# Всюду третий лишний

Бен Хетч

Кит Ферли собрался в путешествие.

Его мечты: стать популярным журналистом, странствовать в шикарной машине по пыльным дорогам, общаться с людьми, спать с красивыми девушками.

Его реальность: автомобиль, взятый напрокат, оказался всего лишь «фордом-мондео», рядом Карлос, «лучший друг», который испытывает к Киту «двойственные чувства», на заднем сиденье подруга Карлоса Доменик, невротического склада француженка, считающая каждую копейку…

> Выражаю благодарность: Лиз Эванс (отделение реабилитации больных с черепно-мозговыми травмами больницы в Сток-Мендевиле), моему брату Ричарду Хетчу, Сьюзан Лем, Джону Макрею, Йану Прису, Хелен Ричардсон, моей возлюбленной Дайне Робинсон, Питеру Робинсону и всем, с кем я раньше работал.

## 26 ноября 2000 года

Я уже ясно представлял себе, каким буду после предстоящего путешествия: я вернусь загоревшим и поумневшим, переполненным жизненной энергией и воспоминаниями о бесчисленных встречах с прекрасными женщинами разных национальностей, которые будут спать со мной, любить меня, благожелательно относиться к моим причудам и не донимать меня тем, что голова моя лысеет, а очертания ее волосяного покрова от затылка до баков смахивают на береговую линию южноамериканского материка на географической карте. Срок действия моего кругосветного билета, приобретенного в турагентстве «Трэйлфайндерс» один год, однако я более чем уверен, что продлю его и буду странствовать несколько лет. Я заживу жизнью бродяги, стану наблюдать мир и постигать его, стану вырабатывать спокойно-непроницаемое выражение лица, как у дзэн-буддистов, которое излучает спокойствие, не нарушаемое ничем, кроме созерцания истины. Мне встретятся самые невероятные человеческие типы, жизнь которых будет сплошь состоять из необычайных событий, и они во что бы то ни стало захотят правдиво поведать мне о них, и будут делить со мной кров и пищу. Моими друзьями будут и бедные и богатые – здесь для меня различий не существует. Я тоже буду рассказывать историю своей жизни всем: и бездомным бродягам, и служителям правосудия, и королям; я стану своего рода гуру, странствующим рассказчиком, признанным повсюду и испытавшим на себе все известные человечеству стихийные бедствия и напасти. А затем, в один прекрасный день, который, может быть, наступит и через двадцать лет, когда все обо мне забудут, я вдруг появлюсь на пороге бывших друзей и предстану перед собственным семейством. Вид у меня будет не совсем обычный: громадная всклокоченная борода; рюкзак за плечами; в руках, возможно, будет флейта причудливой формы. Шишкастое лицо будет в рубцах и шрамах; голова станет совершенно лысой, но это сделает меня даже привлекательным, поскольку придаст моей внешности особый шарм; возможно, я буду еще и хромым.

– Да?… Простите, а что вам нужно?

Я промолчу, а они, скорее всего, потянут дверь на себя, чтобы закрыть ее перед моим носом, но внезапно их сознание осветит слабая искра воспоминания.

– Кит?… – прозвучит нерешительный вопрос, а я вместо ответа медленно кивну головой и опушу веки на свои затуманенные глаза. – Кит, боже мой, да это же Кит! Джейн, Софи, это Кит! Господи, Кит, а ведь мы были уверены, что ты погиб при сходе оползня/извержении вулкана/землетрясении/беспорядочной перестрелке в Боготе.

Шаркающей походкой я войду в дом, передо мной поставят чашку чая, кто-то примет у меня рюкзак, кто-то побежит готовить мне ванну. Все хором будут возбужденно и взволнованно причитать надо мной; дети, родившиеся в мое отсутствие и выросшие на преданиях обо мне, повиснут на моих потрепанных штанинах, а я… я не скажу ни слова, а лишь склоню голову над зажатой в обеих руках чашкой чая и застыну в этой позе китайского мыслителя.

Спустя несколько часов я наконец заговорю хриплым, навевающим воспоминания шепотом:

– Да, сколько времени прошло. Подумать только, как давно это было.

И именно в этот момент все, окружающие меня, внезапно почувствуют и ясно осознают, что их жизни, в сравнении с моей, прожиты бездарно и бесцельно.

– Подумать только, как давно это было, – снова скажу я, прислушиваясь к тому, как кто-то с кем-то делится новостью по телефону.

– Он вернулся. Кто, кто – Кит! Он вернулся и сейчас здесь, у нас. Что? Нет. Он почти ничего не сказал. Что-то насчет того, что много, очень много времени прошло.

Возможно, это произойдет именно так, а возможно, мне все осточертеет раньше, и я вернусь на Рождество, потому что мне до смерти захочется полежать в ванне и поесть хрустящих крекеров со вкусом бекона.

> Тема: крутой путешественник

> Кому: Тому Ферли Thomasfarley@hotmail.com

> От: Кита Ферли[1]

> Привет, Том!

> Итак, брат мой – хотя и старший, но еще более глупый, чем я, – вы все решили, что я струсил и затихарился, однако вот он я, и мое кругосветное путешествие начнется совсем скоро. Сейчас я сижу в самолете рядом с Карлосом и Доминик; на коленях у меня ноутбук, на котором я и пишу это письмо. Меня невыносимо пучит; сумка Доминик, стоящая между рядами, занимает место, предназначенное для моих ног; Карлос храпит, как разжиревший боров, и я не в силах протиснуться между его тушей и спинкой переднего кресла, чтобы добраться до туалета и выпустить наружу скопившиеся во мне газы. Почти все снаряжение, которым я запасся для путешествия, куплено в магазине товаров для туристов фирмы «Миллетс», а купил я вот что: рюкзак объемом 50 литров; крем от комаров; куполообразную палатку; подстилку из овечьих шкур (тоже изделие фирмы «Миллетс», хотя на ярлыке значится «Питер Джексон» – видимо, потому, что изделие с такой надписью на этикетке кажется покупателям более крутым); желтую светящуюся в темноте куртку-ветровку; спальный мешок, подкладка которого, сшитая из дешевой ткани, кстати говоря, уже порвалась, когда прошлой ночью я пытался распрямиться и вытянуть ноги, позабыв о том, что ногти на больших пальцах отросли почти на полдюйма. У меня с собой три пары трусов в обтяжку; надеюсь, что в них мои яйца перестанут болеть (до сих пор не пойму, почему все-таки у меня болят яйца), и пара твоих туристских ботинок, которые я без спроса позаимствовал из гаража на Бич-роуд и которые на два размера меньше, чем надо, а поэтому постепенно напрочь стирают мои мизинцы.

> Я только что простился с Люси в Хитроу. О том, что она плакала, могу не упоминать. «Мне и поговорить-то будет не с кем. Ну а с кем я смогу хотя бы посмеяться?… Нет, я не смогу без тебя. Ведь мы только что снова сошлись, а ты уезжаешь. Кит, будь хотя бы благоразумным, не ходи по опасным улицам, вообще не появляйся в сомнительных местах, не садись пьяным за руль, избегай наркотиков, ни в коем случае не ешь арахис – от него у тебя могут быть камни в почках. О господи, я этого не переживу!».

> Справившись с нахлынувшей на меня минутной слабостью, я вспомнил разговор, состоявшийся между нами прошлой ночью, разговор, начавшийся с того, что Люси перечислила мне всех, кого она пригласит на девичник, если мы все-таки решим пожениться. Перед тем как объявили посадку в самолет, она дала мне открытку с изображением плюшевого медвежонка, обхватившего пухлыми когтистыми лапами почтовый ящик – напоминание о том, что надо писать письма. «Почитай, и тебе станет ясно, что все это чушь собачья», – сказала она. Конечно, ничего не стало ясно, но все было настолько явным и неприкрытым, что во мне закипела злость. Она писала, что надеется на то, что до меня наконец-то дошло, что этот собачий парикмахер, с которым она спуталась, ровным счетом ничего для нее не значит. Она писала, что рада тому, что я согласился взять на себя хотя бы половину вины за все, что произошло. Она уверяла, что любит меня и будет жить как монахиня все то время, пока я буду отсутствовать, если это необходимо для того, чтобы пройти задуманный мною тест. Затем она, видимо, передумала насчет монашеской жизни, вычеркнула эти строки и принялась оправдываться. Кто-кто, а я-то знал, что она хочет выйти замуж и иметь детей, но ведь я давно пресек все разговоры на эту тему. Я и пальцем не пошевелил, чтобы найти себе новую работу, а злость за все свои неудачи и за то, что произошло с Дэнни, срывал на ней. Я не мылся, когда она просила меня об этом; я разбрасывал свои вещи по полу и ни разу не удосужился нагнуться, чтобы их поднять; я ни разу не пропылесосил наше жилище; я все время ходил к врачу, жалуясь на какие-то мнимые болезни, лишь только для того, чтобы возбудить у нее жалость ко мне; я заставлял ее готовить мне еду, а когда она не готовила, то намеренно ел вредную для здоровья «пищу с лотков» типа «Кит-Кат», дабы пробудить в ней чувство вины. Я уже готов был напомнить ей еще об одном моем прегрешении: унитаз был постоянно покрыт коростой засохших фекальных брызг – ведь я ел слишком много арахиса, разжижающего стул!

> Как мне все это осточертело. Держу пари, спутайся я с кем-нибудь, все на свете шишки свалились бы на мою голову, а когда путается она, виноватым оказываюсь опять-таки я. Откуда у женщин берется подобная логика? Если ты их обманываешь, то ты мерзавец, но когда они обманывают тебя с кем-то, это значит, что в наших отношениях что-то не так. И дело тут вовсе не в нем – все дело в тебе и во мне. Бред какой-то!

> А ведь подобное испытал и император Юстиниан,[2] когда, вернувшись в Рим после затянувшейся на целый год военной кампании, узнал, что его супруга переспала почти со всеми воинами местного гарнизона. Она, вероятнее всего, оправдывалась подобным же способом и повернула дело так, что виновным во всем оказался именно он, потому что не уделял ей должного внимания, не говорил комплиментов по поводу ее новых притираний для лица из цветков и листьев вайды – да мало ли что можно в таких случаях напридумывать.

> Ну все, мне уже невтерпеж, надо будить Карлоса. Меня продолжает пучить, живот мой стал как надувной матрас, и я боюсь, что газы, вырвавшись наружу, разгерметизируют салон и наш самолет рухнет в океан.

> Кит Ферли (твой брат, путешественник по заграницам, бродяга и сотоварищ).

> P. S. Прости, но я позабыл захватить с собой деревянный молоток, а посему вынужден буду забивать колышки для палатки твоими башмаками.

> Тема: привет от отца

> Кому: Киту Ферли Kitfarley@yahoo.com

> От: Джона Ферли

> Дорогой Кит!

> Надеюсь, взлет прошел благополучно. Подумать только, целый год мне не придется давать тебе деньги: даже и не представляю такого. Извини, что не пришел в аэропорт проводить тебя. Должен сказать, что все в семье считают, тебе не следовало уезжать, хотя ты и слышать не хочешь об этом, но бросить Люси после всего, что между вами было, просто верх безрассудства.

> Отправиться в путешествие с парой, которая только что воссоединилась после разрыва и у которой, по твоим же словам, куча проблем, – разве это разумно? Но тут уж ничего не поделаешь, поэтому желаю тебе всего хорошего, и попытайся быть не таким легкомысленным.

> Теперь о важном: как тебе известно, мы с Джейн в самом скором будущем определимся с днем нашей свадьбы, о чем я намеревался сообщить тебе и Тому в это воскресенье. Я надеюсь, что вы оба будете распорядителями во время свадебной церемонии; об этом по моей просьбе уже сообщили Тому, а теперь мне следует сообщить об этом также и тебе. Быть шафером я предложу Ронни, брату Джейн, чтобы не утруждать себя проблемой, кого выбрать из вас двоих. Надеюсь, ты меня поймешь. Уж мне-то хорошо известно, что вы из-за любого пустяка затеваете драку. Прошу тебя, постарайся где-нибудь снять мерку для костюма. Ты сможешь это сделать?

> Теперь маленький совет: я знаю, то, что натворила Люси, кажется непростительным, однако, Кит, подобные дела всегда можно рассматривать и с другой стороны. Поразмышляй об этом хоть немного во время своего путешествия. Я всегда говорил, что она славная девчонка, хотя бы из-за ее сверхтерпения.

> Всего хорошего.

> Твой отец.

> P. S. Я перевел 100 фунтов твоему оператору мобильной связи. Надеюсь, ты будешь хоть изредка звонить домой, только не трать все деньги на скитания по порносайтам.

Запись в дневнике № 1

Немного обо мне и моем семействе: мать с отцом поженились за два года до рождения моей сестры Софи, спустя четыре года родился Том, через шесть лет после него появился Дэнни, и, наконец, через тринадцать месяцев после него, а именно в июне 1974 года, замыкающим на свет появился я – на запчасти, как шутила родня.

Сначала мы жили в небольшом доме с террасой в Лестере. Я не могу припомнить названия улицы, помню лить красную входную дверь с кольцом, до которого я так никогда и не смог дотянуться, да гудевшую по ночам электроподстанцию, стоявшую сразу за садом. Прямо над нашим садом проходила еще и линия электропередачи, провода которой искрили, когда в них попадал теннисный мяч. Вот, пожалуй, и все, чем запомнился мне Лестер, но и тогда я уже понимал, что мы жили очень бедно, хотя бы потому, что у нас не было машины. Отец работал в «Ройял бенк оф Скотланд», почти в центре города, и добирался до работы на маленьком мопеде. Перед тем как сесть на мопед, папа натягивал на себя макинтош, который был настолько древним и изношенным, что его верхняя ткань больше напоминала рядно, чем плащовку, а сам он в этом одеянии выглядел точь-в-точь как нищий.

Мои воспоминания о детских годах не очень отчетливы, поскольку мы, уехав из Лестера, подолгу не задерживались на одном месте из-за отцовых перемещений по службе. Из Лестера мы переехали в Хестон в графстве Мидлсекс (1979–1983), затем в Бексюфильд в графстве Бакингемшир (1983–1984) и, наконец, на Бич-роуд в Астон-Клинтон также в графстве Бакингемшир, где отец живет и сейчас.

Как и подобает мальчишкам, мы с Дэнни, когда жили в Лестере и Хестоне, постоянно дрались друг с другом. Мы дрались из-за игрушек – его бесило, что в моем наборе «Лего» было больше деталей, чем в его, а меня – что у него был новенький велосипед, да еще с багажником над задним колесом. Он откусил головы моим пластмассовым солдатикам (1/32 натуральной величины) в форме 8-й британской армии, сражавшейся под командованием генерала Монтгомери с немцами в Северной Африке во время Второй мировой войны, а я отплатил ему тем, что растоптал всех игроков его настольного футбола. Мы дрались из-за того, какую телепрограмму смотреть: «Земное ускорение» или «Грандж Хилл»;[3] из-за того, какой пудинг выбрать к чаю: «Мятную усладу ангелов» или «Неаполитанское мороженое». На кулаках мы выясняли, кто из футболистов «Лидс Юнайтед» (за эту команду болел отец) лучше: Дэнни полагал лучшим более техничного Поула Медели, а я Питера Лоримера, обладателя самого мощного удара, благодаря которому он забивал одиннадцатиметровых больше, чем любой из игроков лиги. Нам ничего не стоило разодраться даже из-за такого пустяка, как кому первому сунуть лопатку в только что открытую банку мармита. Мама всегда покупала огромные семейные банки, до дна которых можно было добраться только через несколько месяцев, поэтому в нашем доме почиталось за великую честь первым нарушить гладкую черную поверхность.

С самого моего появления на свет Дэнни испытывал ко мне жгучее чувство ревности, которое, как я думаю, и явилось причиной нашего постоянного и не прекращающегося соперничества. В течение долгого времени он относился ко мне, как явный и законченный шизофреник. Почти до шестилетнего возраста у него было как бы два лица – одно настоящее, другое – предъявляемое всем остальным. В присутствии мамы, папы. Тома или Софи Дэнни буквально излучал великодушие и благородство; безо всякого видимого повода он давал мне чуть ли не все свои игрушки. Он укачивал меня в кроватке; а чтобы показать всем, насколько нежно и сильно он любит меня, Дэнни налеплял мне на лоб переводные картинки из своей любимой «Книги джунглей». Но стоило нам остаться одним, как он отбирал свои игрушки, прихватывая при этом и мои, да еще к тому же щипался. Как это принято в румынской секретной полиции, Дэнни наносил мне такие телесные повреждения, в которых обвинить его было невозможно: следы его зубов на моих коленках и локтях всегда можно было выдать за ссадины, подученные при падении на бетонные плиты заднего двора; он выкручивал мои руки и ноги на манер того, как умельцы закручивают воздушные шарики-колбаски, создавая комичные подобия разных животных; он отрабатывал на мне придуманные им приемы боевых искусств, орудуя при этом подбородком, как резиновой дубинкой. Притиснув меня к полу в гостиной, он изо всей силы упирался им в мягкие и чувствительные части моего тела. «Ma, я не знаю, почему он плачет, может, он требует рожок».

Затем, когда мы немного подросли, он стал издеваться надо мной более изощренно. Дурачил меня, предлагая заведомо жульнические обмены игрушками; так однажды я согласился отдать ему весь набор фигурок утки Джемаймы с потомством за рулон туалетной бумаги, который он раскрасил золотой краской и поклялся, что это ключ, открывающий дверь в королевство лакричного шербета, которая находится в шкафу под лестницей. На поверку обещанное королевство оказалось тесным, темным, душным отделением шкафа, где мне было страшно и где он продержал меня взаперти почти час. «Ma, я понятия не имею, где он – может, спрятался где-нибудь, чтобы пошутить над нами».

Он заставлял меня лизать его подмышки, обещая за это 10 пенсов, и, конечно же, я не получал ни пенса. Он провоцировал меня на такие выходки, на которые сам никогда бы не осмелился.

– Ставлю мою пожарную машину из набора «Лего», что ты побоишься подойти к папе и сказать ему, что он чурбан.

– А я ставлю три мои куклы-неваляшки, что не побоюсь.

В 1979 году, когда мне было пять, а Дэнни шесть лет, мы переехали в район Крофт в Хестоне. В Крофте, который практически сливался с Лестером, мы поселились в тупике примерно в двух милях от дороги М4. Фасад нашего дома, имевшего общую стену с соседним, украшали большие мансардные окна с двойным остеклением, защищавшим наши уши от шума самолетов, идущих на посадку в Хитроу; в саду было осиное гнездо, пластиковый манеж да подвешенная к дереву резиновая шина, на которой мы раскачивались, как обезьяны, однако все наше внимание и любопытство было приковано к огромной таинственной кирпичной стене, перегораживающей дорогу и образующей тупик.

Все, что окружало нас в Крофте, было типично провинциальным, все, кроме этой самой стены. С восьми часов по утрам дорогу заполняли спешащие на работу мужчины, поголовно одетые в одинаковые костюмы. Другие мужчины сидели за баранками «фордов-гранада», кативших с черепашьей скоростью по лужам, в которых отражались дома и деревья, стоявшие по сторонам дороги. А потом на их пути оказывалась эта самая стена. Как мне тогда представлялось, высотой она была не менее десяти, а то и двенадцати футов, но в действительности, наверное, она была вдвое ниже. Острые куски стекла, посаженные на цемент, виднелись наверху. Нам было строго-настрого запрещено кататься около стены на велосипедах, не говоря уже о том, чтобы влезать на нее, однако мы постоянно думали о том, как бы нам это сделать, потому что звуки, доносившиеся из-за стены, напрочь лишали нас покоя.

По большей части мои воспоминания, связанные с Крофтом, расплывчаты и неотчетливы. Гулять мы выходили в ярко-желтых комбинезонах, купленных в Лидсе; мы учились ездить на двухколесных велосипедах без поддерживающих роликов; мы начали ходить в школу, а когда возвращались после занятий домой, мама встречала нас у калитки с морковкой, хотя мы с превеликим удовольствие предпочли бы морковке «сладкую парочку». Я помню, как жестоко покусали меня осы за то, что я воткнул черенок садовых граблей в их гнездо; помню также, как я проследил за превращением гусеницы, которую посадил в банку, в белую бабочку-капустницу, а Дэнни, чтобы перещеголять меня, вырастил из головастика лягушку.

Но самое яркое воспоминание связано с тем, как мы с Дэнни впервые заглянули за стену. Это произошло за несколько месяцев до того, как мы уехали из этого дома и переехали в Беконсфилд, но даже и сейчас могу с уверенностью сказать, что никогда мне не довелось испытать ничего более ужасного и волнующего. Мы сложили груду из мешков с мусором, которые еще не успели вывезти, вскарабкались на нее и увидели нечто совершенно необычное, похожее на то, что показывают в фильмах о Джеймсе Бонде. Оказалось, что за стеной, которая доставляла нам столько волнений, находилась военная база – солдаты, джипы, люди в камуфляже, выкрикивающие команды и проползающие под маскировочной сеткой. Примерно с неделю мы затаив дыхание наблюдали за солдатами, а потом случилось что-то ужасное. Дэнни подсадил меня, и я, как всегда, стал влезать на стену. Уцепившись руками за верхний край, я начал подтягиваться, но как только моя голова поднялась над стеной, увидел прямо перед собой шеренгу солдат, стоящих не далее чем в ста ярдах от стены с поднятыми наизготовку винтовками. Я, конечно же, и понятия не имел о том, что это были занятия по строевой подготовке 192-го Хестонского учебного полка, как не имел понятия о том, что такое строевая подготовка или что такое учебный полк. Я насмерть перепугался. Мой мозг, мозг восьмилетнего мальчишки, пронзила мысль, что это немцы, – они и были вылитые немцы – поджидающие нас. Ведь меня предупреждали о том, что нельзя заглядывать за стену, а я все-таки нарушил запрет, и сейчас меня застрелят, как в кинофильмах расстреливали бойцов французского Сопротивления. И тут, как только голова Дэнни появилась из-за стены рядом с моей, они открыли огонь. Дэнни увидел ту же самую картину и начал, вцепившись в край стены, устраиваться поудобнее, а я кубарем скатился на землю и, пока они перезаряжали винтовки, с плачем бросился домой. Не сказав никому о том, что произошло, я спрятался под кровать, ожидая, когда приклад винтовки обергруппенфюрера начнет колотить в нашу дверь.

Через полчаса, когда я, успокоившись и обретя способность соображать, снова пошел туда, чтобы узнать, все ли в порядке, Дэнни был еще на стене.

– Они стреляют холостыми, – презрительно глядя на меня, сообщил он.

– Я знаю, – ответил я и стал сбивчиво лепетать что-то о детской передаче «Шарлтон и вилиес», ради которой я и побежал домой.

Переехав Беконсфилд, мы поселились в недавно построенном доме на Стейшн-роуд, но прожили в нем не более года. О тамошней жизни моя память также не сохранила практически ничего, за исключение того, что нашего кота Бутса задавила машина, когда он в погоне за своим братом Веллингтоном перебегал улицу; Дэнни целую неделю после этого плакал навзрыд, поскольку почему-то считал, что Бутс был его котом, хотя принадлежал он нам обоим.

В жизни нашей семьи было три события, когда все собирались вместе: воскресные обеды, летние поездки к бабушке и Рождественские праздники. Во время воскресных обедов, по мере того как мы становились старше, каждый стремился превзойти другого в остроумии, а посему шутки и розыгрыши сыпались как из рога изобилия. Во время рождественских праздников все старались перещеголять друг друга в проявлении щедрости и заботы по отношению к ближнему. Ко времени нашего переезда в Беконсфилд Том и Софи перестали проводить летние каникулы в семейном кругу. Бабушка наша жила в Корнуолле, и наше с Дэнни соперничество начиналось буквально с того мгновения, как мы усаживались в машину; мы считали опоры, на которых были установлены вывески пабов, расположенных по обе стороны дороги, а выигрывал тот, с чьей стороны их было больше. Когда мы останавливались на косе в Ньюки, отец изо всей силы подбрасывал мяч в воздух, а мы старались поймать его и при этом не угодить в лужу и не споткнуться о камень. Мы заходили в ньюкский игорный клуб, чтобы сразиться в теннис, снукер, а также в настольные игры для всей семьи: «Монополию», ма-чжонг, «Всезнайку» или карты. В эти игры мы тоже никогда не играли ради забавы и развлечения – они были как бы сопутствующим элементом процесса – целью игры было выиграть, а успех победителя измерялся тем, насколько счастливым чувствовал он себя, насмехаясь над проигравшим.

– Ну что, Кит, ты, как всегда, продулся. Здорово я всучил тебе пиковую даму, а мой сногсшибательный вист? Я поймал на четыре мяча больше, чем ты; по вывескам пабов я тоже выиграл; нашел морскую звезду на косе и обыграл тебя в теннис. А что ты? Подумаешь, твой камень проскакал дальше моего по воде и сделал больше блинчиков. Ах да, еще водоросли, – собирать водоросли может каждый дурак. Нет, па, согласись, для него сегодня не самый радостный день?

Сам по себе, я не чувствую ни тщеславия, ни желания быть первым. Скорее во мне теплится стремление проявить себя с худшей стороны, которое обостряется, когда я оказываюсь среди тщеславных людей. Мне хочется победить лишь для того, чтобы стать на пути тех, кто действительно одержим стремлением одержать победу, а Дэнни постоянно подстегивал меня к этому, хотя у него самого была совершенно иная мотивация. Он жаждал вознаграждения. Начиная примерно с семилетнего возраста, Дэнни не нужно было указывать, как и что делать: единственное, что было необходимо, так это дать ему инициативу и обещать награду. Еще в Лестере он научился завязывать шнурки на ботинках, потому что папа обещал купить ему педальную машину. Он впервые проплыл от начала до конца дорожку в бассейне спортивного центра Людвига Гутмана в Стоке, потому что папа обещал ему за это радиоуправляемый луноход. И так всегда: я стараюсь не отстать от Дэнни, а Дэнни всегда стремится к награде. Но понял я это совсем недавно.

## 27 ноября 2000 года

Сейчас 6 часов вечера, и я сижу в своей палатке, в которой провел уже свою первую ночь в Америке. Мы приземлились прошлым утром и через два часа, проведенных в аэропорту Атланты, вылетели местным рейсом в город Чарлстон в штате южная Каролина. Хотя Чарлстон расположен в противоположной стороне от места, куда мы направляемся (Лос-Анджелес), мы решили начать наш путь отсюда, дабы воистину это было путешествие от одного берега континента до другого.

Правда, когда мы прилетели сюда, обнаружилось, что Чарлстон в действительности расположен не на самом Восточном побережье, как это изображалось на крошечной карте в «Путеводителе» Рафа. До Фолли-бич, ближайшего городского пляжа на побережье, было восемь миль. Несмотря на все наши с Карлосом старания, мы так и не смогли уговорить Доминик съездить на такси на этот пляж, чтобы запечатлеть на пленке наше купание в Атлантическом океане – торжественный момент начала нашего путешествия через весь континент, которое должно будет завершиться столь же торжественным купанием на его противоположном берегу, в Тихом океане.

– Просто я сфотографируюсь два раза в Калифорнии на берегу другого океана, и никто не разберет, где сделаны эти снимки, – объявила она в декларативной манере, свойственной французам. – И к тому же я, между прочим, хочу есть. В самолете они грозились подать сдобные булочки, но никаких булочек мы так и не увидели.

– Ну ведь надо же увидеть океан, поедем все вместе, – делая последнюю попытку, сказал я, – ты похожа на Нейла Армстронга: когда его нога стояла на последней ступеньке веревочной лестницы лунного модуля, севшего на поверхность Лупы, он сказал: «Будь я проклят, но мне до смерти хочется сдобных булочек».

Доминик была непреклонна, и в конце концов мы с Карлосом отправились туда одни, сфотографировали друг друга, залезшими в воду близ маяка Моррис-Айленд, а через пару часов встретились с ней в городе и некоторое время вместе бродили по улицам, отыскивая достопримечательности.

Несколько слов о том, кто такие мои спутники: Карлос мой товарищ еще со школьных времен. Доминик – его подружка-француженка, недавно вернувшаяся к нему после разрыва. Я мог бы назвать три причины, почему я выбрал их своими спутниками: а) потому что они просили меня об этом; б) потому что Доминик привлекательная особа и мне доставляет удовольствие как бы случайно видеть ее обнаженной; в) потому что хотя я и закончу свое путешествие в облике одиноко странствующего гуру с непроницаемым выражением лица, которое излучает спокойствие, не нарушаемое ничем, кроме созерцания истины, но поначалу мне будет более комфортно и спокойно в компании с этой парочкой.

Доминик и Карлос впервые встретились и сошлись примерно года два назад, но расстались, когда Доминик наконец поняла то, что ни для кого не было секретом, – Карлос за ее спиной путался со всеми подряд. Она поначалу прощала ему измены, но потом бросила его и, пребывая в депрессии из-за потерянной любви, вышла замуж за Джона (австралийца, который в то время путешествовал по свету), оправдывая свой поступок тем, что «не чувствовала себя в безопасности». Они с Джоном отбыли в Австралию, в город Перт, и почти четыре месяца Карлос ничего о ней не знал. Затем, в прошлом году, она вдруг ни с того ни с сего позвонила Карлосу и объявила о том, что совершила чудовищную ошибку и возвращается к нему; сожалеет обо всем, что случилось; хочет вернуть его, а посему разводится с мужем.

В этой истории я могу понять все, кроме романтизма, с которым Карлос воспринял эту трагикомедию. Он видел в ней только то, что ему хотелось. Ну надо же быть таким олухом! То, чем она забила его пустую голову, просто-напросто бессмысленный бред на французский манер: «Я докажу тебе, что наша любовь взаимна. Мы вновь вернемся в сказку. Мы можем в любви вести себя как взрослые, а не как дети».

Ну что за чушь; она, похоже, совсем не в себе.

А вот что я поначалу подумал о Чарлстоне. По всей вероятности, Чарлстон – это «самый сокровенный американский секрет», откуда проистекает общеизвестное традиционное гостеприимство и кулинарное искусство старого Юга. Это место считается Старым Светом в понятии американцев, появившихся на свет и состарившихся на пространстве от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса. Они слоняются здесь, задирают вверх головы и сквозь солнцезащитные очки в золотых оправах рассматривают чудеса довоенной архитектуры, изображенные в «Унесенных ветром», а здания эти, кстати говоря, были воздвигнуты намного позже, чем почтамт в Беконсфилде. Я хотел побывать на старой верфи в Чарлстонской гавани, где раньше хранились ракеты «Поларис» с ядерными боеголовками, но из-за упрямства Доминик нам пришлось провести вторую половику дня в тоске и скуке на плоскодонной барже, вдыхая ароматы азалий, и все потому, что брошюрка, которую ей всучили в туристическом центре, призывала полюбоваться красотами природы, отражающимися в чернильно-черных водах (в действительности же поверхность этих вод была сплошь покрыта пакетами из «Макдоналдса»). Возможно, у меня еще до поездки возникло предубеждение против этого места, поскольку среди макулатуры, которой забиты витрины и столы туристического центра, я столкнулся с еще одним лживым рекламным советом: «Проверьте, прошли ли вы по всем аллеям; всякий раз, идя куда-либо, выбирайте новый маршрут, потому что на каждой улице Чарлстона вас ждут приключения». Я последовал этому совету, и на Маркет-стрит меня чуть было не отлупил какой-то бродяга, которому не понравилось, каким взглядом я смотрел, как он с помощью плечиков для пальто извлекал гамбургер из урны, стоящей у входа в здание аккумуляторного склада.

– Эй, ты, какого черта ты следишь за мной? Я и раньше тебя видел. Да, да, ты следишь за мной, козел, я же вижу. Ну подожди, я до тебя доберусь.

Да, нечего сказать, воистину ярчайший пример традиционного южного гостеприимства.

А вот чем, по моему мнению, Чарлстон мог бы гордиться: 1) тем, как здесь готовят креветки; 2) тем фактом, что это первый в Америке город, где провели пастеризацию молока; 3) больше ничем.

> Тема: привет от сына

> Кому: Джону Ферли

> От: Кита Ферли

> Дорогой папа!

> Обо мне не беспокойся, я в порядке. И конечно же, я буду распорядителем на твоем бракосочетании. Я не могу дождаться дня свадьбы. Сейчас я очень устал от перелета и еще не отошел после столкновения с бродягой, угрожавшим застрелить меня за то, что я наблюдал, как он роется в мусоре. Я не бегу прочь от того, что случилось, в чем, насколько я знаю, вы все уверены. Путешествовать – это как раз то, о чем я всегда мечтал. Буду держать тебя в курсе, как идут дела у бунакских студентов,[4] которые думают лишь о том, как бы потрахаться.

> Это правда!

> С приветом, Кит.

> P. S. Чуть не забыл! Спасибо за оплату трубки; ты расщедрился, и я уже потратил половину, любуясь попками голых красоток. Шучу!

> Тема: крутой путешественник

> Кому: Тому Ферли Thomasfarley@hotmau.com

> От: Кита Ферли

> Привет, Том!

> Почему ты не ответил на мое письмо? Я перенастроил твой компьютер, и теперь ты можешь играть в тетрис в режиме 3-D: только не притворяйся, что ты сильно занят. Даже папа и тот написал мне, а уж он-то поважней тебя будет, а следовательно, более занятой человек, чем ты. Так найди же время, тупица. Я пишу тебе из палаточного лагеря «Старая плантация», расположенного в восьми милях к югу от Чарлстона у дороги 17. Это наша первая ночь в палатках, и хотя ничего особенного сегодня не произошло, завтра мы покупаем «кадиллак», чтобы ехать на запад в Лос-Анджелес. Вот тут-то и начнется веселье.

> Мы решили купить по-настоящему старую колымагу: с кожаными сиденьями; боковины шин должны быть белыми; спидометр с горизонтально расположенной шкалой и иглой-указателем, который, когда бы на него ни взглянуть, всегда колеблется у отметки 100 миль в час, даже и тогда, когда какой-либо осел врежется тебе в зад на «Улицах Сан-Франциско».[5]

> Я еще не послал Люси ни одного письма, хотя сегодня долго размышлял о ней, но думаю, что нужно прежде осмыслить ситуацию, в которой мы с ней оказались. Уже сейчас могу сказать, что мое пребывание в обществе Доминик и Карлоса это не совсем то, что я представлял себе раньше. Почему-то мои отношения с Карлосом, основанные, как я прежде полагал, на добродушно-шутливом восприятии друг друга, пока что складываются иначе. Возможно, позже что-то в них изменится. Я также надеялся при случае пофлиртовать с Доминик, в особенности после возбуждающего сплетения наших рук на общем подлокотнике во время полета, хотя она, возможно, сделала это во сне непроизвольно.

> Непонятно, почему, когда Доминик и Карлос болтали между собой сегодня, я почувствовал себя здесь лишним. Не знаю почему – скорее всего, это получалось непроизвольно, – но я все время на несколько шагов отставал от них, куда бы мы ни шли: по историческому центру, по залам Музея Гражданской войны. От этого я чувствовал себя так, как ребенок, обидевшийся на родителей. Я так и не понял, произошло это потому, что я намеренно замедлил шаг, чтобы они могли идти вместе, или потому, что они по той же причине решили прибавить шагу. Временами кто-либо из них оборачивался посмотреть, где я, как будто думали, что я, должно быть, пошел не туда или опустился на колени, чтобы отведать собачьего помета или что-то вроде того. Это не способствует укреплению наших отношений. Интересно, как они воспринимают то, что я буду при них в течение целого года? Что касается Карлоса, он наверняка не имеет ничего против этого: он мой товарищ, ведь это он пригласил меня – ведь я нужен ему, чтобы было с кем расслабиться – по крайней мере, вместе пойти попить пива. А вот Доминик… я пока не знаю. Я замечаю в ней какое-то неудовольствие. Надеюсь, мне это только кажется, я все преувеличиваю. И все же, когда я предложил пойти сегодня вечером в ночной клуб «Сексмир», она категорически отказалась.

> – Ну ведь мы-то пойдем туда не затем, чтобы трахаться. Здесь, в Штатах, есть такой танец, который называют «секс-степ». Ты что, не читала этого в «Путеводителе» Рафа?

> – Читала, но просто подумала, как будет смешно, если пошлем друзьям и родным открытки с сообщением, что мы предаемся траханью.

> – А почему? Лично я так не думаю.

> И еще некоторые мои наблюдения:

> Номер один: в самолете Карлос проснулся и направился в туалет в тот самый момент, что и Доминик, и она – наверное, потому, что в эту секунду я посмотрел на нее и отпустил неуклюжую шутку насчет создания клуба на больших высотах, – сказала мне: «Не понимаю, что тебя так разобрало, Кит. Напрасно надеешься, тебе ничего не обломится».

> Что все-таки она хотела этим сказать?

> Номер два: когда мы перед приземлением заполняли анкеты иммиграционной службы США, Карлос буквально достал меня своими приколами. Наряду со стандартно-наивными вопросами типа «Были ли вы осуждены за терроризм? Предъявлялось ли вам обвинение в преступлениях против человечества?» был и вопрос, касающийся ввоза в Америку фруктов неместного произрастания. Карлос начал свою шутку, объявив, что не знает, ставить в этой клетке галочку или не ставить, «поскольку мы ввозим с собой Кита, а что он за фрукт, мы не знаем, как не знаем и того, каким он будет по прошествии времени»; думаю, тебе понятно, что эта шутка не сильно развеселила меня.

> Номер три: этим вечером, перед тем как мы улеглись спать, Карлос сказал: «Я все еще не могу поверить, Кит, что ты здесь, с нами. Вечером перед нашим отъездом я поспорил с Доминик, что ты откажешься от поездки. Я думал, что тебе ни за что не расстаться с Люси. Да нет, я не хочу сказать, что тебе не следовало ехать с нами…»

> И вот еще некоторые важные подробности: меня уже три раза укусили комары. На суставе моего левого указательного пальца вскочили три отвратительных белых волдыря, которые, возможно, нагноятся и вызовут заболевание восточно-нильской лихорадкой, от которой здесь нет лекарств, и это, возможно, заставит меня вернуться домой уже с Восточного побережья Америки. Это обстоятельство сильно меня тревожит.

> Береги себя и заботься о других.

> Твой Кит Ферли.

> P. S. Огорошил ли тебя папа новостью о том, что ты даже и распорядителем не будешь на его свадьбе? Я думаю, что в конце недели ты об этом узнаешь. Мне очень жаль. Он делает это не потому, чтобы выказать свою нелюбовь к тебе, вовсе нет, насчет этого можешь не беспокоиться. Просто ты не будешь смотреться рядом с его важными приятелями из банка. Однако я уверен, что на семейные фотографии ты все-таки попадешь.

> Письмо давно отправлено. Я только что проснулся в своей палатке, охваченный каким-то непонятным страхом. Что я наделал? Что из всего этого получится? Не свалял ли я дурака? Хорошо ли все обдумал? Доминик, Карлос и я представляем собой странную компанию иностранцев, имеющих лишь смутное представление об автомобилях «кадиллак». Я не могу понять этого, хотя вчера, в самолете, мог. А сейчас не могу. Возможно, причина этого в узком и маленьком личике Доминик; может, из-за того, что всякий раз, удерживаясь от смеха, когда я шучу, она прижимает подбородок к груди, и это делает ее шею похожей на меха аккордеона? Она оказалась не той, что я ожидал? Я что, буду третьим лишним? А Люси… Ведь я только что снова сошелся с ней. Отец прав. Всего несколько месяцев назад моим единственным желанием в этой жизни было вернуть ее в мою постель и опять спать вместе с ней, чтобы ее волнующая попка касалась моих ягодиц, когда мы, истомленные, засыпали каждый на своей подушке в позе, которую называют «повернутые бананы». Ее запах, ее костюм рентгенолога, заменяющий ей пижаму… Спуталась Люси с кем-нибудь другим или вернулась снова к этому собачьему парикмахеру? Конечно, она снова вернулась к нему. Все эти сказки про монашескую жизнь – просто бред. Да она и сейчас уже наверняка с ним. Сколько сейчас времени в Англии? Утро. Она вместе с ним завтракает, лежа в постели, ерошит его волосы и причесывает свои, орудуя какой-нибудь поганой металлической щеткой для вычесывания блох. Тьфу ты черт, опять в палатке комар. Я слышу, как он пикирует на меня. Ну погодите, проклятые.

Запись в дневнике № 2

На Бич-роуд в Астон-Клинтоне мы с Дэнни по-настоящему выросли. Именно там мы и стали теми, кем являемся сейчас: лучшими друзьями. Большинство мальчиков смущает и ставит в неловкое положение то, что у них есть младшие братья и сестры, поэтому они пытаются всеми силами избегать любого общения с ними. Ко времени нашего переезда на Бич-роуд, а нам было соответственно девять и десять лет, Дэнни никогда не вел себя подобным образом. И в школе, и после школы на площадке для игр я всегда находился среди старших мальчиков, приятелей моего брата, и хотя сам он мог, когда ему вздумается, угостить меня подзатыльником, никому другому он никогда не позволял воспользоваться этой привилегией и всегда заступался за меня в драках и спорах, возникающих из-за того, коснулся ли мяч джемпера, заменяющего штангу ворот, с внутренней стороны, что считалось голом, или с внешней стороны джемпера, что считалось либо угловым, либо свободным, пробиваемым с угла вратарской площадки.

К этому времени подружиться с кем-либо стало труднее, чем в Хестоне или Беконсфилде. В этом возрасте твое самосознание стремительно возрастает, а быть принятым в компанию местных мальчишек не так-то просто, даже если мяч прыгает на твоей голове или ноге дольше, чем у любого из мальчишек. В течение этих двух лет, до того, как мы перешли в гимназию Грандж в Эйлсбери, казалось, что, кроме меня и Дэнни, вокруг больше никого не существовало. Том соорудил для нас во рота, и мы играли в футбол на площадке у его мастерской позади гаража; на небольшом столе мы играли в снукер, который отец подарил нам на Рождество, – единственным недостатком отцовского подарка было то, что шары имели размер обычных шариков для настольных игр и по ним нельзя было ударить с подкруткой. Другим нашим любимым занятием были трогательные и красочные представления, устраиваемые в гостиной после просмотра черно-белых фильмов о войне (рука лежит на груди, на сердце; голова покоится на брошенной на пол подушке; немецкая пуля застряла в теле).

– Они подстрелили меня, Кит. Мне конец. Побудь со мной, Кит. Все как в тумане. Прощай, Кит. Мои заводные игрушки теперь твои, Кит. И мой кий для снукера, и мой настольный футбол. Но прошу тебя, Кит, мой набор «Лего» отдай Тому.

– Ну уж нет, набор «Лего» – мне. Тому хватит и настольного футбола.

Мы не часто бывали в домах сверстников – да особо и не стремились бывать в гостях, потому что оба не любили вареную фасоль, которая в то время была важнейшим признаком социального благополучия семей, – вместо этого мы придумывали собственные несложные игры, которые разыгрывали в своем собственном небольшом мирке. В то время, как большинство ребят собирали коллекции наклеек с изображением футболистов, мы, не поддавшись повальному увлечению, собирали рекламные проспекты автомобилей. В день рождения отец пытался уговорить нас пойти на «Диснеевское представление на льду» либо на последний фильм о Джеймсе Бонде, а мы с Дэнни заставляли его идти с нами по демонстрационным салонам автомобильных дилеров в Эйлсбери и Принсес-Рисборо, где мы могли по-тихому прихватить кое-что со стендов с рекламными брошюрами и каталогами, пока отец дожидался нас снаружи.

Еще одним нашим увлечением были плюшевые медвежата. Отец никогда не имел ничего против брошюр – они, по всей вероятности, сберегали ему кучу денег, поскольку являлись подарками, к тому же еще и желанными, ко дням рождения, – но мягкие игрушки почему-то внушали ему беспокойство. Отец был человеком старой формации и, как я думаю, усматривал в этом нашем увлечении нечто более присущее женскому естеству; может, так оно и было на самом деле, но тогда я был еще слишком мал, чтобы это понять.

Мы собрали примерно сотню плюшевых мишек на распродажах, где товары продавались прямо из автомобильных багажников. Такие распродажи устраивались различными благотворительными организациями по воскресеньям на пустырях или на праздниках в близлежащих деревнях; мы узнавали о них из местных газет и заставляли отца ездить туда с нами. В каком-то смысле эти мишки, хотя это звучит печально и в то же время парадоксально, были нашими друзьями. Большинство из них были просто видавшими виды мягкими игрушками, потертыми, с болтающимися на одной нитке ушами, одноглазые или слепые, с вылезающей сквозь дыры и расползшиеся швы набивкой. Один из них – по имени Мартышка – был даже без лица, однако у каждого из наших мишек были свои особые отличительные признаки, так же как и собственное жилище во дворце для животных, составленном из картонных ящиков в сарае, пристроенном к тыльной стене дома. У каждого из мишек было что-то особенное, индивидуальное, отличавшее его от других, начиная с Генриетты, толстого приземистого пластмассового и похожего на пуделя медведя, которого мы по известной только нам причине назвали женским именем, и заканчивая одноногим Громилой Тедом, который говорил голосом и в манере Джека Регана из «Семейства Суини» и постоянно выигрывал золото на олимпийских играх для животных. (Спустя годы Дэнни, работая на радиостанции, вещающей на британский воинский контингент в Германии и участвуя в радио-шоу, нередко воспроизводил звуки джунглей, а также удачно имитировал голоса других по телефону, – я думаю, это благодаря нашему с ним зверинцу, обеспечившему ему хорошую тренировку для подобных дел.)

В то время, как настоящие Олимпийские игры проходили раз в четыре года, наши олимпийские игры для животных устраивались, когда нам заблагорассудится, то есть очень часто. Прыжки в длину: бросание медвежат от одной стенки к другой; прыжки в высоту: бросание медведей под потолок; метание в унитаз: поднимается крышка унитаза и с другого конца мастерской, с расстояния в пятнадцать футов, надо было подбросить медведя вверх так, чтобы он, вращаясь в воздухе, влетел в унитаз. Игра продолжалась до первого победителя (а таковым всегда оказывался кто-либо из пластмассовых кукол, потому что у этих конечности можно было отделять от тел, после чего их можно было бросать, как теннисные мячи).

Медведи везде и повсюду сопровождали нас в специально приспособленном мешке, мы обходились без них лишь во время отдыха, который вся семья проводила у бабушки в Корнуолле. Нам разрешалось брать с собой не больше трех медведей, так как багажник нашего «фиата» был маловместительным. У каждого из нас был свой любимый медведь. Моим любимцем была Ушастая, большая медведица-кукла, а любимцем Дэнни был Бурый Медведь, повелитель звериного королевства, по виду медведь-управитель, который правил нашим королевством, восседая на троне, сооруженном из набора «Лего», и был одет в голубое платье, ниспадавшее с его плеч подобно горностаевой мантии. Я не знаю, тревожился ли отец из-за меня – хотя по прошествии лет он сказал, что тревожился, – но что касается Дэнни, из-за него он должен был не то чтобы тревожиться, а по-настоящему волноваться – на год старше меня, почти одиннадцать, и ни единого приятеля во всем мире, не считая тех, что были набиты шерстью и ватой.

По-моему, символическое окончание нашего детства пришлось на один из обычных дней 1984 года, который мы целиком посвятили своим медведям. Хотя к этому времени наша семья считалась довольно обеспеченной, наша с Дэнни спальня все еще размещалась в подвальном этаже и спали мы на той же двухъярусной кровати, купленной, когда мне было шесть лет. В помещении всегда было сыро, несмотря на постоянно включенный калорифер, и мы регулярно подвергались нашествию различных насекомых – уховерток, мокриц, сороконожек и тараканов, – отцу это очень нравилось, поскольку он проводил на них испытания химических средств, надеясь создать некое супернасекомое, что лично в меня вселяло страх и ужас. В тот самый день, о котором я вспоминаю, я развязал мешок, где мы хранили наших любимцев, и во рту одного из медведей обнаружил живую гусеницу, оказавшуюся, как сказал папа, личинкой навозной мухи. Отец, видя в находке шанс повлиять на тревожащую его ситуацию, объявил, что Бурый Медведь должен быть ликвидирован по соображениям гигиены. Дэнни, который уже прослушал рассказы миссис Маккей, преподавательницы общей истории, о Древнем Египте, решил, что если Бурому Медведю, повелителю звериного королевства, суждено умереть, то тогда все, что принадлежит ему, то есть все его подданные, также должны отправиться в потусторонний мир вместе с ним. Мы сожгли всех, а их было не меньше сотни, в металлическом баке для мусора, установленном в конце проезда. Отец, наверняка чувствуя облегчение, старался ускорить процесс сожжения, орудуя обломком биты для крикета. Бросая мишек одного за другим в это адское пламя, мы с Дэнни произносили над ними посмертные напутствия, пользуясь языком, выработанным за время многолетнего общения с ними. В этом сожжении было и что-то пугающее: живот медведя Арбакла вдруг вспыхнул, как факел; большие висячие уши медведя по прозвищу Пес свернулись, как сворачивались отмирающие листья, снятые с помощью замедленной съемки для сериала «Дикая природа в час дня»; Ушастую и Бурого, которые считались семейной парой, бросили в огонь вместе.

Вот что происходило в тот самый значительный для нашей истории с плюшевыми мишками день, однако на следующее утро мы проснулись, рыдая как малые дети над тем, что сотворили накануне.

Произошедшее, тем не менее, показало еще одну сторону характера Дэнни – он оказался эгоистом. Склонность к эгоизму Дэнни проявлял всегда. В детском возрасте, да и потом, повзрослев, мы всегда делали то, что хотел он: соревновались в тех видах спорта, в которых он был более тренированным; играли в те игры, в которых он соображал лучше и имел более устойчивые навыки; играли теми игрушками, которые выбирал он. «Хоть я уже и съел свою порцию, но я хочу еще» было его излюбленной фразой за обеденным столом. Сказав так, он тянулся, чтобы положить себе еще картошки. Но эгоизм Дэнни хотя и вызывал во мне, да, возможно, и не только во мне, раздражение и злобу, но в тоже время как бы подсказывал, до какой степени можно было его терпеть. Он никогда не делал ничего из вежливости или подчиняясь желанию другого. Он всегда делал лишь то, что хотелось ему. Быть с ним рядом считалось чем-то особым, потому что он не хотел видеть рядом с собой никого другого, и когда он готовил мне питье с черносмородиновым сиропом или покупал что-нибудь на свои деньги, в этом всегда было что-то особенное.

– Дэнни, я не могу поверить, что ты купил мне эту серию этикеток для спичечных коробков с автомобилями.

– Конечно, ты же знаешь, какой я страшный эгоист.

Пребывание рядом с ним всегда напрягало меня, поскольку никогда не было известно, что за безумные идеи вызревают в его голове. К одиннадцати годам в Дэнни все перепуталось самым причудливым образом. С одной стороны, он мог быть необыкновенно рассудительным, и его рассудительность нередко переходила в непереносимое занудство. Ну например, когда мы жили на Бич-роуд, он собирал марки и хранил их в альбоме с кожаным переплетом, укладывая их с помощью пинцета в специальные кармашки. Дэнни мог часами сидеть в нашей с ним общей спальне и рассматривать свою коллекцию через увеличительное стекло, пытаясь найти дефекты печати или сбои перфорации, которые могли бы превратить его в миллионера. С другой стороны, немало было дней, когда он совершал необъяснимые поступки и при этом был совершенно неуправляемым; это были дни его чудачеств. В такие периоды жизнь отца и матери превращалась просто в кошмар, потому что он был способен совершить что угодно. «Тащи свой велосипед, сегодня мы будем бросаться яйцами в машины в Уэндоверском проезде» или «Кит, я сделал ракету из твоего тогохода и французской хлопушки-шутихи. Я спрячусь в саду, и, как только ты выйдешь из дома, целая охапка горящих веток полетит в тебя».

Два раза его дурацкие поступки, которые он совершил в школе, привели к большим неприятностям – однажды, посмотрев фильм «Истинная доблесть»,[6] он прыгнул на спину шетлендского пони в школьной конюшне и чуть не сломал спину животного. В другой раз от пытался повесить первоклассника на электрическом шнуре в кабинете пения. Все всегда думали, что с возрастом Дэнни изменит поведение, но я был уверен, что этому никогда не бывать.

Отправляясь в дорогу, я положил в бумажник три фотографии. На одной – Люси в редакции «Бакс газетт», где мы впервые встретились; на второй наша семья, когда мы собрались все вместе на последнее Рождество; на третьей Денни и я стоим под ветвями вишневого дерева перед розовым кустом в дальнем уголке нашего сада на Бич-роуд. Волосы у нас подстрижены «шапочкой», и мы, склонив головы, смотрим на стоящую перед нами скамейку, на которой рассажен весь наш плюшевый зверинец. Дэнни держит в руках Бурого Медведя, а я прижимаю к себе Ушастую. На эту фотографию я обычно смотрю пристально и внимательно, когда пытаюсь вспомнить, каким прежде был Дэнни.

## 28 ноября 2000 года

Я был прав. Я несчастный затраханный третий лишний. Сейчас мы находимся в палаточном лагере «Конгари Свомп» недалеко от города Колумбия, столицы штата Южная Каролина. Мы прибыли сюда, проехав 120 миль по дорогам 1-26 и 1-77.

> Тема: паскудный воришка

> Кому: Киту Ферли

> От: Тома Ферли

> Дорогой Кит!

> Мой младший, более толстый и более безобразный братец. У меня нет для тебя никаких серьезных новостей, кроме той, что я взломал замок в гараже на Бич-роуд, где лежат все твои пожитки, и реквизировал некоторые из твоих вещей на сумму 39 фунтов и 99 пенсов – именно столько стоили украденные тобой ботинки, маленький паскудный воришка. Еще вчера я послал тебе ответ, но ты, должно быть, случайно затер его, петому что ты вообще безрукий.

> Том

> P. S. Как вообще ваши дела? Ты уже понял, что «Кит-Кат» едят повсюду?

> P. P. S. Спасибо за то, что посулил мне попасть на семейную фотографию, только отец, должно быть, изменил свое решение, поскольку я, кажется, буду главным распорядителем – не наводит ли тебя это на мысль о том, что ты наскучил и опротивел семье. Кроме того, во время службы тебе поручается следить за автостоянкой – смотреть, по всей вероятности, за тем, чтобы ни одну из машин не взломали и не обчистили. Но не переживай, я стащу для тебя куриную ножку, пока будут произноситься тосты и застольные речи.

> Тема: где бунакские студенты?

> Кому: Тому Ферли Thomasfarley@hotmail.com

> От: Кита Ферли

> Дорогой Том!

> Я не затер твое последнее письмо. Оно не пришло потому, что ты, по все вероятности, набрал неправильный адрес. А впрочем, мне все равно – если ты не можешь не думать о чем-либо издевательском без того, чтобы не поделиться мыслями со мной, тогда все в порядке, хотя мне это поднадоело. Тебе не следовало врать и придумывать нелепые истории о неизвестно почему пропавших письмах. Я понимаю, что ты не такой шутник, как я, и это обстоятельство является для тебя постоянным источником огорчений. Но из-за этого не стоит изменять дружеский тон наших бесед. Если хочешь, сообщи мне, какая стандартная процентная ставка по закладным в твоем занудном банке. Я в общем-то не настаиваю. Просто хочу, чтобы ты был самим собой.

> Честно говоря, все у нас отвратительно. Я был прав, и я здесь третий лишний. Наш первый день в дороге с Доминик был настоящим кошмаром. Мы не купили «кадиллак». Она решила, что эти машины слишком дорогие. И мы едем на взятом напрокат раздолбанном «мондео». Да и не только это: мы с Карлосом попеременно ведем машину, а Доминик сидит сзади, поскольку по статистике это самое безопасное место при столкновении. Она заставляет Карлоса ехать на скорости 58,2 мили в час, потому что это самая экономичная скорость; она не дает включать кондиционер, потому что, по ее же словам, он потребляет 13 процентов горючего.

> Я не могу с этим смириться. Основное, что привлекло меня в Америке, это езда на машине – педаль газа почти вжата в пол, люк на крыше открыт, локоть снаружи за оком, музыка включена на полную мощность, несемся по автостраде в машине настолько широкой, что ее и не обогнать. А вместо этого мы плетемся наподобие какого-то занюханного дядюшки Бака, слушая заунывные псалмы из альбома «Дикон Блю», голодные оттого, что не можем поесть, поскольку Доминик не хочет останавливаться, – если мы остановимся, то доберемся до палаточного лагеря, когда будет уже слишком темно, и не сможем поставить палатки. А уж как мы кутили – очередной французский мягкий батон и немного чипсов, и, конечно же, всю дорогу мы запивали эту еду теплой водой, пока в конце концов не остановились и не купили нормальной еды и холодного питья. («Лично меня такое питье устраивает. От холодного у меня болят зубы».)

> Мы добрались до Колумбии в 3 часа дня и даже успели погулять вокруг подросткового приюта имени Вудро Вильсона. Затем последовал очередной удар. Я думал, что мы проведем ночь в городе, остановимся на ночлег в мотеле, немножко выпьем, встретимся с местными жителями, пофлиртуем со студентками из университета Южной Каролины с эмблемками своих университетов и колледжей на облегающих свитерах, но тут Доминик выступила с очередной идеей, предлагая остаться на ночь в этом загаженном болотистом месте. Я согласился взглянуть на него, но когда мы вернулись после прогулки, посетовал на то, что больше всех пострадал от комариных укусов, а до города всего десять миль, к тому же мы сейчас находимся в одном из мест этой дикой страны, которое объявлено зоной, свободной от алкоголя. Тогда Доминик объявила, что уже слишком поздно для того, чтобы ехать обратно в город и искать другое место для ночлега, что мы уже и так вдоволь насиделись в машине, что уже темнеет, что ей, наконец, необходимо срочно принять душ, так как она чувствует приближение сильнейшего приступа аллергии.

> – Чего? – спросил я.

> – Во время жары кожные поры у Доминик закрываются и все ее тело перегревается, а она не взяла с собой антибиотиков, которые снимают это состояние, так ведь, Доминик? – ответил Карлос.

> – О-б-щая инфекция, – с гордостью подтвердила Доминик, как веером, обмахивая лицо картой.

> Сейчас только на спине я чувствую не меньше пяти комариных укусов, которые мне никак не удается почесать, хотя я пытаюсь сделать это с помощью шеста для установки палатки; вообще же мой спальный мешок весь в кровавых пятнах от расчесанных волдырей; подкладочную ткань мешка еще больше разорвали мои непомерно длинные и острые ногти, поэтому я просыпаюсь весь покрытый мелкими волокнами акриловой ваты и выгляжу, как будто с головы до ног обсыпан перхотью. Мат, который я приобрел в магазине «Миллетс», – это тоже нечто. Он настолько тонкий, что лежать на нем все равно что лежать на тонком ломтике плавленого сыра. Я взял с собой наволочку, в которую вместо подушки заталкиваю свою одежду, но застежка «молния» все равно врезается мне в голову, чем бы я ни набивал наволочку. Назвать это сооружение подушкой – все равно что положить собачий помет между двумя печеньями и назвать это пирожным.

> Утром я собираюсь положить в баночку с кремом от загара, которым пользуется Доминик, тавота. Она закоптится как чайник и со свистом выпустит пар через свои распроклятые поры.

> Кит

> P. S. Здешний «Кит-Кат» на вкус другой. Обертка дурного качества – без фольги, а вместо красной бумаги, к которой мы привыкли дома, используют дешевый красный целлофан, такой, из которого делают разрывные ленточки на пачках печенья. Что касается шоколада, то в нем больше молока и меньше какао. В общем – американское дерьмо.

> P. P. S. Благодарю тебя за обещание принести мне куриную ножку – это ты действительно сможешь сделать, потому что папа только что сообщил мне, что хочет назначить тебя главным официантом на свадебном обеде, учитывая твой богатый опыт в таких делах, приобретенный в баре «Пять колоколов». А после того как ты облагодетельствуешь меня, то, по всей вероятности, будешь помогать Энди из ресторана «Восходящее солнце» подавать сэндвичи; к тому же ты назначен еще и шофером, так что пить тебе будет нельзя. И, конечно же, на Бич-роуд комнаты для тебя не будет, поэтому придется заняться поисками пансиона «ночлег и завтрак». И еще, мне в голову пришла хорошая мысль: как только Ронни встанет, чтобы произнести коронную речь шафера, почему бы тебе не начать засыпать его вопросами, а после этого разыграть сценку о том, как Джейн старается заменить нашу настоящую маму? Это придаст живости всему происходящему.

> P. P. P. S. Что ты собираешься делать на Рождество? Будешь у отца? А я, между прочим, ожидаю от тебя подарка. Пошли его до востребования, и пусть он будет достаточно большим, чтобы не стыдно было пройтись с ним у всех на виду.

> Тема: это просто кошмар

> От: Кита Ферли

> Кому: Люси Джонс

> Дорогая Люси!

> Мы остановились в палаточном лагере рядом с болотом; я сижу в палатке и, скрестив ноги как Будда, держу на коленях ноутбук, на котором и пишу тебе это письмо. Я не могу спать, поскольку весь в комариных укусах, причиняющих невыносимый зуд; вздутие живота, появившееся во время перелета, понемногу спадает, поскольку газы выходят из меня наружу (сегодня я пернул тридцать шесть раз); яйца мои по-прежнему болят, потому что трусы в обтяжку таинственным образом куда-то исчезли; у меня на теле шесть волдырей от комариных укусов, которые раздулись и кровоточат и похожи на раздавленные помидоры.

> Нынче утром мы выбрали машину. Как ты понимаешь, это значительное событие, совсем как «В дороге» Джека Керуака, надеюсь, ты помнишь этот роман, где речь идет о битниках. Мы, как Сэл Парадайс, Дин Мориатри и Эд Данкель, отправляемся в поездку по Соединенным Штатам. Ты помнишь их странствия: езду в товарных вагонах, питье кукурузного самогона со странствующими сельскохозяйственными рабочими, сумасшедшие гонки на автомобиле со скоростью 100 миль в час, курение чая – все это на фоне реальной жизни, красот природы, запаха южной глубинки. Необходимо сделать поправку: Доминик заставила нас взять напрокат «мон-део», а потом почти всегда запрещала нам идти на обгон, потому что покрытие нашей страховки от возможного ДТП не является полным.

> Окружающая природа прекрасна – проезжали мимо небольшой отмели на реке и видели аллигатора, лежавшего у самой кромки воды! Мы немного проехали по исторической дороге 77, миновали больше сотни обветшалых баптистских церквей с шестидесятифутовыми деревянными крестами, выложенными на газонах перед фасадами. Но Доминик, постоянно презрительно ухмылялась, демонстрируя полное равнодушие ко всему увиденному. Больше всего на свете ее, видимо, интересует ореховый пирог. Карлосу же не остается ничего другого, кроме как сесть на строгую диету. Для него это будет означать, что ничего, кроме крем-соды для диабетиков, а если ее здесь нет, то диет-колы, он пить не будет. Сейчас 8 часов вечера; они уединились в своей палатке и делают вид, что читают, но их книги, по всей вероятности, отдыхают.

> Что я наделал?

> С приветом, Кит. х[7]

Запись в дневнике № 3

Я в детстве я не припомню, чтобы мама с отцом О сильно ссорились, хотя я часто чувствовал, что S в доме царит атмосфера недовольства – мама на О кухне гремела крышками кастрюль, хлопала дверцами буфета, обмениваясь при этом с папой фразами, произносимыми свистящим шепотом. Отец попивал, причем весьма неумеренно, а вернувшись в таком состоянии домой, храпел перед телевизором, несвязно и невразумительно спорил с кем-то во сне; иногда придавая лицу угрожающее выражение и тараща глаза, он кричал: «Я сказал, что это возмутительно», или «Я сказал, что я с этим не согласен», или «Я сказал, что вы ведете себя не самым честным образом, дорогой мой».

Довольно долго я не понимал, что в действительности происходит между ними, не понимал и того, что они «продолжают жить вместе исключительно ради детей».

Мама ушла от нас сразу после отпуска, который мы провели всей семьей в Лохгилпхед, в Шотландии. Я думаю, что мысленно она покинула нас уже много лет назад. За год перед этим мы сожгли наших зверей, а было это в 1985-м, когда мне исполнилось одиннадцать, а Дэнни двенадцать. Нам сказали об этом в последний день каникул, когда мы вернулись домой после игры в гольф. Что случилось накануне, покрыто мраком. Во время каникул мы жили в бревенчатой хижине, вдали от цивилизованных мест. Я помню, как мы с Дэнни пробирались сквозь густые заросли папоротника и, повязав джемперы вокруг талии, подражали полюбившимся нам благородному джентльмену по прозвищу Черная Гадюка и его непутевому слуге Плешивому. Насколько мне помнится, в тот самый день мы с самого раннего утра начали сражаться в гольф, но мама не пришла помогать нам отыскивать мячи, о чем мы условились накануне вечером.

Прежде никто из нас не играл в гольф, и все мы были игроками никудышными, но отец был, без сомнения, наихудшим. Первые удары были сделаны под проливным дождем, после чего мы все, увязая в грязи, поплелись по раскисшей земле разыскивать шары от первого удара. Так мы добрались до третьей лунки. Я оказался первым, потому и получил право поднять шар с земли. Дэнни смог сделать это лишь на шестой лунке, а отцу этого вообще так и не удалось. Зная его страсть к лидерству, мы поначалу думали, что он злится из-за этого, хорошо зная, что отец скорее бы согласился умереть, чем уступил кому-либо из нас в любом из видов спорта, мы уже приготовились хорошенько повеселиться.

– Ну, его уже понесло, – шепнул мне Дэнни, после того как отец назвал его «везучим дураком» за то, что его шар, пролетев мимо лунки, залетел куда-то в траву.

– Да, проигрывать он очень не любит, – подтвердил я, когда отец стал сетовать на то, что наши кроссовки более подходят, чтобы месить раскисшую землю, чем его шлепанцы.

Когда мы добрались до семнадцатой лунки, отец сделал, должно быть, не менее сотни ударов, а затем, пройдя половину обратного пути и сделав двенадцать ударов подряд, он проиграл окончательно, впрочем, удивляться тут было нечему. Чему стоило бы удивиться, так это силе его характера. При первых четырех замахах отец сохранял хладнокровие и тщательно прицеливался, перед тем как выбрать направление полета шара. Но потом, по ходу игры – а в это время другие игроки уже ожидали, когда мы освободим поле, – он все больше и больше раздражался, а на последних шести ударах его уже всего трясло и он скрипел зубами от досады. Мы с Дэнни просили его успокоиться, но он послал нас к черту. Мы снова сказали ему, что если он не успокоится, то будет мазать, а он пригрозил, что погонит нас домой. Раз за разом он делал широченные замахи битой и, конечно же, все время мазал. Отец ударял битой по земле то перед, то позади шара, при этом у него в спине даже что-то трещало. Но все равно все шары летели не туда. Мы с Дэнни попытались пригладить дерн, но это взбесило отца еще больше, после чего мы старались пореже встречаться друг с другом взглядами.

Кажется, смешнее всего было то, что после каждого монументального замаха отец провожал шар взглядом, преисполненным надеждой на то, что тот приземлится вблизи лунки. Не важно, сколько раз до того он промазал, но все равно надеялся, что теперь все получится. То, что мы не могли над этим смеяться, делало происходящее еще более забавным.

Одиннадцатый замах был настолько сильным, что после него отец оказался распростертым на земле, но он и не думал сдаваться, а с живостью, которую мне не доводилось наблюдать у него прежде, вскочил на ноги и сделал такой сильный рывок вперед, что, поскользнувшись на мокрой земле, упал снова, вконец перепачкав одежду в грязи. Мы с Дэнни едва могли совладать с собой, чтобы не расхохотаться.

Наконец мы закончили игру. Дэнни был так напуган, что не осмелился объявить себя победителем, и в машине мы за все время поездки до нашей хижины не обмолвились ни словом. По дороге я, помнится, уставившись неподвижным взглядом в окно машины, пытался зафиксировать в памяти все эпизоды игры, чтобы с моего языка ненароком не сорвалась какая-либо похвальба. Когда-нибудь, думал я, из этого получится отличный рассказ для воскресного обеда.

Когда мы вернулись и отец сразу же поспешил в душ, чтобы скинуть с себя грязную одежду, мамы уже не было. Мы с Дэнни пошли на улицу, где, уединившись, смогли наконец дать волю нашему столь долго сдерживаемому веселью. Одному из моих самых счастливых воспоминаний суждено было буквально в считанные минуты смениться одним из самых печальных. Когда мы вошли в дом, отец в махровом халате сидел за круглым столом, стоявшим в углу хижины. Мы сразу почувствовали, что что-то случилось. Он тер глаза, просунув пальцы за стекла очков. Это был первый раз, когда я видел отца плачущим.

Мы с Дэнни были в замешательстве, поскольку и представить себе не могли, что папу может так сильно расстроить неудача, постигшая его на площадке для гольфа. Я помню, что почувствовал даже угрызения совести из-за того, что на улице только что смеялись над ним. Мы подошли к отцу и обхватили его за плечи, но когда Дэнни сказал: «Па, а удар-то у тебя отличный», я не смог удержаться от смеха. Дэнни также не нашел в себе сил, чтобы подавить смешок, но папа, похоже, пропустил все мимо ушей. Он встал, отстранил нас, налил в стакан воды и, стоя у раковины спиной к нам и глядя на заросли папоротника за окном, обрушил на нас новость, которая потрясла нас не меньше, чем разорвавшаяся бомба.

– Я очень сожалею о том, что так вел себя сегодня утром. Все это было потому, что я должен сказать вам, мальчики, кое-что, а как это сказать, и сам не знаю. Только не падайте духом, поскольку ничего уже не изменить, уж это-то я знаю наверняка, – отец повернулся к нам лицом. – Ваша мать уходит от нас, мальчики, – сказал он и снова повернулся к окну, чтобы мы не видели слез, текущих из его глаз.

Думаю, что на Дэнни это известие повлияло намного сильнее, чем на меня, поскольку хотя я и был самым младшим, но Дэнни всегда был маминым любимцем, это было ясно без слов. Том, подрастая, все больше становился похожим на отца нынешнего, а в Дэнни, как мне кажется, она видела того, кем отец был прежде. Мама всегда защищала Дэнни: ради него ей случалось говорить неправду; покрывать совершаемые им мелкие хищения сладостей из отцовской медной шкатулки, стоявшей на нижней полке его шкафа; не давать Дэнни в обиду после различных шалостей, совершаемых им в дни, когда его обуревала жажда свершения дерзновенных подвигов. Все остальные дети по большей части слышали от мамы «нет».

– Можно я куплю мороженое?

– Нет.

Я, когда мне чего-нибудь хотелось, всегда шел к папе; Софи и Том тоже. Дэнни шел к маме. Развод родителей, состоявшийся, спустя некоторое время, в том же году, был очень волнующим событием, а примерно месяца через два после этого на сцене появилась Джейн, и ситуация начала понемногу меняться. Я ощутил себя повзрослевшим буквально в одночасье. Из-за перемены, произошедшей в нашем доме, мы с Дэнни почувствовали себя не просто взрослыми, а скорее даже пожилыми и начали, отталкивая друг друга от зеркала платяного шкафа, вырабатывать безразличное выражение лиц и особую взрослую манеру разговора; нам казалось, что они производили наилучший эффект в различных ситуациях. «Мои родители развелись»; «Развелись, и все, – но мы-то остались братьями, как прежде»; «Просто не ужились, а что тут такого?»; «Они живут врозь, разве такое не случается?»; «Нет, у нас нет матери. Она нас бросила»; «Они ра-зо-шлись». Отец очень рассчитывал на то, что мы с Дэнни окажем ему поддержку в это нелегкое для него время. Том жил отдельно то с одной, то с другой подружкой, а Софи училась в университете. Папа перестал читать нам нотации, дал нам свободу, о которой мы прежде и не мечтали, а однажды заговорил с нами, как со взрослыми.

– Мальчики, как вы думаете, дренажную систему стоит отремонтировать сейчас или подождать до лета?

– Не знаю, па, – а она что, так сильно прохудилась?

– Мальчики, этот пирог с мясом уже неделю лежит в холодильнике. Как вы думаете, его еще можно есть?

– Не знаю, па, – а он что, заплесневел?

Джейн так же, как и отец, была родом из Ланкашира. Эта серьезная дама трудилась в отделе маркетинга того самого банка, в котором он работал. Отец никогда не изменял своим привычкам, всегда оставаясь самим собой: он засыпал перед телевизором; с гордостью рассказывал всем, как долго служат ему его костюмы; по-прежнему смотрел субботнее спортивное обозрение в старых шлепанцах без задников. Пил и курил он не в меру много. И всегда пребывал в состоянии радостного возбуждения, а его раскатистый громкий смех как будто специально предназначался для наших с Дэнни ушей. Вскоре после того, как папа сошелся с Джейн, – примерно месяца через четыре после ухода мамы – он стал носить шикарное нижнее белье фирмы «Кальвин Клейн».

– Посмотри-ка на это, – однажды сказал Дэнни, входя в гостиную и потрясая перед моим носом кальсонами, – это… папины!

Однажды зимой, придя из школы, мы застали его вертящимся перед зеркалом в пиджачной паре от Армани. Пиджак был странного фасона – без воротника и лацканов, – и, по нашему мнению, он ему был вовсе не к лицу, хотя брюки – непонятно, почему мы так решили, – сидели на нем хорошо. Однако все это насторожило нас – ситуация в нашем доме стала меняться.

Поначалу подобные папины выходки веселили нас.

– Папа, да ты выглядишь точь-в-точь как злодей, против которого сражается Джеймс Бонд. Дэнни, посмотри на папу – ну чем он не злодей, который производит смертоносное лучевое оружие?

Сначала и отец смеялся над собой вместе с нами, но через некоторое время перестал относиться к нашим шуткам с прежней беззаботностью и даже стал защищаться. Он решил, что мы смеемся над ним.

– Софи, ты ничего не знаешь? А ведь папа купил себе шикарные туфли фирмы «Морелль». Он подражает в одежде Таббсу из «Полиции Майами».

Софи:

– Кит, прекрати над ним издеваться. Ведь ты знаешь, насколько папа раним. Просто порадуйся за него. Пройдет время, и он успокоится. Он же влю-би-лся.

Прежде мебель в нашем доме была в основном со склада некондиции, а столы из деталей, купленных в магазине «Сделай сам», были без особого старания собраны Томом после того, как он, закончив школу, возомнил себя классным столяром, а затем, по стопам отца, поступил на работу в банк. Старые пепельницы, которые мы сами делали на уроках лепки в школе, украшали каминные доски. И именно эти предметы быта, с которыми мы свыклись, начали понемногу исчезать: сначала они переместились в ящики комода, а оттуда в контейнер для мусора.

– Па, а где моя деревянная доска для резки хлеба? Ну та, которую я сделал?

– Дорогой мой, я ее выбросил – она почти совсем растрескалась.

Как объяснила нам Софи, у отца наступила вторая молодость. Он начал покупать старинные вещи. Он стал проводить отпуска за границей, а не как раньше, у бабушки в Корнуолле. В холодильнике начали появляться новые, не виданные нами ранее продукты: свежая клубника и дорогие меренги.

Он приобрел новый автомобиль последней модели, купил абонемент в тренажерный зал, сбросил лишний вес, но при этом еще больше пристрастился к бутылке, уединяясь для совершения возлияний в дальний конец сада, где после маминого ухода они с Томом установили скамейку – мы называли ее «папина западня», – которую большой розовый куст скрывал от посторонних глаз. Отец стал даже проявлять расточительность, что поначалу казалось нам забавным: он не гасил свет, оставлял недоеденным десерт. Но по мере того как отец сбрасывал лишний вес, заботился о своей внешности, уделял внимание внутреннему убранству дома, он все меньше напоминал нам нашего прежнего отца.

Джейн так и не переехала к нам. У нее был собственный дом в Литтл-Чалфонте, но она все чаще и чаще оставалась ночевать у нас. Мы с Дэнни стали называть один другого Ганзел и Гретель и изводить друг друга рассказами о том, что злая мачеха хочет зажарить нас в печи.

– Господи, да она же ненавидит тебя! – твердил мне Дэнни.

– Согласен, но ведь ты же слышал, как она говорила о том, что отправит тебя в интернат? Не знаю почему, но тебя, друг мой, она просто презирает.

Нас пугало само ее лицо: преждевременно увядшее и одутловатое. Мы с Дэнни решили действовать заодно. «Папа, мы не будем смотреть „Улицу Коронации". Пусть его смотрят те, кто на ней живет»; «Джейн, может, не стоит вам оставлять эти туфли здесь. Папа не терпит беспорядка. Поставьте их лучше где-либо наверху, а то еще кто-нибудь о них споткнется».

Помню один разговор, состоявшийся между нами в тот год, когда мы заканчивали школу в Астон-Клинтоне. Тогда Дэнни вдруг сказал:

– Я хочу кое-что сказать тебе, Кит. Моя семья – это ты, я все еще ненавижу тебя и вообще ненавижу все, но обещай мне, что ты никогда не изменишься. Обещай мне всегда оставаться таким же.

Я ответил, что я тоже его ненавижу, и, обещав исполнить то, о чем он просил, в свою очередь попросил его о том же – в тот момент я ничуть не сомневался, что так оно и будет.

## 29 ноября 2000 года

Дела идут хуже некуда. Мы сейчас находимся в пригороде Атланты, штат Джорджия; я сплю в палатке, которую разбил на поросшем травой холме рядом с мотелем «Супер 8», в котором Карлос с Доминик спят после нашей первой ссоры.

Она началась сегодня утром и фактически продолжалась в течение всего дня. Доминик проснулась в половине седьмого, и мы проехали примерно шестьдесят миль по дороге 1-20, после чего остановились у придорожного кафе, купили сыра, хлеба, бананов и сокращенный выпуск «Уикли уорлд».

Реакция Доминик: «Сколько это стоит?» А после того, как я назвал ей цену: «Ладно, ничего не имею против», но тон, каким это было произнесено, свидетельствовал, что она все-таки против. Я стал один за другим вслух читать заголовки сообщений в газете, начав с семи тайных предсказаний судьбы в новом тысячелетии.

– Не-е-е-т, – протянула Доминик, и ее узкое вытянутое личико сморщилось от гнева, так как она ожидала, что я начну со сплетен о жизни кинозвезд.

Карлос вел машину, я читал вслух, а Доминик размышляла о том, как мы проведем время в кемпинге «Флинн Инн», который она, заглянув в туристический справочник, выбрала местом нашего ночлега. Вот как проходила каша беседа:

– Куала-Лумпур, Малайзия. Мужчина, выстрелив в другого мужчину, убил его наповал, но убийца оправдывал свой поступок тем, что принял убитого им человека за белку.

– Ну и чушь! – фыркает Доминик.

– Да, но чушь-то занятная.

– Да, ну и чувство юмора у тебя, – язвительно произносит Доминик, картинно сложив руки.

– По сообщению полиции, Гарун Марат, сорока пяти лет, взбирался на дерево, чтобы собрать фруктов, когда этот ненормальный охотник прострелил ему грудную клетку, что и послужило причиной мгновенной смерти. Рост покойного Марата был пять футов семь дюймов. Он не имел даже отдаленного сходства с белкой, – я расхохотался и тем привлек внимание Карлоса.

– Не поверю, что ты мог отдать два доллара за такую чушь. Лучше бы мы купили круассанов, – возмущается Доминик.

– О чем было последнее сообщение? – спрашивает Карлос.

– Рост покойного Марата был пять футов семь дюймов, и он не имел даже отдаленного сходства с белкой.

Доминик своим писклявым голосом, в котором слышатся гнев и раздражение:

– Да, круассаны, это было бы здорово.

Сегодня на пути нам встретилось бесчисленное множество баптистских церквей, в названии которых звучало что-то возвышенно-мистическое – церковь высвобождения позднего дождя; центр оказания помощи страждущим; церковь, стоящая на четырехугольном основании и дарующая изобильную жизнь; церковь баптистов-семикнижников. И вот, проехав по мосту через Саванну, мы оказались в штате Джорджия, о чем известила нас бегущая строка, смонтированная на арке, стоящей на съезде с моста.

Весь день мы осматривали Огасту, посетив несметное количество музеев Гражданской войны и наводящих скуку садов; повздорили из-за того, что не смогли разыскать кемпинг «Флинн Инн» на Пич Орчад-роуд, а второй палаточный лагерь близ Гордон-хайвей показался Доминик слишком грязным.

– Да тут они взломают и разграбят нашу машину. Нет, в этом загаженном месте я не останусь. Вы посмотрите на этих баб – это же животные.

В конце концов мы добрались до мотеля «Супер 8», вот тут-то и началась настоящая ссора.

– Весь день коту под хвост, – начала Доминик, обвиняя меня в том, что мы несколько задержались с отъездом из Огасты, где я провел слишком много времени в торговом центре, отыскивая перечный аэрозоль для отпугивания медведей, хотя истинная причина напрасной потери времени заключалась в том, что Доменик не смогла разобраться в карте.

За ночлег в мотеле брали двадцать долларов с человека, а поскольку я, чтобы не платить, прошмыгнул в здание незамеченным, мы неожиданно столкнулись с проблемой – в номере была всего одна кровать.

– Бросим жребий, кому на ней спать, – объявил Карлос.

– Да? А как, интересно, быть, если по твоему жребию спать на кровати придется мне и ему? Нет уж, с ним я не сплю, – изрекла Доминик, для убедительности ткнув в меня пальцем.

– Здорово, тогда я в любом случае сплю на кровати, – объявил Карлос, стараясь положить конец спору.

– Ну что ж, тогда мое место на полу, огромное вам спасибо, – сказал я.

Я лег на твердый щербатый пол, чувствуя сильный сквозняк из-под двери и слушая их приглушенный шепот.

– Мы очутились в этой дыре, потому что ты даже карту понять не можешь. И почему ты так груба с Китом?

– Меня тошнит от его волдырей. К тому же он все время пердит и не выпускает из рук свои яйца.

Мне это надоело, и я в конце концов, оставив их на кровати в номере, поставил палатку в лесочке за мотелем, где меня, наверное, задерет какой-нибудь забредший сюда гризли. Когда я, уходя, сообщил им о возможности такого исхода, Доминик напутствовала меня словами:

– Спокойно лежи и притворись мертвым. Возможно, он отгрызет тебе ноги и уберется обратно в свой загаженный лес.

Ну что ж, спасибо и на том.

> Тема: жалобы и стоны

> Кому: Киту Ферли

> От: Тома Ферли

> Здравствуй, дорогой Кит!

> Так кто же встал вчера со своей подстилки не с той ноги?

> Я по-прежнему утверждаю, что в своем письме правильно указал твой адрес. И не виноват в том, что ты, болван, по-прежнему стираешь файлы по рассеянности. Внимательно проверяй содержание своего почтового ящика – то, что случилось с моим недошедшим письмом, очень забавно. Теперь ты должен мне одно письмо, причем когда я получу его, то не стану его читать, а просто затру, и мы будем квиты.

> И прекрати свой жалобный скулеж по поводу неудобств, которые ты терпишь в путешествии. Ты на пути к Вегасу и Гранд-каньону, а я встал сегодня в 6 часов утра и по самые локти копался в снегу, пытаясь разогреть двигатель своей машины, а меня самого разогревает магнитофон, в котором крутится кассета группы «Мариллион». Не пытайся также убедить меня в том, что вы намеревались во всем подражать битникам. У тебя и мобильный телефон, и ноутбук – а какие еще, черт побери, нужны средства для безопасного путешествия. Где кладу свою шляпу – там и мой дом… если, конечно, там есть еще и розетка, чтобы зарядить литиевый аккумулятор!

> С приветом, Том, который храпит на кровати с мягким матрасом и тремя подушками.

> P. S. Все соберутся у папы на Рождество. А там, глядишь, и свадьба. Да… свадьба. Твое отношение к тому факту, что Ронни будет шафером, как нельзя более точно объясняет причину того, что папа решил сочетаться браком в твое отсутствие. Он, правда, дает понять, что еще не назначил дня свадьбы, но это неправда. Просто не хочет, чтобы ты на ней присутствовал, зная о твоем отношении к Джейн. Это кажется смешным, что ты, будучи самым младшим, самым несмышленым и самым неприятным членом нашей семьи, наихудшим образом воспринял развод отца и матери, из-за того что… гром литавр… ты был законным образом усыновлен. Дорогой мой, разве отец не говорил об этом? Он намеревался дождаться свадьбы, а после нее сообщить тебе эту новость. Ладно, не переживай, я буду относиться к тебе по-прежнему и куплю тебе рождественский подарок, хотя, если говорить начистоту, тебе ничего не должно причитаться по отцовскому завещанию. Прости за откровенность.

> Тема: скучаю по тебе

> Кому: Киту Ферли

> От: Люси Джонс

> Дорогой Кит!

> Только что получила твое письмо. А ты прочитал мою открытку? В письме ты об этом не пишешь, а я надеюсь, что она тебе объяснит все.

> Вчера я звонила в агентства, чтобы выяснить возможность повидаться с тобой в Австралии или Таиланде. В январе авиабилет в Таиланд и обратно будет стоить 500 фунтов, но если я полечу как представитель агентства, то это обойдется в 379 фунтов. Я готова заплатить столько ради того, чтобы увидеть своего возлюбленного, поэтому сообщи о своем согласии, чтобь! я могла заказать билет. Позвони.

> Скучаю по тебе.

> Люси

> P. S. Я проплакала всю дорогу от аэропорта до дома, а когда вернулась, то разбросала все, что было в корзине для грязного белья, по полу, чтобы этим создать эффект твоего присутствия. Береги себя, мой глупенький неряха. Я все время думаю о том, что ты сказал в аэропорту о нашем замужестве. Это подбадривает и согревает меня.

> P. P. S. Я читала о том, что в Нью-Йорке зафиксирована вспышка западнонильской лихорадки. Могу поспорить, ты сейчас думаешь о том, что скоро подхватишь эту болезнь.

> Нет, не подхватишь!

> Тема: Джек Керуак

> Кому: Люси Джонс

> От: Кита Ферли

> Дорогая Люси!

> Я прочитал твою открытку. Приступаю к ответному посланию, хотя, честно говоря, меня немного раздражает то, что ты все еще считаешь меня виновным в случившемся, а потому сразу же хочу сказать тебе, что я себя таковым не считаю.

> Я не уверен, что путешествие будет таким, каким я ожидал. Я сделал все возможное для того, чтобы изменить атмосферу в нашей компании.

> Рекламка на задней стороне обложки «В дороге» Джека Керуака: «Езда в вагонах, езда на попутных машинах, езда на взятых в прокат автомобилях с сумасшедшей скоростью под сотню миль в час. Дикие оргии, пьянство, наркотики. Неопределенность, одиночество и мечты, навеваемые джазом».

> Реакция Карлоса, когда я прочитал это ему:

> – Кит, ты же ненавидишь джаз – ты, наверное, с удовольствием послушал бы сейчас какого-нибудь «Ха-ха Хи-хи» и помечтал о том, как по возвращении домой установить линию беспроводной связи прямого доступа между тобой и Люси. Опустись на землю и поешь чипсов.

> Доминик – по-прежнему кошмар. Тебе известно, что ее поры, через которые выделяется пот, закрываются в жаркую погоду и это вызывает аллергическую реакцию? И она отказывается ездить по автострадам, поскольку боится, что нас ограбят, а это означает, что в Америке нашим глазам доступны: бетонированные парковочные площадки, громадные рекламные щиты закусочных «Макдоналдс», «Бургер Кинг» и мест, где можно купить автомобиль-универсал. В этом тоже есть какой-то тайный умысел. Я думаю, Доминик просто хочет пересечь Америку, чтобы оказаться ближе к Австралии. Ей страшно хочется попасть в Перт, куда она намерена перебраться вместе с Карлосом после нашего путешествия, потому что привыкла жить там вместе со своим австралийским мужем, да и тамошний климат ей, по всей видимости, подходит. Это вносит определенную напряженность в ее отношения с Карлосом, потому что он хочет остаться в Англии. А это значит, что она будет продолжать настаивать на Австралии и будет такой же сварливой и несговорчивой в отношениях со мной.

> Кроме того, она ни черта не понимает в картах. В путеводителе-указателе, которым нас снабдили в туристическом агентстве в Чарлстоне, карта этого города и окрестностей выполнена в одном масштабе, а на местных картах он удвоен, но она никак не может этого понять – чем и объясняются все неточности нашего маршрута. Она смотрит на указатель, на котором нарисована палатка, а снизу надпись «кемпинг», и если отсутствует стрелка, указывающая, где находится этот кемпинг, то считает, что он как раз и расположен под указателем с символом и надписью. Неважно, что этот кемпинг может быть где-нибудь посредине участка площадью в десять квадратных миль, она уверена, что кемпинг там, где установлена надпись.

> – Раз надпись здесь, значит, и кемпинг здесь.

> Не помню, сколько раз я должен был настойчиво объяснять, что это не так.

> – Надпись здесь всего лишь потому, что тут есть место, где можно ее установить. Он может располагаться в любой точке между этой автострадой и океаном. Ты можешь обозначить здесь такой город, как Ричмонд, и мы не сможем найти его. Бил Брисон[8] в своих книгах постоянно описывает удивительные встречи с какими-то взбалмошными людьми, но в реальной жизни все иначе. Каждый в этой стране стремится чувствовать себя в безопасности, поэтому в кемпингах останавливаются лишь люди такого сорта, которых считают несчастными придурками – им не по средствам иметь дом, и они живут в палаточных лагерях, которые в действительности палаточными лагерями не являются, а представляют собой скопление передвижных домов на колесах и громадных тучных людей, которые, живи они дома, могли бы легко составить конкуренцию Джерри Спрингеру.[9] Проехаться по американским палаточным городкам – это все равно что проводить каждую ночь в различных трущобах: там уже образовались и существуют собственные общественные уклады, с которыми у вас не найдется ничего общего; к появлению туристов там относятся враждебно, а утром запереть туриста в сортире почитается у них за доблесть.

> У меня новая тактика: не проявлять себя никоим образом третьим лишним, и между прочим: когда мы где-либо оказываемся все вместе, я украдкой притискиваюсь к Доминик настолько близко, что все считают третьим лишним Карлоса. Он, мне кажется, уже заметил это и старается разрушить такое впечатление тем, что все время обнимает Доминик, обращается к ней «ми» (сокращенно от «милая») – я никогда прежде не слышал, чтобы он ее так называл. Это мне порядком осточертело. Кит Ферли, Король третьих лишних.

Запись в дневнике № 4

В то лето, когда мама от нас ушла, я провалил экзамены «12+»[10] и вместо того, чтобы с осени продолжать учебу в классической гимназии в Эйлсбери, как предполагал отец, пошел в среднюю школу «Грандж» в том же Эйлсбери. Папа, когда мы говорили с ним о моем провале, всегда смотрел на меня с какой-то подозрительностью, полагая, что я специально завалил экзамены, чтобы оказаться в той же школе, что и Дэнни, так как тот был зачислен в нее одновременно со мной, поскольку в прошлом году, когда он учился в общеобразовательной школе в Астон-Клинтоне, остался на второй год из-за «скверного чтения».

Именно в «Грандже» я и встретился с Карлосом. Мать Карлоса была испанкой, и он, приехав в Англию из Мадрида, отучился последний год в начальной школе. Своими черными как смоль волосами, смуглым цветом лица и тем, что он произносил «Дж» как «Хэ» («Хэймс Бонд, агент 007, всегда был моим любимым героем»), он выделялся на общем фоне школы в Эйлсбери, как нечто диковинное. Впервые увидев его, обутым в какие-то дурацкие башмаки, мы, как и все ребята, стали за глаза называть его Мануэлем.[11] А потом, уже на второй неделе занятий, он вдруг ни с того ни с сего дал Дэнни ногой по заду.

– Мануэль, это ты дал мне поджопник?

– Да.

– А почему?

– Да просто так. Может, поиграем в футбол?

Так мы стали друзьями – сначала поджопник, а потом вся несуразная, привезенная из Испании одежда слетала с Карлоса со скоростью пуль, вылетающих из дула пулемета, и начиналась игра, продолжающаяся всю большую перемену. Кстати сказать, привычку время от времени угощать нас поджопниками Карлос сохранил и по сию пору. В первый триместр учебного года мы занимались тем же, чем и все остальные школьники: менялись стакерами на переменах; за обедом спорили на сладкое; во время уроков поливали друг друга чернилами; забирались друг к другу в кабинки в лингафонной лаборатории, чтобы подурачить мсье Трюдо, преподававшего нам французский; а в оставшееся время мы или обсуждали футбольные новости, или играли в футбол. На Дэнни производили большое впечатление ловкость и быстрота, с которыми Карлос, обводя игроков противника, устремлялся вперед, а я, помнится, страшно гордился тем, что у меня есть друг, бывавший на стадионе «Бернабо».[12] Я и Дэнни тайно от всех стали учить Карлоса правильно говорить по-английски, именно мы предотвратили его побег из школы, когда он ни как не мог понять, что такое число «пи». Все это, я уверен, еще больше укрепило нашу дружбу.

– «Пи» – это сокращенно пирог?

– Да нет, Карлос, «пи» – это математический символ, связанный с кругом.

– А если пирог, то какой – яблочный, мясной? – задумчиво, как бы не слыша наших доводов, вслух размышлял Карлос.

– Да нет же, Карлос, это не пирог. Помнишь, на прошлой неделе мы разбирали символ «эта»?

– Кот-л-ета.

– Да нет же, Карлос, ну при чем тут котлета? Почему ты всегда думаешь только о еде? Карлос, куда ты?… Мистер Эйрис, мистер Эй-рис, Карлос снова хочет сбежать.

Между мной и Дэнни не возникало чувства ревности из-за того, что Карлос внезапно вторгся в наш двойственный мужской союз, потому что он по-своему понимал свое место и свою роль. Ведь мы-то были братьями, а он был чужаком по прозвищу Мануэль.

С третьего года мы начали изучать итальянский язык с учительницей миссис Гренли; буквально с первого урока у нас появилось желание прилеплять окончание «о» к некоторым словам, среди которых самым приятным для слуха было «Уже полчетвертого. Время идти по домо». Иногда Карлос, впадая в шкодливое настроение, пользовался этим шутливым лингвистическим приемом, пытаясь вбить клин между мной и Дэнни.

– Unofriendos?[13] – спрашивал он Дэнни или меня, склонившись с одним из нас над кульком с конфетами или обнаружив в пакете с чипсами лишний мешочек соли, что приводило его в неописуемый восторг.

– No, duo,[14] – жестко и решительно обрывали мы, грозя ему пальцем, и Карлос никогда не спорил и не возражал, и только его нижняя губа слегка дергалась, что обычно являлось свидетельством лицемерного сожаления по поводу не совсем корректного поведения.

К концу третьего года вокруг нашей троицы сформировалась небольшая, но устойчивая группа ребят. Она не была обычной подростковой компанией, и, возможно, если вдуматься, наша коллекция покалеченных медведей имела с ней много схожего. Наша группа была как бы копией группы, выведенной в «Героях Келли»,[15] но действующей на игровой площадке, вернее, той ее части, которая по общему молчаливому согласию была отдана в распоряжение школьных изгоев. Саймон был глух на одно ухо из-за того, что в последний год учебы в предыдущей школе кто-то, с кем он не поладил, бросил в него французскую хлопушку-шутиху. Родители Роджера были религиозны, и, что еще хуже, ему никогда не разрешалось смотреть ни вестернов, ни полицейских сериалов. Роберт родился недоношенным, да еще с желтухой, и его физическое развитие было настолько заторможенным, что к шестнадцати годам у него не было ни единой волосинки на лобке, а тощее как макаронина тело подходило разве что десятилетнему ребенку. И, наконец, еще одна примечательная личность в нашей компании – Фрейзер Добб, или «Вздернутый стручок» – этим прозвищем, которое намертво прилипло к нему, он получил за то, что однажды в душевой для мальчиков у него непроизвольно случилась эрекция.

По нам одним ведомым причинам мы никогда не стремились проникнуть ни в одну из крутых групп, существовавших в школе. Карлос был испанцем. Он все еще говорил с легким акцентом, и всякий раз, когда он приближался к ним настолько, что вот-вот мог бы быть принятым за стоящего парня, по второму каналу Би-би-си начинали крутить «Башни Фолти»,[16] и ему не оставалось ничего другого, как снова отступить на задний план. Для Дэнни период полового созревания, совпавший с четвертым годом учебы в этой школе, был сопряжен с такими внутренними терзаниями, которые он с трудом выдержал. Всякий раз, когда при нем кто-либо упоминал в разговоре о девственности, растлении малолетних или гомосексуализме, он тяжело и мучительно краснел.

Что касается меня, то на третьем году учебы обнаружилось, что моему здоровью и общему состоянию угрожало неизлечимое заболевание, выражающееся в редко встречающемся нарушении мышечной координации, известном в медицине под названием синдрома Пшена – Барре, сделавшее мои конечности мягкими и дряблыми, по причине чего Дэнни в течение трех недель должен был возить меня по школе в инвалидной коляске. Всякий раз, когда я появлялся на уроке с опозданием, находился кто-либо, готовый протянуть мне руку помощи, и возглашавший на весь класс:

– Мисс, у него брали пункцию.

В последние годы в школе, несмотря на то что среди нас не было ни отчаянных зубрил, ни отъявленных нарушителей дисциплины и порядка, наши родители, ученики младших классов, а подчас и учителя относились к нашей группе с неприязнью и даже с некоторым презрением. Изменить сложившееся отношение к нам не смог и Саймон Скелетон, слывший школьным записным остряком; он первым подметил, что все мы низкорослые и все с физическими изъянами, а поэтому дал нашей компании прозвище «Белоснежка и семь гномов» (Дэнни, у которого была чистая белая кожа, был удостоен сомнительной чести именоваться Белоснежкой).

Все это не сильно трогало нас. Мы-то сами, как мне казалось, считали себя настолько другими, настолько отличными от тех, кто почитал себя крутыми, что нас можно было бы принять за крутых, только в ином смысле. Именно так мы и воспринимали ситуацию.

Колин Хэар начал курить, что считалось официальным атрибутом крутого парня. В качестве ответной меры мы принесли в школу пустые пачки от сигарет, в которые были уложены однопенсовые леденцы на палочках, и тайно от всех сосали их за велосипедными сараями, рассуждая, как они, должно быть, хороши с кофе.

Нельзя сказать, что мы проявляли большое усердие в занятиях, но мы были новыми романтиками школьного труда, и испытывали большую гордость от того, как выглядят наши учебники. Мы подчеркивали заголовки красной чертой, пользуясь линейками, которые входили в состав первоклассных оксфордских наборов письменных и чертежных принадлежностей; с презрением относились к шариковым ручкам и писали перьевыми, купленными в магазинах фирмы «Фокс», считающейся одной из самых престижных и дорогих среди поставщиков офисных принадлежностей. Мы, все как один, щеголяли с причудливыми прическами на прямой пробор, укладывая волосы с помощью лака для волос так плотно, что они казались пластинами, которые, если их отделить от наших голов, можно будет запускать, как пластмассовые диски. В то время как все ученики носили учебники в простых ранцах, украшенных самодельными надписями и рисунками, мы ходили с дипломатами, которые почему-то никогда не держали за ручки, а прижимали к груди, словно в них хранились бриллианты.

Чтобы как-то компенсировать тот коллективный остракизм, которому подвергли нас в школе, был выработан свой, хотя и крайне неупорядочный этический кодекс, и мы очень строго относились к любым проявлением «крутости» членами нашей группы. Роджер был почти отлучен от группы лишь за то, что проявил интерес к творчеству Ллойда Сола[17] и стал носить перчатки, не закрывающие верхние фаланги пальцев. Другой пария, Алекс Роуз, страдавший от псориаза, просочился в нашу среду и почти целый триместр считался своим, но был изгнан, когда начал закатывать рукава рубашки так, как это делал Брюс, капитан футбольной команды.

Все это отнюдь не свидетельствует о том, что мы были пай-мальчиками. Повторяя трюки, проделываемые им в начальной школе, Дэнни умудрился дважды найти приключения на свою голову – первый раз он забрался на подвесной потолок в кабинете биологии и квакал во время препарирования лягушки, а второй раз (мы с Карлосом тоже оказались втянутыми в задуманное им мероприятие) мы во время обеденной перемены назойливо и неотступно преследовали нервную миссис Жеррард, учительницу, гуськом ходя за ней по всей школе.

– Прошу вас, дети, не ходите за мной.

– Но, миссис Жеррард, мы тоже идем на этаж технических кабинетов.

– Не понимаю, зачем вам это нужно.

– Что нужно, миссис Жеррард?

По непонятым причинам неприятности, которые приключались с нами, не так уж дурно отражались на нашей репутации, у других с репутацией обстояло гораздо хуже! Мы не курили; не сидели на ступеньках лестницы, ведущей в кабинет географии, и не поджидали, придав своим лицам безразлично-унылые выражения, когда мимо пройдут ученицы второго года, чтобы запустить руки им под юбки, а ведь то, что мы этим не занимались, являлось в глазах каждого самым большим преступлением, на которое способен учащийся средней школы: «Они какие-то недоразвитые».

Мы постоянно были вовлечены во что-то. Энтузиазм Дэнни, не знающий пределов и ограничений, распространялся на все: от увлечения жестокими фильмами ужасов до подражания догматам и обычаям различных религиозных верований. Посмотрев летом после окончания пятого класса «Плоть для Дракулы», Дэнни стал безостановочно фантазировать о том, какой силы экстаз можно почувствовать, когда впиваешься зубами в горло по-настоящему красивой девочки, а мы с Карлосом были вынуждены в течение нескольких недель, несмотря на сильную жару, ходить в одежде с высокими и плотными воротниками, поскольку боялись, что он может впиться в горло и нам. Но спустя какое-то время он впал в другую крайность и сделался вегетарианцем.

Оглядываясь назад, я могу с уверенностью сказать, что школьные годы были золотой порой моей жизни. Мы делали все как положено – никто из нас не был одержим тщеславием, так же как никто из нас не считал себя тупицей, но важнее всего было то, что я не припомню дня, прошедшего без смеха, истинного смеха, до слез, до колик в животе, который впрыскивает в кровь добрую порцию адреналина и убеждает тебя в том, что у тебя, подростка, вся жизнь впереди, и вселяет в тебя уверенность, что ты находишься среди настоящих друзей. А что для этого нужно – взгромоздить на масляные нагреватели в кабинете математики дюжину стульев, а затем смотреть в замочную скважину на то, как Фил, смотритель здания, с кряхтением растаскивает их. Или тот день, когда на площадке для игр Колин Хэар плюнул Дэнни в глаз, и Дэнни весь путь до кабинета директора шел, запрокинув голову назад, чтобы сохранить на лице липкое свидетельство того, за что Колин должен будет крепко и сполна получить.

– Мистер Энтони, простите, но мне придется огорчить вас, – обратился Дэнни к директору, показывая для убедительности пальцем на то, о чем собирался уведомить директора, – Колин Хэар только что харкнул мне в глаз.

Громоподобный, долго не смолкающий хохот.

## 30 ноября 2000 года

Сегодня мы проехали 133 мили по шоссе 1-20 и теперь находимся в национальном парке «Каменный холм» в шестидесяти милях от Атланты, если ехать по 78-й автостраде, и уже готовы тронуться в дальнейший путь.

Как это ни смешно, но сегодня ссора возникла между Карлосом и Доминик, когда мы пытались найти в Атланте центр «Мир кока-колы» (уже забитый до отказа к нашему приходу толстозадыми американцами, которые, как только служители убрали ограждение, беспорядочной толпой ринулись в зал бесплатной дегустации, а затем облевали все сиденья на унитазах после халявной передозировки апельсиновым напитком «Санкист»). Доминик снова принялась за старое. Она никак не могла выяснить, где находится проезд Мартина Лютера Кинга-младшего, и Карлос, поехавший по ее настоянию не по той дороге, да еще и с односторонним движением, вынужден был делать обратный разворот, пересекая три полосы движения, и чуть не врезался в проезжавшую машину, когда кепка сползла у него на глаза. Доминик подлила масла в огонь, швырнув карту через плечо и надев кроссовки, как будто собиралась выйти из машины и учинить нешуточный скандал. Затем, изобразив на лице полный траур, она сообщила нам, что было бы славно, если бы в момент, когда Карлос нажал на тормоз, чтобы избежать столкновения, ее ремень безопасности не был пристегнут и она разбила голову, врезавшись в переднее сиденье:

– Хотела бы я поглядеть на вас, когда с моего лица лилась бы кровь, а я спросила бы у вас: «Ну как, теперь вы довольны?» Нет, Карлос, ты так и не стал еще цивилизованным человеком.

Когда мы проезжали мимо здания радиовещательной компании Тернера, Карлос остановил машину и купил ей пончик с черникой, чтобы этим задобрить ее, а меня охватило чувство, близкое к разочарованию, но ради разнообразия впечатлений я и дальше был согласен играть роль буфера между ними.

Вес Карлоса не дает покоя ни ему, ни Доминик, поэтому мы беспрестанно шутим над тем, что мы с Карлосом пытаемся увеличить вес друг друга. И даже устроили соревнование сегодня, кто меньше вспотеет, карабкаясь на Каменную гору, а в «Мире кока-колы» Карлос назойливо старался заставить меня выпить несколько бокалов шипучего оранжада, уверяя, что это новая разновидность диетической фанты с заменителем сахара. Хорошо, что проблема излишнего веса объединяет нас. Мы с Карлосом не только беспрестанно шутим по этому поводу, но продолжаем соревноваться, что нам обоим по душе, да и Доминик довольна, поскольку Карлос немного постройнел и уже не такой тучный, каким отправлялся в путь, таская на себе тринадцать стоунов[18] живого веса. Может, это и послужит основой для налаживания отношений между нами.

> Тема: письмо

> Кому: Киту Ферли

> От: Люси Джонс

> Дорогой Кит!

> Прошу тебя, перестань утверждать, что ты не считаешь себя наполовину виновным в том, что наши отношения испортились. Ты ведь знаешь, как сильно меня это беспокоит. Неужели мы не можем просто позабыть об этом? Я страшно тоскую по тебе и снова навожу справки о полетах в Таиланд и Австралию. Лететь представителем агентства не удастся, все эти билеты уже распроданы.

> Ты ведь тоже тоскуешь обо мне, или нет? Я не совершаю глупость тем, что жду тебя? Может, так будет лучше?

> Люблю тебя, Люси.

> P. S. Где мое письмо?

> Тема: где письмо?

> Кому: Люси Джонс

> От: Кита Ферли

> Дорогая Люси!

> Нынче днем мы прибыли в Атланту и сейчас находимся в национальном парке «Каменный холм», где расположились рядом с искусственным озером и гранитным монументом, похожим на рождественский пудинг. Сегодня здесь намного лучше, а в парке тихо и спокойно. Я уже видел цаплю и енота, и, по-моему, зимородков, которые, вероятно, гнездятся возле озера.

> Весь берег как будто усыпан лепешками из бетона, на которых разводят костры, и сейчас несколько семей заняты поджариванием сосисок, но к нам они особого расположения не проявляют. Если ты встречаешься с кем-нибудь из них на пути в уборную, они делают все возможное, чтобы не встречаться с вами глазами. По-нашему, это не совсем то, что соответствует жизни в кемпинге. Американцы отдают предпочтение оборудованным под жилье автоприцепам «Винни-багос», в которых они могут запираться на ночь. В этой стране все помешаны на преступлениях. Все что угодно ты можешь получить прямо в автомобиле, и тебе нет нужды останавливаться и выходить из машины, подвергая себя риску группового нападения, – не выходя из машины, можно смотреть фильмы, посещать рестораны, банки и даже прачечные самообслуживания. Единственно, когда к тебе проявляют расположение, – это когда ты в качестве покупателя стоишь у прилавка, тогда тебе на прощание даже пожелают успехов. Всегда это происходит спонтанно и как бы случайно, на манер того, как вы улыбаетесь встречному на улице или пропускаете машину на перекрестке; если ты псих, обожравшийся наркотой, и заведешься с пол-оборота, они просто не обращают на тебя внимания. Мы уже почти собрались, чтобы ехать дальше, а я жалею, что со мной нет тебя. Как было бы хорошо, если бы ты была сейчас со мной вместо этих опостылевших попутчиков – мы бы вволю наслушались разных радиостанций, которые крутят идиотские рекламные ролики о том, как лучше всего подстрелить бурундука; ночью в мотеле мы посмотрели бы торгово-рекламный телеканал и вдоволь насмеялись бы над рекламой набора картезианских ножей для мяса и рыбы; устроили бы викторину, по очереди задавая друг другу вопросы: «Кто построил мост Джорджа Вашингтона, который мы видели вчера? Через сколько штатов мы уже проехали? Какое инфекционное заболевание дыхательных путей подхватил, по его словам, тот гнусавый тип, которого мы подобрали в Рино?»

> Я все еще не пережил огорчений, вызванных твоей открыткой, но стараюсь об этом не думать.

> Как только будет возможность, я пошлю тебе письмо. Карлос ведет машину рывками, и мне очень трудно писать, сидя рядом с ним, а когда мы добираемся до палаточного лагеря, то уже темно.

> Люблю тебя, Кит. х

> Тема: американские психи

> Кому: Тому Ферли Thomasfarley@hotmail.com

> От: Кита Ферли

> Привет, Том!

> Американцы все время только тем и заняты, что выпендриваются по каждому поводу, за что я уже начинаю их ненавидеть. Картина, изображающая эпизод Гражданской войны на Каменном холме вблизи Атланты, штат Джорджия (около этого холма мы остановились для привала), считается крупнейшим в мире скульптурно-барельефным произведением. А сам холм – это крупнейшее в мире сооружение из цельного гранита, служащее обзорной площадкой. Если так рассуждать, то я – самый потешный в мире экс-телеобозреватель, брюнет с большими острыми ногтями на пальцах ног, которые постепенно продалбливают дыры в туристских ботинках стоимостью 39 фунтов 99 пенсов, принадлежавших моему старшему брату.

> И вот еще одна особенность американских городов: они пустеют после 6 часов вечера, и когда местные жители все-таки выбираются куда-то, то, как правило, идут в занудные рестораны Арби,[19] расположенные вдали от автострад. Это примерно тоже самое, как если бы лондонцы проводили ночные часы в «Литтл чиФ»[20] на станции техобслуживания в Гейтвей рядом с автострадой М1. Мне кажется, что из-за этого у нас и не происходит интересных встреч.

> Мы только что вернулись из Атланты, где провели вечер в одном из ресторанов Арби, и вот какая серьезная новость у меня на этот момент: я обнаружил, что Доминик через день принимает прозак[21] (об этом Карлос почему-то не счел нужным сообщить мне перед нашим отъездом). Для меня было большим облегчением узнать, что не я один несу ответственность за то, что временами у нас бывает не совсем приятная для обоняния атмосфера; этим можно объяснить то, что она так волновалась из-за качества мексиканских салатов, которые часто заказывала, а также и то, что иногда она ведет себя как сучка из преисподней и целый день может полировать нервы из-за такого пустяка, что кто-то (хорошо, согласен, я) не разобрался с ценником на дыню, на котором было обозначено «29 центов» – оказалось, что это стоимость одного фунта, а не целой дыни, за которую пришлось заплатить пять долларов.

> Вечер этот был ужасным. Карлос до глубокой ночи массировал голень Доминик, как будто натирал льняным маслом биту для крикета, не прекращая уверять меня в том, что Доминик и он – это «одно целое», а потом сказал мне, что во время нашего путешествия понял, что мы уже не те, что были раньше. Он сказал, что не возражает против того, чтобы плыть по течению, а вот мне требуется более настойчивое побуждение к действию.

> – Ты более энергичный человек, – сказала Доминик.

> – Я не считаю тебя хорошим компаньоном в путешествиях, в этом отношении я гораздо лучше, – сказал Карлос.

> Чушь собачья! Я фантастически хороший компаньон. По крайней мере, у меня нормально функционируют поры кожного покрова и я хорошо читаю карту.

> Кит

> P. S. Меня забавляет, как ловко ты перекладываешь ответственность с больной головы на здоровую. В течение многих лет я собирался поговорить с тобой о том, кто твой настоящий папаша. Боюсь, что это Энди, владелец из Райзинг Сан. Я думаю, тебя постоянно мучил вопрос, почему ты такой тощий и костлявый по сравнению со всеми нами. Я допускаю, что отец только сейчас выяснил это, однако он говорит полунамеками, но весьма понятно о неком тайном нажатии на рычаги в банковском мире и о том, чтобы попереть тебя с должности, которую он выхлопотал для тебя в «Мидланд бенк». Запомни, кровь ведь не вода и так далее и тому подобное. Я думаю, что он в конце концов успокоится, а я обещаю поговорить с ним, но не подумай, что я сделаю это лишь для того, чтобы ты подарил мне один из своих шикарных костюмов, которые вряд ли мне подойдут даже после серьезной подгонки.

Запись в дневнике № 5

Последствия того, что нас называли гномами и встречали песней «хи-хо-хи-хо, живется вам легко», мы почувствовали на себе позже, в шестом классе, тогда все это приобрело особую важность, поскольку найти девочку-подружку было не просто. На счету у Карлоса была уже пара скоротечных контактов на школьных дискотеках – и тогда он опережал всех в отношениях с дамским полом, – однако, если не считать моей любовной связи в пятом классе с Эмили Метьюс (торопливый поцелуй в библиотеке, когда мы стояли на громадном томе современного иллюстрированного издания Библии), Карлос, Дэнни и я проводили большую часть времени последнего школьного года в безнадежных мечтах и воздыханиях по Никки Олдридж.

Мы были настолько поглощены мечтами о Никки, что даже сейчас, вспоминая годы, проведенные в школе «Грандж», я чувствую грусть и тоску. Чистота и невинность – иначе и не сказать. Могу лишь добавить: всеобщая влюбленность и безрассудная страсть. У Никки были безукоризненно ровные белые зубы, она носила короткие юбки из тканей в тонкую полоску; смех ее был негромким, почти беззвучным, подобный звуку холостого хода очень мошной машины; она была нашей общей первой любовью.

Мы наизусть знали расписание тренировок Никки и могли влюбленными глазами следить за ее игрой в нетбол.[22] Каждым субботним утром мы стремились в центр Эйлсбери, прося отца отвести нас туда, чтобы как бы случайно столкнуться с нею на выходе из спорткомплекса Этам. Я даже изменил набор изучаемых в триместре дисциплин, чтобы оказаться в одном классе с ней.

Моей главной задачей в течение всего последнего года обучения в школе было сесть рядом с Никки на уроке географии и пытаться ее рассмешить. На всем протяжении периода влюбленности мы все – Дэнни, Карлос и я – пытались ее рассмешить. Карлос обычно улыбался, таращил глаза и ради того, чтобы рассмешить, прикидывался, что знает о Карле V еще меньше, чем знал в действительности. Тактика Дэнни заключалась в том, чтобы упасть со стула: Дэнни обычно выбирал стул с поломанной спинкой и ждал наступления какого-либо драматического момента по ходу урока, для того чтобы с грохотом свалиться на пол. Никки это нравилось, особенно когда он ударялся головой. Я действовал более утонченно. Никки примерно одинаково воспринимала и нелепые ответы, и умышленное травмирование самого себя. Ничто не могло рассмешить ее сильнее, чем по-настоящему плохая оценка за сочинение или реферат. Я наполучал несчетное число плохих оценок и по истории, и по географии.

Моим преимуществом перед Дэнни и Карлосом было то, что на уроках географии я сидел с ней, и это давало мне неоспоримые возможности насмехаться над ними: «Она записала слова одной песенки Смита на моей папке». Преимуществом Дэнни было то, что четыре года назад, во втором классе, Никки через свою подругу Сузи Спэтан пригласила его пойти вместе с ней к кому-то в гости. Он был слишком застенчивым, чтобы согласиться. «Я все еще ей не безразличен. Она и с тобой сидит на географии для того, чтобы быть ближе ко мне». Однажды, когда Ники и Карлос стояли рядом в очереди в столовой во время обеденной перемены, она угостила его мятной жвачкой. Он с блеском в глазах постоянно вспоминал об этом случае, несмотря на то что Дэнни всегда поправлял его, настаивая на том, что вся эта история со жвачкой плод фантазии Карлоса, поскольку он сам видел, как Никки просто выплюнула ее и она шлепнулась перед ней на пол.

Чем больше мы говорили о Никки, тем сильнее мы влюблялись в нее и тем сильнее любили друг друга за находчивость и самоотверженность, проявляемые ради любви к такой фантастически возвышенной и необычной персоне, как Никки. Собравшись после уроков у кого-нибудь дома, мы терзали друг друга вопросами:

– А дал бы ты отрезать у себя палец на ноге за то, чтобы стать другом Никки?

– Хоть все пальцы подряд.

– А ногу?

– Что, всю ногу?

– А ты думаешь, полноги. Ну конечно, всю ногу целиком.

– Возможно.

– Задница ты нерешительная. Да ты ее не стоишь.

В начале шестого класса я трижды пытался по телефону пригласить Никки пойти со мной куда-нибудь, но всякий раз, услышав ее голос, клал трубку, не сказав ни слова. На День святого Валентина Карлос посылал ей открытки без подписи с пожеланиями, написанными по-испански, благодаря чему аноним угадывался легко, только она никогда не удостаивала его ответом. Ближе всех к тому, чтобы пригласить ее куда-либо, оказался Дэнни, когда спрятался в ветвях конского каштана, мимо которого она проходила, возвращаясь из школы домой. Он специально не пошел в тот день в школу, чтобы оказаться там в нужное время, но ничего не сказал о своей затее ни мне, ни Карлосу, полагая, что трюк его настолько гениален, что мы непременно захотим его повторить. На первый раз он так и остался сидеть на дереве, когда она проходила мимо. Во второй раз она почему-то вообще не появилась – оказалось, что у нее был урок скрипки. Его третья попытка завязать отношения с этой девочкой вспоминалась в течение многих лет как самая веселая шутка.

– Привет, какая неожиданная встреча, – вставая на ноги и стряхивая со свитера ветки и листья, сказал он, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, хотя навряд ли после прыжка с ветки, от которой до земли было не менее шести футов, ему это удалось.

– Привет, – ответила она, не останавливаясь, – а ты что, постоянно сидишь на этом дереве, да?

Возможно, ваши чувства к девушке, о которой вы мечтаете, но не осмеливаетесь в ее присутствии даже рта раскрыть, подобны радиоактивному плутонию. Вы можете запрятать их сколь угодно глубоко, но если, даже по прошествии многих лет, они по каким-то причинам окажутся на поверхности, то снова взбудоражат вас и лишат покоя. Возможно, это и объясняет то, что произошло потом.

Близилось окончание школы, и у нас появилась еще одна серьезная забота – что делать потом. То, что мы будем учиться дальше, казалось, даже не подлежало обсуждению. Том и Софи учились в университете, и мы должны были пойти их путем. Главной проблемой было то, как нам троим попасть в один университет. В конце концов мы решили поступать в менее престижный университет ради того, чтобы всем пройти в него по баллам. Я тянул на аттестат ЗВ, то есть без посредственных оценок, и отец не мог понять, почему я подал документы в Темз Велли, где требования при поступлении были рассчитаны на тех, у кого бал аттестата не выше Е1, иными словами на посредственных учеников.

– Неужели вам будет недостаточно встреч в выходные дни? Кит, ты что, не понимаешь, что пришло время, когда вам, мальчикам, необходимо расправить крылья? Как так можно, ты хотя бы посмотрел проспект университета в Эдинбурге?

В конце концов мне удалось одурачить Джейн, сыграв на ее постоянном желании заменить нам мать в отсутствие нашей настоящей матери, и она убедила отца в том, что наше решение обеспечит нам нормальное образование и профессию. Итак, мы и дальше пошли по жизни втроем.

Мы назвали это «Шествием гномов». Дэнни заказал футболки с этой надписью на груди. Но вновь, и едва ли здесь есть чему удивляться, мы так и не смогли в них влезть. В Темз Велли абсолютно все было необычным: Карлос, Дэнни и я оказались не только в одном университете, но и на одной специальности (по окончании нам грозила степень бакалавра по организации и управлению в области спорта, оздоровительной и корректирующей физкультуры) и даже в одной комнате, которую снимали на Дарвин-роуд у некой миссис Арнольд. Наверняка все считали нас голубыми. «Понятно, так вы знаете друг друга еще по жизни дома? И вы учитесь на одном курсе и все живете в одном доме и, за каким-то бесом, в одной комнате. Понятно, и больше вы ни с кем и не общаетесь? Ну уж нет, я бы поселился с другими парнями, как делают здесь все нормальные люди». И только один гость однажды заглянул в нашу комнату: гей, по имени Поль Фостер, с которым Карлос, выйдя из супермаркета «Ко-Оп», на третий день нашей университетской жизни разговорился на автобусной остановке о мероприятиях, намеченных для проведения «недели первокурсника». Поль Фостер ничего не знал ни о нашем прошлом, ни о наших нынешних жилищных условиях. Увидев над нашими с Дэнни кроватями одни и те же портреты Стена Лоурела,[23] он пришел в такое волнение, что мы даже ртов раскрыть не успели, чтобы объяснить ему истинную причину этого устрашающего единообразия, как он с такой поспешностью выскочил от нас, будто наш дом был заполнен газом и вот-вот должен взорваться.

Был в нашей жизни период, когда мы нещадно поливали друг друга при встрече с кем-либо из новичков, потенциально пригодным для вхождения в наш круг, чтобы выяснить, кто он и что он, ко, в конце концов, то, что было показано и подтверждено в «Степфордских женах»,[24] так просто со счетов не сбросить, и от нас попросту отстали. За все время, проведенное здесь, мы так никогда и не приобрели ни одного нового товарища, потому что все, что мы делали, мы делали всегда вместе – играли в одни и те же спортивные игры, пропускали одни и те же лекции, и по прошествии восьми недель первого триместра мы все разом бросили учебу, потому что изначально были совершенно к ней не готовы; мы не посещали вообще никакие лекции, а экзамены между тем приближались; мы получили официальное письменное предупреждение декана за то, что явились на заседание преподавательского совета в пижамах (девятым событием этого года было соревнование между Карлосом и братьями Ферли, соревнование гигантов, которые происходили ежегодно с тех пор, как нам исполнилось по двенадцать лет, и для нас оно было гораздо более важным, чем все то, что происходило в Темз Велли). А результаты этого соревнования были такими:

– Вы, начиная с завтрашнего утра, не смеете в течение одного месяца снимать с себя пижамы.

– Ну а можем мы надевать одежду поверх пижам?

– Только в один из дней. Какой это будет день, вам предстоит решить. В этот день должно произойти нечто важное или непредвиденное.

– Я воспользуюсь этим в тот день, когда у меня будет собеседование по психологии. Думаю, что идти на него в пижаме будет глупо. Да и наказуемо.

Первым покинул университет Дэнни, сыскав работу дома, в баре в Эйлсбери. За ним последовал и Карлос. Я еще приличия ради неделю проболтался в университете и, после нескольких собеседований в центре оказания помощи в решении студенческих проблем, также освободил храм науки от своего присутствия. Мы пытались убедить отца в том, что выбрали не ту специальность, да и само обучение велось скверно. А что ожидало бы нас в будущем? Организация досуга посетителей центра развлечений?

Его реакция: «А я вам об этом говорил», вперемешку с: «Вы что, черт подери, не могли выбрать для этого хотя бы другой день? Ведь у вас всего две недели на то, чтобы рассчитаться с университетом и привезти все ваши чертовы пожитки из этого проклятого Илинга. У меня ведь тоже, как вам известно, есть свои дела».

Весь следующий год мы с Карлосом жили дома, а работали в Лондоне; Дэнни в это время начал работу над серией радиопередач из больницы в Сток-Мендевиле, а также стал обдумывать способы быстрого обогащения, что на протяжении целых четырех лет приводило отца в бешенство.

На следующий год я отправился в Лестерский университет изучать журналистику, Карлос стал студентом университета в Плимуте, а Дэнни, которого приняли в Брайтон, в последнюю минуту передумал, поскольку не мог решиться на то, чтобы уделять свое драгоценное время учебе, ради чего ему пришлось бы прекратить работу над своими радиопередачами.

Как это ни странно, но, будучи в колледже, мы стремились оказывать друг другу помощь, благодаря чему наши перспективы на будущее могли бы стать более радужными, но сейчас и я, и Карлос испытывали к Дэнни постоянное чувство ревности. Его безграничный энтузиазм не имел уже ничего общего ни с каннибализмом, ни с религиозностью: в данный момент он стремился лишь к тому, чтобы по-настоящему разбогатеть. Если находился кто-то еще, одержимый подобными устремлениями, нас с Карлосом это практически не трогало, но амбиции Дэнни воспринимались нами совсем иначе: нам казалось, что при таких личных качествах, какими обладал Дэнни, при его энергии и силе наверняка хоть одна из его идей воплотится в реальный и прибыльный бизнес. Но этого, конечно же, никогда так и не произошло, а схемы, предлагаемые Дэнни в те времена, до сих пор считаются семейными преданиями. Всякий раз, когда я появлялся дома, то заставал одну и ту же картину: Дэнни и отец ожесточенно спорили о новой идее, предложенной моим братом.


– Ну так что, папа, помоги мне получить кредит в твоем банке. Я хочу зафрахтовать яхту и организовать круизы вокруг греческих островов. Мартин знает кое-кого в Кефалонии. Ты можешь неплохо заработать.

– Но, Дэнни, ведь ты и понятия не имеешь о том, как плавать под парусом. Фрахт яхты стоит больших денег, а тебе всего девятнадцать.

– Ты не понимаешь – будущее за инвестициями в сферу досуга.


– Па, предположим, что я собираюсь купить большой дом, снести его и на этом же участке земли построить дом большего размера.

– Понятно. Итак, ты, Дэнни, собираешься истратить тысячи фунтов на покупку большого дома, и первое, что ты сделаешь с покупкой, – сравняешь ее с землей и сделаешь так, что она не будет стоить ничего.

– Ты не понимаешь – а земля?


– Я хочу создать бизнес, связанный с производством меток для гольфа, разлагаемых микроорганизмами. Джордж из кожевенного павильона на подземном рынке в Эйлсбери знает кое-кого, кто работает в лаборатории, и они помогут мне в проведении исследований.

– Но метка для гольфа стоит не дороже одного пенса – ты должен будешь продать миллионы меток, чтобы заработать хоть что-то. А что, люди не собирают метки, которыми пользуются при игре? Прошу тебя, сынок, найди достойную работу и перестань предаваться несбыточным мечтам.

– Tы не понимаешь – будущее за инвестициями в охрану окружающей среды.


– Голуби – это большая проблема для Лондона, так? Компании тратят тысячи фунтов, чтобы убрать следы их жизнедеятельности. Что необходимо сделать, так это выбросить на рынок сильнодействующий клей, который наносится на оконные карнизы. Когда голуби захотят взлететь – ой ля-ля! – а лапки-то и не отодрать. Все – с голубями покончено!

– Тогда появится другая проблема: что делать со всеми дохлыми, разлагающимися голубями, которые будут повсюду.

– Да что вы, черт подери, вечно против, почему вы вечно находите отговорки?

Я вернулся из Лестера спустя три года, но, взглянув на Дэнни, подумал, что он прожил десять лет. Порывы его энтузиазма были по-прежнему абсурдны и противоречивы. Во время моего первого триместра в Лестере он принял участие в пешем марше из Астон-Клинтона в Лондон для того, чтобы посидеть напротив японского посольства, размахивая плакатом и протестуя против охоты на китов, о судьбе которых стал вдруг беспокоиться после того, как по Четвертому каналу показали документальный фильм о китах. Однако через два месяца после этого он носил на шее бусы, выточенные из китовой кости, поскольку они подчеркивали его летний загар. «Да, но они-то изготовлены уже из мертвого кита. Это же утилизация, разве нет?» Он вновь стал приверженцем вегетарианства, посмотрев фильм об охоте на тюленей, но поступился своими убеждениями и с удовольствием уплетал отбивную под соусом с перцем, когда отец пригласил нас отобедать в ресторане «Эндерби Харвестер», – ведь для вегетарианца в меню ничего не оказалось. «Я ем это, хотя потом мне будет плохо, и ты увидишь, что твое тело привыкает к тому, чтобы питаться лишь овощами». Он стал последователем индуизма, посмотрев документальный фильм о реке Ганг, но отошел от этого, прочитав о неком знаменитом гуру, который, дав обет стоять на одной ноге, застыл в позе спокойного созерцания на столь долгое время, что птицы свили гнезда на его голове: «Если так долго простоять на одной ноге, то наверняка заработаешь тромбоз».

По сравнению с жизнью, которую вел Дэнни, три моих университетских года представляются мне временным промежутком, не отмеченным никакими событиями, и воспоминания об этом периоде лишь заставляют меня мысленно посмеяться на тем, сколь наивным я был тогда. В университет меня привез Том; весь мой немудреный багаж уместился на заднем сиденье отцовского «форда». На парковке позади Тапворд-холла Том дал мне три вещи: упаковку презервативов, десятифунтовую банкноту и совет: «Проверь, правильным ли является твой выбор на этот раз, и не носи больше эту футболку с надписью «Просыпайся с Воганом», а то подумают, что ты старомодный да еще и недотепа».

Он оказался прав – именно так они и подумали. Даже располагая опытом прошедшего года, я оказался не подготовленным к дальнейшей учебе. Первым, с кем я вступил в разговор в Лестере, был третьекурсник, которого я по ошибке принял за первокурсника, обратившись к нему в столовой. Я задал ему мучивший меня вопрос о том, какие преимущества обеспечили ему оценки уровня А.

– Простите, – ответил он, – вы обратились не по адресу. – И пересел подальше, оставив меня наедине с картофельным рулетом с мясом. Каждый казался намного старше и опытней, чем я: им было известно, куда и когда пойти, чтобы помыться и постирать свои веши; у них были кредитные карточки; они имели понятие об альтернативной инди-роковой музыке; у них были подружки, автомобили, цветы в горшках, плакаты с портретами Че Гевары, чайники; они имели собственные воззрения на текущие дела и политические события. Все это удивляло и поражало меня, я топтался около них, делая одну ужасную ошибку за другой: кто-то заглянул ко мне в комнату одолжить хлеба и увидел у меня сингл из фильма «Охотники за привидениями»; кто-то распустил слух о том, что мне нравятся поздравительные открытки с котом Гарфильдом; кто-то уверял, что меня видели пьяным во время соревнований первокурсников в беге на трех ногах; кто-то слышал, что я повторял то, что всегда говорил отец: то, что Маргарет Тетчер распустила профсоюзы, – благо для страны. На первом же концерте, на который я отважился пойти, был атакован барыгой, толкнувшим мне билет и поинтересовавшимся, что я предпочитаю, «кислоту или колесо», на что я ответил, что «захватил с собой арахис и чипсы».

Под конец я снова сблизился с Карлосом и Дэнни, приезжавшими ко мне в Лестер, где мы вместе проводили свободные от учебы дни. Мы ходили по ночным клубам, питались блюдами, приправленными карри, на Белграв-роуд, и Дэнни рассказывал нам о своих планах разбогатеть к тридцати пяти годам и уйти от дел. В следующий уикенд мы отправлялись к Карлосу в Плимут. Затем я приезжал домой для того, чтобы Джейн постирала мое белье. Помню, как Софи в это время забрасывала меня советами: «В университете ты можешь найти друзей, с которыми будешь дружить потом всю жизнь. Так почему ты упускаешь этот шанс – останься на уикенд там, в университете, и сблизишься с окружающими, разве не так? Вступишь в какие-нибудь общества».

Но ни я, ни Карлос никогда ничего подобного так и не сделали, потому что были уверены, если с кем-либо из нас что-то случится, то остальные окажутся рядом. Мы знали, кто наши истинные друзья и кто навсегда таковыми останутся. На втором году учебы в Плимуте Карлос сломал ногу: Дэнни и я испросили недельные отпуска, и оба были около него в больнице. Дэнни прогорел на одной из своих коммерческих операций в Эйлсбери: мы вытащили его, и я попросил отца уладить его дела – мы всегда были рядом.

Университет тоже требовал своего. Я просмотрел множество серий «Соседей», перестал быть девственником, съел бесчисленное количество цыплят в индийских ресторанчиках, вовсю пользовался чужими конспектами, которые копировал без зазрения совести, и закончил университет хоть и не с блеском, но вполне нормально.

За те три года, что мы прожили не вместе с Дэнни, он так и не завел себе серьезной подружки; шесть раз прогорел в бизнесе; сменил три религии; поработал на пяти работах, включая трехмесячную работу стюардом на рейсах авиакомпании «Дэн-Эйр», закончившуюся ввиду того, что компании пришлось объявить о ликвидации, чему отчасти способствовал сам Дэнни. Он каким-то образом умудрился получить фиктивный больничный лист с непрерывным сроком на сорок шесть дней в связи с заболеваниями, серьезность которых постоянно нарастала – началось с вросших ногтей на ногах, а кончилось желтой лихорадкой.

Когда мы с Карлосом вернулись домой, я вспомнил о том, что никогда не испытывал и тени сомнений в том, что нам делать дальше. Просто нам надо было продолжать делать то, что мы делали прежде. Карлос, Дэнни и я стали снова жить вместе. Мне больше всего нравится размышлять об этом времени, когда я вспоминаю, каким на самом деле был Дэнни. Именно тогда он снова стал моим самым лучшим другом.

## 1 декабря 2000 года

Еще один день в дороге. Мы едем по автостраде 1-20, и сегодня проехали рекордное расстояние – 438 миль.

Удивительно, насколько радиостанции могут отражать специфику штатов и различия между ними. В Южной Калифорнии они постоянно вещают об охоте – дикторы прерываются буквально на полуслове, чтобы начать обсуждения достоинств последней модели капкана на енотов. В Джорджии одержимые евангелисты, последователи преподобного Рода Парсли, рассказывали о праведном пути длиной в десять шагов, ведущего к достойной жизни, жестоко понося гомосексуалистов и черную магию Гарри Поттера. Сегодня, пока мы ехали по Алабаме, радио передало беседу для сельскохозяйственных рабочих о пиве, азартных играх и разнообразных течениях в диксиленде. Сейчас мы находимся в палаточном лагере «Виксборо Балттлфилд» на Миссисипи. Прямо перед нами ослепительно голубая река и сидящие на верандах чернокожие парни жалкого вида, бьющие по струнам и распевающие о том, как много людей тонет в этой реке.

Я уже начинаю уставать от однообразной дороги, по которой мы катим столько дней. Просидев за рулем несколько часов, начинаешь чувствовать боль в лодыжке оттого, что постоянно давишь на педаль газа; можно, конечно, использовать круиз-контроль, но тогда езда становится настолько утомительной, что приходится придумывать разные игры, чтобы не заснуть. При включенном круиз-контроле я постоянно волнуюсь, как бы не выйти за предел установленной скорости, а это чревато большими опасностями, особенно если вы следуете на близком расстоянии от кого-то и ваша скорость на какую-то пару миль в час больше, то вам потребуется невесть сколько времени, чтобы совершить обгон. Это так называемый вопрос бутылки: вы будете давить на педаль газа или пытаться проскользнуть в узкую щель между машиной, которую вы обгоняете, и трейлером, идущим по встречной полосе дороги? Карлос любитель игр такого рода. Он несколько раз создал опасные ситуации, и Доминик три раза за сегодняшний день кричала на него.

Ночевки тоже начали надоедать. Мне до смерти осточертели ежевечерние установки палатки и утренняя борьба со складными опорами, которые никак не хотят залезать в предназначенный для их хранения тонкий тубус. У Доминик, как кажется, нет никаких проблем, и, хотя Карлос встает поздно, они всегда упаковываются и готовы отправиться в путь раньше меня. Я иногда бываю готов первым, но только в тех случаях, когда палатку собирает Карлос, а я предлагаю ему помочь. Колышки палатки вытягиваю я, а они никогда не поддаются. При этом меня тут же посещает чувство собственной ненужности. Я сгибаюсь в три погибели, обливаюсь потом, а они, не обращая на меня никакого внимания, обсуждают маршрут, водя пальцами по карте США в атласе Ренда Макнелли. Со мной никогда не советуются, куда мы можем поехать или насколько там задержаться, – решение всегда преподносится мне де-факто, после того как я, весь взмыленный, запихиваю свои вещи в багажник.

– Как ты относишься к тому, чтобы остановиться на ночь в Виксборо?

А как я могу к этому отнестись? Я не знаю дороги; для того чтобы разобраться в маршруте, потребуется десять минут, а они уже горят желанием скорее поехать так, как наметили. «Согласен. Да какая, в принципе, разница».

А для того, чтобы как-то выпустить накопившийся пар, я только что разругался с Люси. Я сказал, что потерял ее; она сказала, что потеряла меня, и я начал рассказывать ей о том, в каком кошмаре я живу сейчас, но она спросила, почему я звоню ей не по мобильному телефону, и попросила разрешения снять 20 фунтов с моего счета в «Галифакс бенке», чтобы покрыть хотя бы половину стоимости его звонка, оплачивать который придется ей.

Я сказал: «Нет. Я могу позволить себе в день горсть арахиса и ломтик сыра, и сейчас такие расходы мне не по карману», и мы снова, как обычно, начали спорить о том, что будем делать, когда я вернусь, потому что на покупку дома у нас нет средств.

– То, что ты говоришь, совсем не смешно. А ты, похоже, веселишь самого себя? – вдруг сказала она.

– Ты знаешь, все, что сейчас вокруг меня, – просто фантастика. Мы укладываемся спать в восемь часов, потому что Доминик устает, а у меня на теле пятнадцать расчесов от комариных укусов, они красные, воспалились и делают меня похожим на этого телечудака, мистера Блобби. Это все равно что поехать отдыхать с родителями, а в дополнение ко всему мои ногти на ногах медленно, но верно кромсают спальный мешок. Так что, сама понимаешь, жизнь моя сейчас совсем не сладкая.

– А может, ты все-таки вернешься домой на Рождество? – спросила Люси. – Пойми, это же глупо.

Я сказал, что не смогу этого сделать, а затем она вновь завела разговор о замужестве и о том, что пересказала своим подругам наш разговор в аэропорту и что видела во сне себя с ребенком на руках, а у него были зеленые глаза, и волосы такого цвета, как мои. Я-то знал, что она говорит все это лишь для того, чтобы мне стало полегче, но ведь в аэропорту я упомянул о замужестве вскользь, потому что меня неотступно преследовала мысль, что она вновь вернется к этому собачьему парикмахеру, и не сделай я этого тогда, то сейчас чувствовал себя, как помешанный в психбольнице. Ох, если бы она прекратила эти разговоры о детях… Ну у кого такие разговоры могут пробудить желание вернуться домой?

> Тема: какие новости?

> Кому: Джону Ферли

> От: Кита Ферли

> Дорогой папа!

> Сейчас 9 часов вечера, и мы собираемся отправиться в плавучее казино, пришвартованное у Виксборской пристани на вонючей реке Миссисипи, если, конечно, Доминик успокоится и перестанет стонать. Наверное, Том уже рассказал тебе о том, насколько кошмарной оказалась эта особа. Здесь ее, конечно, ничего не устраивает – душ под открытым небом выводит ее из себя. К тому же с нами рядом обосновались два молодых парня, которые, сидя у костра, играют песни Боба Дилона, периодически прикладываясь к бутылке «Джека Дэниелса». «Бродяги», – категорично изрекла Доминик, хотя по виду они вполне сошли бы за учеников средней школы, находящихся на отдыхе.

> Или вот еще пример: когда вечером мы вернулись с экскурсии по городу, то заметили, что наши палатки отсырели. «Наверняка кто-то помочился на наши палатки», – объявила Доминик, хотя это была всего лишь ранняя вечерняя роса.

> А во время привала, когда мы остановились, чтобы поесть на воздухе, в Бирмингеме и увидели удивительно красивую ярко-желтую колибри, летающую над нами, она сказала: «Только бы она не нагадила нам на головы».

> Доменик стала намного грубее, чем была раньше, и я не могу понять, в чем причина: в ее разводе, в том, что ей не нравится в Америке и она хочет снова вернуться в Австралию, или в моем присутствии, и все больше склоняюсь к мысли, что дело именно во мне.

> Во время исторической экскурсии мы сделали остановку в доме Маккревена, генерала, участвовавшего в Гражданской войне. Как только мы туда прибыли, я сразу же поспешил в туалет, предоставив тем самым возможность Карлосу и Доминик побыть какое-то время без меня. Кстати, эту возможность они используют постоянно во время всех наших остановок. «Догоняй нас», – сказал Карлос, и они упорхнули куда-то, чтобы остаться вдвоем, и я так и не видел их до конца экскурсии. Когда мы наконец встретились, Карлос спросил меня, воспользовался ли я аудиотуром, а когда я ответил, что нет, он сказал: «Тебе надо было воспользоваться аудиотуром». И начал действовать мне на нервы, дотошно объясняя преимущества, которые получаешь при таких экскурсиях, притворяясь, что он, воспользовавшись аудиотуром, узнал намного больше, чем я. Такого же рода трюки он проделывает и с едой. Карлос не покупает в супермаркетах ни хлеб, ни сыр – ему нужно нечто более экзотическое и не содержащее жиров, – и он покупает сардины и деликатесные паштеты. И ест их так, как это, по его мнению, принято у гурманов, с таким видом, как будто это по меньшей мере голубой марлин.

> – Ты должен отведать это, Кит. Я, между прочим, собираюсь серьезно изменить твои вкусовые пристрастия. Давай-давай, ешь. Я отучу тебя от сыра, арахиса и «Кит-Катов», – изрекая это, он деланно разводит руками.

> В Англии я всегда как должное принимал, что Карлос – это глава нашего товарищества. Но сейчас ситуация совсем иная – только если Доменик в настроении, то и он ведет себя как нормальный, приятный в общении человек. В конце концов мне придется решиться на то, чтобы преодолеть притяжение, удерживающее меня внутри их орбиты, и продолжать путешествие в одиночку.

> Сегодня вечером Доминик объявила, что на данный момент ее самое большое впечатление от путешествия – это мексиканские салаты в Чарлстоне. Это заявление повергло меня в бешенство. Хотя то, как она ведет себя здесь, и то, что вытворяла в Колумбии, – явления одного порядка.

> Такова моя жизнь сейчас, но я по-прежнему поглощен созерцанием прекрасной природы, окружающей меня; помнишь, как в детстве ты именно так заставлял нас нейтрализовать неприятности и забывать о них. И тогда, и сейчас особого облегчения этот способ не приносит.

> – Посмотрите, какой закат – это громадное солнце плавится и уходит в коричневую землю, а силуэтные очертания Таскалусы за нашей спиной! А кораллово-красное небо! Как красиво, правда?

> – Да-да… Я все думаю, а будет ли в кемпинге мягкая туалетная бумага? Ты не можешь слегка прикрыть окно с твоей стороны, Кит? Разверни его немного. А может, нам выключить кондиционер – что-то, черт возьми, холодно спине? Мы сможем отлить, когда остановимся? Это ведь зона, где нужно ехать со скоростью пятьдесят пять миль? Снижай скорость – у меня нет купона. Кит, у тебя есть сейчас пятьдесят центов, которые ты мне должен? Дайте-ка мне карту. Меня тошнит от этой езды рывками. Может, остановимся у почты? И я хочу круассан.

> На сегодня все, что может спровоцировать ругань и скандал, кажется, исчерпано.

> Кит Ферли (посланный далеко и надолго в свою палатку с москитной сеткой, увы, не спасающей от насекомых).

> P. S. Если тип моего билета позволит, то я, возможно, подумаю, не прилететь ли мне домой на Рождество, как этого хочет Люси. Не подумай, что это намек на то, чтобы ты оплатил эти расходы.

> P. P. S. Вы уже назначили день свадьбы? Мне пока еще так и не представилась возможность снять мерку. Прости.

> Тема: затрешь это – больше никогда ничего не получишь

> Кому: Тому Ферли Thomasfarley@hotrnail.com

> От: Кита Ферли

> Привет, Том!

> Сегодня я в первый раз поспорил с Люси. Как только я почувствовал, что тоскую по ней, и подумал, что наши с ней отношения пошли на поправку, так она снова опустила меня и этим вернула к тому моменту, когда я впервые принял решение оставить ее. А чтобы еще больше обострить ситуацию, она рассчитывает, что мы поженимся, как только я вернусь, и уже даже пошла дальше: стала поговаривать о детях.

> Что заставило тебя сделать предложение Сузи? Может быть, ты вспомнишь? На тебя внезапно нашло озарение или ты запаниковал из-за того, что у тебя наметилась лысина и что ты уже никогда не сыщешь никого, кто согласится иметь тебя в качестве мужа? По каким-то причинам я тоже испытываю сильный страх из-за подобных вещей. Я представляю себя, как через десять лет сижу на кушетке и остановившимся взглядом, какой бывает у морфинистов, смотрю «Сюрпризы практики», где много внимания уделено вопросам медицины; на коленях у меня «Теле– и радиопрограмма», на ногах шлепанцы и толстые вязаные носки, а в животе легкое покалывание: следующим в программе значится сериал «Полиция Нью-Йорка».

> Во всей этой истории нет ничего необычного: Люси уходит от меня, путается с несколькими мужчинами, в том числе и с этим собачьим парикмахером, а затем ждет, что я без единого слова приму ее опять только потому, что она вдруг решила, что хочет иметь ребенка от того-то, с кем чувствует себя уверенно и в безопасности. А я не должен буду даже и вспоминать обо всем случившемся. Иногда на дороге, проезжая через штаты, где службы социальной поддержки работают более успешно, мы видели небольшие центры психологической помощи, в которых, как в секс-шопах, не было окон. Рядом с этими центрами полно автомобилей-универсалов, окна которых закрыты фанерой, для того чтобы их владельцам не пришлось садится в душные и жаркие кабины, когда они выйдут оттуда просветленные, после того как над ними мануально поворожат. Внезапно и я почувствовал непреодолимое желание посетить такой центр, где, возможно, мне помогли бы вернуть Люси. Ты можешь представить себе такое? «Доминик, прости, пожалуйста, я постараюсь управиться как можно скорее – я ведь знаю, что ты хочешь приехать в кемпинг до темноты, но пока вы с Карлосом будете ублажать себя салатами, я бы заскочил на минутку, чтобы помастурбировать».

> Суть дела вот в чем: биологические часы Люси установлены на полночь, и сейчас она ощущает зомбированную необходимость родить ребенка. Я всегда говорил ей, что когда-нибудь и сам захочу иметь детей. Если говорить начистоту, я не уверен, что мне действительно захочется их иметь. Когда вы, беседуя, сидите за обеденным столом, разговор сразу обрывается, как только рядом появляется ребенок, и все остальные вынуждены смотреть на то, как ему заталкивают в рот еду. Да сиди с вами за столом хоть сам Иисус, посвящающий вас в тайну своего воскрешения, или сам дьявол, рассказывающий вам о том, сколько времени требуется, чтобы добраться до ада, вы не сможете внимательно слушать их, потому что будете следить за тем, как ваше чадо орудует ложкой, набивая свой рот шоколадным тортом. Я не уверен, что готов к этому, и, хотя Люси говорит о детях как бы между прочим, я уверен, что, как только мы поженимся, она сразу же осчастливит меня отцовством.

> А что касается моих биологических часов, они, разумеется, тоже установлены. Да, но только на тачке «феррарит-тестаросса», причем еще до того, как мне стукнет тридцать. Я не ставлю себе это главной целью и не буду стремиться заводить отношения с девушками, которые могли бы помочь мне в ее достижении. Я никогда не тащил Люси в автосалон с такой настойчивостью, с какой она тащит меня проводить время с ее подругами, сестрами и их детьми. «Люси, взгляни, какой миниатюрный руль и какие мощные тормоза. Обещай, что поддержишь мои планы. Обещай, что и ты захочешь иметь такую супермашину».

> НЕЧЕСТНЫЙ

> Тема: болван

> Кому: Киту Ферли

> От: Тома Ферли

> Привет, Кит!

> Знай, я сделал предложение Сузи, потому что любил ее по-настоящему и никогда ни на мгновение не пожалел об этом. Волосы мои в порядке и не вылезают. У меня четкий аристократический пробор, поэтому вообще заткнись об этом, или я прекращу переписываться с тобой и знать тебя не пожелаю.

> А если говорить серьезно, то я не знаю, что и сказать тебе в отношении Люси. Возможно, тебе бы лучше было остаться дома и для начала попытаться все уладить, а уж потом отправляться в путешествие. Постарайся осмыслить ситуацию, поставив себя на ее место. Она вынуждена ждать, что ты первым предпримешь какие-то действия.

> Том

> P. S. Теперь поговорим напрямую без обиняков; я чувствую, ты вдруг перешел на жалостливый тон: мне, конечно же, будет не хватать тебя на Рождество, слезливый ты болван. Вчера я мысленно заглянул в мой календарь важных дат. Тебе, наверное, и в голову не пришло, что это будет первое Рождество, которое мы отметим не вместе?

> Тема: письмо?

> Кому: Киту Ферли

> От: Люси Джонс

> Дорогой Кит!

> У меня все еще какое-то странное чувство после телефонного разговора. Если я правильно понимаю, то ты изменил свое отношение к тому, о чем сказал мне в аэропорту? Я спрашиваю об этом лишь потому, что мне необходимо иметь хоть какую-то надежду на будущее; именно поэтому я рассказала о том, что видела во сне себя с младенцем на руках, но это отнюдь не значит, что я хочу ребенка. По крайней мере, не сейчас. Мы можем повременить с этим год или два. Тем более что и ты не против детей. Ведь так?

> Вот что еще меня заботит: я знаю, тебе эти разговоры надоели, но я постоянно думаю о том, где мы будем жить, когда ты вернешься. Договор на аренду дома, который мы заключили на шестнадцать месяцев, истекает в январе, и у меня нет трех тысяч на первый взнос за дом. Чего я хотела бы меньше всего, так это оказаться бездомной или жить в какой-либо дерьмовой квартире, из-за того что ты не сможешь принять участие в оплате жилья.

> Надеюсь, ты хорошо проводишь время, хотя бы потому, что не считаешь нашу разлуку нелепой. Почему бы тебе не приехать на Рождество домой? Это было бы дешевле, чем мне лететь к тебе.

> Люси хх

> P. S. Когда ты позвонишь снова? Прошу тебя, не заказывай разговор за мой счет. Я сейчас без гроша, да и не вижу причины, почему должна оплачивать твой отдых.

Запись в дневнике № 6

Облицованный ракушечником дом в двух милях от Эйлсбери, на Тринг-роуд, 76; обычный дом, имеющий общую стену с соседним. Карлос, Дэнни я прожили в нем два года. Дом не ремонтировался с 1960-х. Ковры, на которых первоначально были вытканы круговые орнаменты в коричневых тонах, до такой степени истерлись, что толстые нити основы врезались в босые ступни. В доме был электросчетчик, подававший электричество, если в него вставляли пятифунтовую карту, которые мы постоянно забывали покупать, особенно зимой. Диванов в доме не было, а были лишь четыре стула, купленные хозяином на распродаже, устроенной по случаю закрытия находившейся неподалеку начальной школы. Он постоянно обещал заменить эти стулья на новые, но так и не заменил. Однако чуть выше по дороге был паб (под названием «Большая медведица»), в магазинах на Партон-роуд были отделы быстрого питания; на этой же улице располагался магазин и пункт проката видеофильмов, а больше нам ничего и не было нужно.

Мы и пальцем о палец не стукнули, чтобы сделать нашу жизнь в доме хоть немного более удобной и комфортабельной: за все два года, что прожили в нем, мы ни разу не сделали уборку с пылесосом. В холодильнике никогда не было ничего кроме пластмассовых коробок с «Вы никогда не поверите, что это не масло» и банок легкого пива, а газовую плиту мы зажигали лишь в тех случаях, когда Дэнни был необходим хотя бы такой свет, который давали газовые горелки. В кухне всегда воняло протухшей водой, которой мы заливали грязную посуду, и к нам регулярно вторгались огромные коричневые слизняки, величиной с носок. Они пролезали через вентиляционный канал над кухонным шкафом и оставляли на стене блестящие от слизи следы. На ванне была черта из въевшейся грязи, напоминавшая ватерлинию на бортах кораблей; а пепельницу нам заменяла глубокая и вместительная ваза на высокой ножке, преимущество которой состояло в том, что ее не нужно было часто опорожнять.

Я хотя и учился в университете, но никогда не жил настоящей студенческой жизнью. Дня Дэнни, если не считать пребывания в Темз Велли, это тоже было первым в жизни проживанием вне дома, что же касается Карлоса, то он как-никак провел три года в Плимуте. Мы восприняли эту жизнь как данный нам шанс вкусить полную свободу и превратили нашу обитель в такую помойку, что Карлос, приводя в гости девушек, спешил как можно скорее провести их в свою спальню, расположенную на чердаке, пользуясь пожарным выходом второго этажа, так как боялся, что они, испугавшись царящих повсюду хаоса и грязи, убегут прочь. Однажды Джейн, когда приехала нас навестить, устроила скандал, причем из-за того, что разбросанные повсюду гниющие остатки пищи отравляют воздух, которым мы дышим. Дэнни и я однажды подхватили какой-то таинственный вирус, из-за которого вдруг среди ночи у нас отнялись и руки и ноги. Я до сих пор так и не знаю, что это было, но помню, как мы, с трудом доковыляв до комнаты Карлоса и бросившись на его пуховое одеяло, закричали в один голос: «Карлос, Карлос, ну скажи, в какой части дома мы были, а ты не был? Зови скорее доктора – у нас болезнь Паркинсона».

Да, я помню, как мне нравилась такая жизнь, каждая ее минута. Мы получали необъяснимое удовольствие, видя, насколько отталкивающее впечатление производили на других грязь и хаос, в которых мы жили. Эта шутка была придумана нами и заключалась в том, чтобы сознательно делать наши собственные жизни еще более жалкими, чем они были в действительности. В доме существовало неписаное правило, согласно которому телевизор никогда не выключался. Он молотил без остановки по двадцать четыре часа в сутки и из-за проблем с электропитанием часто включался сам по себе среди ночи, и нас часто будил голос диктора, читающего, к примеру, сообщения центра занятости о том, что на бирмингемской фабрике строительных изделий открылось множество вакансий. Было и еще одно неписаное правило, запрещающее нам бывать на кухне. Она была загромождена маленькими школьными стульчиками, и во время приема пищи мы сидели на полу и ели из бумажных тарелок пластмассовыми ложками. Затем мы приняли решение, запрещающее любому из нас выбрасывать мусор. Телевизор пришлось взгромоздить на постамент из оберток и пакетов, в которых мы приносили из магазинов еду, и дом очень скоро заполнился мышами, маленькими коричневыми созданиями, появлявшимися невесть откуда по ночам и пристальным взглядом провожавшими нас на пути в туалет, пищащими и скребущимися под половицами.

Когда мы переехали в этот дом, я работал в винном магазине на Партон-роуд и время от времени готовил бесплатно, практики ради, небольшие материалы для местных газет – «Бакс фри пресс», «Бакс экзаминер», «Темз газетт», – пытаясь проникнуть в мир журналистики. Карлос работал в Лондоне в той же самой фирме по расфасовке и упаковке фруктов, где директором служил его отец. Что касается Дэнни, то ему, до того как его приняли диджеем на радиостанцию британских вооруженных сил в Чалфонте, пришлось поработать в должности главного подавальщика чая в банке у отца, а по субботам – трудиться над своим шоу в больнице в Сток-Мендевиле.

Наше убогое житье и недостойная работа никогда по-настоящему не волновали нас, поскольку мы были вместе, в нашем собственном маленьком мирке, соревнуясь, кто забьет больше голов в ворота, которыми служили растопыренные ножки кофейного столика; полем служил щербатый пол в гостиной, клюшкой – палка с укрепленным на конце куском рыбы, а вместо шайбы использовались объедки, в изобилии валявшиеся на ковре, которые под ударами клюшки, намного чаще, чем в ворота, вылетали в окно и падали на дорогу А41, проходившую рядом с домом, где попадали под колеса проезжавших машин.

Ко всему прочему, нас еще и гордыня обуяла (причем весьма неумеренная, ведь мы никогда и не пытались ее обуздать). Мы мечтали о том, что в один прекрасный день совершим удачное ограбление банка, пошлем к черту Эйлсбери и заживем на крутой лондонский манер в Камдене. Будем ходить по театрам, художественным галереям и моднейшим пабам, в которых чистые, натертые до блеска полы из сосновых досок, а пиво подают в полупинтовых вазах. Или же мы обоснуемся где-нибудь в Брикстоуне или Пекаме, чтобы стать частью местной культурной богемы – станем употреблять наркотики, носить кожаные пиджаки и рубашки от Бена Шермана, сведем знакомство с владельцем местного заштатного ресторана и зеленщиком и обзаведемся крутыми друзьями, у которых будут такие прозвища, как, например, Деньга, Мазила, Гастролер и Верзила. Дэнни, которого тогда увлекли книги, написанные бывшим чернокожим торговцем наркотиками Стивеном Томпсоном, однажды с возмущением натолкнулся на отрывки интервью с ним, помещенные в «Обзервере», оказавшемся у него в руках, когда мы сидели в «Плау Бифитер» на Тринг-роуд, слушая музыкантов небольшой лондонской группы, высмеивая манеры вокалистов цих тексты в перерывах между записями: «А есть электричество в этом загоне?… Овцам ночью захочется блуд почесать?»

– Какого черта мы вообще прозябаем в этой провинции? Вы только послушайте: Томпсонг поперли из школы «Хекни даунс Кемп»[25] за то что он курил сигарету с травкой перед носом у учителей. Один из преподавателей приказал ему выйти вон из класса, на что Томпсон ответил: «Может, поможешь мне?», и, когда учитель попытался выставить его силой, Томпсон и Верзила жестоко избили его. Черт подери, ну что общего может быть у нас с типами, которые позволяют себе такое? Мисс Реддинг выгоняла меня с урока музыки за то, что я продолжал играть на металлофоне, когда она призывала всех к тишине. Ведь ты, Кит, если помнишь, сказал мне потихоньку, что мисс Реддинг не в себе, потому что не замечала, как Тим Уолтон также продолжал колотить по треугольнику, но все это едва ли могло спровоцировать меня на то, что сотворил Верзила, чтобы помочь Томпсону. Так давайте переедем в Хекни и станем такими, как йярди.[26] Давайте станем наркоманами. Мне необходимо более звучное имя, которое в одном слове передаст всю мою сущность… Ну что-нибудь типа «Узкий».

Дэнни собирался стать диджеем на Радио-1, что требовало изменения внешнего облика. Он старался стать крутым и спокойным; говорить резким скрипучим голосом, обильно пересыпая речь словечками «да» и «так», произносимыми по-особому, медленно, с придыханием и последующими паузами. Я рассчитывал получить работу в местной газете и в конечном счете занять там свою нишу, став обозревателем по внутренним проблемам, быстро реагирующим на все. Устремления Карлоса были несколько иного рода. Кисти его рук были слишком большими по сравнению с самими руками, уши слишком большими для головы, губы слишком большими для его рта, и, наконец, голова слишком большой для плеч, на которых она сидела, – иными словами, некий набор несоответствий, объясняемых, возможно, происхождением (он был наполовину испанцем, наполовину – англичанином). Еще в школе в его внешности подмечали сходство с персонажами игры «Счастливые семьи», тела которых состояли из неправильно подобранных частей: ноги фермера, туловище почтальона, голова пекаря. И все-таки, вопреки устоявшимся правилам симметрии, три года, проведенные им в университете, явились убедительным свидетельством того, что его физические несоответствия не только уравновешивали друг друга, но еще и придавали ему в среде обитателей Трикг-роуд какую-то необъяснимую привлекательность, которую он в то время только-только начал осознавать. Карлос мечтал сделаться опытным сердцеедом, а в нашем представлении, бабником.

– Как насчет хорошего видеофильма? – это был традиционный каждодневный вопрос, и мы смотрели либо приключенческий фильм, любителем которых был Дэнни, либо фильм с Ричардом Гиром, которые Карлос обожал и смотрел их с таким внимавшем, словно это были учебные фильмы, объясняющие трудный материал.

– Включи стоп-кадр, – беспрестанно кричал он, – посмотри на нее, наверняка у нее уже мокрые трусики там, между ног.

Молча шевеля губами, он не сводил восхищенного взгляда с угодливо-плутовского лица Гира; он многократно крутил пленку взад и вперед, стараясь скопировать его выражение.

– Кит, Дэнни, – вдруг обращался он к нам через несколько дней, медленно поворачивая лицо в нашу сторону, как будто новое, удачно отработанное выражение только что неожиданно появилось на нем и может также неожиданно исчезнуть, – «ты самая красивая женщина из всех, кого я когда-либо встречал. Я хочу знать о тебе все». Ну как? Может, многовато страсти? А если мне слегка сощурить глаза?

В школе национальность Карлоса была его слабым местом, но на Тринг-роуд она стала несомненным преимуществом. В сочетании с его безобразно-привлекательной внешностью, она придавала ему некую экзотичность, и вокруг него постоянно роились девушки-подружки, чем не могли похвастаться ни Дэнни, ни я. Крутая лестница вела на чердак, где помещалась его спальня, которую он в первые четыре месяца превратил в то, что называл лежбище ящера. Установил выключатели, изменяющие яркость свечения ламп, раскрасил стены в розовато-лиловые тона и приобрел мощную стереосистему фирмы «Бенг и Олафсон». Он шутил, что снять с девушки трусики легче всего, когда все в спальне вибрирует от басовых частот при проигрывании «Сафари под луной». Почти всегда Карлос имел дело одновременно с двумя, а иногда и с тремя девушками.

У меня были лишь разовые свидания с парой девушек на Тринг-роуд, но Дэнни з течение двух лет, прожитых нами здесь, лишь однажды провел ночь не один, если не считать Венди, с которой все произошло в конце этого периода нашей жизни. Отношения с девушками, не в пример работе, не были тогда для нас важными. Или, по крайней мере, так нам казалось.

По пятницам у нас традиционно проходило всегда одно и то же мероприятие, которое с небольшими изменениями повторялось на протяжении всего нашего проживания в этом доме. Мы начинали в пабе «Большая медведица», затем шли в «Бифитер», где заказывали ужин из двух блюд за пять фунтов, а затем на такси отправлялись в город, чтобы выпить и поиграть в пул в «Белле», где обычно заканчивали тем, что обсуждали нелепый план Дэнни подмешать наркотики в чай в «Мидланд бенк» в среду утром, когда инкассаторы привозят выручку, и исчезнуть в Боливию, прихватив с собой 100 000 фунтов. После этого мы отправлялись в «Сан Хон» на Кингсбари-сквер отведать картофеля фри с соусом карри, посмеяться и подурачится над старинными китайскими драконами, выставленными в витринах магазина хрусталя, а затем отправиться в ночной клуб «Гейт» в подвальном этаже центра развлечений «Гоблин», где Дэнни обычно занимался тем, что опробывал придуманные им фразы, пресекающие попытки незнакомого человека завести разговор. Каждую неделю у него была заготовлена для этого новая фраза. Мы считали их забавными, но, возможно, они совсем и не были таковыми, а просто мы их тогда так воспринимали. В основе, как правило, лежало какое-либо провокационное и сбивающее с толку заявление Дэнни. Карлос и я обычно заговаривали с парой девушек, а Дэнни, бродивший неподалеку, вдруг изрекал какую-нибудь нелепицу вроде: «Эй, я – картофелина». Если девушки не обращали на него внимания, то считалось, что такие девушки наводят скуку. Если же они вступали в игру и спрашивали, к примеру: «А ты ровная картофелина или у тебя есть какие-либо выступающие части?» или «А ты часом еще и не король Эдуард?», такие девушки считались тем, что надо, и мы пытались уговорить их поехать к нам, где Карлос, выбрав самую симпатичную, сразу же начинал амурную атаку, стараясь приступить к любовным делам прежде, чем девушки обнаружат, что все вокруг усеяно мышиным пометом.

Многим людям, среди которых были и университетские соученики, и члены семьи, пребывание в моем обществе в то время не доставляло большого удовольствия, и, конечно же, оглядываясь назад, в прошлое, я признаю, безо всяких натяжек, что вел себя как полный идиот. Да и все мы были такими. Но идиотами мы были лишь тогда, когда собирались вместе, и это обстоятельство было крайне важным. Ведь недаром говорится, «человек способен превратить ад в рай, и рай в ад»? Некоторым образом именно так мы и поступали: мы превратили в рай место, в котором жили.

Как только мы вспоминали об этой теории, все вокруг казалось нам забавным. Все таило в себе возможности стать смешным и вызвать веселье. Война, голод, болезни – все. Суть тут лишь в том, как вы осмысливаете и воспринимаете эти явления и события; ничего плохого с вами не случится, если вы будете относиться ко всему со смехом и склонять других смеяться вместе с вами, а для этого необходимо не допускать появления на свете людей, лишенных чувства юмора.

И ведь мы верили этому. И так мы решали любую проблему. Дэнни даже занимался углубленным исследованием нашей теории. В эволюции человека можно выделить четыре четкие фазы от «хомо хабилис», первого после обезьяны человеческого существа, до современного, «хомо эректус», вертикально стоящего человека. Последний отличается от себе подобного по социальным различиям более четко, нежели по психологическим. Хомо хабилис пользовался огнем, хомо эректус пользуется инструментами, неандертальцы хоронили умерших в земле, хомо сапиенс занимались земледелием. Так почему эволюция должна остановиться? Она должна продолжать свое развитие и сейчас. Так какими же признаками должен быть отмечен человек после следующего гигантского эволюционного скачка? По-моему, здесь все ясно – добыть огонь, использовать инструменты, закапывать в землю мертвых, заниматься земледелием… сводить все к шутке. В этом как раз и состоит различие между современным человеком и его предками. Единственной спорной посылкой в нашем рассуждении может быть то, что, по нашим представлениям, ген, отвечающий за смех, беспрепятственно пройдет через все стадии естественного отбора, поскольку является атрибутом необычайно привлекательного человеческого качества. Править миром должны люди с хорошим чувством юмора. Чувство юмора – это наиболее ценное качество в современном обществе, это то, что люди ставят на первый план, когда рекламируют самих себя: «с хорошим чувством юмора» – эту фразу вы найдете в любом брачном объявлении. Никто не скажет: «мне 28 лет, я высокий и привлекательный брюнет, но абсолютно лишен способности подмечать смешную сторону жизни».

Причина, почему люди, обладающие чувством юмора, не достигли положенных вершин, заключается в том, что интеллект и юмор настолько близкие по своей сути качества, что подчас бывает затруднительно указать на различия между ними. Чем умнее человек, тем забавнее он старается показаться окружающим, но только до определенного предела, потому что за этим пределом они совсем уже не производят впечатления забавных. Перейдя эту грань, они превращаются в хладнокровных гениев, которые проводят целые дни, изобретая новые вещи или придумывая для потомков новые математические теоремы, доказав которые можно определить коэффициенты теплового расширения газов. Очень умные люди всегда не в себе, это своего рода инвалидность; ум, оказавшийся в тисках аутизма; ум, лишенный чего-то очень важного, что не позволяет воспринимать парадоксы и приспосабливаться к ним.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Эти три строки являются заставкой письма, посылаемого по электронной почте.

2

Юстиниан (483–565) – византийский император; именно при нем был издан свод законов римского гражданского (в том числе и семейного) права.

3

«Земное ускорение» и «Грандж Хилл» (G-Force и Grange Hill) – популярные детские ТВ-сериалы. Первый рассказывает о том, как пятеро подростков боролись против пришельцев с других планет, а второй – о жизни школы, в которой ученики живут «обычной» жизнью: курят, пьют, употребляют наркотики и т. д.

4

Бунакские студенты – студенты британских университетов, пользующиеся услугами бюро путешествий по Северной Америке БУНАК (BUNAC – British Universities North America Club – Клуб британских университетов в Северной Америке).

5

«Улицы Сан-Франциско» – название сборника, содержащего статьи и фотографии, посвященные улице Кастро-стрит, на которой в 1970-х годах проходили выступления за права гомосексуалистов.

6

«Истинная доблесть» (True Grit) – классический вестерн, снятый режиссером Генри Хатуэем.

7

х – в Англии косой крестик, поставленный после подписи в письме, означает «люблю». Чем больше крестиков, тем сильнее любовь.

8

Бил Брисон (р. 1951) – американец, совершивший в 1973 году пеший поход по Англии, где, встретив свою будущее жену, остался жить и работать журналистом. В 1955-м вернулся в Штаты, где написал и опубликовал несколько книг («Потерянный континент», «Пешая прогулка по лесам», «Заметки из Большой страны» и др.), принесшие ему известность.

9

Джерри Спрингер (род. в 1944 г. в Англии) – американский радио– и телекомментатор. Его ежедневные часовые телешоу пользуются большой популярностью в Америке и других странах.

10

12+ (в некоторых графствах 11+) – экзамены для детей двенадцати (одиннадцати) лет, закончивших начальную школу. Проводятся с целью проверки уровня умственного развития; по итогам экзаменов даются рекомендации для определения школы, в которой ребенок продолжит свое обучение.

11

Мануэль – распространенное в Англии прозвище испанцев.

12

Бернабо – стадион в Мадриде.

13

Uno friendos? – Один друг? (итало-англ., искаж.)

14

No, duo – Нет, два (итал.).

15

«Герои Келли» (Kelly's Heroes) – фильм, в котором группа, состоящая из бездельников и преступных элементов, встретившихся в армии, осуществляет во время Второй мировой войны серию подрывов, которые по смелости и безрассудности исполнения не идут ни в какое сравнение с тем, что делают добропорядочные дисциплинированные военнослужащие.

16

«Башни Фолти» (Fawlty Towers) – комедийный телесериал о приключениях ничем не примечательного испанца по имени Мануэль, работающего официантом.

17

Ллойд Сол – британский музыкант-новатор, пользовавшийся большой популярностью также и в США. В 1980-х годах его музыкальные альбомы считались одними из лучших.

18

Около 82,5 кг (один стоун равен 6,34 кг).

19

Рестораны системы Арби – рестораны, входящие в американскую систему быстрого питания, основанную братьями Раффел (Arby = RB = Raffel Brathers), где основным блюдом является бутерброд с ростбифом.

20

«Литтл чиФ» – британская сеть ресторанов быстрого питания, известная тем, что круглые сутки предлагает клиентам вкусные и недорогие завтраки.

21

Прозак – популярный транквилизатор, который, согласно рекламе, избавляет от многих проблем, связанных с физическим и психическим состояниями, но имеет при этом некоторые побочные эффекты.

22

Нетбол – спортивная игра с мячом (род баскетбола для девочек).

23

Стен Лоурел (1890–1965) – британский комедийный актер, изображавший худого, неуклюжего дурачка и игравший в паре с американским актером Оливером Харди, выступавшим в амплуа толстого манерного угодливого типа. Они снялись более чем в 200 фильмах, которые принесли им широкую известность.

24

«Степфордские жены» (Stepford Wives) – фильм (1975), о том, как в одном городе в Соединенных Штатах жен местных мужчин превратили в зомби, после чего они всецело были поглощены домашними делами и занимались только тем, чего хотели их мужья.

25

Хекни даунс Кемп – школа, известная как самая плохая школа в Англии в годы правления Маргарет Тетчер, по этой причине ею закрытая.

26

Йярди – член многочисленных преступных группировок, организованных выходцами из Вест-Индии, по преимуществу из Ямайки, занимающихся продажей наркотиков.