# Работа над ошибками

Мартин Бедфорд

Грегори Линн. Тридцать пять лет, сирота, холостяк, с четырех с половиной лет – единственный ребенок в семье. У него один глаз карий и один зеленый. В школе талантливо писал сочинения и любил рисовать. И то, что он рисовал, часто сбывалось… После смерти матери Грегори находит свои школьные тетради и одного за другим вспоминает тех учителей, кто сделал его таким, каким он стал. Он готов к окончательной и жуткой работе над ошибками.

Роман популярного британского писателя Мартина Бедфорда «Работа над ошибками» – впервые на русском языке. Рекомендуется работникам системы народного образования.

> Посвящается Дамарис

* * *

> Английское слово «education» («образование») происходит от латинского «ех» – «из» и «duco» – «я веду» и, следовательно, означает «вывожу из». Для меня образование – это выведение на свет божий всего, что успело скопиться в душе ученика к началу обучения. А для мисс Маккей суть образования в том, чтобы вложить в ученика нечто новое, то, чего в нем нет, но я называю это не образованием, а впихиванием, «intrusion», еще одно слово латинского происхождения, где приставка «in» означает «в», а основа «trudo» означает «я пихаю». Метод мисс Маккей – напихать в голову ученика как можно больше информации; мой метод – извлечь знание. В этом и заключается истинный смысл образования, если верить буквальному значению этого слова.

> Мюриэл Спарк «Мисс Джин Броуди в расцвете лет»

> Это было неглупо, но учитель все равно побил его, чтобы показать, что определения принадлежат тем, кто их дает, а не тем, для кого их дают.

> Тони Моррисон «Возлюбленная»


## Пролог

Ее сожгли.

Двенадцать месяцев назад, морозным утром, в январе. Было холодно, однако сожгли ее не для тепла.

Мне выдали маленькую урну, и мы вышли на улицу, под серо-белое небо. Дыхание, вырывавшееся из наших ртов, повисало в воздухе облачками видимого шепота. По гравиевой дорожке мы прошли к клумбам, к месту, обозначенному возле ощетинившегося голыми ветками куста роз. Я встал коленями на заиндевевшую землю. Из мерзлых комьев торчала пластиковая табличка, на которой черными буквами было оттиснуто ее имя:

«МАРИОН ЛИН»

Фамилию написали неправильно: одно «н» вместо двух. Я снял с урны крышку, зачерпнул пригоршню пепла. Раскрыл ладонь. Пепел, подхваченный ветром, серебряным конфетти закружился над головами собравшихся. Все принялись отряхиваться. На темных пальто оставались размазанные следы.

Ниже, сказал кто-то. Опусти ниже, потом высыпай.

Я набрал еще пригоршню, поднес ко рту. Хлопья были гладкие, шелковистые, растворялись на языке, но, когда я попытался их проглотить, в горле сделалось очень сухо. Частички, хрупкие частички – ее и гроба. Вкуса у них не было.

Грегори, перестань. Давай-ка.

Чьи-то ладони на моих плечах. Меня поднимают, отводят в сторону. Кто-то разжимает мои пальцы, высвобождает урну. Она падает у дорожки на покрытую изморозью траву. Чья-то рука чуть подталкивает меня в спину, колючие жесткие волосы цепляются за щетину на моей щеке, там, где я плохо побрился. Костлявые женские пальцы вытирают носовым платком мои губы. Пахнет духами и помадой.

Поплачь, милый. Поплачь.

Я не плачу. Звуки, которые издает мое горло, совсем не такие, как бывает, когда я плачу.

Сэндвичи. С чеддером и помидорами, с рыбным паштетом и огурцами, с ветчиной; ровные ломтики белого хлеба. Чипсы в стеклянных вазочках. Чашки с чаем. Тишина, изредка прерываемая невнятным бормотанием. Я сидел и смотрел, как едят, ждал, пока уйдут. Тетя – это она позаботилась о еде – ушла последней. Помыла посуду, расставила по местам стулья, надела пальто, шарф, перчатки, шляпу. После, уже на пороге, наговорила всяких слов – сказала, что теперь Марион будет жить у Боженьки. Она прижала меня к себе, а потом ушла, и я закрыл дверь.


Наверху, у себя в комнате, я отпер ящик стола, достал карандаши и альбом. Пролистал до первой чистой страницы. Написал день, дату. Нарисовал квадратики – шесть, два ряда по три, – потом сами картинки, потом раскрасил. Никаких облачков с мыслями, никаких облачков со словами; комиксы рассказывают всю историю сами. Люди в черном, сидящие рядами на церковных скамьях; гроб, исчезающий за шторками (это трудно – нарисовать шторки в движении); красные, оранжевые, желтые языки – огонь, толстые черные спирали – дым; люди, столпившиеся у розового куста; один человек – в стороне от остальных – на коленях, высыпает под корни пепел; плачущий мужчина – бледно-голубые слезы на розовом лице. На соседней странице я нарисовал красивую темноволосую женщину – вертикально, руки по швам, в летнем платье; запрокинутое лицо, остро вытянутые вниз, как у балерины, ступни. Глаза закрыты. Она поднимается в небеса. Только я не знал, как нарисовать небеса, и у меня получилась женщина, плывущая в воздухе. Парящая.


Меня зовут Грегори Линн. Мне тридцать пять. Я сирота, холостяк, с четырех с половиной лет – единственный ребенок в семье. Размер обуви двенадцатый. Рост шесть футов два дюйма, вес – тринадцать стоунов восемь фунтов. Меня нельзя назвать неуклюжим, но иногда мое тело неправильно воспринимает сигналы, посылаемые мозгом. У меня один глаз карий и один зеленый.

Альбома, где я запечатлел похороны моей матери, у меня больше нет. У меня их вообще ни одного не осталось. Их конфисковали и будут использовать как улику, правда, непонятно, кому они окажутся полезнее – защите или обвинению. Моего адвоката интересует только то, как они раскрывают мою «личность», художественные достоинства его не волнуют. Значимость моих рисунков от него также ускользает, точнее, он видит ее в другом. У меня с головой все в порядке, но с помощью альбомов адвокат хочет попытаться доказать обратное. Добиться смягчения, как он выражается. Да уж, если этот человек за меня, представляю, что по моему поводу скажет Корона. Я спрашивал, будут ли мои рисунки во время суда или после него напечатаны в газетах. Он уверен, что нет. Но я не теряю надежды. У меня в комнате было пятьдесят семь альбомов, по сто пятьдесят листов в каждом. В них рассказано обо всех событиях моей жизни за последние двадцать три года и шесть месяцев. Суду, правда, будут интересны только самые последние тома. А ведь у меня, кроме альбомов, еще масса набросков, картин, коллажей в блокнотах и на отдельных листах плюс огромное собрание вырезок – и в комодах, и в шкафах, и в коробках, и под кроватью, и на гардеробе, и на полу, и на стенках. И разумеется, они нашли карты, фотографии и папки с отчетами по каждому эпизоду; впрочем, меня в любом случае признали бы виновным, что с вещественными доказательствами, что без. Мотив и душевное состояние им определить, может, и трудно, но улики, прямые и косвенные, неоспоримы. Факт: это сделал я. Я, Грегори Линн (сирота, холостяк, с четырех с половиной лет – единственный ребенок в семье). Я там был. Это подтверждено свидетелями, доказано следственными экспериментами. Я это сделал. Кто, что, где, когда и как – все установлено. Всё – факты. Нет только ответа на вопрос «почему?». Но от «почему» обвинительный вердикт не станет оправдательным, «почему» может повлиять лишь на срок приговора. «Почему» – смягчающий фактор. Смешно – мистер Бойл оказался прав (хотя едва ли это может служить ему утешением): все сводится к фактам и логике, все и всегда. Всему есть научное обоснование. Факты исключают сомнения. И тем не менее я, вопреки рекомендациям адвоката, намерен заявить о своей невиновности. Я не отрицаю, что совершил те поступки, которые легли в основу судебного обвинения, но все-таки не понимаю, что они имеют в виду, когда говорят о преступлении и невиновности так, будто бы это антонимы, взаимоисключающие понятия. У меня один карий глаз и один зеленый.

Хотя мы с адвокатом и расходимся во мнении относительно этого «сложного момента», он признает – правда, неохотно и с некоторым удивлением в голосе, – что я продемонстрировал способность быстро разбираться в юридической терминологии и основах судопроизводства. Дело в том, что, если меня интересует какой-нибудь вопрос, я в него погружаюсь. Впитываю. Изучаю. А если не интересует, то нет. Но ведь это не значит, что я тупица. Учителя (кое-кто – и, в частности, мистер Бойл) говорили, что мне следует искоренять слабости, одолевать трудности, развивать потенциал. Имелось в виду следующее: мозги не лампочка, их нельзя включать и выключать. Нельзя? Черта с два! Посмотрите, как я спланировал и довел до конца свою работу над ошибками. С изобретательностью и оригинальностью, которую поняла и оценила бы мисс Макмагон, не говоря уж о мистере Эндрюсе; с точным расчетом и тщательной методичностью, на которую некоторые уроды, вроде мистера Бойла, считали меня неспособным.

Кстати о мистере Эндрюсе.

Он видел мои картинки. Мои комиксы. Он знает об их художественных достоинствах и, более того, понимает их значимость. Он ближе других (если не считать меня самого) подошел к пониманию того, «почему». Он не должен бы рассуждать в терминах «преступник и жертва», «вина и невиновность». Ему, как и мне, должно быть очевидно, что эти понятия связаны друг с другом – неразрывно, как настоящее связано с прошлым. Ему, как и мне, должно быть очевидно, что горы рисунков в моей комнате и есть истинное свидетельство по моему делу, даже если они не могут считаться уликами. И все-таки на процессе мистер Эндрюс будет выступать свидетелем обвинения.


Я – один. Я кончил рисовать, но запирать альбом в ящик стола было не нужно. Не нужно было сидеть в комнате. Тем не менее я провел там весь день и весь вечер, как будто мама по-прежнему была дома.

Вечером я спустился на кухню за хлебом, джемом и стаканом молока. Джема оставалось на донышке, батон тоже почти закончился. Молока много. Мама забыла перед смертью отменить заказ. Придется идти в магазин. Выходить наружу. Я нарисовал наружу: пустой квадратик. Квадратик, заполненный белым. Нарисовал и внутренность супермаркета, свою тетю с проволочной корзинкой, полной консервов, стеклянных банок и всяких пакетов. Иногда я рисую какие-то события и тем самым заставляю их сбываться, делаю их реальностью. Тетя обещала, что заскочит через денек-другой, посмотрит, все ли у меня в порядке. Узнает, не нужно ли мне чего. Это когда она на пороге говорила всякие слова. Мысленно я ей ответил: лучше подохнуть с голоду, чем смотреть на твою помаду. И нюхать твой парфюм.

Я допил молоко и пошел в мамину комнату. Постель убрана, подушки накрыты желтым кружевным покрывалом, аккуратно под них подоткнутым. В комнате холодно, пахнет застарелым табачным дымом. На ночном столике я нашел ее духи в стеклянной бутылочке, размерами и формой похожей на зажигалку. Мама душилась, похлопывая подушечками пальцев за ушами и по внутренней стороне запястья одной руки, а потом терла запястьями друг о друга. Духи в бутылочке цветом напоминают виски, а на коже становятся невидимыми. Я снял крышечку и надушил руки, лицо, шею.


Наутро после похорон зазвонил телефон. Я не ответил.

Проверил замки и засовы на дверях и окнах. Вернулся в мамину спальню. Прошелся по всем комнатам. Босиком, в закатанных до середины голени штанах; ощущая ступнями фактуру ковра. Долго-долго блуждал по дому, ничего не трогал, просто сидел на стульях, на диване, на кровати, на полу. На полу было лучше всего, комнаты казались больше, потолки и мебель выше, окна шире, как будто бы я ребенок. Сев на пол, можно уменьшиться. Комнаты стали такими, какими я их помнил. Я поднялся. Начал трогать вещи: фарфоровую собачку, вязальный журнал, желтую вазу (пустую), розовые тапочки, черно-белую фотографию в металлической рамке. Фотографию я рассмотрел очень внимательно. Мы в купальных костюмах стоим в мелкой части открытого бассейна. Дженис держит маму за правую руку, я – за левую. Моя голова доходит маме до бедра. Я жмурюсь от яркого солнца. Снимал, видимо, отец: если присмотреться, на воде видна его тень. Наверху слева, на небе, шариковой ручкой написано: «Батлинз, Богнор-Реджис, 1962». В маминой комнате на полке стояли и другие снимки: я в школьной форме, мама с папой в день свадьбы, прыгающая Дженис – один гольф надет как следует, другой спущен.

Дженис звала меня Гегги, потому что, когда я родился, она была еще слишком маленькая и не могла правильно выговорить мое имя. Дженис покинула нас, когда ей было семь – а мне четыре с половиной, – потом вернулась младенцем. Потом она снова ушла – уже навсегда.


Опять телефон.

Грегори?

Н-н.

Алло, Грегори?

Я повесил трубку. Звонок раздался снова, но я не стал отвечать. Я поднялся к себе и нарисовал тетю, как она кричит в трубку, без конца повторяя мое имя.


Пришла тетя. С ней пришел дядя, в одежде водителя автобуса. Когда они перестали барабанить в дверь и кричать: «Грегори!», а вместо этого начали заглядывать в окна, я их впустил. Дядя был сердит, но сказать ничего не успел – тетя его остановила. Она заговорила с ним шепотом, но я расслышал.

Оставь его. Это из-за Марион.


Мисс Макмагон учила меня искусству слов. Мистер Эндрюс – искусству смыслов. Он научил меня пропорциям и перспективе. Он говорил: никогда не путай пропорции и количество, перспективу и относительность. Искусство, Грегори, – наука неточная. В последнее время я много об этом думал и не уверен, что согласен с его утверждением. Искусство – вообще не наука. Искусство и наука находятся на разных полюсах друг от друга, так же как на разных полюсах друг от друга находятся мистер Эндрюс и мистер Бойл. Точнее, находились.

Я пытаюсь обсуждать это со своим адвокатом, но он всегда говорит, что мы потратим время намного продуктивнее, если посвятим его решению насущных проблем. А что, если эта проблема и есть насущная?

На такие вопросы он не реагирует. Просит меня начать с самого начала и говорить медленно и отчетливо. Это для его помощницы, которая занесла ручку над блокнотом, лежащим у нее на коленях. Я улыбаюсь. Она отводит взгляд. Интересно, почему мы с адвокатом сидим друг против друга за столом, а ей (хотя она здесь единственная, кто должен писать) некуда положить блокнот?

Будьте любезны, начинайте.

Я начинаю говорить. Но у нас с ним абсолютно разные представления о начале. Он останавливает меня и велит ограничиться лишь тем, что действительно важно, – существенными деталями. Он предлагает следующую схему: он задает вопросы, я даю на них ответы. Это называется юридическая помощь. Он ставит локти на стол, наклоняется ко мне и становится похож на доброго дядюшку.

Грегори, меня интересует лишь то, что имеет непосредственное касательство к вашему делу.

Я думаю: я имел непосредственное касательство к своему делу задолго до тебя и буду его иметь еще сто лет после тебя. Но говорю я другое:

Скажите, а почему записи по делу вы перевязываете розовой ленточкой?

В конце беседы мы пожимаем друг другу руки, и меня отводят в другую комнату. Она отдельная, безопасная, как и моя комната дома. Меня заверили, что в свое время (между судом и приговором) мне будет предоставлена возможность внести свою лепту в социальное расследование. В беседах с компетентным лицом я смогу обсудить все «побочные» вопросы, и мы будем искать основания для смягчения приговора, чтобы представить их суду. Для начала (коль скоро разговор зашел о начале), все это туфта. Я провел достаточно времени в обществе компетентных лиц. Им бы только языком молоть. Ни один из них не распознал бы «самого начала», даже если бы оно прыгнуло на них и укусило за нос.


После того раза с дядей тетя некоторое время приходила каждый день. Убиралась, пылесосила, приносила еду. Я отдал ей деньги из маминого кошелька. Которые теперь были мои деньги. Деньги в банке, в жилищном кооперативе, на почте; все они стали мои. Немного, рассуждала тетя, но вполне хватит и на квартиру, и на оплату счетов, и вообще чтобы какое-то время продержаться. Дом наш муниципальный, и тетя не могла точно сказать, как с ним поступят теперь, когда я остался один, но «никто же не умрет, если мы не побежим им об этом докладывать».

Пока тебя никто не выгоняет, живи.

Я и жил. Жилец-одиночка. Если звонил кто-то из клиентов, я говорил: мама не сможет вас постричь, потому что она умерла.


Через неделю после сожжения я решил провести инвентаризацию имущества. Всех украшений, всех вазочек, всех книжек, всех полотенец, всех стульев, всех подушек, всех кухонных тряпок, всех ложек, всех часов, всех тарелок, всех фотографий. Все это я занес в специальную тетрадь. Нарисовал каждую вещь, присвоил ей номер, наименование. Потом разметил план каждой комнаты координатной сеткой и снабдил все предметы соответствующей координатной ссылкой. На это ушло много дней. Зато, окончив, я получил возможность ходить куда вздумается – в любую комнату, в любой чулан. Даже те места, которых я побаивался, отныне были мне знакомы.

В последний день я отправился на чердак (комната Е). Свет там не работал. Я принес фонарик (инвентарный номер Д-17) из чулана под лестницей (координатная ссылка Д-Е5). Посветил. Картонные коробки, старые коврики, чемодан, игрушки, настольная лампа, пустые картинные рамы. Всюду пыль, паутина; сквозь зазор в черепице пробивается лучик света. Котел для воды, такой большой, что я не смог осветить его целиком за один прием. Среди игрушек я узнал старых знакомых: «Экшн-Мэн» без обеих рук, голубая гоночная машинка «Скейлекстрик» и – кучкой – секции трассы от нее, раскраски. Я вспомнил: чтобы не продавить пол, нужно ходить по балкам. Между балками было настелено оранжеватое стекловолокно. Я слегка пощипал его. Оно отрывалось пучочками, как сладкая вата, и покалывало пальцы. Я его выбросил, но пальцы все равно покалывало. Я посветил фонариком на ладонь и увидел поблескивающие волоконца. Одного меня на чердак не пускали, но иногда отец разрешал ходить сюда вместе с ним. А иногда мы играли здесь с Дженис, тайком от родителей. Дженис умела спускать металлическую лестницу: если вставала на стул, могла дотянуться до задвижки на дверце люка. Спускать лестницу нужно было очень медленно, чтобы не наделать шума. Чердак был нашим с ней секретным местом. Электричество в те времена еще работало, но мы его не включали – мы любили играть в темноте.

Сейчас чердак показался мне ужасно низким. В полный рост я мог встать только в самом центре, а вообще, чтобы не задевать головой стропила, приходилось нагибать голову. Из-за пыли я чихал, кашлял, глаза у меня слезились. Я сел на балку и принялся изучать содержимое коробок и ящиков. По очереди доставал каждую вещь, рассматривал в луче фонарика, а потом заносил в реестр. На чемодане заржавели замки. Чтобы открыть его, пришлось сильно надавить. Старые постельные принадлежности: покрывало, сшитое из вязаных квадратиков, полосатые нейлоновые простыни, пахнущие сыростью. Первая же коробка, стоило мне потянуть ее к себе, лопнула. Внутри оказались старые настольные игры. Дно коробки было завалено кусочками разных паззлов, и среди них обнаружились две игральные кости, пластиковая скаковая лошадь с номером шесть на боку и карточка, на которой было напечатано «Манчестер Юнайтед», а рядом от руки приписано «– говнюки».

Я отодвинул эту коробку в сторону и придвинул к себе другую. В ней хранились старые журналы, «Женские секреты» и «Женское царство», почтовый каталог и глянцевые альбомы женских причесок. Подо всем этим лежал пластиковый пакет. Я вытащил его из коробки и посветил внутрь фонариком. Школьные тетрадки. С розовыми и зелеными обложками. Я решил было, что это мои тетрадки с домашними заданиями, но оказалось, что это отзывы о моем поведении и успеваемости, которые учителя писали в конце каждого семестра. Тетрадей было девять, за зиму и лето; розовые за начальную школу, зеленые за среднюю. Я разложил их в хронологическом порядке – с декабря 1966 по декабрь 1974-го. Нескольких не хватало. На обложке каждой тетради стояло название школы, ее эмблема, название районного комитета народного образования, мои имя и фамилия (чернилами) и фраза: «эта тетрадь является собственностью школы». Странички были тонкие – луковая шелуха, исписанная шариковыми ручками, синей, черной, красной. Я прочел все. Читал при свете фонарика. Читал так долго, что начали садиться батарейки, и маленький круг света из белого сделался желтым, а потом тускло-оранжевым, и пришлось сильно напрягать зрение, чтобы разобрать слова. Я прочел о себе, прочел то, что написали обо мне учителя. И я все вспомнил.


Начало. Скорее, множество начал внутри главного начала. Не начало всему – если такой момент вообще можно определить и вычленить, – но ключ к пониманию. То, что смогут распознать те, кто не желает ограничиваться рамками «существенного» и «имеющего непосредственное касательство к делу», этими терминами науки фактов.

Все эти отзывы обо мне, Грегори Линне (сироте, холостяке, с четырех с половиной лет – единственном ребенке в семье). Они рассказывают о том, каким я был и каким стал, в них прослежена история моей трансформации. Я читал их своими глазами, одним карим и одним зеленым, я видел фамилии тех, кто их написал, и вспоминал лица своих учителей. И понимал, что они натворили. Мой адвокат тоже читал эти отзывы. Но он, естественно, не в состоянии уразуметь связь между ними и «происшествиями». Точнее, он осознает, что для меня такая связь существует, но сам он ее не видит. Я спорю с ним так, для смеха, но его не собьешь. Он утверждает, что двадцать лет – очень большой срок. Я спрашиваю:

Большой относительно чего?

Вам не удастся убедить суд, что это, если воспользоваться вашей же терминологией, было «справедливой расплатой за ошибки». Я, со своей стороны, также не намерен предпринимать никаких… э-э… попыток убеждать его в этом от вашего имени.

Я говорил о работе над ошибками, не о расплате. Спросите у нее, она записывала.

Помошница смотрит на адвоката, потом на меня. Ее лицо вспыхивает. Прежде чем ответить, она откашливается.

Может, вы сумеете объяснить миссис Бойл, в чем заключается разница?

Мистер Патрик, миссис Дэвис-Уайт, мисс Макмагон, мистер Тэйа, мистер Хатчинсон, мистер Эндрюс, мистер Бойл. Выследить всех – вот что было сложно. Одних я отыскал без труда, зато поиск других потребовал от меня недюжинной изобретательности.

Покончив с чердаком, я отнес тетрадки к себе в комнату. Изготовил большую настенную таблицу, с отдельной графой для каждого из учителей, с указанием предмета, который он или она преподавали. Графы я намеревался заполнять, сделав работу над ошибками по каждой теме. Я предусмотрел места для фотографий. Завел дела. Потом мне пришлось сходить в газетный киоск и в магазин письменных принадлежностей. Это недалеко, наружу я вышел всего на двенадцать минут. Я купил две карты – одну Большого Лондона и одну Соединенного Королевства – и прикрепил их скотчем к стене, по бокам от таблицы. Купил фломастеры, карандаши, папки, двенадцатидюймовую (тридцатисантиметровую) линейку, блокнот линованной бумаги формата A4 и блокнот нелинованной. Еще я купил пакетик разноцветных кнопок и выбрал семь штук разных цветов, по одной на каждого учителя. И приступил к работе.

## 1. История

История:

> 1) значительные события прошлого (изложенные в хронологическом порядке);

> 2) учебник, рассказывающий о взаимосвязи общественных процессов;

> 2а) документ, содержащий сведения о медицинском, социологическом и т. п. прошлом какого-либо лица;

> 3) наука, изучающая события прошлого;

> 4) прошедшие события;

> 4а) необычные или интересные события;

> 46) предыдущее лечение, уход, накопленный опыт.

Меня зовут Грегори Линн. Я родился 22 октября 1958 года, ровно в пять часов вечера. Вес: девять фунтов две унции. Все равно что родить мешок картошки, шутила, бывало, мама – в те дни, когда ей хотелось еще шутить подобным образом. В том же месяце: Французская Гвинея получила независимость, умер папа Пий XII, в палату лордов были введены пэры-женщины, по телевизору впервые показали торжественное открытие сессии Парламента, а СССР, Великобритания и США собрались в Женеве на совещание по вопросам приостановки ядерных испытаний.

Я – Весы. Родись я на семь часов и одну минуту позже, был бы Скорпионом. Среди знаменитых Весов – Джон Леннон и Маргарет Тэтчер, что само по себе говорит о многом.

Я тоже знаменитость. Я сумел добиться определенной известности. Моя фамилия была в газетах и на радио, и про меня передавали в десятичасовых новостях, причем новость была главная. При освещении фактов им пришлось соблюдать большую осторожность: мое дело пока находится на стадии судебного разбирательства. «Дейли Телеграф» посвятила моему аресту половину третьей страницы и поместила фотографию – кажется, это называется «пиратский снимок», – на которой меня через боковой вход ведут в полицейский участок. Конвоиры на фотографии по сравнению с моей массивной фигурой выглядят тщедушными коротышками. Один из них, вопреки моим четким указаниям, накрыл мне голову одеялом.


Факты:

(1) В начальной школе я всегда учился в самом сильном классе. Птичка. Оч. хор.

(2) По результатам экзаменов я неизменно оказывался в числе самых последних учеников. Крестик. Зайдите к преподавателю.

Экзамены у нас были по арифметике, чтению, истории, географии, естествознанию, а также сочинение и изложение. Я учился средне: не так плохо, чтобы угодить в более слабый класс, но и не так хорошо, чтобы считаться умным.

> Декабрь 1966

> Линн, Грегори

> Класс 1а

> Номер по журналу: 42

> Место по успеваемости: 35

Июль 1968, класс 2а, место по успеваемости 38; декабрь 1968, За, 38-ое; июль 1970, 4а, 31. Несмотря ни на что, я оставался в классе «а», а значит, был достаточно сообразительным в сравнении с теми, кто учился в «б», «в», «г» и «д». Но среди одноклассников я считался деревом (не путать с дубинами, дебилами и кретинами из других классов). В период между семью и одиннадцатью годами мне еще только предстояло убедиться в справедливости воззрений мистера Эндрюса по вопросам пропорции и перспективы.


Начальная школа располагалась в одноэтажном здании из красного кирпича. Двери и оконные рамы были выкрашены в голубой цвет. В главном вестибюле на стене висела мемориальная доска с золотой надписью, которая гласила, что торжественное открытие нашей школы состоялось 3 сентября 1960 года под руководством мирового судьи советника Б. Дж. В. Биггса, заведующего районным отделом народного образования. Дженис ходила сюда в детский сад, а в начальную школу так и не перешла, потому что покинула нас летом, еще до начала учебного года. Понять, в какой части здания находится детский сад, было очень просто – по рисункам на окнах. Всякие там деревца, собачки, цыплятки, человечки с проволочными волосами и растущими из шеи руками, желтые улыбающиеся солнышки, кособокие домики. Пока я был маленький, мама водила меня в школу за руку. Мы шли по улице вдоль бесчисленных магазинчиков, потом – через небольшой скверик к двухполосному шоссе, а дальше по подземному переходу выходили к школьным воротам. Мальчишки постарше перелезали через металлическое ограждение и перебегали дорогу поверху. Тех, кого за этим занятием видели учителя, наказывали розгами. Одного мальчика переехал грузовик, и череп у него раскололся, как дыня.

Мы носили форму: белые рубашки, ярко-синие джемперы с треугольным вырезом, галстуки в бело-голубую полоску, короткие черные или серые брючки, серые носки, черные или коричневые ботинки, черные пиджаки со значком школы на нагрудном кармане и голубые фуражки. Фуражку носить было необязательно, а в жаркие дни в классе разрешалось снимать пиджаки и джемперы. У меня был коричневый кожаный ранец. Когда мы ходили в детский сад, на собраниях нам полагалось сидеть на полу, скрестив ноги по-турецки. Пол был деревянный, натертый до блеска, от сидения на нем болела задница. В начальной школе мы сидели на деревянных стульчиках. Мы пели гимны. Слова были напечатаны белыми буквами на больших листах грубой черной бумаги. Эти листы вешали над сценой на специальных шкивах. Листы с гимнами хранились в шкафу, некоторые из них были порваны и заклеены широкими полосами липкой ленты. «Вперед, Христово воинство», «Яркий и прекрасный мир», «Иисус, Возлюбленный моей души», «Иерусалим»… Когда подходила очередь дежурить, нужно было отыскать нужные гимны, подвесить их к шкиву и, крутя за ручку, поднять наверх, пока учитель делал перекличку. Однажды я случайно повесил гимн вверх ногами, и учитель обернулся посмотреть, над чем все так смеются.

Линн!

Он схватил меня за руку и шлепнул сзади по ногам. Больно. Все собрание мне пришлось простоять на сцене. После гимнов полагалось читать «Отче наш». У учителя был глубокий, громкий голос, он перекрикивал всех остальных в зале.

В классе я сидел у окна. За игровой площадкой, позади школьной территории, виднелась рощица. Зимой деревья были голые. Больше всего мне нравилось весной или летом: в открытые окна веял свежий ветерок, доносился звук газонокосилки и запах свежескошенной травы. Иногда в класс залетала пчела или оса – и тогда, пытаясь выгнать ее в окно, учителя махали руками, пока кто-нибудь из мальчишек не прихлопывал нарушительницу спокойствия. В утреннюю перемену каждому давали на завтрак бутылочку молока и два бисквита из набора «Рич Ти». Парты были деревянные, с откидными крышками, внутрь мы складывали учебники. Сверху, в углу, имелось круглое отверстие, куда ставилась маленькая белая чернильница. Мы писали простыми деревянными ручками со скрипучими металлическими перьями. Парты составлялись вместе, и мы сидели рядами по четыре человека. Возле меня сидела девочка по имени Дженис. Звали ее так же, как мою сестру, но выглядела она по-другому: у нее были длинные светлые косы, а у моей сестры – короткие черные волосы. Не такие черные, как у негров, а с каштановым отливом. После ванны они блестели и пахли абрикосом. Еще в моем ряду сидели два мальчика, только я не помню, как их звали. Если кто-то хотел выйти в туалет, он должен был поднять руку. Дженис – которая не моя сестра – однажды описалась. Учитель не разрешил ей выходить из класса до перемены. На полу под ее стулом образовалась лужа, и она плакала, раскачиваясь и мотая ногами взад и вперед.


Истории в начальной школе было мало. Учили мы в основном английский и арифметику. История – это пещерные люди, динозавры, Генрих VIII. Он был толстый, у него было шесть жен, и он, как только переставал их любить, отрубал им головы. Птеродактиль писался «п-т-е-р-о-д-а-к-т-и-л-ь». Динозавры вымерли. То ли потому, что мозги у них были размером с грецкий орех, то ли климат изменился, то ли они сгорели, когда на землю упал гигантский метеорит. Я забыл, почему именно. На экзаменах в конце семестра история, география и естествознание входили в один и тот же опросный лист.

> Июль 1967

> Линн, Грегори

> Класс 1а

> История/География/Естествознание: С[1]

> Грегори должен постаратся выделить время для дополнительного чтения по данным предметам.

> Э. Робертсон (классный руководитель)

Через двадцать пять с половиной лет, при свете карманного фонарика, на чердаке дома, население которого не так давно сократилось с двух человек до одного, я перечитал эту рекомендацию. Реакция моя была вполне однозначной:

(1) Дура Э. Робертсон (классный руководитель) и писать-то правильно не умела.


Отец научил меня песенке:

Гитлер съел свое яйцо,
А второе есть не стал,
Гиммлер тоже не решился,
Ну а Геббельс два сожрал.

Вторая мировая война началась, когда отцу было одиннадцать. Он рассказывал про бомбы. Падая, бомбы издавали низкий гул. Если гул стихал, ты понимал, что сейчас они посыпятся на тебя с неба. Их не было видно, только слышно. Если гул прекращался прямо над головой, значит, тебя вот-вот могло убить, но, с другой стороны, бомба могла пролететь мимо и упасть на кого-нибудь другого.

Времена коричневых портков.

Патрик.

Мама звала отца Патрик, только когда сердилась на него, в остальное время он был Пат.

Каких коричневых портков?

Не твоего ума дело, поспешно сказала мама.

Отец приблизил губы к моему уху и прошептал:

– Это когда обдрищешься.

Отец говорил: мы надрали фрицам задницу в двух мировых войнах и одном мировом чемпионате. Ради чемпионата, в 66-м, мы купили свой первый телевизор. Черно-белый, с деревянными дверцами. Когда телевизор не работал, экран закрывали. 1966-й. При этих словах, «1966-й», англичане – даже те, кто тогда еще не родился, – сразу думают: «Финал чемпионата». Уэмбли. Англия – Западная Германия, 4:2. Джефф Хёрст. Люди ликуют, им кажется, что все кончено… так оно и есть! У меня в комнате висела фотография, вырванная из какого-то журнала: Бобби Мур сидит на плечах другого игрока, в руках – кубок Жюля Римэ. Золотой кубок, красная майка. Это футбол. Это история.

Бобби Мур уже умер. Как и Гитлер. Нет больше Западной Германии, не существует и Берлинской стены, возведенной в тот же год, что и моя начальная школа. Стена сохранилась лишь на фотографиях, в памяти людей, в музеях да на каминных полках по всей Европе – в виде кусочков, растащенных на сувениры. Холодная война не имела ничего общего со Второй мировой: холодная война на самом деле была никакая не война, и во время нее немцы (частично) были на нашей стороне. Но и эту войну мы выиграли, спросите кого хотите. Капиталисты – коммунисты, 1:0 (после дополнительного времени).

Историю пишут победители, сказал мне как-то мистер Эндрюс.

Мистер Патрик с этим суждением не согласился. Когда я передал ему слова мистера Эндрюса, он усмехнулся, а потом изрек:

Не следует забывать, что мистер Эндрюс преподает рисование.

Мистер Патрик преподавал у меня в средней школе историю. По программе у нас была английская и европейская история, с 1760-го по 1945-й. В основном войны и революции: аграрная, Французская, с Наполеоном, промышленная, Крымская, восстание сипаев, Франко-прусская, Бурская, Первая мировая, большевистская, испанская гражданская, Вторая мировая. Большевик – представитель радикального крыла Российской социал-демократической партии, захватившей власть в 1917 году. Если верить словарю, «большевик» – пренебрежительное слово для обозначения коммуниста. В нашем языке от этого слова появилось прилагательное «bolshie». Когда о человеке говорят «bolshie», это значит, что он упрямый, несговорчивый и ни под каким видом не желает идти на уступки.

Слова. Названия.

Санкт-Петербург переименовали в Петроград, потом в Ленинград, потом снова в Санкт-Петербург, потому что Ленин стал считаться плохим, и гордый город опять получил право называться в честь своего основателя Петра I (Петра Великого), царя, который вел бесконечные войны, безжалостно убивал крепостных и свою столицу возвел буквально на костях многих тысяч рабов. Но это было три сотни лет назад.

Таков язык истории, написанной победителями.

Холодную войну мы в школе не проходили. Она еще не кончилась, а история – по определению – наука о прошлом, а не о настоящем. Мистер Патрик выражал эту мысль следующим образом:

Интерпретация событий, происходящих в настоящее время, равнозначна стрельбе по движущейся мишени. Сколь тщательно ни прицеливайся, все равно рискуешь промахнуться.

Вывод из этого типично патрикианского афоризма такой: события, имеющие четко обозначенные начало и конец (1914–1918, 1939–1945), интерпретировать можно. Исторические события по самой своей сути относятся к области фактов; причиной любых кажущихся несоответствий или противоречий в их интерпретации может являться лишь неверная историческая перспектива.

Еще одно высказывание:

История, подобно жизни, обретает смысл в ретроспективе.

Херня. Это уже мое высказывание.


Про холодную войну я знаю анекдот:

> Журналист спрашивает у Михаила Горбачева: изменился бы ход событий, если бы вместо Джона Кеннеди убили Никиту Хрущева? Горбачев подумал-подумал и говорит: несомненно. Вряд ли Аристотель Онассис женился бы на мадам Хрущевой.

Я рассказал его своему адвокату. Он говорит, что уже слышал такой.


Мистер Патрик был высокий. Носил темные костюмы: темно-синие, темно-серые, коричневые. У него была перхоть. Когда он наклонялся над партой, чувствовался запах трубочного табака и одеколона. Курить в классе было не положено, поэтому он все время сосал пустую трубку, которая постукивала на зубах. У него были редеющие седые волосы, они торчали на макушке, как у Билли Уизза. Билли Уизз – это такой мальчик, который умел очень быстро бегать, ловко удирал от недовольных им взрослых и мастерски ловил разных плохих дядей. Это из комиксов. На комиксы – «Уиззер и Чипе», «Денди», «Сорвиголова», «Скорчер и Ско», «Пли!», «Бино» – я тратил все свои карманные деньги.

Мистер Патрик не умел быстро бегать. Один ботинок у него был как у астронавта, с очень толстой подошвой. Мы прозвали его Поскакун, а еще Кузнечик, или Куз. У него была тонкая, словно калька, бледная кожа на руках, и на ней толстыми узлами выступали фиолетовые вены. Длинные, шишковатые, костлявые пальцы – пальцы скелета. Если он замечал, что ты отвлекаешься, болтаешь или мусоришь, то клевал тебя пальцем по макушке с такой силой, что из глаз брызгали слезы, а место, по которому попадал острый коготь, болело потом несколько часов. По расписанию уроки истории у нас были сдвоенные, по понедельникам днем и по четвергам утром. В первый день первого семестра мистер Патрик, вместо того чтобы вызывать нас по журналу, на что мы отвечали бы «я» или «сэр» или «здесь», велел нам представляться самим, чтобы сразу понять, кто есть кто. Фамилии, потом имена, если вам не трудно.

Про «имена, данные при крещении» никогда не говорилось, из-за азиатов. Когда подошла моя очередь, я сказал:

Линн, Грегори.

Линн Грегори? Линн – это ведь, кажется, женское имя?

Все заржали. Мистер Патрик стоял у доски и смотрел на меня поверх голов, повернутых, практически без исключения, в мою сторону. Он ухмылялся.

Линн. Это сокращенно? От какого же имени? Линда? Линетта? Линдси?

Смех.

Это фамилия.

Фамилия…

Сэр.

Сэр. Сэр или мистер Патрик, и то и другое годится, ни то ни другое – не годится. Ладно, садись. Шутки в сторону. Спасибо, мисс Грегори.

Дома я нарисовал квадратики, потом картинки, потом раскрасил. Я нарисовал мистера Патрика, лицом к классу. Изо рта слова: «Линн. Это ведь женское имя?» Никто, кроме него самого, не смеется. Я нарисовал себя. Я говорю: «Мистер Патрик, вы на мудака учились в институте или вы такой от рожденья?» После этого все смеются. Я нарисовал над головами «ХА-ХА» и «ХИ-ХИ». Все держатся за бока, по щекам струятся слезы. Я нарисовал себя, со словами: «Ладно, садитесь. Шутки в сторону».

> Линн, Грегори

> Класс 4 – 3

> История

> Грегори необходимо выработать терпимое отношение к конструктивной критике. Кроме того, ему следует тщательнее прорабатывать изучаемые вопросы, проявляя при этом большую усидчивость и прилежание.

> Мистер Э. Патрик

Через две недели и один день после сожжения я позвонил в свою бывшую школу и попросил к телефону мистера Патрика. Я не собирался с ним разговаривать, я хотел лишь узнать, работает ли он еще на прежнем месте, и не придумал никакого другого способа это сделать.

Кого-кого?

Мистера Патрика. Историка.

Минутку.

Я слышал, как она спрашивает: «У нас есть мистер Патрик? Историк?» Вдалеке зазвучал голос другой женщины, но что она говорила, разобрать было невозможно. Потом снова первая женщина, мне:

Извините, но, судя по всему, мистер Патрик давно на пенсии. Может быть, я могу вам чем-то…

Я повесил трубку. Попытался вспомнить, сколько ему было, когда я учился в школе, и пришел к заключению, что немногим более пятидесяти. И это двадцать лет назад. В настенную таблицу, в колонку под его именем, против строчки «настоящее место работы», я записал: «На пенсии». Потом сел за письменный стол. Вырвал из блокнота листок, написал его фамилию, нарисовал его самого и его дом. Открыл телефонную книгу на букву П.

Патриков нашлось пятьдесят восемь, из них четверо с инициалом «Э.»: Патрик Э., Патрик Э. Д., Патрик Э. Дж. и Патрик Э. С. Рядом с «Патриком Э. Д.» было написано «мозольный мастер». Остальные три номера я обзвонил. По первым двум никто не ответил, а по третьему автоответчик сказал: «Привет! Извините, но сейчас Энжела и Брайан не могут подойти к телефону. Если вы хотите…» Я подождал до вечера и еще раз набрал первые два номера. По одному ответила женщина, по другому мужчина. Ни тот, ни другой и слыхом не слыхивали о мистере Патрике, пенсионере, бывшем преподавателе истории.


После анекдота про холодную войну я спросил у адвоката:

Как вы думаете, каково это – быть миссис Джеки Онассис?

Не понял?

Ну, знаете… Джей Ф. погибает. Она выходит за другого. Совокупляется с ним. Каждое утро они просыпаются рядом на шелковых простынях, обедают в дорогих ресторанах, ходят на коктейли, попадаются под камеры папарацци, ездят в круизы по Средиземноморью, пьют шампанское, загорают и…

Грегори.

…и все это время у нее в голове крутится: вы же не думаете, что она могла забыть об этом хоть на мгновение? – «22 ноября 1963 года в Далласе, штат Техас, я ехала на заднем сиденье автомобиля с открытым верхом с куском президентского мозга на ладони».


Интересно, сколько книг написано об убийстве Кеннеди? Сколько снято фильмов, документальных и художественных? А все равно никому точно не известно, кто его убил и зачем. Когда его убили, мне было пять лет и один месяц. Мне почему-то всегда казалось, что я видел сообщение о его смерти по телевизору, но такого просто не могло быть, ведь телевизор появился у нас только в 1966-м. Наверно, я помню сообщение про Роберта, когда его застрелили. Это случилось в 1968-м. Мне было уже лет девять-десять, это я скорее мог запомнить. А может, я столько раз видел кадры последних спокойных секунд далласского кортежа, что уже не в силах отделить действительное событие от сложившейся у меня в голове картинки? Я вижу не убийство президента. Я вижу человека, у которого из головы вылетают мозги. У меня в голове две истории: одна фактическая и одна вымышленная.

Факт: мертвый президент.

Вымысел: смерть президента.


Папаша мой говорил про клан Кеннеди: компашка ирлашек.


Мистер Патрик писал исторические книги. Некоторые входили у нас в список литературы, необходимой для сдачи экзаменов. Это я вспомнил, пока сидел за столом, размышляя, как мне разыскать мистера Патрика. Он писал про Французскую революцию, про Дантона и Робеспьера, про Наполеона Бонапарта. Их имена он произносил на французский манер.

Пришлось ждать до утра. Я снова рисовал наружу, а потом заполнял пустые квадратики; изобразил и себя снаружи. Было холодно – последняя неделя января. Я надел теплую куртку, шарф и перчатки – те, в которых был на картинках, – и вышел. Всю ночь шел снег. На тротуаре его уже основательно утоптали, он был весь в отпечатках подошв. Посередине тянулась серо-коричневая слякотная полоса. Мой сосед, пожилой человек, лопатой расчищал дорожку к своему дому. Красное лицо, белые клубы дыхания. Он остановился и посмотрел на меня. Сначала ничего мне не сказал. Не кивнул, не улыбнулся, просто глядел и все. Он когда-то работал вместе с моим отцом. Звали его Дэннис. Дэн. По субботам, с утра, когда не было начальника, отец иногда брал меня с собой на работу. Я помогал ему или просто смотрел, как он работает, или бегал в магазин, или в час дня прибегал из паба, чтобы пробить талоны за отца и его корешей. Мне тогда не было еще и одиннадцати, а может, даже десяти. Отец работал на покраске, а Дэннис – в гальваническом. Он занимался бамперами и молдингами. Запчасти привозили в металлических чанах, в пузырящейся жидкости, которая пахла, как горячий уксус. Дэннис как-то сказал: сунь туда башку, и твой зеленый глаз станет карим, будешь у нас как все, одинаковый. В утренний перерыв мы – отец, Дэннис и я – усаживались на заднем дворе на деревянные скамьи и ели булки. Черные отпечатки на белой мякоти. Сегодня он был в варежках.

Привет, Грегори.

Я пошел медленнее и, пока не миновал низкой кирпичной ограды его садика, держал голову чуть повернутой в его сторону. Лицо у него было потное, неулыбчивое.

Н-н. Н-н-н.

Я отвернулся. Прошел, ускорив шаг, мимо его калитки и все время видел краем глаза, что Дэннис продолжает за мной следить. Потом я уже не мог видеть его самого, но спиной чувствовал его пристальный взгляд. Я прошел два или три дома, прежде чем услышал, что он снова начал скрести лопатой.

Автобуса я ждал одиннадцать минут двадцать семь секунд. Рядом стояли две женщины, у одной в прогулочной коляске был ребенок. Девочка с короткими черными волосами. Я встал в стороне от остановки. Я надел капюшон и затянул завязки, чтобы как можно больше скрыть лицо. Пальцы на ногах замерзли, носки – там, где просочился снег, – промокли. Пришел автобус. Я сел внизу у окна и всю дорогу не снимал капюшона. С мамой, даже если ехали недалеко, мы всегда шли наверх, чтобы она могла курить. Сиденья были оранжевые, в желто-коричневую клеточку, а не в красно-черную, как раньше. У меня был с собой блокнот, но автобус так трясло, что я не мог ни писать, ни рисовать. Я смотрел в окно, считал машины, едущие навстречу, и успел насчитать сто семнадцать.


В историческом разделе библиотеки нашлись три его книги. Я отнес их в угол, за столик, отгороженный, хотя и не полностью, от библиотекарши полками и стендом с программками вечерних занятий. Две книги были в мягкой обложке и одна – в твердой. Я открыл блокнот и переписал названия: «Робеспьер: биография революционера», «Гильотина и король: последние годы Людовика XVI (1791–1793)» и «Русская рулетка: поход Наполеона на Москву». Я взял первую книгу в твердом переплете и прочитал, что написано на суперобложке. «Максимильен Франсуа Мари Изидор де Робеспьер (1758–1794), деревенский адвокат, ставший выдающимся деятелем Французской революции. Под его жестоким правлением Франция пережила самые страшные дни кровавого перехода от…» Я открыл книгу и на заднем клапане, внизу, увидел единственный абзац:

> «Энтони Патрик – историк, педагог, автор серии книг по истории Французской революции, которые стали незаменимым пособием для учащихся средних школ и выпускных классов колледжей Англии и Уэльса. Окончив Даремский университет, Э. Патрик сорок лет преподавал историю в школах своего родного города Ньюкасл-на-Тайне, а также в Лондоне. Сейчас он вышел на пенсию и посвящает все свое время работе над книгами и статьями. Также Э. Патрик дает консультации по вопросам педагогики. Проживает в Орпингтоне, графство Кент».

Фотографии не было. Зато имелся список других произведений того же автора из серии «Знакомимся с историей Франции» – всего восемь наименований. Я огляделся по сторонам. В библиотеке было безлюдно. Пара-тройка посетителей в отделе художественной литературы, один человек у ксерокса, из служителей – никого, если не считать женщины за главным столом. Но она сидела ко мне спиной. Я достал ножницы из кармана куртки. Ножницы сильней бумаги, бумага сильней камня, камень сильней ножниц. Раз, два, три… давай! Другой мальчик плоско вытягивает ладонь, вы держите пальцы буквой V. Захватываете ими его руку и делаете вид, будто режете. Хохочете. Если действовать осторожно, ножницы разрезают бумагу практически бесшумно.


Дома меня ждало письмо от тети – конверт, сложенный вдвое и опущенный в почтовую прорезь. В письме говорилось, что она забегала, но дверь никто не открыл. Просила позвонить. Ниже подписи шли поцелуи. Я скомкал конверт и, нажав ногой на педаль, выбросил его в мусорное ведро на кухне. Приготовил чай и сэндвич с кетчупом и пошел наверх, к себе в комнату. На большом листе нелинованной бумаги я нарисовал ряд квадратиков. Пришлось вспомнить, как мистер Патрик выглядел раньше. Он получился высокий, запорошенный перхотью, и я не забыл сделать один ботинок больше другого. Во рту трубка, незажженная. В первом квадратике я изобразил рыночную площадь и сделал ее французской: написал на магазинах: «Charcuterie», «Boulangerie», «Salon de thé»[2] и водрузил триколор на крышу одного из домов. Площадь запружена детьми в школьной форме, в центре – деревянный помост с гильотиной. Два школьника ведут к помосту мистера Патрика, его костлявые руки связаны за спиной. У подножия гильотины его заставляют опуститься на колени и положить голову на плаху. Рядом, в ожидании отрубленной головы, стоит плетеная корзина. Лезвие вот-вот должно упасть, но тут на площадь галопом врывается одинокий всадник в маске и красном плаще, врезается в толпу, хватает обреченного и вместе с ним исчезает.

Сцена: поляна в лесу. Всадник развязывает мистеру Патрику руки. Тот, плача, начинает благодарить спасителя, но всадник спрыгивает с коня, выхватывает из-под плаща меч и приставляет его к горлу педагога.

Asseyez-vous![3]

Стул, стол, стопка бумаги, перо. Мистер Патрик садится. Не отнимая меча от его горла, всадник заставляет учителя взять перо и, начиная с верхнего листа, писать: «Liberté, Egalité, Fraternité».[4] Сто тысяч раз. Мистер Патрик пишет, пока на длинных тонких пальцах не проступает кровь, пока его руку, пергаментную, с выступающими венами, не сводит судорогой. Когда он больше не может писать, всадник отрубает ему кисть и заставляет писать другой рукой. Еще сто тысяч строк, еще один окровавленный обрубок. Одинокий всадник вскакивает в седло и уезжает, оставляя педагога на поляне: высокого, запорошенного перхотью, с незажженной трубкой во рту. Ветер разносит бумагу.


Я снял телефонную трубку и набрал номер.

Телефонная справочная. В какой город будете звонить?

Орпингтон, Кент.

Фамилия абонента?

Патрик. Инициал «Э».

У вас есть адрес?

Нет.

Минутку.

Записанный на пленку голос продиктовал номер и велел ждать ответа, если мне нужна дополнительная информация. Я стал ждать ответа. Когда голос девушки-оператора раздался снова, я спросил, не может ли она мне дать адрес мистера Э. Патрика. Пауза, потом голос. Я записал. Поднявшись наверх, внес данные в таблицу, в нужную колонку. Изучил карту Большого Лондона и воткнул кнопку в правый нижний угол, около слова «Орпингтон». Потом, с помощью линейки и красного фломастера, провел линию от кнопки до его имени.


Путешествие оказалось довольно несложным: на двух автобусах, потом немного пешком. Даже в те дни это меня не пугало (впрочем, в обозримом будущем мне не светит разъезжать на автобусах). И все-таки тогда я был еще не тот Грегори Линн, что теперь. При выходе наружу меня подстерегало слишком много пустых квадратиков, слишком много незаполненного белого. Даже после поездки в крематорий, походов в магазины и библиотеку – этих пробных вылазок – Орпингтон оставался для меня недостижим. Впрочем, для успешного завершения работы над ошибками по истории мое физическое присутствие было необязательно. Иногда, рисуя какие-то события, я тем самым заставляю их сбываться.


Я представляю себе картину: морозное утро, сельский почтальон, катящий на велосипеде сквозь пургу. Пронзительный ветер. Воротник у почтальона поднят, шапка плотно надвинута на голову. Он слезает с велосипеда, идет по усаженной деревьями аллее мимо больших домов с окнами-фонарями, стоящих несколько в стороне, мимо садов с живыми изгородями. Скрипнув, открывается витая калитка дома № 27, почтальон торопливо шагает по засыпанной снегом дорожке. Не снимая перчаток, достает из сумки конверт, проталкивает его в медную полированную прорезь. Я представляю себе жильца – высокого пожилого человека: как он идет, прихрамывая, через холл, тяжело нагибается за почтой. Выпрямляется. Наверное, думает, что пришел гонорар за очередную книгу, или письмо с просьбой выступить на обеде в историческом обществе, или счет за газ, или весточка от дочери, которая живет, ну, скажем, в Новой Зеландии. Но на конверте – незнакомый почерк, печатные буквы, написанные красным фломастером. Человек несет письмо на кухню, где у него остывают кофе и тост. Есть ли у него жена? Нет, я представляю его одного; он вдовец. Он медленно, по-стариковски, усаживается за кухонный стол. Вскрывает конверт ножом для масла и достает содержимое – лист формата A4. Разворачивает. Хмурится. Суетливо лезет за очками. Он не сразу понимает, что это за рисунки, что за историю они рассказывают; не сразу узнает персонаж с незажженной трубкой во рту, уродливую ногу. Не сразу отмечает отсутствие рук. Я представляю себе его лицо, когда письмо выпадает у него из рук на пол.

Проходит всего неделя, и пожилой человек начинает бояться прихода почтальона. Каждое утро тот неизменно приносит конверт, надписанный красным фломастером, со штампом Южного Лондона в уголке. Больше никаких цветных рисунков, никаких записок – лишь кусочки текстов, картинок, вырезанных, кажется, из книг. Из его книг. Описания казней, изображения гильотины, цветные иллюстрации с дырками в тех местах, где у людей кисти рук. В одно прекрасное утро приходит конверт с руками. Много-много рук, тонких, как бумага, размером не больше ногтя большого пальца. Они ссыпаны кучей прямо в конверт, так что, когда жилец дома № 27 вскрывает письмо, они высыпаются на него мелким конфетти.


Факты:

1934-й. Гитлер, канцлер Германии, становится диктатором; австрийский канцлер убит нацистами; Великий поход председателя Мао.


Мама родилась 8 марта 1934 года. Ее фамилия была Рэндалл. В 1955-м она вышла замуж, перестала быть Марион Рэндалл и сделалась Марион Линн. С двумя «н». Она работала парикмахершей. Потом она перестала работать парикмахершей из-за нас с Дженис. А к тому времени, когда я перешел в старшие классы, мы с нею остались вдвоем, и ей снова пришлось работать. Она нашла место в бакалее. В «Супермаге». Носила фартук в бело-голубую клетку и туфли на низком каблуке, а когда работала на сыре и мясе, то обязательно закалывала волосы. Курить в магазине не разрешалось – только в комнате отдыха. Ей разрешали работать вне графика, чтобы у нее была возможность провожать меня в школу и встречать после уроков. И завтрак, и чай она готовила всегда с сигаретой: в руке, во рту, на краю пепельницы. К чаю подавала яйца, чипсы и бобы, или сосиски с пюре, или вареную в пакетике треску с картошкой и горошком; а иногда приносила с работы какую-нибудь замороженную пиццу или пирог с ветчиной и грибами – с поврежденной упаковкой либо просроченные. Однажды за чаем мама обожгла руку о дверцу плиты и уронила пиццу на пол лицом вниз.

Господи блин боже всемогущий!

Она попыталась наскрести еду обратно на тарелки, но верхний сырно-томатный слой съехал с основания, и на него налипли пыль и волосинки. В результате все это отправилось в помойку – и тарелки, и все. Мама снова выругалась, схватила тряпку, села на корточки и начала тереть кафель энергичными круговыми движениями. Они становились все медленнее и медленнее, пока наконец ее рука не замерла совсем. Когда мама подняла голову, глаза у нее были красные и опухшие, а по подбородку стекала сопля.


Факты:

1928-й. В результате землетрясения в Греции разрушен Коринф; немецкий дирижабль пересек Атлантику; капитан Кингсфорд-Смит перелетел Тихий океан; в Великобритании женщины получили равные права с мужчинами.


Отец родился 18 августа 1928 года. Из всех нас волосы у него были самые черные. Он был большой, как я. Он говорил: мозги у тебя от матери, а туша – от меня, и ты, мать твою, радуйся, что не наоборот. Отец читал «Миррор» и «Спортинг Лайф». Решал кроссворды. Болел за «Челси». Любимый игрок у него был Чарли Кук, даром что деревенщина. А Питер Осгуд назывался «гомик хренов».

Отец голосовал за лейбористов и говорил, что для тори единственное подходящее место – крематорий. А самым великим человеком из всех живущих считал Уинстона Черчилля.

Он был тори, говорила мама.

Когда война, политика ни при чем.

А как же Испания? Ну, знаешь – Франко.

В жопу Испанию.

Мама, которая в это время мыла посуду, гладила белье или шила, ругалась: не выражайся при Грегори.

Она мне всегда говорила, что я должен хорошо себя вести, а то когда отец вернется, он меня отшлепает, или рано отправит в постель, или не даст карманных денег, или в субботу не возьмет с собой на работу.

На работе он занимался покраской автомобильных деталей – капотов, дверей, крыльев, багажников – тех, которые уже исправили жестянщики. Брал пульверизатор и закрывал рот и нос повязкой, цеплявшейся за уши двумя эластичными петельками. Прежде чем направить струю краски на металл, он проверял правильность подобранного цвета на стене. Стена была вся заплевана разными красками: зеленой, красной, желтой, синей, черной, коричневой, серебряной, золотой.

Прям эта… мудерновая живопись, говорил отец.


Факты:

1956-й. Хрущев разоблачил Сталина; Суэцкий кризис; советские войска подавляют восстание в Венгрии; в Великобритании зафиксирован самый холодный с 1895 года день (1 января).


Дженис родилась 2 апреля 1956 года. Она была моя сестра. У нее были вечно ободранные из-за бесчисленных падений коленки и один вечно спущенный носок. Дженис помнила дедулю Рэндалла. Его белые усы больно кололись, когда он тебя целовал, рассказывала она; и он ходил на войну солдатом. Он видел королеву Викторию, Елизавету Первую и короля Эдуарда – того, который изобрел картофель. Дедуля Рэндалл был очень старый, а потом умер. Бывают младенцы, дети, взрослые и старики. Младенцы, когда становятся старше, превращаются в детей, дети – во взрослых, а взрослые – в стариков. А старики умирают.

Дженис утверждала, что в нашем доме, еще до того, как мы в него переехали, умер один старик. Сам умер и отправился на небеса, а призрак свой оставил жить на чердаке. Призрак нельзя было ни увидеть, ни услышать, ни потрогать, но, если ты вдруг оказывался на чердаке, когда свет выключен и вокруг темно, иногда по хребту ни с того ни с сего бежали мурашки. Это он, говорила Дженис, дышит на тебя. И начинала тихонько завывать:

У-у-у-у. У-у-у-у.

Звук напоминал дыхание астматика. На чердаке было нестрашно. Если только не становилось слишком тихо и не начинало казаться, что Дженис куда-то ушла. Тогда я громко звал ее, только ради того, чтобы она сказала: «Цыц!» Мы спросили про старика у мамы, но она не помнила, как его звали. И вообще, он вовсе не умер, его отправили в дом для престарелых. Вот уж враки, мы же оба чувствовали, как он на нас дышит. И я, и Дженис. Мы его звали сэр Мистрий – Дженис рассказывала, что мисс Кут читала им мистрическую историю про то, как призрак подружился с двумя детьми. На чердаке нужно было разговаривать шепотом, потому что нам не полагалось там находиться. Нужно было сидеть очень тихо, не хихикать, не чихать и не кашлять. Если сэр Мистрий не появлялся, мы сами по очереди дули друг другу в шею и воображали, будто это он. Если мои губы касались кожи Дженис, она говорила:

Не дотрагивайся, Гегги. Привидения не могут трогать людей.

Когда Дженис нас покинула, она не была старая. Она покинула нас, когда мне было четыре с половиной, потом вернулась крошечным младенцем, потом снова ушла. Стараясь ее себе представить, я вижу ее такой, как на моих картинках. Такой, какой она была тогда.


Мама нас никогда не била, а отец бил. Не ремнем, не розгами, ничем таким. Ладонью по ногам сзади или по уху. Похоже, на моего адвоката эта информация не производит никакого впечатления.

Сейчас я слишком большой, чтобы меня бить. Когда меня нужно куда-нибудь вести, посылают самого крепкого из охранников. С меня не снимают наручников. Сейчас, с бритой головой – раньше я завязывал волосы в хвост, – поросшей угольного цвета щетиной, внешне я стал еще внушительнее. Люди меня боятся. Они смотрят на мои разные глаза, на мое лицо, на мою мощь, на мой череп и становятся похожи на кроликов, ослепленных светом фар приближающегося автомобиля. Разумеется, это происходит еще и оттого, что они осведомлены о моем деле, о моей репутации, моей известности. По отношению ко мне они испытывают благоговейный ужас. Трепещут передо мной. Встреча со мной – это встреча с историческим лицом. С Грегори Линном, сиротой, холостяком, с четырех с половиной лет – единственным ребенком в семье.


Первый раз я сам постриг себе волосы в десять лет. В свой день рождения. В субботу должны были прийти гости. Мои друзья и их родители. Мама все утро готовилась. Накрыла стол в задней комнате, приготовила сэндвичи, кексы, пудинги, положила на тарелку маленькие колбаски с вколотыми в них палочками, канапе из кусочков сыра с ананасом, заварила чай, выжала апельсиновый сок, налила его в кувшины. Она вытирала пыль, пылесосила. Драила желтой тряпкой дверные ручки, пока серые следы от отцовых пальцев не размазались, а потом и совсем не исчезли. Гости должны были прийти в полдень, и у отца оставалось время переодеться, когда он вернется с работы. Утром за завтраком мама сказала:

Я поставлю воду – на потом.

Зачем?

Зачем. А ты как думаешь?

Я мылся – в прошлом месяце.

Отец пил чай и читал газету. Он еще не брился и не причесывался. Он улыбнулся и подмигнул мне. Мама сказала:

Нечего пачкать и прованивать хорошую одежду.

Эту вот рубашку? Да она же старше его.

Придут гости.

И штаны тоже. У меня комбинезон рабочий и то в лучшем виде, чем эти штаны.

Я поставлю воду.

К двум часам.

Патрик.

К двум.

Гости придут в полпервого.

От меня чего, воняет?

Отец отложил газету и поднес полы пижамы к носу. Потом посмотрел на меня, задрал руку над головой и притянул меня за шею к своей подмышке. Ткань там была влажная, желтовато-коричневая. Он отпустил меня.

Воняет?

И если, Патрик Линн, я учую хоть каплю пива…


Мама пришла за мной. Она стояла за дверью спальни и выкрикивала мое имя. Я не отвечал. Я сидел на краю кровати с ножницами из парикмахерского комплекта в руках. Занавески были задернуты.

Грегори, скоро придут гости.

Я молчал. Дверь открылась. Мама спросила, почему я сижу в темноте. Подошла к окну, раздвинула занавески.

Боже милосердный.

Она села рядом со мной. Говорила всякие слова, трогала меня. Я чувствовал на своей голове ее руку. Она нежно касалась густых прядей на макушке, на затылке; касалась торчащей, колючей щетины над ушами и там, где совсем недавно у меня была челка; и – нежнее, осторожнее – лысых мест, кожа с которых прилипала к ее пальцам. Когда она отняла руку, пальцы у нее были влажные и красные.


> Декабрь 1970

> Линн, Грегори

> Класс 1 – 3

> Посещаемость: плохая

> Прилежание: удовлетворительное

> Несмотря на некоторое улучшение посещаемости во второй половине первого семестра, общее отношение Грегори к занятиям оставляет желать лучшего.

> Подпись: неразборчивая (классный руководитель)

Номер класса «1–3» означает первый год обучения, третья группа. В средней школе все было не так, как в начальной: постоянными были изучаемые предметы, а не состав класса. Класс 1–3 ничем не отличался от 1–1 или 1–6 – просто номер комнаты, куда мы собирались на утреннюю перекличку. Потом все расходились по разным кабинетам, кто-то из твоего класса шел на тот же урок, что и ты, а кто-то нет. По английскому я был в самой сильной группе, а по математике и естествознанию – в самой слабой. Такого деления не было только на рисовании, потому что, как говорил мистер Эндрюс, искусство нельзя оценить по десятибалльной шкале.

В первый же день на большой перемене, во дворе, один парень подошел к другому и съездил ему по носу. Ничего не сказал, просто ударил, разбил губу и ушел. Я их не знал, они были на класс старше. Ученики второго года обучения были тогда самые старшие – школа, когда я туда пошел, успела проработать всего год. Спортзал был недостроен, и один угол двора еще не успели покрыть асфальтом. Если туда залетал футбольный мяч, кто-нибудь из рабочих отбивал его обратно доской, и с мяча потом приходилось сдирать прилипшие черные катышки, похожие на комочки жеваной лакрицы. Школу построили на месте холма, где росла трава и редкие деревца. Раньше здесь был скверик – выгуливали собак, запускали змеев, устраивали свалки. Зимой, если выпадало достаточно снега, окрестные дети ходили сюда кататься на санках. Отец сделал мне санки из старого ящика и металлических полосок, которые нашел на работе в мусорном баке. В подарок на Рождество. К тому времени волосы у меня уже отросли, кроме тех мест, где были швы, и надевать шерстяную шапку было необязательно. Мама, правда, все равно заставляла, из-за холодов. Был январь. В школу я давно вернулся, но гулять на улицу меня выпустили в первый раз со дня рождения, с тех гостей, которые так и не пришли. Тестировать меня уже перестали, но к нам по-прежнему ходили женщина из совета – «антисоциальный работник», как ее называл отец, – и мужчина, которого он звал «стрекулист», хотя мама говорила, что ничего подобного. Этот мужчина показывал мне альбом с картинками из клякс и спрашивал, что я вижу, и я отвечал: кляксы. Но он не отставал, и тогда я начинал выдумывать всякую ерунду, и он записывал мои ответы в тетрадку. Он спросил, кого я люблю больше: Джона, Пола, Джорджа или Ринго, и ответ тоже записал. В школе я сказал, что мне делали операцию на мозге и что, если бы отец не спас меня поцелуем жизни, я бы умер. Это было еще в начальной школе. А когда подошло время идти в среднюю, волосы отросли и закрыли шрамы.

Холм исчез. Для строительства школы скверик срыли бульдозерами, сровняли с землей. Грузовики, увозившие мусор, проезжали мимо нашего дома, сотрясая оконные рамы и посыпая шоссе камнями и кусками глины. Глину укатали, как пластилин, на ней явственно проступали следы шин. Я пытался вспомнить, в каком точно месте был холм, куда мы с отцом ходили кататься на санках, но не мог. Создавалось полное впечатление, что скверика никогда не существовало; как будто на его месте всегда была школа – прямоугольные блоки из стекла, хрома и бетона и разлинованное белым поле с двумя штангами вместо ворот и клочьями сетки, свисавшими с металлических креплений. Форма была зеленая и серая. У меня было прозвище – Разноглаз.

Когда мистер Патрик задавал вопрос, прежде чем отвечать, нужно было поднять руку. Если ты забывал и выкрикивал ответ с места, он говорил:

Руки. Руки.

А если ты поднимал руку и он тебя вызывал, то в конце ответа непременно нужно было сказать: «сэр» или «мистер Патрик», иначе он говорил «НЕВЕРНО» и вызывал кого-то еще, даже если ты ответил правильно. А если ты неверно произносил фамилию какого-нибудь исторического лица, он передразнивал тебя, и все начинали смеяться.

Дан Танн? Кто это еще такой, Дан Танн? А?

Дантон, сэр.

Полагаю, вы имеете в виду мсье Дантона. То, что ему отрубили голову, мадемуазель Грегори, еще не повод, чтобы так же поступать и с его фамилией.

Он произносил в нос: «Донгтонг». Меня же он называл «мисс Грегори» или, если мы проходили Французскую революцию, «мадемуазель Грегори». Или Линда. Или Линнет.

Историю мы учили так: он диктовал нам или писал на доске, чтобы мы переписывали это в свои тетради, или раздавал испещренные фиолетовыми буковками листочки, чуть влажные от копировального устройства и пахнущие денатуратом. Или мы выписывали что-нибудь из учебников, а он сидел за столом и делал пометки в своих эссе. В конце урока нам давалось десять минут на вопросы, расспросы и допросы. Если никто ни о чем не спрашивал, он подводил итоги.

Патрикианский афоризм:

История – это наука причин и следствий. Если мы хотим осмыслить некий исторический период или событие, то должны изучить предшествовавшие события – т. е. причину, и последующие события – т. е. следствие. Таким образом мы устанавливаем хронологию, порядок следования. Суть истории можно выразить так: «Случилось первое, затем случилось второе», а суть исторической науки – ее красоту – так: «Второе случилось потому, что случилось первое».

Какая херня.


Факт:

Японцы напали на Пёрл-Харбор в воскресенье, 7 декабря 1941 года.


Факт:

Японцы напали на Пёрл-Харбор в понедельник, 8 декабря 1941 года.


Два факта. Верным может быть только один, и в то же время верны оба. Как такое может быть? Как может одно и то же событие произойти в два разных дня? А так: когда по одну сторону линии перемены дат воскресенье, по другую – понедельник. Вот бомбят Пёрл-Харбор: на Гавайях воскресенье, в Токио понедельник. Самолет вылетает из Лос-Анджелеса в 11 вечера в пятницу, перелетает Тихий океан и приземляется в Австралии, в Сиднее, в три часа пополудни в воскресенье. А где же суббота? Нигде. Ее не было, не существовало. Вы родились 29 февраля. Вам двадцать четыре, но вы отпраздновали всего шесть дней рождения – а стало быть, вам шесть. По вашим часам без двух двенадцать, по часам на стене – две минуты первого. Какое время правильное? Или и то и другое неправильное? Солнце садится и где-то в то же самое время встает. Мистер Патрик, мы не сверили наши часы. То есть я что хочу сказать: если возможны разночтения относительно столь очевидной (столь фактической, столь реальной) вещи, как «когда», то где уж нам разобраться с «почему». Кто мы такие, чтобы судить о причине и следствии, если мы путаемся с днями недели?

Я пытаюсь обсудить это со своим адвокатом. Ему неинтересно.


> Линн, Грегори.

> Класс 3 – 3

> История

> Насколько я могу судить, данный предмет Грегори не особенно интересен, однако я уверен, что в будущем приобретенные знания окажутся ему полезны, если при освоении предлагаемого материала он проявит достаточную настойчивость и усердие.

> М-р Э. Патрик

В «У. X. Смите», «Уотерстоунс» и «Диллонсе» я брал с полок исторических отделов вполне конкретные книги. Забивался в укромные уголки, подальше от кассиров и глаз других покупателей, и, повернувшись спиной к камерам наблюдения, вставал на колени. Открывал книги на нужных страницах и брался за дело. Вырезал иллюстрации, куски текста. Руки. Тысячи пар бумажных ладоней. Складывал вырезки в карман куртки, ставил книги на место. Возвращался домой. И каждый день отсылал очередное письмо с очередной картинкой, аккуратно вложенной в конверт. Картинка была всегда одна и та же: единственный кадр (место действия – классная комната); высокий, запорошенный перхотью пожилой человек сидит за письменным столом; всадник в плаще и красной маске пишет на доске. Менялись только фразы, которые он писал:


Мистеру Патрику необходимо выработать более терпимое отношение к конструктивной критике.

Мистеру Патрику следует более тщательно прорабатывать изучаемые вопросы, проявляя при этом большую усидчивость и прилежание.

Насколько я могу судить, данный предмет не особенно интересен мистеру Патрику, однако уверен, что в будущем приобретенные знания окажутся ему полезны.

Мистер Патрик должен проявлять достаточную настойчивость и усердие при освоении предлагаемого материала.

История – это наука причин и следствий

Трудовая книжка:


Даты | Работодатель | Должность | Причина увольнения
Май 75 – сент. 75 | «Супермаг» (бакалея) | расстановщик товара | Эмоциональная
Окт. 75 – окт. 76 | Правительство Ее Вел-ва (в рамках программы по работе с молодежью) | Мальчик на побегушках | Неизбежная
Нояб. 76 – март 77 | Правительство Ее Вел-ва (Мин-во здравоохранения и соцобеспечения) | очередник биржи труда | Финансовая
Апр. 77 – май 78 | Районный совет | уборщик | Гигиеническая
Июнь 78 – нояб. 79 | Правительство Ее Вел-ва (Мин-во здравоохранения и соцобеспечения) | очередник биржи труда | Политическая
Нояб. 79 – фев. 80 | Районный совет (служба досуга) | служащий Художественной галереи | Эстетическая
Фев. 80 – авг. 84 | Правительство Ее Вел-ва (Мин-во здравоохранения и соцобеспечения) | очередник биржи труда | Невероятная
Сент. 84 – сент. 85 | Районный совет (служба досуга) | ассистент штатного художника | Неприятная
Окт 85 – янв. 94 | Правительство Ее Вел-ва (Мин-во здравоохранения и соцобеспечения) | очередник биржи труда | Криминальная


Факт:

Штатным художником, ассистентом которого я работал с сентября 1984 по сентябрь 1985-го включительно, был мистер Э. У. Эндрюс. Энди Эндрюс. В прошлом – учитель рисования в__________, крупной общеобразовательной школе Южного Лондона, в будущем – свидетель со стороны обвинения, предъявленного мне, Грегори Линну.


Как это ни смехотворно по сравнению с прочими преступлениями, которые мне инкриминируются, мне будет предъявлено обвинение в умышленной порче вполне конкретного количества книг в твердых и мягких переплетах. От имени различных магазинов и департамента библиотечной службы районного совета в суд подан иск о возмещении ущерба. Кроме того, меня уведомили, что двенадцать месяцев назад, когда началась вся эта история, мистер Патрик обращался в полицейский участок по месту жительства с жалобой на получение письма угрожающего содержания. Сначала в полиции не проявили к его жалобе особенного интереса, но заявление приняли, а конверт вместе с содержимым – после беглого осмотра – подшили к делу. И лишь когда вышедший на пенсию преподаватель истории начал получать подобные письма ежедневно, полиция предприняла более основательные попытки вычислить отправителя. Однако расследование не принесло никаких результатов и, поскольку по прошествии нескольких недель поступление писем прекратилось, было приостановлено до обнаружения новых улик или возникновения новых обстоятельств. Мой арест и предстоящий суд придали делу, первоначально считавшемуся незначительным, иной оборот, и теперь собранная ранее информация войдет в состав обвинительного заключения.

Обо всем этом я узнал от своего адвоката. Целый час он подробно расспрашивал меня о письмах Патрику, а его помощница, с присущей ей методичностью, старательно все записывала. В какой-то момент, в самом начале допроса, что-то в моем описании первой серии картинок побудило их обменяться взглядами – взглядами, в которых явственно сквозила напряженность. Сначала я отнес это на счет красочности своего рассказа о наказании, которое посчитал нужным применить всадник в плаще, – кровавые обрубки и пр. Но очень скоро я осознал, что в том, как посмотрели друг на друга адвокат и его помощница, было нечто большее, чем совместно испытываемое отвращение. Разумеется, суду нечего мне предъявить, кроме порчи книг, использования почтовой службы Ее Величества для рассылки писем оскорбительного и угрожающего содержания, а также причинения беспокойства некоему мистеру Энтони Патрику, историку. Но даже эти люди, мои представители, хоть их и посетило что-то вроде озарения в отношении истинного смысла данной работы над ошибками, подсознательно не желают понять ее в полной мере. Они отрицают, сопротивляются, ищут логические объяснения. Тем не менее они знают. Я увидел это в их глазах в тот момент, когда они обменялись взглядами, почувствовал по их поведению. Они, мать их, все поняли.

Будет ли мистер Патрик давать показания?

Не лично.

То есть?

По моим сведениям, упомянутому джентльмену разрешено не присутствовать в суде по причине, э-э, болезни.

Болезни?

Он представит суду заверенные показания.

Все мои попытки заставить адвоката подробнее рассказать о заболевании мистера Патрика натыкаются на глухое молчание. Он отводит глаза. В конце концов, после некоторого колебания, за него отвечает помощница. Ровным, деловым тоном. Официальная информация в ответ на официальный запрос. Она сообщает, что в начале прошлого года у свидетеля – то есть у мистера Патрика – развилась болезнь Паркинсона. И уже несколько месяцев он находится на излечении в частной клинике. Болезнь поразила свидетеля внезапно, развитие ее было стремительно, и, по имеющимся данным, тремор рук у больного настолько силен, что остановить дрожь можно, только сев на ладони. Он не может пользоваться письменными и столовыми приборами, не в состоянии удержать чашку или воспользоваться туалетом без посторонней помощи. Руки отказали мистеру Патрику полностью.

## 2. География

География:

> 1) наука, изучающая жизнь планеты Земля и описывающая:

> 1а) сушу, моря и воздушное пространство;

> 16) территориальное распределение растении, животных, в том числе людей, и промышленности;

> 2) географические особенности какой-либо местности.

Наш микрорайон представлял собой остров, треугольник; четыре сотни домов с грубо оштукатуренными стенами, ограниченных с одной стороны двухполосным шоссе, а с двух других – рощицей и промышленной зоной. Шесть огромных восьмиэтажек – нагромождение квартир над бесконечной чередой магазинов, улица с небольшими коттеджами, стариковский приют, два паба, оздоровительный центр, скаутская казарма, церковь, детская площадка. Казарму как-то сожгли, потом перестроили, потом снова сожгли. Перед церковью на щите вывешивались плакаты типа: «Иисус ждет вас в гости на Рождество» или «Плотник из Назарета сколачивает артель». Раньше на месте нашего микрорайона были поля и леса, и холм – там, где потом построили школу. А осталась только рощица – скопление высоких деревьев на горке с видом на крыши домов. Почва в рощице – в основном гравий и галька. Отец говорил, что когда-то, много миллионов лет назад, еще до людей, здесь было морское дно. В наш дом мы въехали, когда мне было три месяца от роду. Мы перебрались сюда из другой части округа, потому что старая квартира сделалась мала: вместе со мной нас стало четверо. Вокруг были сплошные новостройки, некоторые даже незавершенные, и мама рассказывала, что из-за грохота грузовиков я часто просыпался и плакал. У нашего дома, как и у всех домов на нашей улице, была яркая кирпично-красная дверь. Перед домом – дорожка и клумбы, позади – бетонная площадка и полоска земли. Отец вскапывал ее и сажал овощи. Он хотел еще завести кур, но чертов совет не дал разрешения. Дэннис. сосед, держал голубей в сарае с сетками на окнах. Пахло ими даже у нас во дворе. Дэннис с ними разговаривал, у них у всех были имена. Он подносил их к лицу и целовал в клювастые головки. И каждый день выпускал полетать – их было двадцать, а то и тридцать, – и они кружили, парили над дворами, потом рассаживались по крышам окрестных домов, потом возвращались в сарай. Всегда возвращались. Дэннис, бывало, говорил:

Если голубей держать взаперти, домой их возвращаться не научишь.

В дни скачек он подолгу стоял во дворе и глядел в небо. Ждал, когда белое, серое, голубое покроется черными точками. Отец говорил: голуби – летучая зараза. Крысы крылатые. Когда мы с Дженис играли возле дома, то должны были следить, чтобы не наступить на цветы или овощи. У меня был трехколесный велосипед, у нее – ролики. Мы катались на заднем дворе или туда-сюда по дорожке перед парадным входом. Чтобы смотреть за нами, мама оставляла дверь открытой. Потом я стал старше, у меня появился нормальный велосипед, и я катался уже по всему микрорайону и у фабрик, и в рощице, по втоптанному в землю гравию. Я лазил на деревья. Я хотел духовое ружье, стрелять белок и птичек. Мама сказала нет. А мне хотелось выстраивать в ряд пустые консервные банки и по очереди их отстреливать.


Я перестал играть на улице, когда мне было около двенадцати. Из дома выходил только в школу. Шел в школу, возвращался домой, съедал то, что на третье, уходил к себе. Потом я перестал есть на кухне. Заставлял маму приносить еду ко мне в комнату. Я не разрешал ей входить – она должна была постучать и поставить поднос на пол рядом с лестницей. Если еда мне не нравилась, я выкидывал ее вниз. Если мама все-таки входила ко мне, я дурным голосом орал, чтобы она выметалась. Иногда я прогуливал школу, иногда возвращался домой после первого или второго урока. Маме врал, что плохо себя чувствую, а то и вовсе отмалчивался, не обращал на нее внимания, и все. В те дни, когда я решал не ходить в школу совсем, мама по моему настоянию звонила туда и говорила: «У Грегори плохой день». Когда на следующий день или через пару дней я шел в школу, мама писала классному руководителю записку.


> Декабрь 1971

> Линн, Грегори

> Класс 2 – 3

> География

> Грегори очень точно и аккуратно чертит карты и диаграммы, но ему следует внимательнее слушать на уроках объяснения учителя.

> Э. Р. Дэвис-Уайт (миссис)

К изучению своего микрорайона я вернулся только по окончании эпопеи с мистером Патриком. Для начала стал выходить наружу через день, потом каждый день – всякий раз чуть продлевая время пребывания снаружи. Я рисовал какое-нибудь место – магазин или что-то еще – и себя в нем; потом отправлялся туда, непременно в той же одежде, что и на рисунке. Постепенно топография окрестностей восстановилась в памяти, и я начал совершать более далекие вылазки. Ездил на автобусе, туда, где много магазинов. Сидел в парке: в обед, 18 марта. Кругом были люди – клерки, продавцы, – они ели сэндвичи. Я ни с кем не разговаривал, сидел на деревянной скамье. Было солнечно. Я даже снял на время капюшон. В другой раз я ездил в Лондон, в самый центр. В поезде напротив меня сидела женщина, незнакомая. В зеленом пальто с черными отворотами. На коленях – открытый журнал. Я с ней разговаривал. Мы вели беседу.

Извините, вы не подскажете, этот поезд идет на вокзал Виктория?

Да, идет.

Моя тетя очень радовалась тому, что я прогуливаюсь. Она говорила, что и Марион бы очень порадовалась, именно этого она бы и хотела. Марион – моя мама. Она отошла в мир иной.


В местной газете я прочитал такую заметку:

> В 9:05 некий бизнесмен выехал на служебной машине из офиса в Бирмингеме. Он спешил в Южный Лондон на деловую встречу. В то же самое утро, в 10:47, одна молодая женщина выехала из своего дома в Пёрли в направлении аэропорта Хитроу. Она должна была встретить своих родителей, которые возвращались из отпуска. И вот в 11:12 обе машины находятся на М25, на окружной дороге. Бизнесмен едет со скоростью 81 м/ч против часовой стрелки, женщина – по часовой, со скоростью 70 м/ч. Внезапно с подъездного шоссе на скоростную полосу потока, движущегося против часовой стрелки, не подавая сигнала, выезжает какой-то автомобиль. Бизнесмен давит на тормоз. Его машину заносит, она врезается в зад другой машины и переворачивается. Та, другая, машина перелетает резервную центральную полосу и лоб в лоб сталкивается со встречным автомобилем. В нем находится женщина из Пёрли. Оба водителя умирают на месте.

Некоторые подробности я придумал сам. В газете были процитированы слова работника «Скорой помощи»: «Ни один из них не имел ни малейшего шанса». Так ли это? А если бизнесмен бы выехал из офиса не в 9:05, а в 9:10? Что, если бы он остановился на заправочной станции попить кофе, или простудился и в тот день вообще не вышел на работу, или, торопясь в Бирмингем, не проскочил бы на красный, или у него сломалась машина, или вместо 81 мили в час он ехал бы 79? Что, если бы машина молодой женщины не завелась с первого раза, или она бы забыла сумочку и ей бы пришлось возвращаться, или ее родители решили бы отправиться в отпуск в такое место, откуда прилетали бы в Гэтвик, а не в Хитроу, или она бы ехала не по скоростной полосе, а по средней? Или если бы?…

Что, если бы, что, если бы, что, если бы?

Я задаю этот вопрос своему адвокату. Не упоминая о заметке, я спрашиваю: «Что, если бы?» Он озадачен.

Что, если бы что?

Что, если бы что-нибудь.


Я бродил по местам, где бывал когда-то, где когда-то происходили разные события и где сейчас не происходило ровным счетом ничего, кроме того, что здесь бродил я, вспоминая о том, что случалось тут раньше. Бродил и плодил призраков.

В рощице: стою на краю оврага, гляжу на склоняющуюся к земле ветку. Мы с Дженис любили залезать на дерево, оседлывать ветку, проползать по ней сколько получится и спрыгивать на старый матрас, выброшенный кем-то в овраг. Матрас был рваный, из него торчали пружины. Повиснуть на руках, а потом отпустить их не разрешалось – сначала обязательно нужно было встать на ветке на ноги и только потом прыгать. Нужно было кричать: «В атаку!» Мне было четыре. Мал ты еще лазать по деревьям, говорила мама. Поэтому от нее нужно было скрывать. Я скрывал. Дженис была на два с половиной года старше меня, крупнее. С вечно драными коленками. Тот, кто прыгал первым, должен был отбежать раньше, чем прыгнет следующий. Иногда, ради того чтобы Дженис свалилась на меня, я притворялся, будто у меня нога застряла в пружине.

Теперь матраса в овраге нет. И вообще ничего нет, одна палая листва. А ветка уже не так высоко. Чуть потянувшись, я спокойно достал до нее рукой. Отнял пальцы: зеленые.

Дрейф континентов

> Континенты дрейфуют за счет медленного движения плит земной коры, плавающих на поверхности более тяжелой полужидкой среды (нижней мантии) подобно тому, как айсберги плавают на поверхности воды. Плиты сходятся и расходятся по линиям разлома, возникающим в результате сейсмической и вулканической активности. Это называется тектоника плит. Примерно два миллиона лет назад первичная масса земной коры (Пангея) постепенно раскололась и образовала два континента – северную Лавразию и южную Гондвану. В дальнейшем разделились и они. В конце концов Земля приняла свой нынешний вид. Два миллиона лет назад на Земле не было ни людей, ни государств, ни их границ. Планете 4 600 000 000 лет, а нам всего 40 000. Земная кора составляет 1,5 % от общего объема планеты, и на ней живем мы. Мы представляем собой один вид: Homo sapiens.

Мы открыли тетради и стали рисовать вулканы: почва – коричневая, камень – серый, лава – красная, желтая, оранжевая. Еще магма. Магма… Похоже на «смегма». Мы рисовали континенты и стрелочки, показывающие направление их движения; рисовали линии разлома. Миссис Дэвис-Уайт велела опустить шторы и выключить свет – нам показали учебный фильм про землетрясения. Землетрясение – это последовательность быстрых вибрирующих толчков, возникающих в результате разлома плит земной коры или их смешения друг относительно друга, когда внутреннее напряжение достигает предельной точки. В 1906 году в Сан-Франциско в результате землетрясения силой 8,3 балла по шкале Рихтера погибло свыше пятисот человек. В любой момент там может случиться новое землетрясение. Люди, живущие в Сан-Франциско, знают, что могут в один прекрасный день умереть. Я поднял руку:

И чем же они отличаются от остальных людей?

Грегори, мы изучаем физическую географию, а не метафизическую.


У миссис Дэвис-Уайт были темно-каштановые кудри и карие глаза. Когда она улыбалась, один уголок ее рта поднимался кверху больше, чем другой. Она носила узкие белые брючки или юбки с блузками, сквозь ткань которых на просвет было видно ее тело. Она душилась духами, и под ее блузкой можно было различить очертания лифчика. У нее были острые груди. Когда я дрочил, то думал о миссис Дэвис-Уайт.

Она была родом из Уэльса, из местечка, название которого никто из нас не мог выговорить без того, чтобы не набрать полный рот слюней. Она показывала нам на карте свой родной городишко: шестнадцать букв, и ни одной гласной. Она говорила с валлийским акцентом, особенно когда сердилась. Ее девичья фамилия была Дэвис, а фамилия мужа – Уайт. Когда они поженились, то решили их объединить. Муж у нее был англичанин.


Анекдот про Уэльс от моего папаши:

> Турист-англичанин едет по Уэльсу. Проезжает какую-то деревню. Останавливается у обочины, открывает окно и кричит прохожему: «Эй, Тэффи,[5] как добраться до Керфилли?» Тот смотрит на англичанина и спрашивает: «Откуда ты знаешь, что меня зовут Тэффи?» Англичанин отвечает: «Угадал». А прохожий и говорит: «Тогда, бля, угадай и как добраться до Керфилли».

Я рассказал этот анекдот миссис Дэвис-Уайт. Она сказала, что, если я еще раз произнесу при ней это слово, она отправит меня к завучу. А это – полная жопа, это значило, что на тебя напишут жалобу родителям или опекунам. А если посылали к директору, то тебя ждали розги, отстранение от учебы или исключение. Когда я был в четвертом классе, из нашей школы исключили двух ребят. Они курили в туалете травку. А в пятом один парень из нашего класса ударил учителя. Дал ему в морду. Сам я этого не видел, только слышал. Тот парень дрался лучше всех в школе, с ним даже шестиклассники боялись связываться. За то, что он ударил учителя, его отодрали розгами и исключили. Я долго его не видел, а потом, уже после писем мистеру Патрику, вдруг встретил. На голове у него вместо афро были дрэды, но я его все равно узнал. Он ехал в автобусе с женщиной и тремя детьми. Младшая девочка сидела у него на коленях. Она сосала большой палец, обвив указательным нос, а мой бывший однокласник читал ей сказку.


Около школы: стою за оградой, смотрю через площадку на гуманитарное отделение. Воскресенье, детей нет. Я считаю окна на третьем этаже, пытаюсь понять, где кабинет географии. Вспоминаю развешанные по стенам карты, таблицы, фотографии, плакаты. В те времена страны были другие: Югославия, Чехословакия, Советский Союз. По-русски «Советский Союз» будет «СССР». Круговорот воды в природе: идет дождь, влага испаряется, образуются облака, идет дождь. У нас в классе учился один мальчик из Хобарта. Он носил значок: огромная Тасмания, а над ней крохотное пятнышко в форме Австралии и надпись: «Северный остров». Когда надо было рисовать карты и графики, я делал это быстрее всех и, по словам миссис Дэвис-Уайт, лучше всех. Но ей вечно требовались данные: тонны угля в год, среднегодовое количество осадков в дюймах и миллиметрах, стрелочка на север, масштаб в милях и километрах. Она говорила:

Данные, данные, данные.

Восемь километров равняются пяти милям. Это одно и то же расстояние. Два разных способа обозначить одно и то же.

Я взялся руками за ограду. Она была в два моих роста высотой и состояла из железных прутьев с острыми верхушками. На ней висела табличка с названием охранной службы. И еще табличка с силуэтом собачьей головы и надписью большими красными буквами: «ОСТОРОЖНО!» В мои времена школьная территория была огорожена низкой металлической сеткой, скрытой за живой изгородью. В некоторых местах, там, где нам было удобно ходить, сетка была порвана. Роль «охранной службы» исполнял сторож. Он носил синий комбинезон, коричневые ботинки и шерстяную шапочку, чинил все, что ломалось, кричал: «ЭЙ!», если мы залезали куда не следует, бегали по коридорам или разбивали окно. Он жил на школьном дворе в домике с огородиком.

Миссис Дэвис-Уайт размечала карту мира разноцветными самоклеящимися бумажками, чтобы мы знали, в каких странах растут какие сельскохозяйственные культуры; где добывают уголь; где говорят по-испански; где живут мусульмане. На каждой стране она писала название столицы, валюты, численность населения. Она задавала вопросы. Мы могли проходить какую-то тему – скажем, береговую эрозию, – а она вдруг неожиданно вызывала тебя и спрашивала: «Столица Сирии?» или «В какой стране расплачиваются злотыми?» Это надо было обязательно знать. А если не знал, она посылала тебя к карте, висевшей на стене в конце класса, и не отставала, пока ты не находил ответ.

Учите данные. Иначе от них не будет никакого проку.

С такого расстояния, от ограды, мне ничего не было видно внутри кабинета. Я видел только длинные ряды окон. Отражение неба и облаков в стеклах. От холодного металла у меня замерзли руки, на синевато-багровых пальцах отчетливо выступили белые костяшки. Я забыл перчатки. Хотя на картинке, которую я нарисовал, прежде чем выйти наружу, они у меня были.


Мой адвокат не может понять, почему я так долго не начинал ее выслеживать. Между окончанием патрикианского эпизода и началом охоты на миссис Дэвис-Уайт прошло два месяца. Чего я ждал? Разве, посвятив свою жизнь работе над ошибками, я не должен был – следуя моей же логике – стремиться разделаться с каждым учителем поскорее? Какое-то время мы с адвокатом пререкаемся из-за «посвятив жизнь» и «логики». Прийти к единому мнению не получается, и мы сходимся на том, что каждый останется при своем. Он пристает с бесконечными «почему», и я рассказываю о необходимости тренировочных вылазок, о том, что подготовка к операции по природе своей отнимает много времени, а также о том, что при выслеживании данного конкретного объекта у меня возникла масса материально-технических сложностей. Адвокат моих объяснений не принимает. Он не удовлетворен.

Нет, Грегори, должна быть еще какая-то причина.

Запишите это!

Помощница, разумеется, не слушается, она даже не смотрит в блокнот. В ее задачи входит записывать то, что говорю я, фиксировать только те, пусть невнятные, замечания, которые помогут понять мою логику, дадут ключ к пониманию моей личности. Которые помогут смягчить. Ограничить мою ответственность. Адвокат пробует зайти с другого конца:

Прекрасно, а откуда вообще в этот раз возникла, э-э, потребность нанести визит жертве (поднимает руку в ответ на мои возражения)… хорошо, объекту? Вас что, перестала привлекать стратегия работы над ошибками посредством почтовых отправлений?

Писем? У них спустя какое-то время резко снижается дрочильный фактор. (Вот теперь помощница обратила на меня внимание. Я улыбаюсь ей.) Через «о»: «дрОчильный».


По моим подсчетам, миссис Дэвис-Уайт – которой было тридцать с чем-то, когда я у нее учился, – на момент начала розысков должно было исполниться около пятидесяти пяти. Возможно, она еще преподавала, но только не в моей старой школе. Я проверил. Мне сказали, что она вот уже пять лет как уволилась. Я поинтересовался, где она работает теперь, но меня уведомили, что школа не уполномочена выдавать подобные справки.


Чердак был космическим кораблем, субмариной, пещерой. Домом на дереве. Во что мы играли, тем он и был. Сэр Мистрий приходил, когда чердак был только чердаком. А когда он был пещерой, мы раздевались, доставали из коробки старые одеяла и заворачивались в них как в шкуры. Свет приходилось гасить – в пещерах всегда темно. Мы общались нечленораздельными звуками, тихо-тихо, чтобы не услышали мамонты, саблезубые тигры и динозавры. В пещере было холодно, и нам приходилось жаться друг к другу. Под одеялом Дженис была очень теплая, от нее пахло кожей, старым одеялом, мылом. Там, где наши тела соприкасались, я чувствовал ее мягкую, жаркую кожу.

Уг. Уг.

Угга-угга.

Пещерные мужчины не целовались с пещерными женщинами, они терлись носами, как эскимосы. Мы тоже терлись носами. Как-то Дженис потрогала мой маленький крантик, он набух, увеличился, и она спросила, не больно ли мне, а я ответил, нет, не больно, только странно. Щекотно. Она спросила, хочу ли я потрогать ее, и я сказал да, и она разрешила, но у меня были очень холодные пальцы, и ей пришлось сначала растереть их и подышать на них.

Что это?

Это откуда девочки писают.

А… как это называется?

Никак не называется.

Я трогал ее еще некоторое время, но потом она оттолкнула мою руку, сказав, что я слишком грубый. Крантик мой был по-прежнему большой, и когда я пописал, то обрызгал себе живот, намочил одеяло и даже попал на руку Дженис. Она захихикала, потом сказала, что тоже хочет писать, и не хочу ли я потрогать, как она будет это делать. Я сказал, хочу, и она разрешила.


Время отправления: 9 утра. Пешком до автобусной остановки, на автобусе до станции, на поезде до вокзала Виктория, на метро до Пэддингтона, на поезде до Кардиффа. Время прибытия: 13:05. Дождь.

Кардифф (Кэрдидд): адм. центр графства Южный Гламорган, гл. г-д Уэльса; в устье р. Тэфф у Бристольского залива, один из самых крупных угольных портов; университет, соборы, замки; металлург, з-ды, ветряные мельницы; с 1984-го – свободный порт (для модернизации доков); население 279 800 чел.

Автобусы не красные, а оранжевые. У одного на боку реклама: «"Брейнз" – вот что вам нужно». «Брейнз» – по-английски мозги. И еще – марка пива. Это мне объяснила хозяйка пансиона, где я остановился. Идешь в кардиффский паб и говоришь: мне, пожалуйста, мозгов. Простых или С.А. С.А. значит «сильноалкогольный». А может, «Сокрушительная Атака». «Мозги» сокрушительно атакуют голову. Но я не пью. Я беру «Кока-колу» или «Фанту». И не курю. Алкоголь и никотин вредны для здоровья. Я вышел со станции, поднял капюшон, обогнул стоянку такси и зашел в кафе. Отовсюду неслась странная речь. Не уэльский язык, а ломаный английский – так валлийцев изображают в телевизоре. Я заказал пирог, чипсы и чай, сел у окна и стал смотреть на оранжевые автобусы. Спросил у официантки, какой автобус идет до Кафедральной улицы. Ей пришлось спросить у женщины за прилавком. Та назвала номер. Потом один из посетителей поинтересовался, что именно на Кафедральной мне нужно, а то туда и пешком спокойно можно дотопать, но женщина перебила: смотрите, какой дождь. Есть ли у вас зонтик? Я потряс головой. Она сказала, ничего, и капюшон сойдет, но не жарко ли вам в нем здесь, в тепле-то. А вы откуда? Ах, из Ло-о-ондона! А у меня там сестра живет. В Пиннере. Очень удобно, оттуда раз! – и на М4. Только очень уж он огромный, Лондон-то. Людей!.. Как муравьев. Никому ни до кого дела нет.

Мужчина рассказал, куда мне идти, набросал на салфетке план местности шариковой ручкой «Лэдброук». Он нарисовал большой овал – стадион для игры в регби и волнистую синюю линию – речку. Ни масштаба, ни контурных линий, ни стрелочки на север. Но план все равно был хороший. Я легко нашел Кафедральную улицу, где, как сказал один попутчик в поезде, «много всяких пансионов». Главное, попросите комнату в задней части, подальше от дороги, посоветовал он. Вы ведь на международный чемпионат? Нет. Он спрашивал еще всякие вещи, мы вели беседу. Я потом зарисовал все это в блокноте, сделал из беседы комикс. Нарисовал и людей в кафе, записал то, что они говорили, в облачках над головами. Изобразил мужчину, рисующего план. От необходимости столько всего выслушивать и придумывать ответы у меня разболелась голова. Я вышел. По капюшону застучал дождь. Я прошел через автобусную станцию, мимо бассейна, через мост, повернул направо и двинулся вдоль реки (стадион был на другом берегу), свернул налево на главную улицу, потом направо у светофора. Кафедральная. В первых четырех пансионах мест не нашлось, а в пятом хозяйка сказала: вам повезло – в последний момент отменилась броня. Она поселила меня в двухместный номер по цене одноместного. Спросила, сколько дней я собираюсь пробыть, и я ответил «не знаю». Зависит от обстоятельств.

Я попросил ее принести телефонный справочник. Она немыслимо много говорила, потом наконец ушла. Я запер дверь. Полтретьего. Уроки закончатся не раньше чем через час. Я сел на кровать и развернул карту, которую купил на вокзале. Нашел в справочнике «Дэвис-Уайт» – несколько страниц Дэвисов и только один Дэвис-Уайт – переписал адрес. Нашел адрес школы. Его тоже переписал. Потом разделся и отправился в ванную; почистил зубы, принял душ. Я думал о миссис Дэвис-Уайт и мылил член, пока не кончил.


В настенной таблице в моей комнате у нее первой из всех семерых появилась фотография. Я ее вырезал из фотокопии заметки в газете пятилетней давности. Миссис Дэвис-Уайт выглядела гораздо старше, чем я ее помнил, но все-таки было сразу понятно, что это она. Волосы черные, как у Дженис. Только кудрявые и длиннее. Я воткнул в карту зеленую кнопку – туда, где Кардифф. Вырезая миссис Дэвис-Уайт, я был очень осторожен: старался не испортить ей форму головы. На фотографии рядом с ней стояла школьница, вручала миссис Дэвис-Уайт букет. На заднем плане, полукругом, дюжины две детей – смеются, корчат рожи. Сверху заголовок: «Учитель географии: по азимуту к карьере». Подпись:

> На этой неделе ученики __________-ской школы тепло простились с заведующей географическим отделением миссис Элизабет Дэвис-Уайт, после двадцати одного года работы покидающей школу и возвращающейся на родину в Южный Уэльс. В сентябре миссис Дэвис-Уайт, которой сейчас 51 год, начнет преподавать в __________-ской школе г. Кардифф. На снимке вы можете видеть, как ее двенадцатилетняя ученица вручает ей…

На заметке стоял красный штамп – дата. Заметка хранилась в маленьком коричневом конверте, на котором было напечатано: «Дэвис-Уайт, Элизабет (преподаватель)». В конверте обнаружилась еще одна газетная вырезка. Не фотография, просто статья, датированная 3 октября 1987 года, рассказывающая про «Географон», благотворительную викторину в пользу голодаюших Африки, которую провела в школе миссис Дэвис-Уайт. Конверт лежал в ящике с наклейкой «Дейс – Дугган», в одном из высоких металлических шкафов, выстроившихся рядами в архивном отделе местной газеты. Все оказалось очень просто. Заходишь в приемную, задаешь вопрос. Получаешь от секретарши пропуск, вешаешь его на себя, расписываешься (вымышленной фамилией). Секретарша звонит по внутреннему телефону, и библиотекарь ведет тебя в архив, по дороге объясняя, как организовано хранение. В архиве есть письменный стол, бумага – или можно сделать фотокопию. Я сделал три: одну для своих записей, одну для настенной таблицы и еще одну, чтобы взять с собой в Кардифф.


Через день после моего похода в редакцию ко мне заглянула тетя. Перед тем как спуститься вниз и открыть ей дверь, я запер свою комнату на замок. Тетя принесла шоколадные бисквиты, заварила чай. Мы сидели в гостиной и разговаривали. Ничего, это было кстати; разговорная практика, часть моей подготовки. Я был вежлив, даже сердечен. Через какое-то время я сказал:

Я уезжаю.

Уезжаешь? Куда?

Всего на пару дней.

Один?

Да. В отпуск.

Куда?

…В Брайтон. В пансион. К морю.

Она принялась задавать вопросы, я выдумывал какие-то ответы. Тетя заулыбалась, похлопала меня по колену. Она очень рада, что я возвращаюсь к нормальной жизни. Я спросил, что она имеет в виду. Она растерялась и промямлила что-то насчет того, что уход Марион всем нам нелегко дался. Я сказал: да, нелегко. Она все пила чай. Если я оставлю ключи, она может присмотреть за домом, пока меня не будет; вытирать пыль, пылесосить, проветривать комнаты… Я поблагодарил. Сказал: «нет». Сказал:

Спасибо, тетя, это лишнее.


От пансиона до школы было тринадцать минут ходьбы. Дождь прекратился, но капюшон я снимать не стал. Я стоял под деревом у главных ворот и наблюдал за выходящими детьми. Они были одеты в красные джемперы, они кричали и вопили. Они лезли в машины, в автобусы, они толкались и пихались, уезжали на велосипедах, уходили по одному, по двое, по трое. Некоторые, заметив меня, что-то шептали друг другу, прикрываясь ладошками. Какая-то девчонка крикнула:

Эй, вынь-ка на минутку! Покажи пипиську!

Ее подружки зашлись от хохота. Это было больше похоже на истерику, они обнимали друг друга за спины. Я вытащил руки из карманов. Я смотрел им вслед, я не сводил с них глаз. Они, чуть оборачиваясь, поглядывали на меня через плечо, но уже не смеялись и убыстрили шаг. Вскоре начали разъезжаться и учителя. Я вглядывался в лобовые стекла машин, но они так блестели, что в салонах трудно было различить лица, – в стеклах отражались деревья, облака, фрагменты фонарей. Я перешел на другую сторону и стал наблюдать за учителями, шедшими от парадного входа к автостоянке. Я был довольно близко, слышал, как они прощаются, желают друг другу приятных выходных, говорят, «увидимся в понедельник» и «надеюсь, игра будет удачной».

Без семнадцати пять. Сыро, холодно. Ученики разошлись, машин осталось три. Цвет неба изменился, стал глубже: не бледно-серый, а сизый. Ожило, засверкало уличное освещение. Из окна первого этажа на мокрый асфальт стоянки проливался жидкий желтый свет. Пять часов. Полшестого. Без восьми шесть. Открылась и громко захлопнулась дверь, не парадная, другая, которую мне не было видно, в задней части здания. Послышались шаги: острый стук женских каблучков; в круге света под фонарем возникла чья-то фигура. Желто-белые полосы на крыше автомобиля, фигура за ним; звяканье ключей. Белое облачко дыхания. Взмах локонами. Стало видно лицо. Ее лицо. Это – она. Села в машину, захлопнула дверцу. Бросила на заднее сиденье сумочку, какие-то книжки, сняла с руля костыль, пристегнула ремень. Завелся двигатель, выкашливая клубы серого дыма из выхлопной трубы. Зажглись габаритки. Задний ход. Машина по дуге отъехала от здания, остановилась, проехала вперед, сквозь ворота, снова остановилась у бордюра. Миссис Дэвис-Уайт склонилась к рулю, поглядела налево, потом направо, налево, направо. Я стоял в темноте у стойки ворот, так близко, что, если б захотел, мог бы дотронуться до машины, до блестящей дверной ручки. Она меня не заметила. Прошуршали шины по мокрому асфальту, расплылись, удаляясь, красные габаритные огни. Уехала.


> Линн, Грегори

> Класс 4 – 3

> География

> Судя по результатам тестов, Грегори не уделяет должного внимания работам над ошибками, в то время как, упорно и систематически занимаясь, он мог бы успешно завершить курс.

> Э. Дэвис-Уайт (миссис)

Я перечитал эти слова при свете карманного фонарика в тот самый день, когда сидел один на чердаке после сожжения. У меня на коленях и повсюду вокруг лежали открытые тетрадки – луковая шелуха школьных лет. Вместе со мной на чердаке была миссис Дэвис-Уайт – в виде слов, которые она написала зелеными чернилами. Еще с нами были мистер Патрик, мисс Макмагон, мистер Тэйа, мистер Хатчинсон, мистер Эндрюс и мистер Бойл. Все они собрались на чердаке дома, где когда-то проживало четыре человека, а теперь остался один – я, Грегори Линн. Мальчик, который вырос и стал большим мужчиной с разными глазами. В процессе инвентаризации, присваивая тетрадкам с отзывами номера и координатные ссылки и занося в перечень домашнего имущества, я заодно их все прочитал. И не раз перечитывал последние двенадцать месяцев, вплоть до их конфискации. Я помню каждую запись наизусть.

> Судя по результатам тестов, Грегори не уделяет должного внимания работам над ошибками…

> …упорно и систематически занимаясь… мог бы успешно завершить курс…

Не один деепричастный оборот, а два. Что сказала бы мисс Макмагон? И что сказала бы теперь миссис Дэвис-Уайт о моей внимательности при работе над ошибками?


У Дэвис-Уайтов был кот, до сих пор, насколько я знаю, есть. Рыжий такой котяра. Он гулял в кустах перед домом, ходил по клумбам, нежился под весенним солнышком на подоконниках нижнего этажа, сидел на невысокой кирпичной ограде и выгибал спину, если его гладили прохожие. Когда миссис Дэвис-Уайт выходила на порог и звала его, звеня ложкой в пустой консервной банке, кот бросал все свои дела, мчался к ней и между ее ног влетал в дом. Все эти подробности я досконально изучил. Каждый день, с рассвета до заката, я стоял на автобусной остановке или в телефонной будке, сидел на скамейке в парке или в прачечной либо медленно шел по одной стороне улицы, а возвращался по другой; я выбирал такие места, откуда мог следить за ней, оставаясь незамеченным. Откуда мог видеть красный кирпичный домик, одной стеной примыкающий к соседнему, его освинцованные оконные рамы, аккуратные занавесочки. Иногда в окне мелькала она сама или ее муж. Лысый, старше ее. В киоск за газетами он выходил в домашних тапочках. Дэвис-Уайты читали «Гардиан» и «Эхо Южного Уэльса», а по воскресеньям – «Обзервер». Каждый день им приносили две пинты молока пониженной жирности и пачку апельсинового сока.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Соответствует оценке «удовлетворительно».

2

Мясная лавка, булочная, чайная (фр.).

3

Садитесь (фр.).

4

Свобода, равенство, братство (фр.).

5

Тэффи – валлиец (англ. разг.).