигался так медленно, не выстраивался в такой отчетливый, тщательно смонтированный видеоряд.

Если сигналу, рассуждаю я, требуется больше времени, чем пуле, пролетающей каких-то тридцать футов от дула «браунинга» до моего лба, – ответа ждать не стоит.

И тогда я прихожу к выводу, что пуля побеждает.

Я уверен, вы считаете, что за время полета пули невозможно осмыслить все сказанное, но, простите, вы ведь живы. Вам придется поверить мне на слово. Я побывал там, где вы еще не были.

Утешить могу вас только тем, что это не больно. Смерть никогда не причиняет боли. Иногда путь к смерти бывает болезненным и мучительным, но сама смерть легка.

Я воспринимаю смерть как удар, толчок.

На самом деле кажется, что внутри тебя идет какая-то невидимая работа. Нарастающее в голове давление вызывает взрыв.

Взрывная волна валит меня с ног.

Теперь я лечу назад, думая, что вскоре приземлюсь. Видите ли, я все еще думаю, что жив и что старый как мир закон неизбежности будет по-прежнему что-то значить для меня.

Я должен приземлиться.

Я не приземляюсь.

Потому что где-то на полпути к земле Уолтер перестает существовать, тогда кто же, по-моему, должен приземлиться?

И тогда я поднимаюсь.

Я вас совсем запутал? Что ж, извините, но не вижу причин, почему у вас должно быть больше ясности в отношении моего положения, чем у меня самого.

Ладно, так и быть, я постараюсь изложить все предельно просто. Кто-то поднимается, и этот кто-то – я, но не Уолтер. А тело остается лежать на земле. Потому что оно принадлежит Уолтеру, а он мертв.

Так лучше? Хорошо. Я знал, что смогу внести ясность.

По-моему, обычно души не «поднимаются». Они, скорее, летают, парят над землей или что-то в этом роде. Они ведут себя совсем не так, как тела. Мне кажется, моя душа переживает момент замешательства. Что-то вроде кризиса личности. Я оглядываюсь на лежащее тело. Кого это еще угораздило погибнуть? И куда, черт возьми, делось полбашки? Не могу себе представить.

Я наблюдаю за тем, как Эндрю пытается оттащить тело. Напрасно рискуя своей жизнью.

На меня снисходит озарение. Я понимаю, кто я есть. Что могу сделать. И что делать не должен. Ко мне приходит какое-то особое чувство свободы. Никаких слов не хватит, чтобы описать вам его.

Я наблюдаю за тем, как Эндрю, пригибаясь под пулями, волочет обезглавленное тело, как будто оно что-то значит.

Я вижу его вину, ярость и боль, но не сиюминутные, а безграничные, как бы продленные в бесконечность. Это зрелище не вызывает у меня тревоги. Оно, как ни странно, удивительно красиво. Эндрю делает то, что необходимо делать, и даже его муки и страдания – особенно они – это прямо совершенство.

А что до меня, так я свободен.

Я взлетаю.

Над джунглями, которые больше не воняют и не угрожают мне. Над верхушками миллионов пальм. Над сине-зеленой гладью океана.

Все хорошо.

Можно продолжать.

Тем более что мы находимся в самом начале.

Неважно, верите вы всему этому или нет. Неважно не только для меня, но и для всего остального. События не ждут, пока вы в них поверите Они просто происходят.

Бог никого не посвящает в свои планы.

Он делает то, что делает, а вы можете либо приветствовать его деяния, либо утешаться своим неверием.

К тому же вы все это знаете. Просто забыли.

## Глава вторая. Майкл

В шесть утра он заходит в первую теплицу, с удовлетворением вдыхает знакомый аромат. Благоговейно, словно в церкви, бредет меж высоких рядов, неясно проступающих в тусклом свете.

В первую очередь он проверяет самые высокие растения – те, чьи верхушки могут упереться в крышу, отпечатавшись на ней характерным узором листьев, который хорошо просматривается с высоты птичьего полета.

Вот-вот начнется страдная пора. Адское время года. Сезон, когда кишки холодеют от звука мотора. Любого мотора. Сезон, когда молишь Бога, в которого никогда по-настоящему не веровал, убеждаешь Всевышнего в том, что твое единственное желание, – пережить этот период, клянешься, что больше никогда ни о чем его не попросишь. Ни о каких благах. Божишься, что на следующий год будешь выращивать в теплицах только органику. Уже много лет подряд Майкл следовал этому ритуалу и не собирался нарушать его сегодня утром.

Битый час он обрывает листья вокруг набухших бутонов. Им, как детям, нужен свет и свежий воздух.

Пауки соткали затейливую паутину по углам и между длинных стеблей, и капельки утренней росы висят на каждой ниточке их творений, придавая им еще большую красоту и значимость. Почва мягко проваливается под его ногами, вызывая ощущение комфорта.

Он направляется к следующей теплице, поднимает глаза, и все меняется. Картина, настроение – все. Он как будто попадает в другой мир. И громким криком выплескивает свою ярость: «О, черт! Проклятье, проклятье!»

Он бежит к третьей теплице, четвертой. Его взгляд скользит по верхушкам растений. По бесценным, усыпанным бутонами верхушкам. И по тем опустевшим стеблям, где эти верхушки были еще только вчера.

Половины урожая как не бывало.

Половину урожая попросту украли.

В этот момент Майкл понимает, что его парник наполовину опустошен.

Деннис, находившийся, должно быть, на плантации киви, прибегает на крик.

– Что, черт возьми, случилось, Майкл? Замолчи, не хватало, чтобы соседи вызвали шерифа?

Майкл ничего не произносит, только показывает пальцем. Деннис поднимает глаза на ободранные растения. Видит то, что уже увидел Майкл. Что бесценные верхушки безжалостно срезаны минувшей ночью.

– О черт, старик. Мы разорены.

– Молчи, Деннис.

– Во всяком случае, этого никто не слышал.


Деннис протягивает ему ружье, причем так осторожно, будто опасность в большей степени исходит от Майкла, а не от оружия.

– Ты хоть знаешь, как обращаться с этой штуковиной?

– Черта с два. Ни разу в жизни не держал в руках оружия.

– Ну тогда давай покажу.

Ремнями он привязывает ружье к стволу дерева авокадо.

Ранние вечерние сумерки кажутся теплыми и странными, в них ощущается какое-то движение, не свойственное природе. Но, по правде говоря, Майкл мертвецки пьян, так что по собственным ощущениям ему трудно судить о том, что происходит на самом деле.

– А теперь смотри. Снимаешь с предохранителя. Вот спусковой крючок. Усек? Ты можешь стрелять только вверх. Я тут же прибегу и помогу тебе справиться с ними, правда, боюсь, к тому времени их уже след простынет. Предупреждаю тебя, старик, эта штука имеет одну особенность.

– Что?

– Она здорово бьет по ушам.

– Не понял.

– Громко стреляет, вот что.

– А, хорошо.

Деннис качает головой. Потом уходит, перепрыгивая через деревянную изгородь, оставляя Майкла в одиночестве под лунным светом.

Майкл оценивает свои ресурсы. Ружье. Бутылка вина. Спальный мешок. Фонарик. Три папиросы с марихуаной. Спички.

Он закуривает, делает глубокую затяжку, потом надолго прикладывается к бутылке. В свете полной луны отражаются тени от деревьев авокадо, которыми усыпан склон холма. Под порывами теплого ветра Санта Ана подрагивают стены его укрытия. Слух с особой остротой воспринимает звуки ночи. Шум падающих листьев напоминает журчание воды. Или отдаленные аплодисменты.

Он уже знает, что дерево авокадо, длинные ветви которого свисают до самой земли, служит хорошим укрытием. Если незваные гости вернутся за остатками урожая, он сразу увидит их. А они его – нет. Они увидят лишь сотни деревьев. Под каким из них притаился вооруженный фермер? Этого они не узнают, так что им придется улепетывать.

Мысленно он уже смакует это зрелище – трое-четверо мальчишек-старшеклассников кубарем летят с горы. Несутся как ошпаренные, спасаясь от гибели.

На будущий год он выйдет сторожить плантации пораньше, не дожидаясь, пока украдут пол-урожая.

Хотя нет, на будущий год такого не повторится.

На будущий год они будут выращивать органические овощи. Хорошие деньги можно на этом сделать. Конечно, не такие, как сейчас, но зато не придется с замиранием сердца вслушиваться в приближающийся гул самолета или вертолета. Да и для души приятнее. Кажется, ему еще не доводилось проявлять подобную решительность.

Он закуривает вторую папиросу от первой. Как заядлый курильщик. Его охватывает чувство покоя, зарождаясь где-то в животе и разливаясь по рукам и ногам. Становится хорошо. Ему совсем не страшно.

И спать не хочется.

Тоже, кстати, проблема. С этим бодрствованием надо что-то делать. Он чувствует, что организм полон энергии. Находясь дома, он бы нашел ей выход. Но чем развлекать себя в темноте под деревом?

Он отвязывает ружье, светит на него фонариком, проверяет предохранитель. Держит его в руках, просто чтобы почувствовать его тяжесть, массивность. А может, он всего лишь хочет знать, каково это – держать в руках оружие. Возможно, это больше, чем обыкновенное любопытство, но даже если и так, он не может сказать, когда и почему у него возникло желание взять в руки ружье. И его тяжесть рукам очень знакома. Это могло бы показаться ему странным, если бы он не набрался до такой степени, что уже не в состоянии замечать какие-либо несоответствия.

Он решает начать патрулирование и совершает его с ружьем на плече, словно гордый солдат на параде.

Он останавливается на маленьком мостике, вслушиваясь в бурлящий под ногами поток, вдыхая запахи реки.

Он снимает с плеча ружье, с удовлетворением отмечая, как ласкает слух глухой удар приклада о дощатый настил моста, и встает по команде «вольно».

А потом он совершенно естественно проделывает странные, казалось бы, манипуляции. Он, в роли бравого сержанта, проводит строевую подготовку, выкрикивая команды отрывистым шепотом: «Стоять! Смирно! На плечо! На грудь!»

Он выполняет движения с ружьем соответственно каждой команде, не колеблясь при этом и не задаваясь вопросами. Каждое его движение исполнено уверенности. Каждое движение – словно живое существо, со своей волей и способностью к действию.

Единственная заминка возникает, когда он не может нащупать выемку под спусковым крючком.

«Забавное ружьишко», – бормочет он себе под нос, хотя это единственное ружье, которое он когда-либо видел.

«Парад», смирно». Он приосанивается, ставит ружье у правой ноги, направив дуло чуть вперед, заложив левую руку за спину.

«Готовьсь… в штыки!» Он берется за ствол и наклоняет ружье влево. Правая рука тянется к ремню брюк, и он чувствует, что от возбуждения кончает.

Это развеивает чары, и он вновь превращается в молодого фермера, который стоит под луной на деревянном мосту и впервые в жизни держит в руках оружие. Превращается в человека, который никогда в жизни не пробовал делать то, в чем только что упражнялся, и даже не в состоянии объяснить, как это у него все так ловко получалось. Его как будто застигли врасплох в момент действия, лишенного логического смысла.

Майкл испытывает смущение, понять которое ему тоже трудно.

С ружьем, висящим на руке, он бредет обратно к своему убежищу возле теплиц. У Майкла железное правило: не ломать голову над тем, что создает путаницу, нарушая привычный порядок вещей.

* * *

В первую же ночь после сбора урожая он нарушает правило. Он сидит на голом полу своего недостроенного дома, скрестив ноги, и при свете фонаря наблюдает за Деннисом, замершим над планшеткой для спиритических сеансов.

Деннис предельно сосредоточен. Он подается вперед, так что его тело принимает форму буквы С, хмурит брови. Майкл ловит себя на мысли, что за спиритическим сеансом Деннис выглядит старше. Майкл, в отличие от Денниса, убежден, что спиритизм – не более чем самообман. Ведь достаточно легкого движения пальцев – и стрелка на доске начнет вращаться. Можно просто сесть перед доской и озвучить свои тайные мысли. Увидеть то, что хочется видеть.

– Я никогда не верил в эти штуки, – говорит Майкл.

– Неважно. Это твое личное дело. Доска работает независимо от того, веришь ты в нее или нет.

На Майкла, находящегося в сильном подпитии, это заявление производит мрачное впечатление.

– Меня пугает одна мысль о том, что ты можешь говорить с духами или с кем там еще, не знаю.

– Как же ты можешь бояться, если не веришь в это?

– Ну, я имею в виду, если бы я верил, мне было бы страшно.

Деннис поднимает голову. И хмурится еще больше, глядя на Майкла. Майкл помешал ему, разрушил магию сеанса. Такое случается, когда он навеселе. Правда, иногда он проделывает то же самое и на трезвую голову.

Деннис встает и направляется наверх спать, оставляя спиритическую планшетку на полу.

Майкл сидит, вперив в нее взгляд, ему кажется, будто прошел уже целый час. Хотя на самом деле минуло всего несколько длинных минут. Лучше бы Деннис убрал доску, думает он. А теперь он невольно уставился на нее, и у него такое ощущение, будто она сама смотрит на него. Чтобы убрать планшетку, нужно, по крайней мере, до нее дотронуться. Майкл не уверен в том, что ему хочется это делать.

Возможно, он верит в ее силу больше, чем смеет самому себе признаться. Он в очередной раз отгоняет непрошеную мысль.

Возможно, именно сейчас доска интересует его больше, чем когда-либо, поскольку его тяготит один насущный вопрос. Он порождает некое смутное ощущение. За двадцать один год своей жизни Майкл крайне редко задавался какими-либо вопросами, если это вообще случалось. Его кредо – чем меньше вопросов, тем лучше.

Ему вдруг приходит в голову, что полбутылки вина могут облегчить его паранойю, и он решает проверить. Кажется, помогает. Планшетка все больше напоминает друга, который с радостью ответит на прямой вопрос.

Он кладет планшетку на колени и просит ее объяснить феномен строевых учений.

Ему совсем не страшно, так как он убежден, что ответа не получит.

Стрелка вздрагивает под кончиками его пальцев, хотя он надеялся, что никакой реакции не последует. Однако стрелка, словно живое существо, продолжает перемещаться, завораживая его своим движением.

Он думал, что стрелку всегда двигает пользователь, а сейчас он не верит своим глазам. Он готов поклясться, что не трогал стрелку, поэтому происходящее кажется странным. Он не знает какой ответ хочет получить, у него нет ни малейшей догадки на этот счет, и тем интереснее знать куда его подсознание уведет стрелку. Он даже не может представить, что мог бы сообщить себе такого, о чем еще не знает.

Стрелка пишет по буквам сообщение.

> ПРИВЕТ МАЙКЛ

Он чувствует, что кожа покрывается мурашками, а на голове шевелятся волосы. Он подумывает о том, чтобы сбросить планшетку с колен, но стрелка продолжает двигаться, выдавая все новые, уже более длинные сообщения.

> НЕ БОЙСЯ ЭТО ТОЛЬКО ТЫ

– Я? – произносит он негромко, вслушиваясь в звонкую пульсацию крови в ушах.

Стрелка замирает.

Он мысленно спрашивает у своего невидимого собеседника, если таковой действительно существует, может ли тот дать ответ на мучающий его вопрос. Он повторяет это, теперь уже вслух.

– Ты знаешь, откуда взялся тот сержант?

Стрелка упирается в слово.

> ДА

– Откуда я знаю все эти фокусы с ружьем?

Быстро и уверенно стрелка подбирает слова.

> ПОТОМУ ЧТО Я ЗНАЮ

Майкл какое-то время размышляет о происходящем, втайне подыскивая причину, чтобы увильнуть от продолжения разговора. Потому что я знаю. Разве это что-нибудь объясняет?

– Почему я должен знать то, что знаешь ты? – Ему, конечно, интересно, к кому он обращается на «ты», но он не озвучивает свое любопытство.

> ПОТОМУ ЧТО Я ЭТО ТЫ

– Так, выходит, тебя зовут Майкл?

> НЕТ

– Тогда в чем выражается то, что ты – это я?

– Что ты сказал, Майкл? – Раздается голос. Реальный, громкий, резкий.

Майкл вскрикивает, отшвыривая планшетку.

В дверях стоит Деннис, выглядит он удивленным. Майкл, прижав руку к груди, пытается восстановить дыхание. Он чувствует, как в груди неистово бьется сердце.

– Деннис, ради всего святого, брось это дела.

– Эй, старик, ты что-то услышал?

– Может быть. Нет. Я не знаю.

Он отпихивает ногой планшетку и делает вид, что собирается идти спать.

## Глава третья. Уолтер

Вы решили, что на мне можно поставить крест? Ни в коем случае. Если бы смерть покончила со мной, эта история не имела бы продолжения.

Никто из ее героев и шагу не сделает без меня. Они просто не знают, куда идти, они не знают жизни.

Я не намерен оскорбить этих людей, хотя создается впечатление, что я единственный, кто все знает. Я лишь хочу сказать, что эти люди мои друзья. Просто, когда вы живы… О, черт. Как это я смею говорить подобное, ведь я обижаю всех вас. Когда вы живы, вы не видите перспективы. Это все равно что заблудиться в лесу. Вы не видите всего леса и не знаете, в какой его части находитесь. Вы просто видите окружающие вас деревья, но не имеете ни малейшего представления о том, в какой части леса они растут, насколько велик сам лес. Если вы бродите кругами в поисках выхода, то не уверены наверняка в том, что уже видели именно эти деревья. Никакой перспективы, понимаете? Взгляда со стороны.

Я знаю, что в моих словах можно отыскать некое предубеждение против всего живого, и возможно, в этом заключается часть правды. Только побывав в двух измерениях, можно сравнивать их.

Впрочем, я позволю себе заметить следующее. Кое-кто из живущих на земле обладает проницательностью. В определенной степени. То есть какая-то частичка их сознания охватывает перспективу, и в определенных ситуациях они опираются на эти ощущения. Но они не могут постоянно пользоваться своими способностями, а почему – никто объяснить не может.

Так что я воздаю должное тем, кому есть за что воздать, и признаю, что некоторых из числа живущих можно назвать провидцами.

Когда-то Мэри Энн была такой. Именно это объясняет тот давний инцидент на заднем сиденье отцовского «форда», который произошел прямо перед моим отбытием. В то время я смотрел на него иначе. Тогда я еще не обладал даром предвидения.

Но она знала, что я не вернусь.

Интересно, осталось ли это при ней. Надеюсь, что да. Это большое подспорье, если она, конечно, этим пользуется. Но предвидение – забавная штука. Этот дар жизнь каким-то образом обнаруживает в вас и отбирает его в первую очередь.

А вот кто был настоящим провидцем, скажу я вам, так это Бобби. Вы с ним уже не встретитесь, потому что он мертв. По-настоящему, а не так, как я. Там, на острове, он был нашим с Эндрю приятелем. Хороший был парень Бобби.

Вскоре после нашей высадки он сбежал из лагеря и купил местную проститутку для нас четверых. Да, это как раз наглядный пример того, о чем я сейчас говорю. Бобби как будто знал, что нам нужно, и я это уже тогда понял, хотя и был жив.

На острове наша четверка была самой дружной. Четыре мушкетера, как мы себя называли. Я, Эндрю, Бобби и Джей.

Но вернусь к проститутке. Мне неловко называть ее так, хотя она самая что ни на есть проститутка. А неловко потому, что выглядит она лет на шестнадцать, и, если бы на остров не высадился десант, она могла бы остаться такой же, как и все остальные девчонки, – как ваша дочь или сестра.

Как бы то ни было, она не такая.

Она обходится Бобби в его золотое кольцо. Это плата за всех нас четверых. Широкий жест, но у меня возникает желание остаться в стороне. Впрочем, приходится считаться с мнением остальных мушкетеров, так что я вступаю в долю.

В сумерках я нахожу ее в джунглях, разлегшейся на куртке Бобби. На ней нет ничего, кроме того кольца на среднем пальце. Она держит руку вытянутой вверх, любуется украшением. Я-то знаю, сколько ребят уже посетили ее, но она выглядит так, будто ей это не известно. Она вроде как и не замечает никого. Я стою прямо перед ней, а она не отрываясь смотрит на кольцо.

Она выглядит какой-то ранимой и беззащитной, и меня это, наверное, должно возбуждать, только ничего такого я не чувствую. Я уже заметил, что со мной не проходит многое из того, что проходит с другими. Надеюсь, мне не удастся установить причину.

Мне становится грустно.

Но я все равно делаю это, так что честно могу сказать ребятам, что все было. Это же подарок. Вполне по-мужски.

Все время, пока это длится, она смотрит через мое плечо на свою вытянутую руку. По крайней мере, она не лицемерит и не скрывает того, что для нее важнее всего.

Я отвлекаю ее от любимого зрелища совсем ненадолго, поэтому мне не грозят муки совести.

Потом, когда все уже кончено, я посмеиваюсь про себя, вспоминая, как Эндрю называет этот остров Антиоргазмом.

Не могу сказать, что мой первый опыт запомнился какими-то грандиозными ощущениями или продолжительностью, но, по крайней мере, я знал, что у меня есть девушка, которой я понравился. Теперь я думаю, что Мэри Энн мне тоже следовало подарить кольцо.

Ну да ладно, возвращаюсь к проницательности. Так вот, я иду к Бобби и говорю: «Спасибо, старик, это было нечто».

Вру, конечно.

Он говорит: «Да, это здорово, Кроу». Они так зовут меня: Кроу. Бобби продолжает: «Завтра мы опять идем в горы, и кто знает… Если не успеть что-то сделать сегодня, потом уже может быть поздно. А нужно хотя бы раз попробовать это, прежде чем умирать. Стыдно ведь будет явиться на небо и сказать Святому Петру, что ты забыл вкусить прелестей жизни, хотя и бы шанс».

Его слова западают мне в душу. Действительно, как он догадался, что для меня это было впервые?

Я подхожу к Эндрю и спрашиваю: «Слушай, приятель, какого черта ты разболтал Бобби о том, что у меня не было женщины?»

Эндрю отвечает: «Да брось ты, все мы в одинаковом положении, и нам нечего стыдиться друг перед другом».

Все дело в том, что я до сих пор не рассказал ему про Мэри Энн.

Ну, об этом потом. Это целая история. Даже не уговаривайте меня, чтобы я начал рассказывать прямо сейчас.

Не проходит и двух дней, как мы начинаем зачистку пещеры. Мы втроем разом вваливаемся в пещеру, но я спотыкаюсь обо что-то и распластываюсь на камнях. Не знаю, обо что я споткнулся, но догадываюсь, что невидимая преграда спасла мне жизнь, поскольку еще до того, как мне удается подняться, бой заканчивается. Счет один ноль в пользу Соединенных Штатов Америки.

Подгоняют вагонетку, чтобы эвакуировать раненых и убитых. Ее фары освещают пространство пещеры.

И тогда я вижу, обо что споткнулся. Бобби.

Прошитый пулей. Остекленевший взгляд устремлен в потолок пещеры. Устремлен в никуда.

Первое, что мне приходит в голову – называйте меня кем угодно, это уже неважно, – слава богу, он успел переспать с женщиной.

А от второй мысли мне становится страшно: «Как он узнал? Кто сказал ему, что смерть так близко?»

А третья мысль подсказывает, что меня вот-вот стошнит, и так оно и происходит.

Понимаете, все это я к тому, что Бобби был провидцем. Иногда я спрашиваю себя, всегда ли он был таким или этот дар открылся в нем перед смертью. Когда вы в двух шагах от гибели, у вас появляется возможность как бы заглянуть за тонкий занавес, разделяющий живое и неживое. Но у Мэри Энн впереди долгая жизнь, а она еще в молодости умела видеть будущее. У некоторых это получается.

Майкл – вот в ком теперь проблема. Он ничего не знает, и ему это даже невдомек. Он не обращает на это ни малейшего внимания. Я понимаю, что говорю о нем так, будто он – это не я. Хотя все мы знаем, что это не так. И все-таки. Ему предстоит выполнить свою часть работы.

Похоже, я исчерпал лимит своего присутствия на земле, верно? Ловить мне здесь больше нечего. Я никому ничего не должен. Можно ли мечтать о большем?

## Глава четвертая. Майкл

Вскоре после полуночи, когда в сознании спящего всплывают зримые образы и возникает ощущение, будто все происходит наяву, а не во сне, Майкл погружается в непроглядную тьму.

Его сон лишен зрительных образов, а наполнен лишь звуками и ощущениями.

Он чувствует, как его руки и плечи задевают холодные и скользкие каменные стены, слышит звуки борьбы. Сдавленные крики, бессвязная речь на английском и на чужом языках.

На него валится чье-то тело, придавливая его к осклизлому, поросшему мхом камню Он чувствует боль от удара, спиной ощущает влажную стену. Чувствует, как перехватывает дыхание.

И вдруг голос, смутно знакомый, выкрикивает что-то понятное ему. Предупреждение. Мрачное, неожиданное, безнадежное.

«Уит!»

Он знает, что это предупреждение адресовано Эндрю, потому что Уит – это его прозвище.

Следующий звук, который слышит Майкл, исходит от человека, проколотого штыком.

Звук едва различимый, но вполне определенный. Хрип. Движение воздуха. Трудно описать этот звук, но он знаком. Его достаточно услышать один раз, и он запомнится на всю жизнь.

На удивление бодрый, он вскакивает на кровати и выкрикивает имя Эндрю, понимая, что уже ничего не изменить.

Через секунду вбегает Деннис.

– Что с тобой, черт возьми?

– О, кажется, мне приснился страшный сон.

– Кажется? Кто такой Эндрю?

– Не знаю.

Деннис качает головой и бредет обратно в постель. Уже в дверях он бросает через плечо: «Ты в последнее время какой-то чудной, старик».

* * *

Спустя три дня, уже на закате, Деннис находит его в зарослях кукурузы. Деннис намеренно прогуливается здесь. «Слишком неспроста», – думает Майкл. Он прячется среди высоких стеблей, чувствуя приближение нежелательного разговора.

– Ты опять развлекался с моей спиритической доской, – произносит Деннис.

Майкл ведет себя так, будто его поймали с поличным, будто его поступок противозаконный.

– Да? В самом деле?

– Ты вызывал кого-то.

– С чего ты взял?

– Да я только что брал ее в руки. И знаешь, что она у меня спросила? «Где Майкл?»

Майкл таращит на него глаза, чувствуя, что его пробирает холодная дрожь. Потом вдруг начинает хохотать, мотая головой.

– Правда, смешно, Деннис.

– Я не шучу, старик.

Майкл знает, что он не шутит, слышит это в его голосе и потому не хочет смотреть ему в лицо, боясь подтверждения своих догадок.

Он тяжело сглатывает слюну.

– Деннис, эта штука пугает меня до смерти. Я больше никогда не подойду к ней. Я теперь даже напиться не могу, потому что начинается паранойя.

– Ничего страшного, старик. Когда кто-то цепляется к тебе таким образом, это означает, что ему нужна помощь.

– Помощь? – восклицает он. – Какая еще помощь, Деннис? Заплатить за него налоги? А может, он хочет, чтобы я поменял ему шину? Интересно, чем я могу помочь духу? – Он срывается на визг, от чего перехватывает горло и начинается кашель.

Деннис невозмутимо смотрит на него.

– А почему ты у него не спросишь?

– Как же, конечно.

– Тогда я спрошу.

Майкл наблюдает за его удаляющейся фигурой. Сам он стоит как вкопанный, ноги словно приросли к земле и кажутся тяжелыми и никчемными. Такими же, как в том сне, когда надо было бежать.

Он хочет задержать Денниса, остановить действие, но в то же время сознает, что невозможно влиять на то, что не имеет привычной физической формы.

* * *

Больше месяца проходит в тишине и спокойствии, исчезли ночные кошмары. Если Майклу и снится что-нибудь, то к моменту пробуждения все ночные призраки благополучно исчезают.

Его жизнь возвращается в привычное русло. Никаких бередящих душу вопросов.

И вот как-то поздно ночью Деннис заходит к нему в комнату и будит его.

– Я только что долго разговаривал с твоим другом.

Майкл садится в постели, трет глаза, чувствуя, как колет руки пробивающаяся на щеках щетина. Деннис нарушил очень важный, хотя и негласный договор, разбудив его посреди глубокого сна. Лучше бы он этого не делал.

– С каким еще другом?

– Его зовут Уолтер.

– У меня нет друзей по имени Уолтер.

– Теперь есть.

Только тогда до него наконец доходит смысл сказанного, и уже нет ни необходимости, ни желания продолжать с вопросами.

– Зря ты канителишься с этим, Деннис.

– Это была не моя идея. Послушай, если, конечно, тебе интересно, – он сказал мне, чего добивается.

– В каком смысле?

– Ну, что ему нужно от тебя.

– Нужно от меня?

– Проснись, старик.

Он что, спит? Вся проблема в этом?

– Хорошо, – произносит он, с наигранным безразличием прислушиваясь к дрожи в собственном голосе. – И что же ему от меня нужно?

– Он хочет, чтобы ты нашел Эндрю. – Это имя проваливается в глубины его сознания, как человек проваливается в зыбучие пески. Чем отчаянней сражаешься с песком, тем быстрее тебя засасывает. – Должно быть, ты в самом деле как-то связан с этим парнем, иначе тебе не приснился бы тот сон.

Майкл с таким трудом проглатывает стоящий в горле ком, что не только чувствует это, но и слышит.

– Я не хочу иметь с этим дело. – Сейчас в нем борются две половины его самого. Одна сознает, что уже слишком поздно. Он по уши втянут в это дело. Но ему хочется остаться другой половиной, которая отказывается верить в реальность происходящего.

– Ладно, старик, я всего лишь пообещал, что передам тебе его послание.

– Больше не работай почтальоном, Деннис.

Не ответив, Деннис выходит из комнаты.

* * *

Майкл лежит не смыкая глаз часа три-четыре, в глубине души осознавая, что стоит ему заснуть, как передышке длиной в несколько недель придет конец. И конечно, он прав. Как только он, помимо собственной воли, погружается в сон, наваливается ночной кошмар.

Во сне он следует за четырьмя другими солдатами, продираясь сквозь высокую, в человеческий рост, траву. Ее стебли режут, словно тысячи пил-ножовок, оставляя рваные раны на лице, запястьях, руках.

Москиты жалят в шею, он безжалостно прихлопывает их. Холодный пот выступает на лице, потому что он знает, что москиты – переносчики малярии.

А вот он пробирается через болото, погрузившись по грудь в топкую жижу, держась за ремень впереди идущего солдата. Болото мерзко воняет; воняет весь остров. Дождь льет как из ведра, превращая сухую землю в чавкающую грязь. Чтобы продвинуться всего на несколько дюймов, требуются неимоверные усилия. Ноги быстро устают и подкашиваются от напряжения, но останавливаться нельзя.

Он видит маленькие, холодные, зеленые глазки крокодила и криком предупреждает об опасности. Первый в колонне солдат стреляет в хищника. Разъяренный раненый зверь набрасывается на парня, что в трех шагах от него. Тот вскрикивает, из него хлещет ярко-красная кровь, которая тут же смешивается с хлюпающей грязью.

Майкл просыпается и решает больше не спать. Он выдерживает почти сорок восемь часов. Никому еще не удавалось навсегда отказаться от сна.

* * *

Во сне Майкл видит себя бегущим ко входу в пещеру.

Он знает, что ему необходимо вернуться, но он не может. И не вернется.

Скажи что-нибудь, прокричи, думает он, выныривая на свет, который сразу ослепляет его.

Он открывает рот, но не произносит ни единого звука. Снаряд, выпущенный из миномета, проносится где-то рядом. Майкл просыпается на полу.

На этот раз ему удается продержаться без сна почти семьдесят два часа, после чего начинаются галлюцинации, что еще хуже.

* * *

Спустя три недели Деннис обнаруживает его на берегу ручья, в четверти мили от дома. Он находит его без труда, потому что Майкл играет на саксофоне. Музыка льется тихая и скорбная, хотя ее исполнение оставляет желать лучшего. Музыка тоже кажется измотанной и обескровленной.

– Устал играть в войну, старик?

– Что ты имеешь в виду? Почему ты заговорил о войне?

– Ты даже не представляешь, как ты орешь во сне. Никогда еще ты не был так плох, дружище. Почему ты не прекратишь сопротивляться? Я знаю, это покажется странным, даже жутким, но что может быть хуже того, что происходит сейчас?

Возможно, все дело в недосыпании, но Майкл чувствует, что стоит прислушаться к доводам приятеля.

* * *

Майкл кладет на колени спиритическую доску и пытается унять дрожь в руках.

– Будет лучше, если я найду Эндрю? – тихо спрашивает он.

Стрелка прыгает и указывает на слово.

> ДА

– Но как, черт возьми, я буду его искать? Я даже не знаю его фамилии.

Ожившая под его пальцами стрелка выдает по буквам:

> УИТТЕЙКЕР

Он останавливается, переводит дыхание. Здорово, думает он. Теперь наконец у меня есть имя. Реальное имя, возможно принадлежащее реальному человеку. Майклу кажется, что с этой минуты пути назад нет. Жаль, что не удалось прекратить все это раньше.

– Уверен, этих Эндрю Уиттейкеров пруд пруди, – говорит он в попытке найти аргумент для спора. – Как я узнаю, что нашел именно того, кто нужен?

> ОН ЗНАЛ УОЛТЕРА КРОУЛИ

Это имя кажется смутно знакомым. Неужели и его он слышал во сне?

– Ты уверен, что Эндрю до сих пор жив?

> ДА

– А если я найду его, что мне прикажешь с ним делать?

> САМ УЗНАЕШЬ

– Отлично, сам узнаю. Вот это здорово.

Он откладывает доску в сторону, встает и стремительно выходит из комнаты. В животе слабость и пустота, как после тяжелой болезни. Он тут же падает в постель и засыпает на шестнадцать часов, теперь уже мирным сном.

* * *

Майкл просыпается поздним утром, одевается во вчерашнюю одежду и, не приняв душ и не побрившись, покидает дом.

Два с половиной часа он тратит на дорогу в библиотеку Санта-Барбары – ближайшую, где можно найти телефонные справочники каждого штата.

До закрытия библиотеки он успевает составить список, в котором фигурируют двадцать два Эндрю Уиттейкера.

Устроившись на ночлег в своем фургоне, он проваливается в глубокий сон без сновидений, просыпается отдохнувшим и вновь берется за выполнение своего задания.

Он до сих пор не брит, одет в уже позавчерашнюю одежду, и парочка библиотекарш начинает как-то странно коситься на него.

Несмотря на отсутствие помощи, он находит еще шестьдесят два адреса.

## Глава пятая. Мэри Энн

Мэри Энн просыпается в ожидании предвидения. Она еще не знает, что именно ей откроется, но острота чувства ее удивляет.

Пожалуй, ничего подобного она не испытывала с 1942 года.

С тех пор ее ясновидение проявлялось в мелочах. Скажем, если звонил телефон, она могла угадать, кто звонит. Иногда еще до первого звонка. Или когда они смотрят с Эндрю воскресный футбол, она еще до того, как футболист коснется мяча, понимает, что он пропустит передачу, и так оно и выходит.

Не то чтобы ее дар ясновидения с годами померк. Во всяком случае, она не пыталась убедить себя в этом. Просто ей стало казаться, что теперь он действует лишь по пустякам.

Впрочем, так бывает.

В последний раз ясновидение с особой силой проявлялось лишь в отношении Уолтера, и только его. Он не вернется, его убили, ему страшно, он умер.

Теперь, когда Уолтера вот уже сорок лет как не стало, трудно представить, что ее предчувствия вновь связаны с ним. Однако похоже, так оно и есть.

Она поднимается, пытаясь отогнать непрошеные мысли, развеять их, как сон. Ей предстоит работа в саду и по дому. Реальные дела, которые можно увидеть, потрогать, о которых можно поговорить. Ими и нужно заняться в первую очередь.

Все остальное – лишь смутные ощущения.

Что-то должно случиться. Это все, что она знает наверняка.

* * *

Спустя три дня она после работы в саду, зайдя в дом, застает Эндрю за разборкой почты.

Помыв на кухне посуду, она возвращается в гостиную и видит, как Эндрю читает отксерокопированное письмо. Она присаживается на диван, стараясь не проявлять любопытства в надежде на то, что ее терпение будет вознаграждено ответом. Что привлекло внимание Эндрю, чем он встревожен?

Если хорошо знаешь человека, о многом можно догадаться по его жестам. Она замечает, что Эндрю ссутулился, читая письмо. Эта поза говорит о таком его настроении, когда он готов огрызаться по любому поводу. В это время ему лучше не попадаться на глаза.

По прошествии пяти минут, в течение которых он неотрывно смотрел в листок бумаги, она задает прямой вопрос:

– В чем дело, дорогой? Что-то случилось? У нее не было привычки вмешиваться в его дела, какими бы они ни были, и даже намекать на возможность помощи. Впрочем, с тех пор, как он вышел на пенсию, его все больше занимают какие-то пустяки, и зачастую ничтожные проблемы ставят его в тупик. Отчасти ее это беспокоит. С другой стороны, она чувствует, что благодаря этому разрушилась невидимая стена, стоявшая между ними. И не то чтобы они стали играть на равных, но сдвиги к лучшему в этом плане наметились.

– Не знаю. Кто-то спрашивает, знал ли я Уолтера Кроули. Правда, не говорит, зачем ему это надо.

Всякий раз сознание того, что она не ошиблась в своем предвидении, выбивает ее из колеи, хотя уже давно следовало бы воспринимать все как должное.

– Можно я взгляну, дорогой?

Он через плечо, не оборачиваясь, протягивает ей письмо.

> 19 апреля, 1982


> Уважаемый мистер Уиттейкер.

> Я пишу многим Эндрю Уиттейкерам в надежде отыскать нужного мне человека с таким именем.

> Благодарю Вас за то, что нашли время прочитать мое письмо.

> Были ли Вы знакомы с Уолтером Кроули? Может быть, в годы войны? Если это так, прошу Вас, напишите мне.

> Спасибо.

> Искренне ваш, Майкл Стиб.

В третий раз перечитывая письмо, она понимает, что уделила ему гораздо больше времени, чем Эндрю.

Он произносит: «Когда закончишь, просто выброси его».

– Выбросить? Ты не можешь этого сделать, Эндрю. Он же ищет человека, знавшего Уолтера.

– Прекрасно, тогда сама напиши ему.

– Почему ты так поступаешь?

Она не видит его лица, но по опыту знает, каково сейчас его выражение – нахмуренные брови, пустой взгляд.

– Мало ли кого я знал, его это не касается.

– Ты не можешь так говорить, ведь ты даже не знаком с этим человеком.

– Именно поэтому и могу. – Он повышает голос, оборачивается к ней и привстает со стула. Когда-то это могло ее испугать. Но сейчас она вдруг ловит себя на мысли, что или ей показалось, или он действительно с возрастом стал меньше ростом.

– Может быть, это важно. Ты не можешь знать, какое он имеет к этому отношение, пока не выяснишь, почему он об этом спрашивает.

– Именно потому, что я не знаю, зачем ему это надо, я не желаю иметь с ним дела. Если ты хочешь ему написать – пожалуйста, пиши. Отвечай на его вопросы. А меня избавь от всего этого.

Он отправляется на свою вечернюю прогулку, и она замечает, что хромает он сильнее обычного.

> 23 апреля, 1982


> Уважаемый мистер Стиб.

> Мы с мужем очень хорошо знали Уолтера.

> Правда, мой супруг не расположен к тому, чтобы обсуждать это с Вами.

> Может быть, он изменит свое отношение, если Вы подробнее объясните, почему Вас интересует этот вопрос.

> А тем временем я постараюсь сделать все возможное, чтобы переубедить его.

> С искренним уважением,

> миссис Эндрю Уиттейкер.

Мэри Энн складывает тонкий лист почтовой бумаги и заклеивает конверт, аккуратно переписывая адрес мистера Стиба, указанный в его письме.

Она замечает тонкий слой пыли на письменном столе из дубового дерева. Как много пыли собирается в доме. Уборку приходится делать ежедневно. В любой другой день она бы немедленно стерла пыль. Но сегодня ей почему-то радостно оттого, что она отвлеклась от домашних хлопот.

И прекрасно сознавая, что делает, она устремляет взгляд на портрет Уолтера, стоящий на бюро. Он всегда здесь, но сегодня она смотрит на него иначе. С годами этот ритуал стал для нее своего рода тренировкой для ума, борьбой с искушением.

Раньше она смотрела на него по нескольку раз в день, пытаясь заглянуть в родное лицо, а не просто скользнуть по нему взглядом. Потом она стала делать это раз в месяц. А теперь только в особых случаях она позволяет себе пристально вглядываться в фотографию в попытке хотя бы мысленно воскресить изображенного на ней человека.

Бесполезно. Лицо на фотографии слишком хорошо изучено. Хотя, если реже смотреть на портрет, возможно, в нем и удастся увидеть что-то новое.

Иногда Мэри Энн думает, что нужно бы убрать фотографию в ящик комода и как можно реже доставать оттуда – когда очень захочется «пообщаться» с Уолтером.

Но сейчас уже поздно говорить об этом, к тому же она знает, что никогда не смогла бы этого сделать.

## Глава шестая. Уолтер

Если я что и усвоил за двадцать один год своего пребывания на земле в обличье Уолтера, так это то, что любой порядочный мужчина должен испытывать ответные чувства к женщине, которая нежно любит его. По крайней мере благодарность, если на большее он не способен.

Но для Мэри Энн одной благодарности недостаточно. Мне она очень нравилась, но не более того. Я часто прислушивался к скабрезной болтовне однокашников в раздевалке спортзала после очередного забега и мысленно пытался перенести всю эту похоть в свою жизнь. Заведомо проигрышный путь. Нужно либо чувствовать это, либо отойти в сторону.

Я познакомился с Мэри Энн в последний год учебы, в тот день, когда она перешла в нашу школу после переезда из северной части штата Нью-Йорк.

Вот она сидит на открытой трибуне и наблюдает за тем, как мы с Эндрю бежим дистанцию. Другие ребята ее не интересуют. Только я и Эндрю. Поначалу я этого не замечаю, в отличие от других ребят. Они подтрунивают над этим.

Я так понимаю, что она сидит здесь из-за Эндрю, потому что у него масса достоинств, в отличие от меня. Достоинств. Ну, вы знаете. Обычно я изъясняюсь складно, но сейчас мне трудно подыскать правильные слова, чтобы вам было понятно, что я имею в виду. Даже не знаю, какое слово подобрать. Ну, скажем, он четко знает, что он собой представляет. Он ведет себя так, будто не ведает страха, будто ему все по плечу.

Он, в свою очередь, считает, что она здесь из-за меня, потому что я, как он говорит, симпатичнее. Меня это удивляет. Я не помню, чтобы когда-нибудь считал себя красавцем. И даже начинаю поглядывать в зеркало, чтобы удостовериться в собственной привлекательности.

Вот Мэри Энн – другое дело, есть на что посмотреть. От природы огненно-рыжие волосы, будто пронизанные солнечными лучами, и кожа, словно из фарфора.

«Какая красивая девчонка», – проносится у меня в голове. Но это не более чем мимолетная мысль, наблюдение. Я никогда не мог понять, как можно завестись от подобных мыслей. Другим ребятам это удается без труда. Они как будто родились с этим. Что же до меня – не знаю. Не уверен насчет себя.

После долгих колебаний я спрашиваю, как ей нравится Оушн-сити. Она говорит, что теперь, после того как к ней впервые обратились по-дружески, он ей нравится гораздо больше.

Вроде бы ерунда, не так ли? Но на самом деле словно замкнулась электрическая цепь. Дальнейшее предопределено и неизбежно.

После этого наши отношения развиваются по известному сценарию. Я не имею ничего против, поскольку так оно, наверное, и должно быть. Во всяком случае, мое воображение подсказывает именно такой вариант развития событий.

Она почти нее свободное время крутится возле меня, ребята начинают подкалывать, задавать провокационные вопросы. Они говорят, что я счастливчик, отхватил классную девчонку, советуют держать ее крепко, что я и делаю. Когда мы вместе проводим время, я вижу по их физиономиям, что они хотят от меня услышать. Так что я сочиняю полным ходом. Стараюсь, чтобы все выглядело правдоподобно. Другие парни тоже много говорят о своих девчонках, но откуда мне знать, нормально ли это?

Иногда я ловлю на себе ее изучающий взгляд и задаюсь вопросом, можно ли научиться читать по глазам или с этим нужно родиться.

И поверьте, есть чему удивляться. Начиная с последнего года учебы в старшей школе и до моей отправки на войну. Мы три года были рядом друг с другом, и она все время ждала, когда же что-то изменится в наших отношениях. Ждала и надеялась. Подразумевалось, что перед отъездом на сборы я должен сделать предложение. Это в порядке вещей, ты сам это чувствуешь. Но ни на свиданиях, ни во время долгих вечерних прогулок я так и не решаюсь сказать самого главного.

Не знаю, чем бы все закончилось, если бы за три дня до моей отправки она не взяла инициативу в свои руки.

Поскольку мы с Эндрю записались добровольцами, нам разрешили служить вместе. Собственно, на это мы и надеялись. Черта с два я бы отправился на войну без него.

Итак, буквально накануне нашей отправки я приглашаю ее на последнее свидание – то самое, которое должно запомниться надолго. Беру напрокат отцовский «форд», надеваю костюм и галстук, и мы отправляемся на танцы. Именно это посоветовал мне отец. Он сказал, что мое отсутствие может затянуться, и девушке предстоит долгое и трудное ожидание. Он даже не представлял себе, каким долгим оно окажется.

Но все это потом, а сейчас я гуляю по пляжу со своей девушкой. Идем не спеша под ручку. После танцев мы возвращаемся к отцовской машине. Какое-то шестое чувство подсказывает, что этот вечер должен стать особенным. Я думаю, это и стало причиной случившегося. Ощущение, будто предстоит что-то гораздо более значительное и важное в сравнении с тем, что было раньше.

Идею поехать в парк подала Мэри Энн. Добираться туда довольно долго, но если ей так хочется… Ну, вы понимаете. Это как заветное желание девушки, провожающей парня на войну. Отказать в этом случае невозможно.

Наконец мы в парке, целуемся страстно, как никогда прежде не целовались, и это совсем другое. Она сама расстегивает на мне рубашку, мне приятно чувствовать ее руку на своей груди.

Потом она говорит: «Давай переберемся на заднее сиденье».

Я не совсем уверен в том, что стоит это делать.

Поэтому отвечаю: «Послушай, Мэри Энн, я не думаю, что это правильно».

Кажется, она немного обижена и разочарована. Ей хочется знать, почему нет.

Я говорю: «Мне кажется, я не тот парень, который просит девушку сделать это».

«А ты и не просишь, – говорит она, – это я прошу. Я знаю, что делаю, я уже большая девочка. И могу сама принимать решения».

Я возражаю ей: «Иногда о сделанном сгоряча впоследствии придется горько пожалеть».

Я ненавижу себя за эти слова, мне кажется что я случайно позаимствовал их у своего отца.

Она долго убеждает меня в том, что никогда не станет жалеть о том, что сейчас произойдет между нами.

На что я отвечаю: «Послушай. Конечно, говорить об этом не принято, но что, если я не вернусь? Тогда, выйдя замуж за другого, ты пожалеешь о том, что сделала сегодня».

В последнее время я слишком часто говорю об этом. Со всеми, кого знаю. Ну, о том, что могу не вернуться. Это путает всех, хотя внешне все спокойны. Но мне достаются укоризненные взгляды. Которые мне совершенно не понятны, потому что ведь все мы знаем, что всякое может случиться. Так почему же не сказать об этом вслух? Мэри Энн другая. Сейчас как раз такой момент, когда я понимаю, что она совсем другая. Что в ней я могу найти то, чего нет ни в ком другом.

Она смело смотрит правде в глаза.

И говорит: «Ты знаешь, я думаю, во многом и по этой причине нам нужно сделать это. Что будет, если ты не вернешься? Тогда не случится ничего из того, о чем ты сказал, – женитьбы на другом и сожаления о сегодняшнем».

Ее логика обезоруживает, возразить мне нечего.

Она перебирается на заднее сиденье, и я опять говорю: «Знаешь, я все-таки не совсем…», но прежде чем я успеваю произнести слово «уверен», она хватает меня за галстук и тащит к себе. Ну, не в буквальном смысле, но тянет она сильно, так, что, похоже, в моих интересах последовать за галстуком.

Даже сейчас, на заднем сиденье, я все еще не уверен в том, что мы поступаем правильно, но она вдруг начинает трогать меня так, как никогда раньше, и уже очень скоро я забываю о своих сомнениях.

Вы сами знаете, как это происходит.

Через минуту все кончено – хорошо ли, плохо ли.

Я точно знаю, что она должна быть разочарована, но она это отрицает, и поскольку я в самом деле не представляю, в какой степени это может нравиться девчонкам, не могу быть уверенным в том, что она лукавит. Но по правде говоря, чувствую я себя как-то неловко. Признаюсь, это не самый лучший момент в моей жизни.

Ей хочется свернуться калачиком и прижаться ко мне. У меня же ощущается какая-то пустота в животе, и мне хочется домой.

Я хочу включить свет в салоне, чтобы посмотреть, не оставили ли мы пятен на обивке сиденья. Это все, что мне приходит в голову. Но она поглощена любовью, и я не могу так поступить с ней. Поэтому я обнимаю ее, мысленно прокручивая в голове, сколько времени проходит, прежде чем пятно въедается намертво.

Потом я везу ее домой. Как пожелать спокойной ночи в подобной ситуации? Вы должны поцеловать свою девушку так, чтобы этот поцелуй длился всю войну. Если вам суждено вернуться. Или целую вечность, если вернуться не судьба. И все то время, пока вы пытаетесь изобразить этот прощальный поцелуй, невольно думаете о злосчастном пятне в салоне автомобиля. Это так, к слову.

Я стараюсь изо всех сил.

В ту ночь я, вооружившись фонариком и пятновыводителем, пытаюсь отдраить обивку сиденья. Ничего не получается. В надежде на то, что, высохнув, пятно будет не так заметно, я ухожу спать.

Перед сном я молюсь: «Прошу, Господи, сделай так, чтобы он ничего не заметил. Однажды я уже брал автомобиль для поездки в Атлантик-сити и вернул его с вмятиной. А теперь это. Если же он вдруг заметит пятно, пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы он подумал, будто это след от еды или нечто подобное».

Это на редкость тупая молитва, и я даже представляю, как Господь смеется надо мной, поскольку никто не осмелился бы сесть с едой в отцовский «форд». Даже Всевышний.

Но я все равно продолжаю молиться и клянусь Господу, что, если он выполнит мою просьбу, я больше никогда и ни о чем Его не попрошу. Впрочем, все так говорят, а потом все равно обращаются к Богу снова и снова. Если уж я это заметил, то Господу это и подавно известно. Но как бы то ни было, в тот раз я молился искренне.

До меня вдруг доходит, что Мэри Энн может забеременеть, поэтому я дополняю свою молитву новой небольшой просьбой: «Не дай ему заметить пятно, не дай Мэри Энн забеременеть».

Вот и все, что имеет для меня значение в этом мире. Никогда и ни о чем я больше не попрошу Господа.

Он не отвечает мне мгновенным отказом, хотя, несомненно, знает все наперед.

Мне приходит в голову мысль о том, что я мог бы припасти пару молитв на потом, все-таки ухожу на войну и все такое, но прямо сейчас я не могу себе представить ничего более страшного, чем случившееся и его последствия.

Я взял у отца в долг сорок пять долларов, чтобы купить Мэри Энн красивое кольцо, не дешевку. Она могла бы похвастаться им перед подругами, чтобы все знали, чей это подарок И убедились, что Мэри Энн сделала достойный выбор.

Я обещаю отцу выплачивать долг из своего денежного довольствия, которое составит двадцать один доллар в месяц. Он будет четко следить за выплатой долга. Даже если я погибну где-нибудь за семью морями, он найдет способ вернуть ссуженные деньги. Таков его твердый принцип. Я отдаю ей кольцо на станции. Просто открываю маленькую коробочку и даю ей взглянуть, а она начинает рыдать, уткнувшись мне в плечо и что-то неразборчиво говорит сквозь слезы.

Она протягивает руку, и я надеваю ей кольцо на палец. Она полностью мне доверяется, я вижу это по ее глазам.

В такой момент не стоит попусту тратить слова, о чем-то спрашивать. Уместным, наверное, был бы лишь один вопрос: «Ты порядочный мужик или нет?» Самое время для честного ответа. Потом я оказываюсь в объятиях матери Эндрю. Она намертво вцепляется в рукава моей куртки, обнимает и целует меня.

– Будьте умницами, мальчики, будьте умницами, а ты, Уолтер, присматривай за Эндрю. Ты ведь будешь присматривать за ним, да? – спрашивает она.

Такого потока слов я еще ни разу не слышал от матери Эндрю. Обычно она на редкость стеснительна. Назвать ее тихоней – значит недооценить степень ее робости.

Я не говорю, что буду присматривать за ее сыном. Не говорю и обратного. Я просто стою с идиотским выражением лица, затем взглядом прошу Эндрю помочь мне, и он подходит и забирает мать.

И вот уже мой отец хлопает меня по спине, уверяя, что мы стоим на пороге самого увлекательного приключения в жизни. Это время мы никогда не забудем. Мы почувствуем, что такое жизнь. Мы ощутим себя мужчинами. Мы узнаем, в чем наша цель.

Я очень люблю отца, но в этот момент мне хочется, чтобы он заткнулся. Мне хочется сказать ему, что легко так говорить, когда служишь в армии в мирное время.

Я смотрю поверх его плеча на мать. Могу сказать, что она не слишком уверена в правоте отца. Но она никогда не станет ему возражать.

Потом кондуктор объявляет посадку, и мы забираемся в вагон.

Я смотрю на Мэри Энн через окно. Моя невеста. Я знаю, что поступил правильно. С точки зрения того, чему меня учили, я все сделал правильно.

Она шевелит губами, произнося: «Я люблю тебя». Мои губы посылают ей такой же ответ. Но все равно она произносит эти слова иначе.

Потом я смотрю на мать, она плачет.

Перевожу взгляд на отца, который сотрясает воздух кулаком, что означает: «Задай им перцу мальчик. Положи этих япошек во славу Господа и страны».

Я смотрю на своих младших брата и сестру – они так и не произнесли ни слова. Поди знай, что у человека на уме, если он молчит. Бедный Робби. Он в самом деле не знает, как выразить то, что на душе. В этом он похож на меня, только еще хуже. Кейти обычно выкладывает все, что ей приходит в голову, всерьез ее никто не воспринимает. Да и вообще, никакого внимания на нее не обращают. Так что неизвестно, что хуже: когда от вас не ожидают проявления чувств или когда на них не обращают никакого внимания.

Честно говоря, мы и сами не знаем, чего хотим друг от друга. Неудивительно, что между нами происходят войны.

Как только поезд трогается, я смотрю на мать Эндрю, и до меня вдруг доходит.

Мне – присматривать за Эндрю?

Я-то думал, что это Эндрю будет присматривать за мной.

Этот поход на войну был его идеей, и к тому же у меня в запасе не осталось ни одной молитвы.

## Глава седьмая. Майкл

Он комкает уже третье письмо, адресованное миссис Уиттейкер, и точным броском отправляет его в мусорную корзину. Предыдущие два письма, не долетевшие до корзины, валяются у плинтуса.

Он даже не представлял, как это будет тяжело. Пожалуй, похлеще любого домашнего задания и так же непостижимо, как дифференциальное уравнение. Возмущение собственным бессилием становится почти осязаемым, он чувствует, как от него набухают желваки.

Он хотел было написать, что является старинным приятелем Уолтера со времен войны, но потом понял, что это рискованно. Эндрю может знать всех армейских дружков Уолтера.

Потом он пытался объяснить, что приходится Уолтеру просто приятелем, не уточняя обстоятельств знакомства. Но понял, что чем больше вопросов последует от Эндрю и миссис Уиттейкер, тем быстрее его разоблачат. А уж если они будут настаивать на встрече, тогда ему точно конец. Он на целых сорок лет моложе.

В третьей версии он предстает как автор книги о Второй мировой войне, но никак не может объяснить, почему среди персонажей оказался Уолтер, в то время как живы тысячи ветеранов у которых можно взять интервью.

Нет, это никуда не годится.

Он не может объяснить то, чего не понимает сам.

Он чувствует себя обманутым этим Уолтером, кем бы он ни был, его духом, явившимся на спиритическом сеансе, потому что Уолтер обещал, что, как только он найдет Эндрю, ему станет ясно, что делать.

А это неправда.

Не сомневаясь в праве на это, он шарит в шкафу у Денниса в поисках спиритической доски. Он пристраивает ее на коленях, устанавливает стрелку и, слегка касаясь ее пальцами, высказывает накопившееся недовольство.

Ему кажется необычным спокойствие, которое он испытывает при общении с доской, что бы она ни говорила. Где-то в подсознании зреет ощущение, что он перестал ее бояться.

– Хорошо, – говорит он, обращаясь к доске. – Я нашел его, а ты оказался не прав. Я совсем не знаю, что делать. Он не станет со мной разговаривать, пока я не объясню, зачем мне нужно встретиться с ним. Я не могу сказать ему правду. И что, черт возьми, мне теперь делать? Я ведь обещал только найти его.

Тишина. На доске никакого движения. Может быть, ему не стоило так кипятиться.

– Я сделал то, что ты хотел. Я нашел его.

Наконец стрелка трогается с места. И скользит к слову «НЕТ».

– Нет? Что ты хочешь этим сказать? Его жена говорит, что знает тебя. Ты считаешь, что я нашел не того парня?

> НЕТ

– Тогда, выходит, я нашел его.

> НЕТ

Может, доску заело? Вне себя он хватает конверт и размахивает им перед доской, как будто у нее есть глаза, но тут же ему становится стыдно за этот жест.

– Хорошо, слушай. Эндрю Ф. Уиттейкер, Шестьдесят восьмая улица, дом 342, Альбукерке, Нью-Мексико. Я нашел его.

Впервые за время сеанса стрелка начинает складывать из букв слова.

> ЭТО ЕГО АДРЕС

– Я знаю, что это его адрес, черт побери именно это я и пытаюсь тебе сказать. Я знал, что это его адрес, когда зачитывал его тебе.

Деннис слышит его крик, заглядывает в комнату и удивленно смотрит на него.

– Возможно, если бы ты не был так агрессивно настроен по отношению к спиритизму, тебе бы не было так тяжело сейчас.

Майкл делает ему знак, чтобы тот ушел, закрывает глаза и старается выровнять дыхание. И пока он себя успокаивает, до него доходит смысл того, что пытается сказать ему доска.

– Ладно, я понял. Ты хочешь сказать, что я нашел его адрес, на не его самого.

> ДА

– О черт. – Наконец ему становится понятен очевидный и неизбежный план действий. – Ты имеешь в виду, что я должен поехать туда и найти его? Лично его?

После паузы стрелка методично выдает по буквам:

> Я БЫЛ БЫ ПРИЗНАТЕЛЕН.

Майкл вздыхает.

– По крайней мере, ты вежливый дух. Послушай, мне нужно все это обдумать. Мне уже дали понять, что Эндрю не желает со мной разговаривать. Представь, что я проделаю весь этот путь и встречусь с ним лицом к лицу. И что потом?

> ТЫ УЗНАЕШЬ

– Отлично, – произносит он. – Просто отлично.

Он возвращает доску в шкаф Денниса.

* * *

По дороге в город Майкл покупает дешевую карту улиц Альбукерке. Ему жарко, он устал и раздражен оттого, что приходится каждые пятьдесят миль останавливаться, чтобы долить жидкости в протекающий радиатор. К тому же он явно недоспал. Это и чувствуется, и, как ему кажется, бросается в глаза.

В его фургоне нет кондиционера.

Он и сам не знает, зачем ввязывается в эту историю.

Он паркует автомобиль перед домом, отмечая про себя, что тот практически ничем не отличается от соседних, чего, собственно, и стоило ожидать.

Дом выкрашен в традиционный для юго-востока темно-рыжий цвет, рядом гараж на две машины в форме вигвама. Все очень скромно, но стильно. Похоже, в доме живут люди со вкусом, которые не ограничиваются только стрижкой газона.

Майкл никогда до конца не понимал людей, небезразличных к окружающей обстановке.

Он делает глубокий вдох и направляется к дому. Стучит в дверь.

Его опять беспокоят сомнения, усиливающие состояние тревоги. Может, следовало заготовить какие-то слова приветствия? Боже, сейчас кто-то откроет дверь, а ему абсолютно нечего сказать. Уолтер говорил, что он сам все узнает. Но на фоне приближающихся шагов это слабое утешение.

Дверь открывает Эндрю.

И буквально за какие-то доли секунды до этого Майклу приходит на ум первое, что он должен сказать. Здравствуйте. Вы мистер Уиттейкер? Хотя и банально, но вполне годится для вступления.

Он не произносит этого.

Потому что сразу, как только открывается дверь, он знает, что перед ним Эндрю.

Он его узнает.

О, он выглядит другим, на сорок лет старше, но все равно узнаваем. У него все тот же длинный прямой нос, который так и напрашивается на прозвище. Взгляд по-прежнему острый и проницательный, хотя глаза, пожалуй, слишком близко посажены. У него хорошая осанка, плечи развернуты во всю ширь.

А волосы совсем седые. Но все равно это Эндрю.

И поскольку Майкл никогда прежде не видел Эндрю, осознание происходящего полностью его обескураживает, если, конечно, считать, что кураж у него был.

Он стоит, уставившись на Эндрю.

Эндрю произносит: «Да? Чем могу помочь, молодой человек?»

Майкла удивляет, что Эндрю не узнает его.

Он смотрит от волнения в глубь дома, замечает Мэри Энн, и у него перехватывает дыхание. Сознание затуманивается, словно во сне. Он чувствует, что, если сейчас не выдавит из себя хотя бы слово, ему уже не удастся проснуться.

– Мэри Энн? Какого черта ты здесь делаешь? – Эти слова срываются с языка, прежде чем он успевает о чем-либо подумать.

Эндрю оборачивается, смотрит на жену, потом опять переводит взгляд на Майкла.

– Вы что, знакомы?

Но Мэри Энн лишь удивленно таращит глаза.

– Кто-нибудь объяснит мне наконец, что здесь происходит? – повышает голос Эндрю.

Майкл отворачивается от Мэри Энн и пристально смотрит прямо в глаза Эндрю.

– Это твоя жена? – спрашивает он.

– Да. А кто ты такой, черт возьми?

– Не могу поверить, что ты это сделал, Эндрю. Ты женился на моей девушке.

– Что?

– Я доверял тебе.

– Кто ты такой? – орет Эндрю. – О чем ты говоришь?

Этот вопрос вырывает Майкла из состояния, в котором он только что пребывал, сам того не сознавая, и тоже повергает его в изумление.

– Я… меня зовут Майкл Стиб. Я… просто забыл, что говорил минуту назад. Я даже не понимаю, что со мной.

Он хочет продолжить, объяснить, что вообще-то ему не свойственно безрассудство, но понимает, что усложнит все еще больше. Внезапно до него доходит, что он все-таки нашел Эндрю, встретился с ним лично, а это значит, что его миссия окончена. Слава богу. Уолтер говорил, что от него требуется только это, и, черт возьми, он выполнил обещание.

– Я, пожалуй, пойду, – произносит он.

Шурша резиной по асфальту Шестьдесят восьмой улицы, он видит в зеркале заднего вида Эндрю, который стоит на вылизанной лужайке перед своим домом и смотрит ему вслед.

* * *

Ему предстоит восемнадцатичасовая дорога домой, так что времени достаточно, чтобы все обдумать, но, похоже, мозги не готовы к такой работе. Как только он начинает осмысливать происшедшее, в голове происходит короткое замыкание – как у младенца, пытающегося освоить квантовую физику.

Вот почему он не сопротивляется, когда мысли отправляются в прошлое, которого у него никогда не было.

Он вспоминает, что прежде у Мэри Энн были рыжие волосы, а не седые, как сейчас, а еще он помнит корсаж, который она надела к студенческому балу. Он помнит и то, что она любила лимонный пирог, который часто пекла мать Уолтера, хотя никто не любил этот пирог больше, чем сам Уолтер, и еще она была единственная девушка, которая позволяла собаке Никки подпрыгивать и лизать ей лицо.

А ему самому есть ли что вспомнить? – задается он вопросом. Был ли у него студенческий бал? Была ли у него в школе девушка? Почему он больше скучает по прошлому Уолтера?

Он может предположить только то, что воспоминания Уолтера каким-то образом связаны с его собственными, и именно это объясняет тот унизительный инцидент на пороге дома Эндрю, но сейчас он слишком измотан морально, чтобы мучить себя новыми вопросами и искать на них ответы. Он знает, что для понимания происходящего, если такое вообще возможно, логика не применима.

Он решает переночевать в своем фургоне.

Во сне он видит себя на берегу родного ручья играющим на саксофоне, к нему подходит Уолтер и тихо садится рядом.

Это высокий широкоплечий молодой человек примерно того же возраста, что и Майкл. Темные волосы, темные глаза, легкой щетиной пробивается темная борода.

У него подбородок с ямочкой, как у Кэри Гранта. Военная форма местами порвана.

Майклу кажется, будто он его знает. Или хотел бы знать, если этого еще не произошло. Он из тех, с кем можно познакомиться на автобусной остановке или за стойкой бара и тут же завести разговор, поскольку Уолтер располагает к общению.

У него очень темные карие глаза, почти черные. Они многое повидали, эти глаза.

Майкл прерывает игру на саксофоне и жмет руку Уолтеру. Рука у него теплая и крепкая.

Майкл говорит:

– Я все испортил.

– Нет, – отвечает Уолтер, – ты отлично справился.

– Вышла какая-то путаница. Ты говорил, мне будет понятно, что делать.

– Ты все сделал правильно.

– Ты хочешь сказать, что больше от меня ничего не требовалось?

– Абсолютно ничего.

– Так что теперь все в порядке?

– Будет в порядке.

Удовлетворенный беседой, Майкл вновь берется за саксофон, звучит мягкая и печальная мелодия.

Уолтеру, похоже, нравится сидеть и слушать. Потом он ложится на землю, подложив руки под голову, и устремляет взгляд в облака.

Музыка звучит красиво, как никогда прежде.

## Глава восьмая. Уолтер

Я вовсе не собираюсь оправдывать Эндрю и просить прощения за его поведение. Я лишь хочу рассказать вам, каким он был в дни нашей дружбы.

Конечно, в чем-то он, сегодняшний, такой же, каким был прежде. Вам просто нужно узнать его.

Скажем, по тому эпизоду в госпитале. Где я сейчас нахожусь. После эпизода с пулей-убийцей. Да, я понимаю, что сбиваю вас с толку, но, видит Бог, я этого не хочу. Так вот, это не имеет никакого отношения к тому случаю, когда мне снесло полбашки. Все случилось за несколько недель до того, как мне окончательно изменила удача. Я не люблю вспоминать то время, поэтому опущу самые страшные подробности.

Он навестил меня в первый же день. Во всяком случае, в первый день, когда я пришел в себя.

Я подавлен. Это результат ранения, но он еще не знает об этом, как, впрочем, и вы. Депрессию усугубило и то, каким я увидел свое тело сегодня утром, когда меня переодевали. Первые впечатления после случившегося. Первое по-настоящему серьезное ранение.

Зрелище не для слабонервных.

Такое впечатление, будто ваше тело собрано заново – гладкое и ровное, каким оно и должно быть. Хотя вы об этом никогда и не задумывались.

Первое, что я говорю, завидев его на пороге больничной палаты:

– Эндрю! Господи. Я думал, ты погиб.

Я словно вижу перед собой привидение.

Он отвечает: «А черт, меня убить невозможно». Потом мы молчим, не зная, что сказать друг другу.

Странная штука – мы ведь с ним старые друзья, а часто бывает так, что нам не о чем поговорить. Затем он, видимо что-то вспомнив, спрашивает:

– Так ты все-таки завалил того парня?

– Какого парня?

– Ну, за которым погнался.

В этом весь Эндрю. Я ведь никогда не говорил ему, что погнался за парнем. Он сам нарисовал для себя картину происшедшего.

Что до меня, так мне всегда приходилось подпевать его небылицам.

Поэтому я говорю:

– Ну, двоих я подстрелил у входа в пещеру, а потом, как видишь, мне самому надрали задницу.

Он смеется, позволяя моей шутке стать концовкой рассказа.

– Что ж, двоих – это хорошо. Отличная работа.

Меня так и подмывает попросить его заткнуться, но я сдерживаюсь.

Видите ли, еще одна причина моего угнетенного состояния – воспоминание о том, как я уложил двух япошек выстрелами в спину. Мне самому удивительно, что на меня это так подействовало, учитывая, для чего мы здесь находимся.

Я впервые в жизни убивал. Это не должно было иметь значения, ведь я убивал врага, и тем не менее мысль об этом не дает мне покоя. Разве японские матери не плачут, когда их сыновья не приходят с войны? Об этом как-то не думаешь поначалу, но потом приходится. Никто ведь не готовит тебя к таким моральным испытаниям. Да и как возможно подготовить? Хотел бы я знать.

Я никогда, никогда не поделюсь с ним этим. Тем более что он и сам не знает, что с этим делать. Лучше выбросить все из головы.

Как бы то ни было, он не позволит мне унывать. Эндрю считает своим долгом морально поддержать меня.

Он выкладывает передо мной стопки писем из дома. Наверняка это его заслуга.

Мой брат Робби рассказывает о своей бейсбольной команде, о том, как он отразил двойной удар. Раньше ему это никогда не удавалось, хотя мы упорно тренировались. Я безумно люблю этого малыша, но, признаться, он не рожден спортсменом. Может, на этот раз ему повезло. А может, врет без зазрения совести.

Мать пишет о моих знакомых ребятах из Оушен-сити и его окрестностей, которые тоже ушли на войну и пока что живы и здоровы. Это якобы лишнее доказательство того, что у нас с ними общая судьба. Как будто плохое может произойти с кем угодно, только не с выходцами из Нью-Джерси. Только с теми, кого мы не знаем.

Отец на семи страницах рассказывает о магазине скобяных изделий. Можете себе представить? Чтобы такой сюжет был достоин семистраничного рассказа? Во всяком случае, мне это совсем не интересно.

К тому же не хочется надолго отвлекаться от главной темы своего повествования.

Кейти прислала мне целую страницу с маленькими наклейками. Изрисованную сердечками и прочей ерундой. Она, как всегда, немногословна, удивительно, как ее вообще уговорили на это. Не всякий умеет писать письма.

Взять хотя бы меня.

Как сговорившись, все постарались быть веселыми, из каждой строчки так и брызжет оптимизмом. Кажется, без внимания не оставлен ни один пустяк домашней жизни.

Очень скоро мне уже невмоготу читать их. Не знаю почему, но от писем на душе еще хуже.

Эндрю приходит каждый день и вываливает мне на кровать новую порцию писем. Я складываю их на пол.

Он говорит: «Ну ты даешь. Даже не собираешься читать их?»

Я отвечаю: «Потом, когда ты уйдешь».

Звучит так, будто я дорожу каждой минутой нашего общения, и для него этого достаточно. Впрочем, он бы все равно не принял никакого другого объяснения.

Это пример того, каков он, Эндрю, есть на самом деле.

Потом, когда письма уже опостылели, он приносит журнал. Судя по обложке, это «Старз энд Страйпс». Но это только обложка. А внутри продукция совсем иного сорта, сильно отличающаяся от содержания благопристойного издания.

Я перелистываю страницы, старательно округляя глаза, потому что знаю, что такая реакция его порадует.

Говорят, он отдал целый блок сигарет за эту штуку. Между прочим, почти состояние.

Журнал я прячу под подушкой.

Хотя сексуальные позывы мне не чужды, не стоит забывать, что не так давно меня собрали буквально по кусочкам. Слава богу, нужные атрибуты не пострадали. Впрочем, от просмотра скабрезных картинок меня удерживает не только опасение за свое здоровье.

Если кто-нибудь из медперсонала найдет этот чертов журнал, я его больше не увижу. Я могу, конечно, просто отдать его врачам, но это также будет нечестно по отношению к Эндрю, ведь это его подарок от всей души.

Так что я держу его под подушкой и, когда приходят менять белье, передаю его Билли Рею, мальчишке из Техаса, который лежит возле двери, и тот прячет его у себя под подушкой. Потом, когда доходит очередь до его постели, он возвращает его мне.

В благодарность я даю ему смотреть журнал по ночам, так что хоть кому-то от него польза.

Самое ужасное, что мне приходится обманывать Эндрю, позволяя ему думать, будто эти штуки заводят меня. А на самом деле мне сейчас совершенно плевать и на жизнь, и на его заботу. Забавно, но мне удается водить его за нос.

Эндрю так устроен, что ему обязательно нужно навести во всем порядок. Если что-то не клеится, он не успокоится, пока не решит проблему. Так что мне необходимо убедить его в том, что и я в порядке.

Иногда я спрашиваю себя, зачем я все это делаю для него.

Нет, не так. Его я люблю, а потому многое делаю ради него. Меня лишь удивляет, почему я к себе отношусь не так трепетно.

Я вовсе не пытаюсь идеализировать Эндрю. Как не пытаюсь оправдать свое поведение в госпитале. Это было бы заблуждением.

Но я и не считаю его виноватым в чем бы то ни было.

Это все равно что свистеть на кладбище.

За время войны он совершил много чудачеств, и я надеюсь, он не утратил боевого задора. Бедный Эндрю, он понятия не имеет, откуда будет нанесен удар. Мне даже жаль его.

Он, конечно, большой тупица, но ведь он мой лучший друг.

Отныне ему предстоит сражаться на новой территории, где не на кого опереться и где нет явного врага.

## Глава девятая. Майкл

Проснувшись, Майкл выкуривает сигарету, не вылезая из постели. В доме тепло, и он в одних трусах направляется к умывальнику, чтобы почистить зубы.

Он слышит шум машины за окном, шины мягко шуршат по гравию, видимо, Деннис собрался в город. Нужно успеть перехватить его, пока он не уехал – наверняка он в спешке не захватил список покупок.

Майкл сбегает по ступенькам недостроенной, без перил, лестницы и распахивает дверь, готовый выскочить на крыльцо. И едва не сбивает с ног Мэри Энн.

Ее рука уже занесена над дверной ручкой. На Мэри Энн голубой хлопковый костюм, нейлоновые чулки, серебристые волосы тщательно уложены в прическу, будто она только что из парикмахерской. Ее облик резко контрастирует с окружающими декорациями, которыми служат голая земля, старый трактор, побитый автомобиль. Дом, который когда-нибудь будет достроен.

В ее глазах странным образом сочетаются страх и надежда. На мгновение Майклу приходит мысль о том, что, наверное, такой же взгляд был и у него тогда, на пороге их дома в Альбукерке, когда он втайне надеялся на то, что ему не станут задавать вопросов. Теперь его очередь не задавать вопросов.

Он пытается заговорить, забывая о том, что рот полон зубной пасты. Отступая на два шага назад, он жестом приглашает ее войти. Потом бежит по лестнице наверх и натягивает джинсы.

Он спускается вниз, успев сполоснуть рот, и ловит себя на том, что испытывает необъяснимое смущение. Сердце бешено колотится в груди, хотя он и пытается угомонить его.

Мэри Энн произносит: «Здравствуйте, мистер Стиб. Извините, что я не вовремя».

– Майкл, – поправляет он.

– Майкл.

Они молча смотрят друг на друга, Майкл выглядит очень растерянным.

– Я знаю, что должен Вам кое-что сказать, Мэри Энн. Но, черт возьми, если бы я знал, что именно.

Она пытается улыбнуться, но видно, насколько ей это трудно.

– Зная, что Вас интересует Уолтер, – говорит она, – я прихватила с собой кое-что, чтобы Вы могли взглянуть. Думаю, эти вещи могут что-то значить для Вас.

– Вы проделали такой путь из-за меня, – говорит он, забывая поинтересоваться, что за вещицы она привезла. Он вдруг понимает, что разговаривает с ней, как с возлюбленной, и такая странность совершенно не удивляет его, как будто иной тон и не возможен. – Вы ведь не сказали об этом Эндрю, я угадал?

– О нет. Я не могла этого сделать. Он был так расстроен вашим визитом. Я сказала ему, что поеду навестить сестру в Сан-Франциско. Мне придется заехать к ней на обратном пути, чтобы уж не выглядеть полной лгуньей.

Она открывает сумочку и достает вставленную в рамку фотографию Уолтера в военной форме. Майкл сразу же узнает в нем того молодого человека, который приходил к нему во сне на берег ручья и чье присутствие так вдохновило его игру на саксофоне.

Рамка серебряная – возможно, из настоящего серебра, и выглядит как новая. У Майкла не так уж много серебра, но он догадывается, что такого блеска металла можно добиться лишь частой полировкой, раз в несколько дней как минимум. Он старается понять, о чем это говорит.

Дрожащим голосом он спрашивает:

– Это настоящее, правда?

Она не отвечает.

Беря фотографию, он видит кольцо у нее на правой руке. Камень в тяжелой оправе из белого золота придает ему старомодный вид. Он удерживает ее руку в своей, разглядывая кольцо.

И слышит себя, с нежностью в голосе говорящего:

– Я думал, ты снимешь его и спрячешь в комод.

– Спасибо, – говорит она. – Теперь я понимаю, что не зря проделала весь этот путь. И запомни: я никогда, никогда не сниму его.

Он испытывает неловкость и смущение оттого, что стоит так близко к ней, полуодетый, держа ее за руку. Наконец он отпускает ее и пятится назад. Но ее глаза продолжают внимательно следить за ним.

– Прошу прощения, что не могу предложить Вам достойного угощения, – произносит он. – В доме еще нет электричества. Условия, прямо скажем, походные. Но мы могли бы поехать в город и позавтракать. Еще раз прошу меня извинить.

– Пожалуйста, не извиняйся.

– Почему ты вышла за него замуж?

Майкл поражен тем, что произносит эти слова. У него вдруг возникает ощущение, будто он наблюдает события в ретроспективе, переходя от настоящего к прошлому. Как если бы, глядя на незнакомый стул, появившийся в доме, он твердо знал, что этот стул находится здесь вот уже много лет. Разве что вариант со стулом был бы более предпочтительным.

Она хочет что-то сказать, но он опережает ее.

– Нет, это глупый вопрос. Даже не отвечайте на него. Уолтер погиб. Почему же Вам нельзя было выйти замуж? Извините.

Он направляется к кухне, как будто собирается заняться завтраком, но готовить явно не из чего. Ему просто нужно занять себя чем-нибудь, отвлечься. Стоять на месте уже невмоготу.

Мэри Энн не нашлась с ответом.

– У меня просто вырвалось это. Простите.

– Я все понимаю.

– Так что еще Вы привезли показать мне? Вы ведь сказали, что у Вас есть кое-что еще.

Он приглашает ее присесть на матрац, который служит ему диваном, и она садится, аккуратно одергивая юбку. Майклу совестно за то, что он усадил ее здесь. Матрац не совсем чистый. Как впрочем, и все в этом доме. Обстановка явно не для нее. Ему следовало бы предложить ей кое-что получше.

Она достает еще одну фотографию, на этот раз маленькую и с загнутым уголком, и протягивает ему.

– О Боже. Четыре мушкетера.

Уолтер, Эндрю, Бобби и Джей. В первый день после высадки на тот вонючий остров. В памяти опять оживают сцены из прошлого. Он кладет фото на матрац. Может быть, потом он и будет рассматривать его часами, но сейчас нужно отложить его в сторону.

– Я даже не представляю, что все это значит, Мэри Энн. А Вы?

Он позволяет себе взглянуть на нее. Он знает, что все это время она изучала его.

– Знаю ли я? Могу ли объяснить?

Вновь воцаряется молчание.

Она опускает руку в сумку и на этот раз достает маленькую плоскую коробку. Он чувствует, как у него внутри все сжимается. Он не знает почему, но ему не хочется дотрагиваться до коробочки. Она кладет ее к нему на колено, и он с опаской, будто в ней может прятаться ядовитая змея, открывает крышку. Но содержимое гораздо опаснее змеи. Это армейская медаль.

– «Пурпурное сердце»[1] Уолтера, – говорит Мэри Энн.

Она могла бы и не говорить этого. Он и так знает, что это. Резким движением он захлопывает коробку и возвращает хозяйке. Ему кажется, что лицо его сейчас мертвенно-бледное.

– Я не в силах смотреть на это.

– Почему?

– Я не заслужил этого. Я хочу сказать...

– Ты сам-то слышишь, что говоришь, Майкл?

– Нет, нет, я никогда не слушаю себя, когда говорю.

Она смеется, возможно, над его волнением, а может, и над своим.

Она спрашивает, верил ли он раньше в реинкарнацию, в перевоплощение.

– В реинкарнацию? Нет. То есть я хочу сказать, я никогда не думал об этом. Мне казалось, такие вещи будут волновать меня уже после смерти. Но почему Вы спрашиваете? Вы думаете, причина в этом?

– А ты можешь объяснить это иначе?

– Ну, я просто подумал, что этот парень, его душа мне хорошо знакомы. Я общался с ним на спиритическом сеансе.

– Но тебе знакомо и его прошлое.

– Да, верно, и вот это уже непонятно.

Повинуясь внезапному порыву, он поднимается с матраца и бежит по лестнице наверх, перепрыгивая сразу через две ступеньки. Он отыскивает спиритическую доску и задерживается, чтобы надеть рубашку, которая, как ему кажется, придаст ему ощущение защищенности.

Пока он несет доску вниз, ему вспоминаются слова Уолтера: Не бойся. Это только ты.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

«Пурпурное сердце» – общепринятое в США из-за цвета наградной ленточки название медали за храбрость.