Джузеппе Д'Агата
Тайна бутлегера, или Операция «Ноктюрн»

Четверг, 21 сентября

Местных жителей такой сентябрь нисколько не удивлял, но иностранным туристам, которые рассчитывали одновременно и на низкие, несезонные цены, и на хорошую погоду, он казался даже слишком жарким.

Профессор Джеймс Джефферсон Уолтерс был благодарен всем богам Олимпа за великолепную погоду, которую дарила ему Греция. Он считал это своего рода подарком, знаком особого расположения к нему, вершиной гостеприимства, какого, по его мнению, он вполне заслуживал и которое длилось, можно сказать, непрерывно с тех пор, как года два тому назад он обосновался в Афинах.

Стоя во внутреннем дворе своей виллы, профессор, окинув взглядом небо, готов был охотно признать, что и солнце, и этот особый голубой цвет, и сама форма облаков являлись как бы частью огромного купола, возведенного позже, и потому вполне отвечали архитектурным особенностям здания.

Он взглянул на плетенный из ивовых прутьев стол и вспомнил другой такой же, только пластиковый, в садике своего дома на окраине Бостона, – дома, где ему доводилось бывать не чаще чем раз в год. Остатки завтрака на столе тоже напомнили Америку: яичница с беконом, апельсиновый сок, черный кофе. Где бы ни доводилось ему жить за границей, он никогда не мог отказаться от своих привычек, особенно касавшихся питания и гигиены.

В пепельнице тлела сигарета, и он порадовался, что не стал заядлым курильщиком. Это служило доказательством его железной воли, постоянства и упорства, которым он обязан был своим положением.

Профессор взял блокнот и рассеянно просмотрел записи, сделанные накануне. Он готовил курс лекций по американской литературе, который собирался читать в новом учебном году в Афинском университете. Он намеревался говорить об американских прозаиках, работавших в период между двумя войнами. Лекции должны были вызвать – он уже не раз убеждался в этом – большой интерес у студентов. Теперь предстояло лишь несколько дополнить материал и освежить его в памяти, и времени для этого у него было вполне достаточно. Он мог спокойно заниматься подобной работой и одновременно наслаждаться вечным афинским солнцем.

Он снова подумал о задаче, которую сам же поставил перед собой. Ему хотелось пересмотреть значение Джона Дос Пассоса, несколько принизить роль этого писателя, которого он никогда не любил. Проблема заключалась лишь в том, чтобы определить, сколько места отвести ему в новой лекционной программе, проработанной уже до мелочей. Впрочем, это не слишком беспокоило его, ведь ему приходилось решать куда более сложные задачи.

Пока же в Афинах все было спокойно. Политическая ситуация в Греции не доставляла чрезмерных забот, эндемические язвы экономической отсталости и безработицы не давали особых поводов для тревоги. Проблема Кипра на время как бы заглохла. Отношения между Грецией и Соединенными Штатами были удовлетворительными… Уолтерсу пришлось сделать некоторое усилие, чтобы припомнить подлинную причину, почему он оказался в Афинах.

Первой фигурой Центрального разведывательного управления Америки в Греции он стал, сменив коллегу, вышедшего на пенсию. Периферия, назначение второстепенное, тем не менее это был скачок в карьере, который мог бы позволить со временем подойти к другим, более амбициозным целям.

Рядом с плетеным столом загорала в шезлонге миссис Уолтерс, блондинка лет тридцати, в цельнокроеном купальнике, довольно полная, несмотря на беспрестанные невротические диеты. Лицо ее, обычно равнодушное, оживилось, когда она взглянула на маленького Чарли, светловолосого кудрявого мальчика, стоявшего у края бассейна. Он робко и зачарованно смотрел на воду, покрытую еле заметной рябью.

Профессор Уолтерс встретился взглядом с женой, и они обменялись незаметными жестами, после чего он поднялся и сбросил халат.

Это был крепко сложенный, высокий человек, выглядевший намного моложе своих сорока лет. Он окончил филологический факультет и входил в число избранных бостонских интеллектуалов, но свои главные таланты, свои лучшие качества он проявил в разных видах спорта.

Он подошел к мальчику, который отступил от бассейна, увидев отца, и взял его за руку.

– Ну, Чарли, не трусь, сколько можно?

– Джеймс, оставь его, – попросила жена, но не слишком настойчиво.

Уолтерс подвел ребенка к самому бортику бассейна, но мальчик упрямился и вырывался от отца, который хотел заставить его прыгнуть в воду.

– Послушай, ведь тебе уже шесть лет, ты совсем взрослый!

Уолтерс был недоволен. Маленький американец боялся воды! К тому же его сын! Это было уже слишком! Упрямясь, Чарли начал хныкать.

Отец решил сменить тактику. Лучше всего преодолеть страх малыша, показав ему хороший отцовский пример ловкости и силы. Он взял ребенка на руки и поднялся с ним на вышку.

– Не бойся, обещаю, что не брошу в воду. Ты ведь знаешь, если папа что-то обещает, он обязательно сдержит слово.

Дружески разговаривая с сыном, ободряя его, он взглянул на двух мужчин, один из которых что-то делал в саду, и из кобуры под мышкой у него торчало дуло пистолета, а другой сидел в тени возле массивных ворот, отделявших территорию виллы от улицы, и листал журнал.

Профессор Уолтерс принялся играть с сынишкой. Он приподнял его, притворившись, будто вот-вот бросит вниз, но тут же успокоил, крепко прижав к груди, поцеловал и поставил на узкую площадку.

Чарли ухватился за ограждение и стал смотреть, как отец готовится к прыжку. Уолтерс сделал несколько приседаний, напрягая мускулатуру своего хорошо тренированного тела, и приготовился выполнить классический прыжок «ласточкой».

Вот он оттолкнулся, подпрыгнул, взлетел вверх, и в тот же миг лицо его исказил ужас. Над высокой каменной оградой виллы он увидел направленный на него ствол ружья. В него целился какой-то человек, который словно возносился над оградой, поднимаясь все выше и выше.

Профессор Уолтерс, уже в воздухе оказавшись под прицелом, даже вскрикнуть не успел, как прозвучал сухой щелчок выстрела. Пуля попала ему прямо в грудь, и он камнем рухнул в бассейн, подняв огромный столб воды.

Чарли, жена и охранники застыли от изумления.

Выхватив пистолеты, мужчины отреагировали первыми и, даже не поняв толком, что произошло, бросились к бассейну.

Вода окрасилась кровью. Тело Уолтерса всплыло на поверхность. Жена в ужасе бросилась к нему, протянув руки, а Чарли отчаянно закричал, оставшись один на вышке.

Остекленевшие глаза Уолтерса были широко раскрыты. Из раны в груди все еще текла кровь.

За оградой виллы послышался шум двигателя. Охранники бросились к воротам, один начал открывать их, другой вскочил в машину Уолтерса, стоявшую рядом. Но как только он выехал за ворота и свернул влево, откуда, как ему показалось, был сделан выстрел, вынужден был резко затормозить, чтобы не врезаться в автокран, перегородивший улицу.

Человек, стрелявший в Уолтерса с крыши кабины этого автокрана, уже спустился на землю и спокойно удалялся, держа в руке ружье. Это был высокий костлявый старик в рабочей спецодежде. В его исхудалом лице с холодным, жестким взглядом таилось что-то смертельно пугающее, а старческий облик его никак не вязался с юношеской ловкостью движений.

Неожиданно он прибавил шаг и оказался возле «фиата» с греческим номерным знаком, который ожидал его с включенным двигателем. За рулем сидел человек, только что управлявший автокраном.

Машина исчезла, свернув в ближайшую улочку, одну из многих в запутанном жилом квартале. Когда охранники Уолтерса обошли автокран, стрелять, хотя бы ради того, чтобы выплеснуть досаду, было уже не в кого.

Среда, 18 октября

Георгий Самсонович Волков решил, что плаща будет достаточно. В октябре в Москве уже ходят в пальто, но в Вене погода была намного мягче, хотя и трудно было представить себе это, находясь в слишком прогретых помещениях «Совэкспорта».

Офис торгового представительства был приспособлен для приема командировочных чиновников, приезжавших из Советского Союза. Волков прибыл в Вену накануне вечером, хорошо отдохнул ночью, завтрак нашел вполне приемлемым и теперь собирался выйти на улицу.

Совещание было назначено на девять, оставалось полчаса, а Волков, жаворонок по натуре, встал еще в семь.

Сквозь прозрачные занавеси он взглянул на просторную, строгую площадь Альберта и заметил внизу у тротуара напротив черный «мерседес», в котором сидели его охранники.

Вооруженная охрана была, конечно, излишней для такой короткой командировки, имевшей к тому же исключительно коммерческие цели. Но Волков был высокопоставленным сотрудником КГБ, а в том, что касалось охраны, московские порядки отличались строгостью.

Никто не знал о его пребывании в Вене. Кроме того, он этим же вечером должен был улететь обратно, после двустороннего совещания советских и австрийских правительственных чиновников, на которое прилетел, чтобы снять некоторые бюрократические препоны, грозившие замедлить товарообмен между двумя странами, чьи отношения были наилучшими во всех областях.

Волков слегка отодвинул и тотчас отпустил занавесь – это был сигнал, что он выходит на улицу.

В черном «мерседесе» сидели трое мужчин. Один из них после сигнала Волкова дал команду водителю, и машина медленно двинулась вдоль тротуара. Все вместе внимательно наблюдали за довольно интенсивным в эту пору движением транспорта и спешащими пешеходами.

Из двери, возле которой была укреплена начищенная до блеска латунная доска с надписью «Совэкспорт», появился Волков. Он пересек улицу, но не сел в машину, а отправился пешком, сделав водителю знак следовать за ним.

Он направился к газетному киоску, находившемуся за углом, на площади Альберта. «Мерседес» двигался за ним на некотором расстоянии. Все вокруг было совершенно нормально.

У Волкова была одна небольшая тайная страсть. Он любил порнографические журналы, недоступные и запрещенные в его стране, и поэтому, оказавшись за границей, непременно покупал их.

Подойдя к киоску, он принялся с жадностью рассматривать обложки. Выбрал несколько журналов, желая спрятать, вложил в газету и протянул продавцу, чтобы тот подсчитал стоимость.

Возвращая ему покупку одной рукой, продавец поднял и другую, в которой оказался пистолет с глушителем.

Потрясенный, Волков посмотрел на него и понял, что где-то когда-то уже видел это лицо, но вспомнить, где именно, уже не успел: в тот же миг пуля пронзила ему сердце. Глухой звук выстрела был перекрыт уличным шумом.

Волков медленно оседал, но продавец не дал ему упасть: подавшись вперед, он придержал его и опустил на прилавок, на журналы и газеты.

Затем убийца вышел из киоска, переступив через настоящего продавца – связанного, перепуганного старика, лежащего под прилавком с заткнутым ртом. Пройдя несколько шагов в сторону площади, стрелявший остановился, высматривая такси.

Это был элегантный мужчина лет сорока, по виду англичанин, не исключено, что выпускник Оксфорда. Высокий и худой, с тонкими чертами лица, аристократическими манерами. Он провел рукой по светлым волнистым волосам и завершил жест призывом подъезжавшему такси остановиться.

Сел в машину, и она встроилась в общий поток движения.

Трое охранников, сидевших в «мерседесе» за углом, в нескольких метрах от газетного киоска, ничего не заметили. Но Волков что-то задерживался. И тогда один из них решил пройти за ним. Свернув за угол к киоску, он в растерянности остановился, обнаружив возле него лишь неподвижные ноги Волкова. Они были как-то уж чересчур неподвижны, а каблуки даже слегка приподняты, словно Волков привстал на носки.

Охранник рванулся вперед и увидел, что его начальник, агент КГБ Георгий Самсонович Волков, лежит на прилавке, и кровь заливает газеты.

Придя в себя от ужаса, охранник бросился за товарищами. Даже не подумав освободить несчастного продавца газет, они втиснули труп в «мерседес» и умчались под изумленными взглядами нескольких прохожих, оказавшихся рядом.

Волков попал в какую-то ловушку. Необъяснимую ловушку. Как мог убийца предугадать, что Волков остановится у газетного киоска? Очевидно, он хорошо знал его пристрастие к порнографическим журналам. Особенность эта могла быть зафиксирована разве что в его личном досье, хранившемся в секретнейших, недоступнейших архивах КГБ.

Суббота, 11 ноября

В третий раз за это утро Питер Уэйн попытался сосредоточиться на задаче, решить которую было почти невозможно: нужно было документировать, не имея ни чеков, ни каких-либо иных «вещественных доказательств», как говорили на бюрократическом жаргоне, излишние расходы, то есть те, что он сделал во время пребывания в Милане несколько дней назад помимо трат на транспорт и гостиницу.

С другой стороны, в циркуляре Госдепартамента, подписанном послом, говорилось: за исключением сотрудников высшего звена, которым излишние расходы покрывались, так сказать, по доверию, все остальные служащие посольства, отправлявшиеся в командировку, имели право на возмещение расходов только при документальном подтверждении каждой статьи в отдельности.

К сожалению, Уэйн как рядовой сотрудник коммерческого отдела относился к низшему звену и не знал, когда его переведут в более привилегированный класс.

Он напрасно старался. Ему никак не удавалось придумать хоть какой-нибудь приличный предлог, куда бы списать сто долларов, отданные девушке, которая помогла ему скоротать свободный вечер в Милане.

Он не помнил даже, как ее звали, ту девушку. Что же касается соображений, куда бы списать эти сто долларов, впрочем неплохо использованных, то он даже подумал, а не указать ли, что он просто потерял их, выронил или еще лучше – их просто украли. Италия – страна воров, не так ли? Воруют тут все, без социальных различий. Это один из главных принципов, который он хорошо усвоил за время своего пребывания в Риме. Он не мог не улыбнуться этой своей наивной выдумке. Подобное могло прийти в голову только мальчишке, не знающему, как солгать матери, что деньги, которые она' дала ему на вполне определенные цели, он спустил в игровом автомате.

Черт возьми, до чего стали жадными эти толстозадые бюрократы из Госдепа. Словно пипеткой отмеряя расходы для персонала посольств, они, должно быть, стараются помочь своим коллегам из казначейства оздоровить экономику Соединенных Штатов. Но чего они хотят? Довести американских дипломатов до такой же нищеты, в какой пребывают сотрудники представительств стран «третьего мира», многим из которых, если нет посольской машины, не на что взять такси.

Это была не столько проблема денег, хотя Уэйн ими тоже не пренебрегал, сколько вопрос престижа и принципа. Когда он высказал послу свое недовольство, тот, издав в ответ невнятное хрюканье, только пожал плечами. Это был его обычный ответ: Уэйн был уверен, что он точно так же отреагировал бы и на сообщение о внезапной атомной бомбардировке Нью-Йорка.

Из своего кабинета на четвертом этаже огромного здания американского посольства Уэйн посмотрел на перекресток виа Венето и виа Биссолати, видневшийся за пальмами. В этот субботний день движение было не слишком интенсивным. Уэйн не мог понять, почему именно в субботу, когда многие учреждения закрыты, движение в Риме уменьшалось. Оставалось предположить, что в рабочие дни большинство служащих только тем и было занято, что перегружало улицы своими малолитражками с различным кубическим объемом двигателей.

Теперь, после двух лет пребывания в Риме, Уэйн больше уже не пытался понять эту слишком сложную, противоречивую и парадоксальную действительность и решил жить в Италии так, как в девятнадцатом веке жили в Индии англичане, установившие своего рода санитарный кордон, сводивший к минимуму общение с аборигенами.

Уэйн сделал последнюю попытку решить свою задачу, но понял, что придется сдаться. Он не сумеет вернуть даже часть из трехсот двадцати долларов (он продолжал переводить лиры в доллары), которые пришлось дополнительно израсходовать при поездке в Милан. Но виноват в этом был исключительно он сам, потому что не учел этот проклятый циркуляр: он не мог поверить, что Госдеп и в самом деле решил всерьез проявить такую постыдную скаредность.

В дверь осторожно постучали.

– Да?

В приоткрытой двери появилось узкое, детское лицо Меддокса, тощего молодого человека в очках, со множеством фурункулов, похожего на студента-трудягу.

– Как? Еще здесь? Или ты не заметил, что сегодня суббота?

– Суббота – самый прекрасный из всех дней, какие создал Господь.

Уэйн достал из кармана расческу и провел ею по волосам, которые и без того были в полном порядке.

Меддокс остался на пороге.

– С кем у тебя свидание сегодня? – поинтересовался он.

Уэйн улыбнулся и покачал головой, заметив с упреком:

– А ты, парень, недостаточно скромен.

Он откинулся на спинку стула. Меддокс подошел ближе, разглядывая своими близорукими глазами письменный стол, на котором лежали разные печатные материалы и экономические отчеты.

– Сделки? Контракты? Какой-нибудь араб проездом?

Меддокс, этот юнец, лишь недавно достигший совершеннолетия, был, наверное, самым молодым сотрудником посольства США в Риме, включая женщин. Он очень скучал по родине, главным образом из-за того, что здесь не проводились бейсбольные соревнования.

Уэйн отодвинул руку Меддокса, листавшего какое-то досье. У парня была неприятная манера совать нос в любую бумагу, какая только попадалась на глаза.

– Может, с женщиной? А что, у нас новая библиотекарша! – воскликнул Меддокс, пытаясь угадать планы Уэйна на уикенд. Подумал немного и ответил себе сам: – Нет. Она рыжая. Крашеная. А тебя я уже изучил, Уэйн, тебе не нравятся рыжие.

Он наклонился и открыл ящик стола. Уэйн тотчас закрыл его, зажав просунутую внутрь руку. Меддокс скривился от боли.

– Я люблю брюнеток, парень. Только брюнеток.

Он приоткрыл ящик, Меддокс вытащил руку и помассировал.

– Как жестоко. У тебя такая скромная должность, Уэйн, – замзамзамзамначальника коммерческого отдела, а ведешь себя словно сотрудник ЦРУ.

Уэйн насмешливо улыбнулся, доставая из ящика флакончик духов.

– Давно ли ты, парень, в Риме?

– Полгода, шеф, – ответил Меддокс, снова перебирая бумаги на столе.

Уэйн стал душиться, нанося капельки духов на затылок и шею.

– Странно, что тебя послали сюда. Это посольство не из легких. В Риме ведь есть еврокоммунисты. Много работы.

– И я, как видишь, тружусь.

– Да?

– Проверяю, кто работает в этих кабинетах в субботу утром.

– В таком случае отметь мое отсутствие. – Уэйн подставил Меддоксу шею, чтобы тот понюхал. – Чувствуешь? Отличные духи. Я выписываю их с Кубы. Очень тонкие духи – еле-еле ощущаются.

Нюхая, Меддокс незаметно прихватил машинописную страницу и сунул в карман.

– Действительно, запах едва ощутим. Вернее, вообще не чувствуется.

Он слегка отодвинулся и кисло улыбнулся на прощание, намереваясь уйти, но рука Уэйна ловко извлекла бумагу из его кармана. Меддокс как ни в чем не бывало улыбнулся:

– Пока, шеф.

Уэйн ответил ему улыбкой с той же дозой неприязни.

Молодой человек вышел, и Уэйн продолжил с удовольствием рассматривать флакончик с кубинскими духами.

В парикмахерском салоне «Высокая прическа» было мало клиентов.

Мерилен Ванниш, молодая женщина с большими темными глазами, с нежной белой кожей и копной черных волос, собранных на затылке, продолжала с особым, пристальным вниманием рассматривать себя в зеркало.

Склонившись к ней, парикмахер уговаривал ее посмотреть журнал, где были представлены самые последние модные прически, советуя выбрать ту, которая, на его взгляд, больше всего подходит ее лицу и волосам. Она отвлеклась от зеркала, пролистнула журнал и с любезной улыбкой решительно отказалась. У нее не было ни малейшего желания менять прическу.

И в самом деле немного позднее, когда она вышла из салона, ее волосы были такими же, как прежде: длинными, волнистыми, только теперь были распущены по плечам.

Получая удовольствие от восхищения, шлейфом тянувшегося за ней, молодая женщина подошла к своей машине, зеленой «ланче», села, включила двигатель и уехала.

И как только она отъехала, тронулся с места и стоявший поблизости серый «мерседес». За рулем его сидел пожилой человек с исхудалым лицом и холодным, жестким взглядом, в котором таилось что-то пугающее.

Это был тот самый старик, который двадцать первого сентября в Афинах одним выстрелом убил Джеймса Джефферсона Уолтерса, главу американской разведки в Греции.

Старика звали Шабе.

Серый «мерседес» последовал на приличном расстоянии за зеленой «ланчей» по оживленным улицам в центре Рима.

В одном из помещений американского посольства непрестанно стрекотали телетайпы. Обычно тут было много народу – торопливо ходили туда-сюда сотрудники с бумагами. Но этим утром здесь, напротив, было спокойно.

Пожилой оператор в рубашке, без пиджака, просмотрел только что полученный телекс и обратился к Меддоксу, стоявшему у другого телетайпа:

– Мистер Меддокс, это закодировано.

– Дай-ка сюда.

Меддокс взял телекс и, быстро просмотрев его, не скрыл изумления:

– Но… это же двойной код! Такой используют только в особых случаях! В Вашингтоне хотят знать, сколько яиц в месяц несут римские куры.

Смех пожилого оператора стих под грозным взглядом Меддокса, направившегося к двери.

– Не беспокой меня по крайней мере полчаса.

– О'кей, мистер Меддокс.

Молодой человек вышел.

А минут через двадцать, когда Уэйн в прекрасном настроении спускался по лестнице, на площадке возникла долговязая фигура Меддокса, преградившая ему дорогу.

– Куда собрался, Уэйн?

– Провести уикенд. С брюнеткой.

– Нет, нет. Брюнетка мне позвонила, что не придет.

Уэйн в изумлении остановился.

– Брюнетка тебе… – Он холодно посмотрел на Меддокса, чье нахальство переходило уже все пределы.

Меддокс протянул ему телекс:

– Это тебе.

Уэйн даже не взглянул на протянутый лист.

– Мне? Замзамзамзамначальника коммерческого отдела?

– Вот именно.

Лицо Уэйна сделалось серьезным. Он взял телекс и прочитал его со все растущим интересом.

– Это не какая-нибудь глупая шутка? Ты расшифровывал?

Меддокс кивнул:

– Двойной код.

Уэйн взглянул на часы, подумал немного и стал спускаться по лестнице. Меддокс, удивившись, последовал за ним.

– Постой, постой! Ты ведь не можешь сейчас уйти! Послушай, – продолжал Меддокс, – я сказал тебе неправду, шеф. Никакая брюнетка мне не звонила. Я даже не знаю, кто это, но уверен, что она хочет провести уикенд с тобой… И очень рассердится, Уэйн, если…

Уэйн резко обернулся. Меддокс поспешил подняться по лестнице и скрыться. Ему уже довелось познакомиться с тяжелой рукой Уэйна.

Хотя стояла уже почти середина ноября, еще вполне можно было обедать на открытом воздухе, и это было очень приятно.

Мерилен вошла в небольшой ресторан и огляделась. Услужливый официант проводил ее к столику, накрытому для двоих, и она заняла свое обычное место.

– Что будете пить? Аперитив?

– Мартини. Спасибо.

Место, которое она заняла, позволяло любоваться одной из самых загадочных и удивительных площадей старого Рима.

Вот уже пять лет Мерилен Ванниш, англичанка родом из Лидса, жила в Риме, но так и не привыкла к тому, что предлагал ей этот город – все время что-то новое и неожиданное. Конечно, она не могла не замечать, какой огромный урон наносит его красоте хаотичное спекулятивное строительство и современная урбанизация, но ее любовь к Риму от этого не пострадала, а, напротив, упрочилась. У нее возникло даже нечто вроде археологического увлечения, которое побуждало ее постоянно искать в Риме уцелевшие и сохраненные остатки былого величия.

Именно этому неизменному увлечению, можно сказать интеллектуальному любопытству, она была обязана тем, что устояла перед скукой, ленью и равнодушием, этими призраками свободного времени, которых многие ее соотечественники изгоняли главным образом с помощью алкоголя.

Краски вокруг стали живее благодаря проглянувшему солнцу. Мерилен отпила глоток мартини и решила посмотреться в маленькое зеркальце.

Еще год, и ей исполнится тридцать, но мысль эта не огорчала ее, напротив, вызывала довольную улыбку. Она знала, что очень хороша собой, и была твердо убеждена, что красота ее, которая, едва раскрывшись, сразу обрела черты зрелости, будет сохраняться долго. С другой стороны, от мысли о замужестве, которая обычно столь волнует женщин ее возраста, она отказалась еще шесть лет назад, когда, решив перебороть одно очень серьезное чувство, покинула Англию.

Между тем за соседним столиком расположился какой-то мужчина. Это был Шабе. Он сел спиной к Мерилен так, что их стулья соприкасались. Старик принялся просматривать меню, но вдруг какой-то звук заставил его вздрогнуть. Один из клиентов стучал ложечкой по стакану, чтобы привлечь внимание официанта.

Болезненная судорога исказила лицо Шабе. Этот звон напомнил ему то, что хотелось забыть и никогда не вспоминать. Но память упрямо возвращала его в прошлое, в далекое прошлое.

Это было сорок – сорок пять лет назад. И сейчас Шабе увидел себя как бы во сне: в сновидении более живом, реальном и горестном, чем нынешняя действительность.

Вот он в тюремной камере – волосы у него еще черные, длинная всклокоченная борода. Он смотрит в зарешеченное окно и ритмично стучит ложкой.

Шум усиливается – точно так же выражают протест заключенные в других камерах.

Из глубины коридора доносится приближающийся звук тяжелых шагов. На мгновение звук затихает, и тотчас раздается выстрел. Так повторяется несколько раз, пока звуки тяжелых шагов, выстрелов и ударов ложек о решетку, чередуясь все быстрее и быстрее, не сливаются во все более оглушительную, мучительную какофонию.

Шабе вздрогнул, когда официант подал ему заказанный бифштекс.

Он медленно принялся за еду, на лице его отражалось недовольство. Отпил глоток красного вина. В это время Мерилен, выпив вторую порцию мартини, увидела человека, которого ждала. Это был Питер Уэйн.

Пока он приближался, она рассматривала его. Тридцать пять лет, хорошо сложен, шатен, правильные, яркие черты, умное лицо. Весьма недурен.

Уэйн подошел к столу и поцеловал ей руку.

– Извини за опоздание, Минни.

Она не возражала, если Питер иногда называл ее Минни.

Он взглянул на часы, был уже второй час, и не оставил без внимания два пустых бокала на столе.

– Два мартини из-за опоздания. Не страшно.

Уэйн сделал знак официанту и сел за стол.

– Ты до сих пор был в офисе? В субботу?

– Да, возникло одно непредвиденное обстоятельство, дорогая.

Она помолчала, ожидая, пока Уэйн закажет еще два мартини.

– Значит, поездка в Позитано отменяется?

– Мне жаль.

Стараясь скрыть огорчение, она принялась изучать меню.

– Но пообедать ты хоть успеешь?

Уэйн покачал головой:

– Неприятности. Неожиданно.

– Надеюсь, ничего страшного?

– Нужно встретить одну торговую делегацию. Нигерийцы. Прилетают сегодня. – Он опять взглянул на часы: – Совсем скоро.

Мерилен была невозмутима.

– Не веришь?

– Почему я должна тебе не верить? – сдержанно ответила она.

Уэйн улыбнулся: ему нравилось пробуждать ревность Мерилен.

– Минни, это не женщина, уверяю тебя. Я никогда не дошел бы до этого.

– До чего?

– Чтобы отказаться от двух ночей с тобой в Позитано. Ты была у парикмахера?

– Заметно?

– Да… – Он быстро поправился: – Нет… – и рассмеялся. – Всегда попадаю в подобные ловушки. Прости меня. У тебя чудесные волосы, ты сама любовь, Минни. Я любуюсь тобой. Еще ни одна женщина не вызывала у меня такого восторга. Поедешь в Позитано одна?

– Не знаю. Мне хотелось поехать туда с тобой, и теперь я могла бы… обидеться, разумеется. Но все же… пока не буду обижаться.

– Как же с тобой удивительно легко, Минни! Мне так хотелось бы получше узнать тебя. Я правду говорю.

– Шести недель тебе было недостаточно?

Внимательно посмотрев на нее, Уэйн сделал отрицательный жест. Потом, внезапно встревожившись, снова взглянул на часы.

– Так иди, – сказала она. – Не беспокойся обо мне. Останусь в Риме. Между одним нигерийцем и другим позвони.

Уэйн поднялся. Ему явно не хотелось уходить, или, во всяком случае, так казалось.

– Что тебе больше нравится, чтобы я сказал, что ты красива или что ты умна?

– Что красива, разумеется.

– Это значит, ты знаешь, что умна, и потому не нуждаешься в подтверждении… А вот в том, красива ли, ты не совсем убеждена и хочешь услышать заверение, что это так. – Он ласково тронул ее подбородок, приподняв лицо. – Ты вообще-то не бог весть что, к тому же возраст уже начинает напоминать о себе. – И предвосхитил ее ответ: – Никогда больше не скажу тебе, что ты красива. Обожаю неуверенных в себе женщин.

Он пересек площадь и уже на углу обернулся и помахал ей, она ответила ему тем же.

Но улыбка женщины была холодной, деланой. Когда Уэйн скрылся за поворотом, она задумалась.

Ей нравился этот американец, хотя она и не была влюблена в него. Их отношения начали складываться благодаря присущему обоим чувству юмора. Это было немало. Что касается остального, то Питер был человеком достаточно разумным и воспитанным и, самое главное, он не пытался навязать ей себя, свои интересы и вкусы. Но каковы на самом деле были интересы и вкусы Питера?

Шабе поднялся, слегка задев стул Мерилен, при этом она мельком взглянула на него.

– Пардон, – проговорил Шабе.

Он прошел к стеклянным дверям ресторана, за которыми на стене был виден телефон-автомат.

Мерилен принялась изучать меню, как вдруг у нее возникло странное и неприятное чувство, будто кто-то наблюдает за ней. И действительно, из-за стеклянной двери, говоря по телефону, на нее пристально смотрел Шабе.

Старик повесил трубку, вернулся к столику, позвал официанта и расплатился.

Ожидая сдачу, он снова взглянул на Мерилен, и, заметив это, она опять испытала какой-то смутный страх. Она подняла глаза, но Шабе уже не смотрел на нее, он удалялся своей спокойной и уверенной походкой.

Серый «мерседес» Шабе въехал на спокойную улочку района Париоли и остановился в нескольких метрах от небольшого белого особняка, окруженного садом.

Старик установил зеркало заднего обзора так, чтобы был виден вход в особняк. Потом уселся поудобнее, собираясь ожидать. Луч солнца, отраженный в зеркале, побеспокоил его. Он немного отодвинулся и прикрыл глаза, но солнце опять ослепило его.

Как тогда. Как в том далеком прошлом, которое преследовало его, не оставляя в покое.

Вот он сидит в мрачном и сыром подвале. Длинные волосы, взлохмаченная борода, на него направлен яркий свет лампы.

Он изможден, едва держится на ногах, голова свесилась на грудь, глаза закрыты.

Какой-то человек в военной форме грубо трясет его и отходит в тень.

Он выпрямляется под неумолимым ярким светом лампы, вынужден высоко держать голову и не закрывать глаза. Когда сил не хватает и голова падает на грудь, человек снова вынуждает его смотреть на яркий свет.

При этом он успевает заметить в тени военные сапоги другого человека.

Луч солнца теперь падал на соседнее сиденье. В зеркальце заднего обзора Шабе увидел зеленую «ланчу», которая сворачивала с въездной дорожки к гаражу, находившемуся под домом.

Из будки вышел сторож и знаком попросил Мерилен остановиться.

– Мисс, вам звонили из посольства.

Она изумилась:

– Сюда, к вам в сторожку?

– Примерно час назад. Сказали, что вам нужно поехать на загородную посольскую виллу.

– На виллу?

– Да, да, на виллу, и немедленно.

– Но кто звонил?

– Не знаю… Какой-то мистер… англичанин. Говорил как-то странно.

Мерилен некоторое время оставалась в растерянности. Оглядела свой костюм, подумала еще немного и наконец включила заднюю передачу. Машина вернулась на дорогу и быстро уехала.

Шабе понаблюдал в зеркальце заднего обзора за удаляющейся машиной и улыбнулся, но это была скорее страшная гримаса, ухмылка. На его исхудалом, морщинистом лице невозможно было представить светлую, открытую улыбку.

Зеленая «ланча», которую вела Мерилен, быстро ехала по виа Аппиа антика. Машин было мало. Никто не следовал за ней.

Поначалу она пыталась найти какое-то объяснение этому странному телефонному звонку, но потом решила не ломать себе голову. В любом случае эта ее поездка была конфиденциальной. Она припомнила, что загородная вилла иногда бывала открыта и вне сезона, если приезжали важные гости, которых по каким-либо причинам не могли разместить в гостинице или даже в самом английском посольстве в Риме.

«Ланча» миновала селение Марино, приютившееся на холме, потом сбавила скорость и вписалась в крутой поворот, за которым возник силуэт двухэтажного загородного дома, окруженного высокой каменной оградой. Завершив тут свое путешествие, Мерилин вышла из машины и позвонила у ворот.

Здание казалось пустым, только ставни на первом этаже были открыты. Щелкнул замок у ворот, и появилась Джованна, уборщица, которая жила в соседнем селе Марино и в отсутствие посла присматривала за виллой.

– Здравствуйте, синьорина Ванниш.

Женщины направились к лестнице, ведущей на террасу, куда выходила стеклянная дверь гостиной.

– Как дела, Джованна? Ошибаюсь или ты в самом деле поправилась?

– Что поделаешь, люблю поесть!

– А вилла разве не должна быть закрыта?

– Да, она уже месяц как закрыта. Но вчера мистер посол…

– Он приехал с женой?

– Нет-нет, не он. Приехал какой-то мистер из Лондона с запиской от посла… Даже два мистера. Я отвела им комнаты на втором этаже. Один сегодня утром уехал, а другой…

– Здесь?

– Да, он сказал, что ждет вас.

– Не знаешь, что это за мистер?

Джованна пожала плечами.

Мерилен улыбнулась ей, поднялась на террасу и, открыв стеклянную дверь, вошла в гостиную.

В пустой полутемной комнате все было в полном порядке. В небольшом камине горел огонь. И Мерилен, осмотревшись, прошла к нему, чтобы избавиться от ощущения холода, охватившего ее, как только она вошла сюда.

– Мисс Ванниш?

Она обернулась. Какой-то человек, появившийся, как ей показалось, из ниоткуда, шел ей навстречу. Высокий, элегантный, улыбающийся.

Тот самый человек с тонкими чертами лица и аристократическими манерами, который восемнадцатого октября хладнокровно убил в Вене у газетного киоска на площади Альберта Георгия Волкова, высокопоставленного чиновника КГБ.

– Прошу вас, мисс, садитесь. – Он указал на кресло. – Что будете пить?

– Скоч, спасибо. Без соды и льда.

Человек подошел к бару и приготовил напитки.

– Могу вообразить, что вы сейчас думаете. Непростительно, что я до сих пор не представился. – Он протянул ей бокал. – Прошу прощения. Дело в том, что я… что у меня нет имени. Или, вернее сказать, оно было, но я не помню его. За эти годы я так часто менял имена, что теперь и сам не знаю, кто же я такой. – Он сел напротив. – И поэтому, когда действительно необходимо, я беру себе фамилию… Контатти, кстати, в переводе с итальянского это означает контакты.

– Контатти…

– Не нравится? Явно вымышленное имя, это же ясно.

Он любезно поднял бокал. Они выпили.

– Если я так бесцеремонно занимаю ваше время, то лишь потому, что мне известно – ваши планы сорвались.

Мерилен внимательно слушала, пристально глядя на него. «Как он узнал об этом?» – подумала она.

Контатти широко улыбнулся:

– Я многое знаю о вас, мисс Ванниш. Поэтому советую не слишком удивляться, чтобы не задавать ненужных вопросов.

– Вопросы, на которые вы определенно предпочли бы не отвечать.

– Совершенно верно. Вы говорили кому-нибудь, что приедете сюда?

– Нет.

Контатти явно остался доволен ответом и согласно кивнул. После выразительной паузы он вновь заговорил, рассматривая бокал, который держал в руке:

– Вы когда-нибудь думали о том, что ваша работа, особая, деликатная, неизбежно касается и вашей личной жизни?

Она не шелохнулась, ничего не ответила.

– Вот уже три года вы выполняете, и с честью, надо отдать вам должное, обязанности секретаря посла ее королевского величества в Риме. Конечно, вас предупреждали, что следует быть очень осторожной в выборе знакомств и… дружеских отношений.

– И что же?

– Итальянские друзья… Иностранные друзья… Нужно уметь выбирать, не так ли? – многозначительно заметил он.

Она выпрямилась.

– Мистер… Контатти, не понимаю, к чему вы клоните, говоря таким тоном.

– Я имею в виду мистера Уэйна.

Она постаралась взять себя в руки. Однако не произнесла вслух вопрос, который хотела задать, и продолжала пристально смотреть на Контатти.

– Вы знакомы с ним меньше двух месяцев. А известно ли вам, кто такой на самом деле Питер Уэйн?

Он наклонился к ней, чтобы зажечь ее сигарету, и, заметив, что рука женщины дрожит, улыбнулся.

– Закончил филадельфийский университет по специальности социология, профессиональный дипломат. Мистер Уэйн уже восемь лет работает в ЦРУ. Его обязанности сотрудника торгового отдела в американском посольстве в Риме только прикрытие. Я действительно должен верить, что никто не предупредил вас о настоящей работе вашего… друга?

Она покраснела.

– Нет, мне никогда не приходило в голову собирать информацию о людях, с которыми я встречаюсь.

– Значит, вы не знали. Наш посол, наши сотрудники ничего не сказали вам…

– Даю слово. И могу также заверить, что никто никогда ничего не говорил мне и о вас, мистер… Контатти.

– И все же вы догадываетесь, какова моя роль, не так ли?

– Похоже… вы…

Контатти кивнул:

– Да. У вас прекрасное воображение, мисс Ванниш.

– И поэтому я вполне допускаю также, что Уэйн, прежде чем приехать в Рим, работал в Гонконге, Сайгоне, Сантьяго, Лиссабоне, Анголе, Родезии… И может быть, даже в Далласе!

– Может быть, не во всех этих местах, но в некоторых несомненно, если сегодня является главной фигурой ЦРУ в Италии.

Стараясь справиться с волнением, она прошла к бару и налила себе еще скоча. Контатти тоже поднялся и подошел к ней.

– Простите меня, мисс, у вас никогда не возникало впечатления, будто мистер Уэйн хотел бы знать некоторые подробности о вашей работе в нашем посольстве?

– Нет. Никогда. С другой стороны, мои обязанности довольно просты… А что, мы разве перестали быть союзниками Америки?

– Конечно мы союзники. Америка нас защищает. Почти всегда. – Он прошел к камину и поворошил угли. – А почему не состоялся ваш уик-енд?

– Он… Уэйн… сказал мне, что у него возникло неотложное дело. Какая-то торговая делегация нигерийцев.

Контатти произнес, как бы размышлял вслух:

– Нигерийцы… В Риме… В субботу… Непредвиденное дело. Несомненно важное, срочное.

– Думаю, это действительно так. Конечно. Он очень торопился.

Она поискала в сумочке сигареты и увидела, что оставила недокуренную сигарету в пепельнице. Контатти тоже заметил это. Так бывает, когда человек сильно волнуется. Он покачал головой, его это позабавило. И вдруг он заговорил совсем другим, намного более серьезным тоном:

– В нашей ситуации вам следовало бы знать, кто такие на самом деле нигерийцы мистера Уэйна. Это два шпиона чистейшей белой расы, два настоящих аса своего дела. Один – советский шпион, содержащийся в тюрьме «Форт Ленглей» в Соединенных Штатах, другой – американский шпион, находящийся в заключении в Москве. Две секретные службы, КГБ и ЦРУ, задумали обмен, который должен состояться в самое ближайшее время, и предполагаю, что под руководством мистера Уэйна. Разумеется, речь идет о сверхсекретной операции… хотя и до известной степени… – он улыбнулся и приложил руку к груди, – для нас.

Полковник Танкреди, пятидесяти лет, был сухопарым и почти лысым очкариком. Гражданский костюм придавал ему несколько непривычный облик – он походил на обычного чиновника, вырядившегося по случаю праздника.

Хотя он и служил по секретному ведомству, все же больше привык к военной форме. Сейчас костюм десятилетней давности сидел на нем мешковато. Держа под мышкой черную пластиковую с имитацией под кожу папку, полковник вошел в вестибюль небоскреба в районе ЭУР[1] и стал изучать вывеску-указатель основных офисов, находящихся в здании.

Офис официально зарегистрированной фирмы «Шаффер amp; Сыновья» располагался на десятом этаже. Полковник вошел в лифт и поднялся туда. Питер Уэйн открыл ему дверь и проводил в зал совещаний. Фирма «Шаффер», торговое представительство, служила прикрытием основной итальянской базы знаменитого американского Центрального разведывательного управления или, как его называли между собой, просто Управления.

Зал был серый и скучный, мебель старая, вдоль стен стояло множество картотечных ящиков, большой стол посередине был завален бумагами, его окружали заурядные стулья. Монитор видеонаблюдения показывал картинку всех помещений фирмы.

Совещание шло уже довольно давно. Уэйн представил вновь прибывшего, который вызвал некоторое любопытство, но сам Танкреди равнодушно взглянул на присутствовавших – две женщины и четверо мужчин, среди них долговязый Меддокс. Полковник сел, положив на стол черную папку, снял очки, протер их платком, надел и посмотрел на Уэйна.

– Почему именно в Риме? – резко спросил он.

– Так получается, полковник, – ответил Уэйн. – Русских больше не устраивает Берлин. А поскольку за организацию на этот раз отвечаем мы…

– Да, понимаю. Но я хочу знать: почему именно Рим?

Американец принялся терпеливо перечислять, загибая пальцы:

– Париж исключается, потому что, как всегда, возражает французская служба безопасности. Стокгольм отказывает. Не знаю почему. Афины отпадают, потому что там убрали нашего человека…

Танкреди перебил его, подтвердив:

– Да, Уолтерса. Серьезное дело. В бассейне, не так ли? Когда плавал…

– Нет, когда прыгал с вышки.

– Известно, кто это был?

Уэйн покачал головой, скрипнув зубами.

– Какие-то сволочи в Канаде печатают в газете имена наших агентов. Имя, фамилию, адрес и фотографию. До сих пор они… Это мог быть кто угодно: «Черная пантера», или какой-нибудь озлобленный ветеран, или сумасшедший студент, или наркоман. Безумие!

– Да, Уэйн. Но почему в Риме?

– В Ливане бардак. В Мадриде все еще полно фашистов. В Лиссабоне неспокойные полковники. Вена больше не устраивает русских. Вы слышали о Волкове?

– О Волкове?

– Крупный чин в КГБ, один из главарей мафии… Но мы здесь ни при чем, клянусь. Так что, дорогой Танкреди, обмен должен произойти в Риме. О'кей?

Танкреди хотел было что-то ответить, но Меддокс опередил его:

– Странно. Один из наших сотрудников погиб в Афинах. Один из их работников – в Вене. Другие места исключаются по разным причинам, можно сказать, что выбор намеренно ориентирован на Рим.

– Намеренно ориентирован на Рим? – удивился Танкреди, явно растерявшись. – Кому и зачем это нужно?

– Тому, кто хочет сорвать обмен, – холодно ответил Меддокс.

– Это что же, маневр КГБ? – Танкреди встревожился.

– Уэйн считает, что нет, – пояснил Меддокс, с ехидством глядя на Уэйна. – Он очень ратует за Рим. Ведь здесь командует он…

Уэйн изменился в лице. Он поднялся и с возмущением потребовал у Меддокса:

– Обращайся ко мне «мистер Уэйн», ясно, парень?

Меддокс побледнел.

– Да, мистер Уэйн.

Уэйн рывком сбросил на пол бумаги, лежавшие перед Меддоксом.

– Здесь мы не в посольстве. Говори, только когда тебя спрашивают. Ты хорошо это понял?

– Да, мистер Уэйн.

Уэйн испепелил его взглядом и обратился к Танкреди:

– Мне кажется, что все мы… – Он обвел взглядом присутствующих. – Мне кажется, что всем тут ясно – КГБ не собирается подкладывать нам свинью. Они очень дорожат своим человеком, как, впрочем, и мы нашим. И во всех других случаях обмена они вели себя вполне корректно.

– Короче, кого же нам опасаться? – спросил Танкреди.

– Итальянское правительство я бы исключил… – с явной иронией заметил Уэйн. – Кстати, кто-нибудь знает, что вы здесь?

Танкреди сделал отрицательный жест.

– Даже ваше министерское начальство?

– Я должен его информировать?

– Лучше обойтись без этого, пока во всяком случае. Наше сотрудничество в таком виде, как сейчас, идеально.

– Но я должен буду все же объяснить…

– Не беспокойтесь… Обратимся за некоторой помощью к итальянской службе безопасности и посоветуем, чтобы именно вам поручили это дело.

Полковник нисколько не был польщен. Он охотно предоставил бы все это кому-нибудь другому. Беда заключалась в том, что среди всех своих коллег только он хорошо говорил по-английски. И теперь он уже ничего не мог поделать. Он открыл папку и достал какое-то досье.

– За кем нужно установить наблюдение?

– За китайцами, естественно, – ответил Уэйн. – Они просто из себя выходят, когда узнают о нашем сотрудничестве с русскими. Если обмен не состоится и даже окажется несколько убитых, тогда опять задует ветер холодной войны, и посильнее прежнего… А ветер этот весьма по душе китайцам.

Танкреди пожал плечами и передал Уэйну одно из своих досье:

– Вот список персонала китайского посольства. Рекомендую проверить имена, подчеркнутые красным… Даже если я лично сильно сомневаюсь в каком-либо вмешательстве китайцев.

– Это надлежит решать мне.

Танкреди протянул Уэйну другие досье. Американец прочел вслух заголовки:

– Югославы. Румыны. А, англичане! Это важно.

– Англичане? – с удивлением спросил Танкреди. Казалось, он что-то не понял. – Почему англичане?

Из окна гостиной вдали за деревьями был виден ярко-красный закат. Контатти обернулся к Мериден с печальной улыбкой:

– К несчастью, мисс Ванниш, русский разведчик, которого американские друзья возвращают Москве, наш соотечественник. И к тому же очень известный. Вы слышали, конечно, о Рудольфе Форсте?

Женщина, похоже, очень удивилась:

– Вы имеете в виду ученого?

Контатти кивнул:

– К сожалению, он еще и советский гражданин. Мы узнали об этом с прискорбным опозданием, восемь месяцев тому назад, когда ЦРУ наконец арестовало его в Детройте на одном международном научном конгрессе.

– Рудольф Форст – русский?! Но это же абсурд!

– Жена и дети – англичане. Профессор Кембриджа. Советник правительства по вопросам энергетической политики… Когда с одобрения вашего друга Уэйна он прибудет в Москву, среди многих интересных вещей, какие он сообщит своим начальникам из КГБ, самые интересные будут касаться кое-каких наших программ в области энергетики, которые из скромности мы никому не хотели бы открывать.

– А если он уже сделал это?

– Нет, это исключено. Видите ли, мисс Ванниш, Форст отправился в Детройт в обществе одного нашего министра, человека легкомысленного и неосторожного… Именно от него Форст получил тогда весьма любопытную информацию, которую, я уверен, он скрыл от ЦРУ, надеясь рано или поздно передать ее КГБ.

– Теперь, кажется, понимаю. Форста взяли американцы, но то, что ему известно, может нанести ущерб нам, англичанам.

– Совершенно верно. Естественно, мы предприняли ряд официальных шагов в Вашингтоне, заставив вмешаться даже министра обороны, чтобы предотвратить этот губительный обмен… Но американцы во что бы то ни стало хотят получить человека, которого захватила Москва. Это Фрэнки Хаген, отличный разведчик. – Он с огорчением покачал головой. – Мы перестали контролировать ситуацию, мы беспомощны. Даже наши друзья больше не защищают наши интересы. Мы сегодня вроде Албании, Дании… Пешки… Через нас переступают, нас предают, нами жертвуют… Вашингтон обращается с нами как Москва со своими союзниками.

В его голосе слышалось искреннее огорчение. Он взглянул на женщину, и вдруг взгляд его оживился. Он доверительно взял ее за руку и подвел к стеклянным дверям, выходящим на террасу.

– А теперь поговорим о самом главном. Мисс Ванниш, вы согласились бы сотрудничать с нами? – Не дожидаясь ответа, он тотчас продолжил: – Нет, я не предлагаю вам стать сотрудником нашей секретной службы. Я прошу вас только помочь нам в одной особой, совершенно исключительной ситуации. Скажем так, я обращаюсь к вашим патриотическим чувствам, если это расхожее выражение имеет для вас какое-то значение.

– А для вас не имеет?

– Для меня? Я действую… по привычке.

Она принялась в задумчивости ходить по комнате.

– Предполагаю, что…

– Еще скоч? – Он предупредительно поспешил к бару, но она жестом остановила его.

– Спасибо, достаточно. Поскольку вам обо мне известно все, то вы, конечно, знаете, что с утра я уже выпила два, даже три мартини. Вы добавили два виски, а теперь предлагаете третий. Вы в самом деле думаете, будто я типичная тридцатилетняя англичанка, склонная к алкоголизму?

– Нет? – Свое удивление он мгновенно превратил в радость. – Слава богу! Это первая хорошая новость за сегодня.

Она улыбнулась:

– Думаю, вы видите меня насквозь.

– Нет-нет, предпочитаю вас именно такой, какая вы есть.

– Мне не повезло в любви, я пью, иногда курю, нервы у меня постоянно расшатаны. Как вы можете серьезно предлагать мне, пусть даже ненадолго, стать… секретным агентом?

– Перспектива немного отвлечься, к тому же столь волнующая, не привлекает вас?

Она продолжала подыгрывать ему, так было проще.

– Вы затронули больное место. Серая обыденная жизнь… рутина… скука… печаль…

– И вдруг появляюсь я! Неожиданный, неизвестный, даже в дрожь бросает!

Он открыл дверь и вышел на террасу. Мерилен последовала за ним. Некоторое время они молчали. Приятно было любоваться зеленью парка. Уже смеркалось.

– Думаю… – произнесла она. – Видимо, мне придется порвать отношения с Уэйном.

– Напротив. Я посоветовал бы вам, что называется, играть с ним на равных.

Она, казалось, не поняла. Контатти продолжал:

– Уэйн солгал вам. Поступите с ним также. Используйте свою… дружбу, чтобы узнать…

Мерилен закончила фразу:

– …когда и где произойдет обмен.

– Не думайте, будто мы совсем беспомощны, кое-что нам тоже известно. Но дело очень срочное, и вы могли бы подтвердить некоторые наши предположения.

– Короче, провожу ночь с Уэйном и, пока он ослеплен страстью, роюсь в его бумагах…

Контатти согласно кивнул.

– И все? – спросила она, помолчав.

– Да.

Она стала спускаться по ступенькам. Контатти последовал за ней. Они подошли к воротам. Мужчина, казалось, утратил свою привычную непринужденность.

– Думаю, нет нужды советовать вам не говорить никому ни слова о нашем разговоре. Даже нашему послу… который, более того, не должен знать и о том, что я нахожусь в Италии. Все, что мы сделаем, будет происходить вне официальных рамок. Вы меня понимаете? Считайте, что это наша… личная инициатива.

– Вы еще не сказали мне, что будет дальше. Что произойдет, когда узнаете время и место обмена разведчиками.

– О, ничего особенного. В сущности, нам важно только убедиться, что Рудольф Форст держит рот на замке.

– И как вы это сделаете?

Контатти уклонился от взгляда Мерилен.

– Кто знает. Посмотрим.

– Есть только один способ заставить человека держать рот на замке.

– Не скажите. Существует не только радикальное решение. Мы могли бы выкрасть его, например. Что вы об этом скажете?

Она нахмурилась:

– Что я согласилась принять участие в убийстве человека.

Они подошли к воротам. Контатти открыл замок.

– Не надо драматизировать.

– А муки совести?

– Мучайтесь, но не позволяйте этим мукам управлять вами. Все проходит.

Он взял ее руку и поцеловал.

Они молча взглянули друг на друга, он не отпускал ее руку. Контатти сделался серьезным, и пожатие его руки выражало искреннее волнение.

– Будьте осторожны. Ваш друг – американец, значит, простодушен, но не следует недооценивать его.

Мерилен вышла и обернулась, закрывая ворота.

– Ни в коем случае не ищите меня, – посоветовал Контатти. – Я сам найду вас, когда будет нужно.

Он поклонился. Мерилен ответила ему жестом и, взволнованная, прошла к своей машине. Тронулась с места медленно, как будто не спешила удалиться.

Вернувшись в дом, Контатти почувствовал необходимость заняться каким-то делом. Он включил гидравлическую установку для полива сада. Трубы, лежавшие вдоль аллей, вздулись и начали подрагивать. Легкий дождь оросил траву.

Инстинктивно Контатти обернулся и увидел Шабе, неслышно появившегося у лестницы. Старик стоял в задумчивости. Его потухший, мрачный взгляд был устремлен на конец трубы, извивавшийся под напором воды, словно змея.

И Шабе снова оказался во власти воспоминаний. Горестных, мучительных, унизительных воспоминаний, одолевавших его, подобно наркотику, и необходимых, потому что старику не давала покоя чудовищная жажда мести.

Он привязан к кровати. Резиновый шланг в руках тюремщика хлещет его по голым стопам. Тюремщик в военной форме – тот же, что ослеплял его лампой и не давал спать.

Тело Шабе вздрагивает, ноги распухли, почернели. Но в краткие минуты, когда сознание возвращается, он старается рассмотреть и запомнить лицо второго своего мучителя – человека в солдатских сапогах.

«БМВ» с римским номерным знаком остановился в нескольких метрах от современного здания, которое уличное освещение оставляло в полумраке.

Уэйн хотел выйти, но водитель-охранник, сопровождавший его, когда Управление считало это необходимым, молча указал на машину, стоявшую с погашенными огнями напротив здания, в самом темном месте. За рулем был виден чей-то силуэт.

Уэйн внимательно посмотрел на машину, вроде бы удивился, но нисколько не встревожился. Жестом пояснил водителю, уже взявшемуся за пистолет, что нет повода для беспокойства, и вышел.

Он быстро, почти бесшумно подошел к машине. Это была «ланча» Мерилен. Уэйн улыбнулся. Это ему понравилось. Он был доволен, его мужское самолюбие было явно польщено.

Он все так же молча обошел машину и ласково провел рукой по шее и волосам Мерилен, сидевшей за рулем.

– Что ты тут делаешь?

Женщина, слышавшая, как он подошел, нисколько не удивилась:

– Как видишь, шпионю за тобой.

Уэйн улыбнулся. Открыл дверцу, приглашая ее выйти, но она осталась за рулем.

– Выходит, не поверила мне и приехала сюда подождать, думала застать меня с какой-нибудь женщиной? У тебя есть оружие? – Он взял ее сумочку. – И ты стала бы стрелять в меня? – Он открыл сумочку и изобразил разочарование. – Я ошибся. А что бы ты в таком случае сделала?

– Не говори глупости, Питер.

– Почему? Разве я не заслуживаю подобного внимания? Или я последний из мужчин?

Она постаралась не рассмеяться, с удивлением обнаружив в нем комические черты, и это ей нравилось.

– Не знаю, почему я это сделала. Я уезжаю.

Она повернула ключ зажигания, но Уэйн тут же выключил мотор.

– Ревнуешь, признайся!

– Нет. Злюсь. На себя.

– Знаешь, Минни, а ведь меня нисколько не огорчает, что ты ревнуешь. Или злишься, как тебе больше нравится. Конечно, мне придется над этим немного поразмыслить, потому что наша дружба рискует стать менее непринужденной, более обязательной. Именно этого ты хочешь?

– Нет.

Уэйн взял ее за руку:

– Давай выходи.

– Зачем?

– Как зачем? Это же я виноват, что ты здесь и что не состоялась поездка в Позитано, я должен, по крайней мере, загладить свою вину.

– Ты ничего мне не должен и тем более то, о чем ты подумал.

Уэйн снова рассмеялся:

– Не феминистка ли ты случайно?

– Оставь, Питер, не выношу эти глупости.

Уэйн сжал ее руку посильнее и заставил выйти из машины.

– Да, хочу спросить тебя кое о чем. – Он привлек ее к себе и посмотрел в глаза. – Ты что, с дерева слезла?

– Как это понимать?

Он взял ее под руку и повел к дому.

– Вот послушай. Однажды, несколько миллионов лет назад, пара обезьян, проснувшись как-то утром, обнаружила, что на дереве больше нет фруктов. Тогда обезьяна-самец сказала обезьяне-самке: «Спустись вниз и поищи что-нибудь поесть». Но обезьяна-самка возразила: «Нет, иди ты». И таким образом мужчина впервые слез с дерева. Какой ужас оказался внизу! Чтобы спастись, ему пришлось встать на две ноги и научиться бегать. Бедняжка остался без шерсти и хвоста. Но зато нашел еду. Тогда его подруга тоже захотела слезть с дерева. С тех пор это делают многие, а некоторые и все еще не решаются, потому что жить внизу очень трудно. – Он остановился и указал на нее пальцем. – Так, значит, ты слезла с дерева?

– Ну да. Только совсем недавно. Еще не привыкла бегать.

Уэйн весело рассмеялся:

– Вот почему ревнуешь! Ты ревнивая женщина, тоскующая о дереве!

– Ах, Питер, ну как же ты умен!

Уэйн открыл дверь и любезно пропустил Мерилен вперед. Они вошли в лифт, и уже через несколько секунд дверь открылась в прихожей квартиры с современной обстановкой. Однако из лифта никто не вышел, оттуда лишь доносились какие-то негромкие звуки, потом зазвучал смех. И наконец появились болтающиеся в воздухе женские ноги: Уэйн не без труда пытался вынести Мерилен из лифта на руках. Наконец это ему удалось.

– Действительно, кто бы мог подумать, что мы поженимся в лифте! – засмеялась она.

– Как это поженимся? Всего лишь поцелуй, самый обычный. Затянувшийся, пожалуй…

Он взглянул в лифт и сделал вид, будто хочет вернуться туда все так же, держа ее на руках.

– Нет, нет. Я только хотела сказать, что ты несешь меня на руках как новобрачную.

– Потому лишь, что ты впервые пришла ко мне в дом. Отметим это событие, как того требует традиция.

Он отнес Мерилин в гостиную, продолжая подтрунивать:

– Я со всеми так поступаю.

– Ах вот что? А потом?

Уэйн опустил ее на пол:

– Потом ставлю на пол, принимаю душ, чищу зубы…

– …И идешь спать. Видишь, по крайней мере, есть причина, почему я до сих пор предпочитала, чтобы ты приезжал ко мне.

– Неправда. Просто не любишь раздеваться в незнакомом доме. Ты же всегда так оправдывалась.

Мерилен положила на стол папку, которую Уэйн протянул ей в лифте, когда брал ее на руки, и стала расхаживать по комнате, осматривая гостиную. Поправила подушку на диване, потрогала безделушки там и тут, провела рукой по книгам на стеллаже, взглянула на бумаги и документы, грудой лежавшие на небольшом письменном столе.

– Книги, бумаги повсюду. Сколько всего интересного тут можно почитать!

Она взяла папку и хотела открыть ее. Уэйн не позволил:

– Не надо, оставь в покое!

Она попыталась задержать бумаги в руках.

– А что? Разве у нас есть секреты друг от друга?

Ему удалось завладеть папкой.

– Дипломатические секреты, конкуренция посольств. Ты англичанка, я…

– А это что такое?

Она приметила какую-то брошюру и захотела полистать ее. Уэйн вмешался:

– Тайны. Нигерийцы!

Поскольку Мерилен продолжала перебирать бумаги, он поспешил забрать их.

– Тут редкие вещи. Любовные письма… – заметил он.

Продолжая игру, она выхватила у него из рук какую-то страницу.

– Любовные письма, напечатанные на машинке? На титульных листах?

Ей удалось прочитать «Шаффер amp; Сыновья», но Уэйн отнял у нее бумагу.

– Черт возьми. Никогда не видел женщины любопытнее!

Он уходил от нее с бумагами в руках, а она упрямо преследовала его.

– Ты делал то же самое, когда впервые пришел ко мне домой. Ну покажи. Хочу посмотреть, что там написано…

Уэйн отстранил ее, поспешно уложил папку и бумаги в ящик и, заперев его, опустил ключ в карман брюк.

– Ничего не поделаешь. Мы, торговые партнеры, ведем очень важные дела, которые весьма интересуют англичан… – Он обнял ее. – Особенно англичанок. Теперь, когда приехали нигерийцы с нефтью и ураном, представляю, как забегали в твоем посольстве. Умираете от зависти. Спорю, что в твоем офисе теперь полно разных типов, примчавшихся из Лондона с бомбочкой и чемоданами денег, чтобы перекупить наших нигерийцев. Разве не так?

Мерилен, у которой не выходил из головы разговор с Контатти, на минуту испугалась: вдруг Уэйн что-то заподозрил, и слишком громко рассмеялась в ответ:

– Ну что ты! Наш посол уехал на каникулы, и все спокойно спят.

Уэйн усмехнулся и расслабил галстук.

– А я сегодня просто сам не свой, устал невероятно. – Он снял пиджак. – У меня был сумасшедший день. Адские совещания. Цифры, счета, кока-кола. Мне нужно принять душ.

Она тем временем прилегла на диван.

– Конечно прими, дорогой. Только не надо чистить зубы. Это всегда так удручает.

Уэйн прошел в спальню и оттуда в ванную. Прежде чем закрыть дверь, послал ей поцелуй.

Мерилен громко крикнула, чтобы он непременно услышал:

– Ненавижу трезвых, пунктуальных и занудных чистюль.

В ответ прозвучал голос Уэйна:

– Минни, приготовь мне, пожалуйста, скотч. А себе – ни-ни, ты и так уже пьяна…

– Хорошо, дорогой.

Она встала, рассеянно оглядела комнату, включила музыку и, налив виски, отпила глоток. Улыбнулась какой-то своей мысли, приготовила скотч для Питера и решила отнести ему в ванную.

Стоя под душем, он высунулся, чтобы глотнуть скотча.

– Минни, ты сама любовь.

– Да, дорогой.

– Спасибо, дорогая.

– Пожалуйста, дорогой.

Между тем, пошарив в карманах брюк Питера, оставленных на стуле, она извлекла ключ от ящика.

– А мне дашь глотнуть, дорогой?

– Конечно, Минни. – Он дал ей отпить из своего бокала, она подтолкнула его обратно под душ и ушла.

В гостиной она открыла ящик, взяла папку и документы, но читать их не стала.

Уэйн между тем заметил, что брюки лежат как-то иначе. Удивившись, он заподозрил неладное, пошарил в карманах и понял – ключ исчез. Встревожившись, он выскочил из душа как раз в тот момент, когда Мерилен входила в ванную с папкой в руках.

– Как она открывается, дорогой?

Раздосадованный, Уэйн бросился к ней, намереваясь забрать документы. Она побежала от него, он нагнал ее в спальне, голый и мокрый.

– Дай сюда, оставь!

Она задержалась по другую сторону кровати, пытаясь открыть папку.

– Хочу знать о тебе все. По-твоему, это несправедливо?

Уэйн бросился на кровать, чтобы отрезать ей путь к отступлению.

– Хватит!

Но она снова увернулась и стала разбрасывать бумаги лист за листом, и Уэйн принялся ловить их.

– Да ты пьяна, совершенно пьяна!

Наконец ему удалось отнять у нее папку, он обнял Мерилен, и они упали на кровать. Она возражала:

– Прошу тебя, дай прочитать…

– Кончай эту глупую игру. А то я тебе сейчас покажу!

Он приподнял ее, перевернул на живот и принялся шлепать по ягодицам.

– Седьмая заповедь: не желай добра чужого… Она не оказала никакого сопротивления и спокойно заметила:

– Это восьмая заповедь, дорогой.

– Нет, седьмая.

– Ошибаешься, дорогой. Седьмая – это о чужой жене.

– Короче, перестанешь наконец спорить?

– А ты, вместо того чтобы шлепать, отважишься наконец поцеловать меня?

Они рассмеялись. Он помог ей повернуться и поцеловал в кончик носа.

– Так это седьмая или восьмая?

– Не помню.

– Ох, Минни, теперь ведь не успокоюсь, пока не посмотрю в энциклопедии.

Она высвободилась из его объятий.

– Знаешь, завтра вечером я пригласила нескольких подруг поужинать у меня дома.

– И что?

– Жаннет тоже будет.

– Жаннет? Ты серьезно?

– Самая красивая женщина на свете. По-твоему. А ты – единственный приглашенный мужчина.

Уэйн недовольно поморщился:

– Ах нет, завтра вечером не смогу.

– Ну давай тогда в понедельник вечером.

– Ничего не поделаешь. Я занят весь понедельник. И вторник тоже.

– Но не вечером же.

– И вечером. И ночью. Но уже со среды, обещаю, буду целиком принадлежать тебе. И Жаннет.

– Но что ты должен делать ночью? Женщины спят…

– Ах, мне как раз будет совсем не до сна.

– Офисы закрыты…

– Мне придется всю ночь торчать на улице, в холоде…

– И в темноте…

– Да, именно в темноте. Ну вот, теперь я все тебе рассказал. Наш торговый агент устраивает странные встречи, и мне приходится сопровождать его.

Он погасил верхний свет, оставив только лампу на прикроватной тумбочке. Полумрак успокаивал.

Она начала раздеваться и делала это нарочито медленно. Уэйн сгорал от желания.

– Ну давай же быстрее.

Торопливыми, резкими движениями он снял с нее трусики. Она не мешала ему, потом позволила обнять себя. Бесстрастно. Он погасил ночник.

Прильнув к ней всем телом, Питер прошептал что-то дурашливое.

– Неинтересно, – произнесла вдруг она ледяным тоном.

– Что?

– Все.

Уэйн включил свет. Взгляд Мерилен был устремлен в потолок. Уэйн в растерянности так и остался лежать на ней.

– Что ты хочешь сказать?

– Неинтересно, вот и все.

Уэйн покачал головой. Он был обижен, хотя и старался не показать этого:

– Но ты же сама все время мешаешь. Останавливаешь меня. Любовью занимаются вдвоем, тебе разве неизвестно это?

– Ты находишь, что я недостаточно женственна?

– Я нахожу женственными тех женщин, которые находят мужественным меня. Только таких.

– Слишком удобно, Питер.

Взглянув на Мерилен, Уэйн не понял выражения ее лица. В отношениях с ней ему нередко случалось сталкиваться с некоторыми сексуальными проблемами. Правда, потом почти все благополучно разрешалось. Главное, он это понял, сохранять спокойствие, не спешить, не поддаваться на провокации, не отвечать на колкости.

Он встал и надел халат.

– Выпей еще виски. Так будет лучше, – сказал он, направляясь в ванную, взял свой скоч, разбавленный водой из душа, и выпил сразу все.

Потом, вернувшись в спальню, принялся спокойно собирать с пола бумаги, даже стараясь как-то привести их в порядок.

Мерилен укрылась простыней и, закурив сигарету, принялась рассматривать ее. Теперь, после разговора с Контатти, ей казалось, будто она впервые видит Уэйна.

– Обиделся?

Он улыбнулся ей и предпочел промолчать. Отыскав папку, он ушел в гостиную и снова запер документы в стол, а потом опустился в кресло и, закурив сигарету, взял какую-то книгу. Он собрался таким образом переждать некоторое время. Обычно ночи с Мерилен бывали очень длинными и непредсказуемыми.

А она осмотрела спальню и решила, что нужно что-то сделать, что-то придумать, чтобы разрядить обстановку. Открыла шкаф и, осмотрев костюмы Уэйна, выбрала один из них.

– Еще обижен? – попыталась она нарушить молчание.

Уэйн ответил из гостиной:

– Нет, дорогая. Все нормально. Читаю.

Она улыбнулась и надела пиджак и брюки Уэйна. Слишком просторные для нее, они придавали ей ребячливый вид. Потом она собрала волосы на затылке в узел и нацепила одну из шляп Уэйна. Посмотрев на себя в зеркало, вспомнила, что заметила на полке в шкафу что-то странное. Присмотрелась получше и обнаружила пистолет в кобуре.

Поколебавшись немного, она сунула его под мышку, как настоящий киллер. Снова оглядела себя в зеркале и отправилась в гостиную.

Уэйн, казалось, был погружен в чтение и не обратил на нее внимания.

– Почему ты находишь меня недостаточно женственной?

– Раз на раз не приходится, зависит, наверное, от дней недели, вернее, от вечеров.

– Я решила укоротить волосы.

– Хорошая мысль.

– И изменить жизнь.

– Правильно.

– И буду ходить теперь вот так.

Тут Уэйн наконец взглянул на нее и немало удивился, даже рассмеялся.

– Что ты еще придумала? – спросил он, собираясь встать, но остался на месте, потому что Мерилен, отступив на шаг, направила на него пистолет.

– У тебя пистолет. Зачем? – поинтересовалась она.

– Не шути! Он заряжен!

Он хотел отобрать его, но она не отдала.

– Объясни мне, почему ты вооружен.

– Потому что я шпион, – ответил он, собираясь броситься на нее.

– На кого ты работаешь? – спросила она.

– На Мао.

– Он умер.

– Сегодня ночью умрет еще кое-кто, здесь и сейчас, если не отдашь мне пистолет.

– Держи. – И она протянула ему оружие. – Тем более что я больше не ревную. Меня уже не волнуют твои измены. Оставляю тебя твоим многочисленным невестам. Я же предпочитаю изменить пол.

Уэйн осторожно положил пистолет на стол. Мерилен тем временем взяла свою сумочку и решительно направилась к лифту. Он преградил ей дорогу:

– Давай подведем итог. Окончательно. – Он неожиданно взял ее за руку и повел в спальню. – Я сам тебе покажу…

– Я поняла, кто ты такой…

– И кто же?

– Сейчас я тебе нравлюсь, потому что одета как мужчина. Ты скрытый гомосексуалист.

– Да ну?

– Почитай наконец Фрейда, невежда.

– Немедленно.

Он толкнул ее на кровать.

Мерилен погасила свет.

Воскресенье, 12 ноября

В девять часов утра, к тому же в выходной день движение на Корсо Витторио уже было оживленным. Ясное небо и свежий, почти весенний воздух приглашали римлян на загородную прогулку.

Светофор переключился на красный, и Мерилен, слегка притормозив, остановила машину. Неожиданный толчок сзади заставил ее вздрогнуть. Кто-то стукнул «ланчу».

Рассердившись, она вышла из машины и готова была возмутиться, но тут же увидела, что в стукнувшем ее «фиате» за рулем сидит Контатти.

– Прошу прощения, – сказал он и вежливо приветствовал ее, подняв руку. Он тоже вышел из машины и наклонился, чтобы взглянуть на небольшое повреждение.

Тем временем светофор переключился на зеленый и машины, стоявшие сзади, начали сигналить. Неохотно расставшись со своим спокойствием, к ним подошел офицер дорожной полиции.

– Пожалуйста, вы же блокируете движение… – Он осмотрел бампер машины Мерилен. – Пустяки. Хотите, оформлю протокол… А пока освободите проезжую часть, иначе мы тут с ума сойдем.

– Если синьор признает нанесенный ущерб… – сказала Мерилен.

– Конечно, – тотчас ответил Контатти. – Следую за вами, мисс.

Они сели в свои машины, сопровождаемые гулом клаксонов, переехали перекресток, остановились и снова вышли. Обменялись документами и притворились, будто обсуждают сумму ущерба.

– Молодец, ведете себя как настоящий опытный секретный агент. Вы провели приятный вечер, мисс Ванниш?

– Я непременно должна отвечать?

– Понял. Мне очень жаль. Как эгоист, я предпочел бы, чтобы мистер Уэйн провел очень неприятный вечер.

– Даже ценой отказа от небольшой, но интересной информации?

– Естественно. – Он вздохнул. – Но эгоизм ведет в тупик. Иногда необходимо жертвовать… личным.

– Особенно если это личное – мое.

Контатти расхохотался.

– Мерилен… Кстати, могу я называть вас Мерилен?

Она кивнула.

С деланым волнением и патетикой Контатти предложил:

– Почему бы нам не бросить все и не уехать вместе… в Монте-Карло?

– В самом деле почему бы и нет? Немедленно собираю чемодан, – подыграла Мерилен.

– Прекрасно! – И он тут же продолжил с притворной печалью: – Но что скажет в таком случае Уэйн? И разве мы способны доставить ему такое большое огорчение?

Игра понравилась ей, и она ответила с преувеличенным сожалением:

– Верно. Особенно в эти дни, ведь они будут у него такими трудными. Представляете, он будет очень занят вплоть до среды.

Контатти внимательно посмотрел на нее:

– До среды? Включая или исключая?

– Исключая.

– Значит, обмен произойдет во вторник. Послезавтра.

– Ночью.

Контатти размышлял, наблюдая за офицером дорожной полиции, который не спеша приближался к ним.

Она протянула ему страницу из блокнота:

– Держите.

– Что это? Чистый лист?

– Я вырвала его из блокнота Уэйна.

Контатти спрятал бумагу в карман.

– Вы считаете, тут должны остаться следы написанного на предыдущем листе? Идея не оригинальная, но интересная. Вы действительно талантливы. Поздравляю. – Он обратился к офицеру, строго смотревшему на него: – Признаю свою ошибку, не беспокойтесь.

Офицера, похоже, это не очень убедило.

– Все так говорят, а потом… Составить протокол, синьорина?

– Нет, спасибо. Не нужно.

– Простите, знаете, опыт все же подсказывает…

Он отдал честь Мерилен и удалился.

Она посмотрела на Контатти:

– Я тоже могу удалиться? Больше ничего не хотите знать?

– Прекрасно понимаю, что самое интересное еще впереди. Жду, когда решитесь.

– Хорошо. Ночью во вторник…

– Ночью…

Она кивнула:

– Уэйну не придется спать в эту ночь. И он будет мерзнуть, к тому же в темноте…

– Мерзнуть… В темноте…

Он раздумывал и, казалось, был озабочен. Потом, словно приняв неожиданное решение, предложил:

– Мерилен, поехали со мной. – И открыл дверцу своей машины, приглашая ее сесть.

– Куда? В Монте-Карло?

Контатти сел за руль, она рядом.

– Нет пока. Сначала хочу познакомить вас с одним моим другом.

– Кто это?

Контатти включил двигатель.

– Увидите. Веселый тип, очень симпатичный. Охотник.

Машина проехала мимо офицера дорожной полиции. Контатти выглянул из окна и помахал ему. Недовольный, тот ответил кивком, а сам подумал о мерзких бабниках, которые теперь таким вот образом знакомятся с женщинами, стукая их машину. А может, эта темноволосая дамочка была всего лишь проституткой? Надо же, как промышляют некоторые иностранки в Риме.

«Фиат» остановился у виллы восемнадцатого века, где размещался Клуб охотников, в местечке Ольджата, в нескольких километрах от города.

Контатти обошел машину, любезно открыл Мерилен дверцу, и они направились ко входу. Тут их ждал Шабе.

Тощая фигура старика, его бесстрастное лицо поразили Мерилен, со смутным опасением она стала припоминать, где же видела его. Ну конечно, накануне в ресторане.

– Это мой друг, – объяснил Контатти, пока они шли к дому. – Прекрасно говорит, как и я, на четырех или пяти языках. Но прежде всего он охотник. На львов, тигров, змей… в человеческом обличье. Не пугайтесь его лица. Он стар, у него слабое зрение, дрожат руки.

Когда подошли к Шабе, Контатти, как положено, представил их друг другу:

– Мистер Шабе. Мисс Ванниш.

Шабе вежливо, но сухо поклонился Мерилен, пропуская вперед. Они вошли в один из самых закрытых клубов Рима.

В просторном зале было немного людей и довольно тихо, потому что разговаривали тут вполголоса. Вновь пришедшие расположились за угловым столом и сделали заказ. Вскоре официант принес два виски для Мерилен и Контатти и кофе для Шабе.

Контатти снова принялся расспрашивать Мерилен:

– Так что же точно сказал Уэйн? Вы хорошо помните его слова?

– Он сказал: «У меня будет бессонная ночь. Придется померзнуть, к тому же в темноте». Примерно так он сказал.

Контатти уверенно кивнул, словно пришел к какому-то определенному заключению.

– Нет никакого сомнения, обмен произойдет в аэропорту. Шабе, ты уверен, что числа, записанные на листке из блокнота, означают время?

– Это расписание ночных рейсов во вторник, до двух часов ночи. – Старик возвратил листок бумаги Контатти, который, прежде чем положить в карман, еще раз посмотрел его на просвет.

– Аэропорт – логичный выбор, – заговорил Шабе глухим голосом. – Меньше риска. Прибудут на самолетах и сразу же улетят. Они делали это уже сто раз.

– Наши московские друзья – консерваторы, не любят новшеств, – заметил Контатти и взглянул на Шабе. – Меня беспокоит… темнота. Боюсь, что придется пересмотреть наш план.

Лицо старика оставалось невозмутимым.

Контатти обратился к Мерилен:

– Видите, вы подтвердили нам то, что мы лишь предполагали. Обмен в аэропорту, очевидно, в секторе, который легко контролируется и хорошо защищен, на открытом месте, поздно ночью, когда движение сведено до минимума. Пока что все понятно. Уэйн сказал: «Придется померзнуть, проведу бессонную ночь». Это все понятно. Но что значит – в темноте?

– Ну ночью же темно, – заметила она.

Контатти покачал головой, обдумывая ситуацию:

– Обмен в темноте.

– Движение в темноте, инфракрасные очки… – произнес Шабе.

– Сможешь стрелять в инфракрасных очках?

Шабе кивнул. Тем не менее Контатти жестом выразил неодобрение и добавил:

– Они не годятся. На расстоянии показывают только силуэт, но не детали. Тут нужен превосходный стрелок, и, самое главное, он должен стрелять с близкого расстояния. Понимаешь? Но для тебя же нет ничего невозможного. – Он отпил виски. – Сколько лет тебе, Шабе?

Старик не ответил. Контатти улыбнулся, глядя на Мерилен:

– А вы сколько ему дадите?

– Не люблю угадывать чей-то возраст.

– Ему семьдесят, восемьдесят или немного больше. – Он обратился к Шабе: – Тебе уже пора на пенсию. Время идет, стареешь, как-никак. Бессонница, утром встаешь с больной головой, мрачный, злой…

Она чувствовала себя очень неловко, глядя на бесстрастное лицо старика, поражавшее мертвенной бледностью. Нет, Контатти не шутил: он говорил жестокие, неприятные слова, причем вполне серьезно. Что за отношения были между этими людьми?

Свои колкости Контатти завершил презрительной улыбкой.

– Иди-ка ты лучше домой, старик. Отправляйся на кладбище, там твое место.

Шабе поднялся. Его морщинистое лицо исказилось в неприятной гримасе.

– После вас.

Мерилен содрогнулась.

Шабе удалился твердым, уверенным шагом.

Взволнованная, она посмотрела ему вслед и спросила Контатти:

– Почему вы так обошлись с ним?

– Я шутил.

– Но это была злая шутка. Зачем вы привезли меня сюда?

– Чтобы показать, насколько доверяю вам.

– Вы никому не доверяете.

– Доверие и подозрение ходят рука об руку, вы же знаете. Давайте пройдемся немного. Тут чудесный парк.

Открыв стеклянную дверь, Контатти пропустил Мерилен вперед. По желтоватой траве они направились к площадке, откуда время от времени доносились выстрелы.

– Странно, – заметила она. – Вы так спокойно разговаривали об убийстве какого-то человека, и я…

– Форста? Так он знает, что его очень даже могут убить.

– Но я не хочу принимать участие… Вы понимаете меня? Еще вчера все это просто не существовало для меня. Я жила спокойной, нормальной жизнью…

– Но и это тоже… нормально. Это может случиться с каждым. В газетах, на телевидении насильственная смерть уже давно стала обыденным делом.

Они подошли к площадке, где стреляли по тарелкам, и Контатти стал наблюдать за стрелками.

Размышляя о происходящем, она снова заговорила:

– Я по-другому представляла себе подобные вещи. Я думала… – Она внимательно посмотрела на Контатти. – Думала, что вы, убийцы… делаете это по заданию, естественно, но что вы все же более таинственные, не такие открытые. А вы знакомитесь с женщиной вроде меня, иностранкой, и сообщаете ей все вот так спокойно…

При ярком солнце голубые глаза Контатти, казалось, сделались совершенно бесцветными. Он посмотрел на нее с обезоруживающей улыбкой:

– У вас богатое воображение. Нет, мы по сути своей самые обыкновенные, простые люди. Почему нет? Искренние. Например, чем я рискую, когда имею дело с вами? В самом деле, Мерилен, разве вы предадите меня? Думаю, что чем больше вы знаете, тем меньше захотите говорить.

– Вообще-то это действительно так. Теперь я уже не могу отступить, верно?

– Нет, не можете. И в сущности, не хотите…

– Именно поэтому вы познакомили меня с Шабе?

– Да.

– Кто такой этот Шабе?

– А вы разве не видели его? Смерть… сама смерть. – Он снова принялся рассматривать стрелков.

– Поразительно!

Он указал на одного из стрелявших. Каждая тарелка разлеталась у него на куски. Контатти вздохнул:

– Тут нужен был бы вот такой человек, как этот.

Мерилен посмотрела на стрелка и с удивлением узнала его. Высокий блондин, лет пятидесяти. Благородное лицо, светлые глаза, северный тип, моложавый. Это был граф Юрек Рудинский, один из членов престижного Клуба охотников.

– Я знаю его, – сказала она.

– Да? И как же его зовут? – поинтересовался Контатти.

– Вот это мне неизвестно. Несколько раз видела его у нас в посольстве. Не знаю, чем он занимается. Он поляк.

– Поляк?

– Эмигрант, думаю, из знатных. Коммунисты отняли у него все.

Контатти смотрел как зачарованный на человека, продолжавшего стрелять с необыкновенной точностью.

– Великолепно! – заметил он. – Знать бы еще, продается ли он… И за какие деньги…

Странное замечание Контатти смутило Мерилен, с тревогой смотревшую на поляка.

– Что вы имеете в виду?

Контатти, о чем-то задумавшись, не отвечал. Потом взял ее под руку, и они двинулись дальше.

– Ничего. Простое любопытство.

Еще одна тарелка взлетела в воздух. Пуля настигла ее и расколола на части. Поляк спокойно опустил ружье и приготовился к следующему выстрелу.

«Мерседес» Шабе свернул с виа Аппиа антика на проселочную дорогу и метров через сто въехал в ворота на площадку, покрытую галькой и масляными пятнами и уставленную битыми автомобилями. Здесь он остановился у навеса, где за деревянным столом сидели трое мужчин в спецодежде и играли в карты.

Один из них, молодой, бородатый великан, недовольно посмотрел в сторону Шабе, выходившего из машины.

– Воскресенье. Закрыто.

Словно не слыша его, Шабе указал на капот «мерседеса»:

– Двигатель. Не работает.

– У нас тут не ремонтная мастерская.

– Вот именно, – ответил Шабе. – Мне нужен двигатель… новый.

Бородатый великан поднялся и враждебно, с неприязнью посмотрел на него.

– Ладно. Если будет. – Он указал на целый ряд автомобильных кузовов, грудой сваленных за оградой. – Видите? Ни одного «мерседеса» нет. Звоните время от времени.

Шабе подошел к нему.

– У меня нет времени. Двигатель мне нужен сейчас, – сказал он резко и негромко.

Бородач покачал головой:

– Ничего не поделаешь. Придется подождать, пока кто-нибудь не попадет в аварию и не привезет сюда свою машину. Но «мерседесы» тут бывают очень редко. – Он повернулся и сделал знак одному из приятелей. – Джиджи, пойди закрой ворота.

Джиджи, подросток со злым лицом, нехотя направился к воротам, но Шабе преградил ему дорогу.

– Я сказал, что мне нужно немедленно.

Бородач посмотрел на Шабе с неожиданным интересом:

– Кто тебя послал?

– Никто.

Недолго думая, бородач обратился к Джиджи:

– Вышвырни его отсюда. – И крикнул Шабе: – Слышал, дед? Я не продаю моторы. Катись отсюда!

Джиджи и другой парень, его приятель, не спеша приблизились сзади к Шабе, который, оставаясь на месте, пристально смотрел на бородача мрачным, ледяным взглядом.

– Отправь этих двух засранцев искать мотор. Сейчас же!

– Да? И где же они его найдут, по-твоему?

– На дороге. Или на парковке. Прекрасно знаешь где.

– Это недешево, дед. – И он насмешливо посмотрел на Шабе. – Хочешь заработать на страховке или карабинер в отставке? Ошибся адресом.

Он еще раз жестом велел приятелям выбросить его вон и, не оборачиваясь, вернулся под навес.

Джиджи с самодовольным видом тяжело опустил руку на плечо Шабе:

– Так, значит, дед, я засранец?

Его приятель тем временем обходил старика сбоку, готовый наброситься. И вдруг оба замерли: в руке Шабе появился пистолет. Не глядя на парней, опустив голову, Шабе взвел курок «Смит-вессона» тридцать восьмого калибра.

Щелчок заставил бородача обернуться, и тот оцепенел.

Трое мужчин переглянулись. Заговорил бородач:

– Это тебе недешево обойдется.

– Я оплачу и сверхурочную работу в выходной день.

Бородач сделал знак Джиджи:

– Отправляйся.

Еще не совсем придя в себя, парни тотчас влезли в старенькую «альфу» и умчались.

Шабе опустил пистолет в карман и подошел к своей машине. Он пристально смотрел на бородача, но видел не его, а другого бородача, того, который был в его далеком, но незабываемом прошлом.

Вот он стоит в грязной тюремной робе в каком-то мрачном помещении перед пыльным письменным столом, на нем старый телефонный аппарат, огромная пишущая машинка, папки, бумаги.

За столом сидит человек, чьи сапоги он хорошо запомнил. Это бородач. Он в серой форме с красными лычками. Он берет машинописные страницы и протягивает ему, Шабе.

– Твое признание.

Он хочет взять листы, но ему не дают.

– Незачем читать. Надо только подписать. И тогда все будет кончено.

Из полумрака за его спиной появляется палач.

– Сможешь спать. Сможешь есть…

Он молча смотрит на них.

– Пройдет нормальный суд. Останешься жив, – говорит бородач. Он поднимается, обходит стол, кладет перед ним бумаги и ручку. – Таково условие. Оно устраивает и тебя, и нас.

Он берет ручку.

– Меня – да, – говорит он, спокойно глядя на них, и качает головой. – А вот вас обоих… не думаю. – Он наклоняется, собираясь подписать, и добавляет: – Всю оставшуюся жизнь я буду думать только о вас… о ваших женах и детях. – Держа ручку на весу, вопросительно смотрит на мужчин. – По-прежнему хотите, чтобы я подписал?

В холодном спокойствии, твердом голосе и бесстрастном выражении его лица мучители ощущают что-то неестественное, нечеловеческое. Им кажется, будто они поменялись ролями: это он, жертва, пугает своих преследователей.

– Закончим, начальник, – сердито говорит палач.

Бородач смотрит на него:

– Ты сбился с пути. Мы тут ни при чем. Мы только выполняем наш долг.

Он замечает, как беспокойно переглянулись мужчины, и подписывает страницу за страницей. Закончив, кладет ручку и зло ухмыляется:

– Я запомнил вас двоих. Этого достаточно.

Граф Юрек Рудинский приехал на «универсале» на небольшую старую площадь и остановился возле своего дома.

Соня, светловолосая девятилетняя девочка, выбежала из подъезда и с радостью бросилась навстречу отцу, выходившему из машины. Он подхватил ее на руки, высоко поднял и расцеловал в щеки.

Опустив девочку, он взял с сиденья зачехленное ружье, но Соня тут же отняла его и, прижав к груди, чтобы удержать, прошла впереди отца в дом.

В гостиной на специальной подставке-пирамиде лежали еще четыре великолепных ружья. Это были единственные ценные вещи в очень скромной, но со вкусом обставленной комнате. Юрек взял из рук дочери ружье для стрельбы по тарелкам и поместил рядом с другими. Он ласково погладил девочку по голове и прошел вместе с ней в соседнюю комнату, где лежал в постели его сын Станислав, бледный, болезненного вида мальчик лет двенадцати.

Юрек обратился к нему по-французски и на «вы»:

– Как вы себя чувствуете, Станислав?

– Намного лучше, папа, – ответил мальчик тоже по-французски.

– Мама сказала, что у него еще держится температура, – заметила Соня. Девочка родилась в Риме и свободно говорила по-итальянски.

– А доктор был? – спросил Юрек сына.

– Да. Мне уже можно вставать. Завтра я хотел бы…

– Лучше было бы еще полежать.

– Как хотите, папа, – ответил Станислав, стараясь скрыть огорчение.

Юрек прошел вместе с Соней в столовую, где Ева, старшая дочь, шестнадцатилетняя, очень красивая девушка с волосами цвета платины и с чудной белой кожей, накрывала на стол. При появлении отца она приветливо улыбнулась.

– Ужин готов. Я сама приготовила, – произнесла она по-французски.

– Молодец. – Он сделал одобрительный жест и пошел навстречу жене Магдалене, которая в этот момент появилась из кухни с подносом в руках.

Полька, как и муж, лет сорока, она была хорошо сложена, нежное печальное лицо ее с тонкими чертами, без макияжа, обрамляли каштановые волосы, в которых проглядывала седина.

Юрек поцеловал жену в щеку и сел во главе стола, а Магдалена налила в тарелку бульон и сказала по-французски:

– Для Станислава.

Ева понесла тарелку брату. Магдалена разлила остальным и тоже села за стол. Когда девочка вернулась, все посмотрели на Юрека, он сделал легкий знак и принялся за еду, и только тогда последовали его примеру остальные.

Юрек заметил, что Магдалена посмотрела на часы.

– Не беспокойтесь, не опоздаете.

Она кивнула в ответ, а Юрек продолжал, обращаясь к жене, но не глядя на нее:

– У Станислава небольшая простуда. Что касается домашних дел, то Ева может прекрасно заменить вас. Не так ли, Ева?

– Конечно, папа. Я уже делала это дважды, и вы никогда не жаловались.

– Я тоже хочу уехать, – сказала Соня.

Юрек приласкал девочку:

– Поедешь. Тоже в Венецию. Но на каникулах. Ты забыла, что тебе надо в школу?

– И ты поедешь со мной?

– Обещаю, Соня.

– А мне так хотелось бы увидеть Варшаву, – призналась Ева, порозовев от волнения. – Как вы думаете, папа, когда это будет возможно?

Юрек помрачнел. Магдалена ответила за него:

– Когда изменится положение вещей. Когда в Польше будет другое правительство. Или же если твой отец изменит своим принципам… Тогда, может быть, увидишь Варшаву, Ева, но он… – Она покачала головой, не в силах продолжать.

Юрек промолчал, о чем-то задумавшись.

Желтый «мерседес», новенький и блестящий, проехал за ограду, где стояли битые автомобили. Джиджи, выглянув из машины, жестом дал знать, что все в порядке, и припарковал угнанную машину под навесом, потом вышел и обратился к Шабе:

– Двенадцать тысяч километров. Только что обкатана – лучше новой! Черт возьми, это же здорово. Посмотри на счетчик.

Шабе, одобрительно кивнув, рассеянно взглянул на машину, но ничего не ответил.

Бородатый великан, возившийся у большой сковороды, убавил газ и выглянул из-под навеса.

– Где нашли?

– На Римском Форуме. Голландские туристы, – со смехом ответил Джиджи.

– Давайте, ребята, провернем все это быстренько. – Бородач обратился к Шабе: – Переставим двигатель прямо в твою машину.

Он принялся проверять цепи и крюки подъемного крана, а Джиджи и другой парень открыли капот украденной машины.

– Миллион в чистом виде, – сказал бородач, явно довольный, но остановился, видя, что Шабе медленно качает головой. – В чем дело? Не устраивает?

– Слишком дорого для меня.

– Сукин сын! – взревел бородач. – Неужели ты думаешь, кто-нибудь согласится за меньшие деньги?

– Отправь машину обратно, туда, где была. Мой двигатель работает превосходно.

Почернев от злости, бородач с трудом сдерживал себя.

– У тебя оружие. И что же тебе от меня надо, хотелось бы знать?

Старик загадочно посмотрел на него и произнес:

– Посмотреть, чего, ты стоишь.

Джиджи, стоявший за спиной Шабе, поднял с земли стальную полуось. Другой парень вооружился гаечным ключом.

Бородач мрачно бросил парням:

– Вы слышали? Старик хочет надуть нас!

Желая отвлечь внимание Шабе, он зажег горелку на газовой плите и принялся регулировать пламя, то прибавляя, то уменьшая его.

Джиджи неслышно подошел сзади к Шабе и уже занес стальную палку, намереваясь ударить его, как вдруг старик с поразительной быстротой ухватил ее конец и, прежде чем парень успел размахнуться, так рванул ее на себя, что тот с размаху полетел на груду металлолома.

При этом Шабе успел заметить и парня с гаечным ключом. Его он остановил, уперев ему в лоб дуло пистолета, внезапно появившегося в руках.

– Ну и что дальше? – глухо проговорил бородач.

Парень в испуге отступил, а Джиджи тем временем поднимался, в растерянности держась за окровавленное лицо.

Бородач застыл возле плиты, потрясенный необыкновенной реакцией Шабе.

– Хватит. Я устал, – сказал старик и зло посмотрел на помощников бородача. – Убирайтесь отсюда. Живо!

Немного поколебавшись, парни исчезли.

Шабе подождал, пока те вышли за ограду, и обратился к бородачу:

– Я думал, ты круче. – Он повернулся и не оборачиваясь направился к своей машине.

– Пятьсот тысяч! – крикнул бородач, пытаясь договориться.

Шабе посмотрел на украденный «мерседес» и покачал головой:

– Это же на дурака. Можно заработать куда больше.

В глазах бородача мелькнуло любопытство.

– Это как же?

Шабе медленно вернулся, внимательно глядя на бородача, прошел под навес к газовой плите.

– Можно? – Он указал на сковороду, стоявшую на огне, и, не ожидая ответа, поднял крышку и понюхал. Видимо, понравилось. Он положил пистолет на стол, достал толстую пачку итальянских и иностранных банкнот, показал их бородачу и сунул обратно в карман.

– Думаю, сможем договориться. Не о двигателе. Ясно?

Повернулся к сковороде, подцепил вилкой кусок мяса и положил в рот. Медленно прожевал.

Совсем растерявшись, бородач погасил огонь и сел рядом с Шабе.

– Как тебя зовут, старик?

– А тебя?

– Меня…

– Неважно. Я сам дам тебе имя. – Он подвинул ему сковородку и вилку. – Буду звать тебя… Номер Два. Согласен?

– Номер Два? – переспросил тот.

Шабе кивнул. Бородач взял со сковородки кусок мяса.

Вокзал «Термини» был, как всегда, ярко освещен. В вестибюле толпились любители воскресных загородных прогулок, многие спешили на перроны, голос из динамиков объявлял многочисленные прибывающие и отъезжающие поезда.

Провожая жену на поезд в Венецию, Юрек нес чемодан. Они молча шли вдоль вагонов. Оба чувствовали какую-то неловкость, напряжение. Магдалена явно нервничала, с трудом сдерживала слезы и шла, не замечая ничего вокруг.

Наконец Юрек поставил чемодан на землю. Обнаружив через несколько шагов, что мужа нет рядом, Магдалена возвратилась к нему.

– Вы не произнесли ни одного слова с тех пор, как мы вышли из дома. В самом деле думаете, что так лучше? – спросил Юрек.

Магдалена закусила губу и, словно желая избавиться от какого-то гнета, все же решила заговорить.

– Вам пятьдесят лет, Юрек. – Она пристально посмотрела на мужа. – Нельзя больше так жить… Сколько можно рисковать, терпеть неопределенность…

– Почему это вас так волнует? У меня ведь есть всякие разрешения, лицензии, вы прекрасно знаете это.

– А вы прекрасно знаете, что полиция с вас глаз не спускает. Допустите хоть одну ошибку, даже самую незначительную, и вас тотчас обвинят в контрабанде. Что тогда будет с нами?

– Не беспокойтесь, Магдалена. У меня есть влиятельные друзья, мне нечего бояться.

Он взял чемодан и, жестом предложив жене следовать за ним, двинулся дальше.

– В сущности, я везучий человек, если учесть, что больше ничего не умею делать в жизни.

– Это не так, – сказала Магдалена, поравнявшись с ним. – Вы необыкновенный человек, но почему-то так опустились… Неужели это достойное вас занятие – развозить виски по посольствам? Бутлегер! Так между собой называют вас американцы.

– По крайней мере, необычное занятие, не правда ли?

– Чтобы выручить то немногое, благодаря чему мы как-то существуем, вы поставляете виски еще и итальянским клиентам, обманывающим таможню. И мы ведь остались почти что без средств, Юрек. Зачем вы доводите нас до этого?

– Мне вполне достаточно того, что есть.

– Потому что в молодости вы привыкли иметь все. Потому что теперь вас ничто больше не волнует, не интересует, ведь нет ничего, что можно было бы сравнить с прошлым. А я?

– Вы такая же, как я.

Магдалена в гневе сжала кулаки и заставила его остановиться.

– Нет, нет! Моя семья была уничтожена, от нее осталось только имя. И я очень хорошо знаю, что значит не иметь ничего. Я устала так жить, понимаете? И если не желаете думать обо мне, подумайте о ваших детях.

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Граф Рудинский, наш мир прекратил свое существование, его больше нет, поймите это наконец! И мы вынуждены теперь жить в другом мире, вот в этом, реальном.

– Этот мир, как вы говорите, реальный, мне не нравится, он не мой. Он вульгарный, шумный, бессмысленный. Я не стану за него сражаться. Я хочу, чтобы мой меч, а он у меня один, оставался чистым.

– Да, чистым… И все время держите его в ножнах, так что толку от него? – Голос ее задрожал. – Лишь бы не испачкать его и не испачкаться самому, вы пускаете все прахом и губите нас вместе с собой.

– Но разве есть какой-нибудь другой мир, где я мог бы сохранить стиль, идею жизни, немного от того величия, какое я унаследовал?

Магдалена взглянула на него и решительно заявила:

– Я больше не могу, Юрек. Я покидаю вас.

Он никак не реагировал на ее слова. Лицо его было непроницаемо. Они медленно шли вдоль вагонов.

– Вы, женщины, всегда хотите, чтобы у ваших мужчин было прочное, надежное положение, – заметил он с легкой иронией. – Но помимо этого вы еще требуете, чтобы оно постоянно улучшалось. Такая игра мне не нравится.

– Это вы, Юрек, играете со мной, вы сохраняете нелепые формальные отношения, лишь бы только отличаться от других. А по сути вы не что иное, как кусок воска. – Она презрительно рассмеялась. – Живем вместе столько лет и говорим друг другу «вы» даже в постели! И к детям обращаетесь на «вы», потому что того требует старинный этикет. Вы принуждаете их к сдержанности, учите скрывать свои чувства, поддерживаете холодность в отношениях… Кроме младшей, неизвестно почему. Может, потому что она так хороша, потому что вызывает у вас нежность, потому что…

Она не смогла договорить – заплакала и остановилась, закрыв лицо руками, стараясь скрыть рыдания.

– Ничего не поделаешь. Я так устроен. Чужая боль не трогает меня, потому что она всегда много меньше моей собственной, – сказал Юрек, нисколько не задетый ее словами. Он взял ее под руку, предлагая следовать дальше. – Впрочем, поступайте как хотите, Магдалена.

Они подошли к открытой двери вагона второго класса.

– Когда приедете к нашим кузенам, позвоните мне, если это доставит вам удовольствие.

Он помог ей подняться в вагон, поддержав под локоть. Магдалена обернулась. Она казалась спокойной.

– Пробуду в Венеции несколько дней. Надо все обдумать. У меня всегда есть возможность отправиться в Вену, там я могу жить у матери.

Юрек подал ей чемодан.

– Оставите мне детей?

– Это вы сами решите, – ответил Юрек. – Я могу жить, имея все. Могу жить и без ничего.

Он легким жестом попрощался и ушел, смешавшись с толпой.

Большая терраса аэропорта «Леонардо да Винчи» в римском пригороде Фьюмичино, казалось, была создана специально, чтобы любоваться классическим римским закатом: на западе, со стороны моря, во все небо раскинулся огромный красно-фиолетовый веер.

Уэйн и полковник Танкреди отделились от толпы, заполнявшей аэропорт, прошли в самый дальний угол террасы и принялись обозревать оттуда взлетно-посадочные полосы и окрестный пейзаж.

Они походили на обычных пассажиров, которым надо было как-то скоротать время. Уэйн был задумчив. Он перевел взгляд со здания аэропорта на главную взлетную полосу, куда как раз садился в этот момент самолет.

– Опасность может появиться сверху, дорогой полковник.

– Если допустить, что она действительно может появиться.

Уэйн указал на приземляющийся самолет:

– Отсюда, с террасы, хороший стрелок, если наберется смелости, может спокойно попасть в пилота этого лайнера.

– Держать террасу под контролем не проблема.

Полковник Танкреди был на этот раз в синем костюме и выглядел почти элегантным. К сожалению, все портили белый платочек и авторучка в кармане пиджака.

– Чем больше привлечем народу, тем больше возможности проникнуть сюда, – заметил Уэйн. – Вы отвечаете за своих людей?

– На сто процентов. Ручаюсь как за самого себя.

– А я не доверяю даже своим.

– Даже тем, кто будет сопровождать Форста на вашем самолете? – не без иронии поинтересовался Танкреди.

Уэйн усмехнулся:

– Не я же их выбирал. Моя ответственность начинается и заканчивается здесь. – Он прошел немного вперед, выбирая другую точку наблюдения. Танкреди следовал за ним. – Посмотрим. Значит, сначала приземлится американский самолет, потом русский. Остановятся вон там… – Уэйн указал на отдельную площадку в конце восточной полосы, далеко от здания аэропорта. – Это лучшее место.

– Так называемый «сектор обмена», точка «О», – заметил Танкреди.

– О'кей. С трех сторон никаких строений, там полная защита. Четвертую сторону, вот эту, блокируем фюзеляжем русского самолета, который встанет параллельно нашему. Разведчики выйдут на площадку между самолетами, так что с боков будут прикрыты. Сверху их невозможно увидеть. Даже с крыши. – Уэйн подумал немного и указал вниз. – Поставим охрану и здесь – автоматчиков через каждые десять метров. – Он взглянул на Танкреди. – И позаботьтесь об охране дороги, что идет вдоль ограждения. – Он повернулся к аэропорту и взлетным полосам. – Освещения не будет. Ночь безлунная. Аэропорт закрыт. Нет проблем?! – Однако на лице его читались неуверенность и тревога. Говоря все это, Уэйн не столько утверждал, сколько ставил вопрос.

Танкреди поспешил высказать несколько возражений:

– Ну если только кто-то, имея ружье с инфракрасным прицелом, не рискнет приблизиться, скажем, на расстояние в сто метров… – Он указал откуда. – Вот с этой стороны, перпендикулярно тому пути, который должны пройти разведчики.

– Верно. Но как этот «кто-то» может там оказаться?

– Может спрятаться в каком-нибудь укромном месте за несколько часов до начала операции. Спрятаться, словно крот.

– Но на прилете и посадке вы же будете проверять каждого человека. И каждую взлетную полосу метр за метром. И самое главное, неужели этот «крот» сможет внести свое ружье в аэропорт?

– Не сможет. Детектор сразу просигналит.

Уэйн задумчиво кивнул:

– Остается только предположить нападение какой-то команды. – Он указал на сетчатое ограждение справа. – Если они появятся оттуда, сколько им понадобится времени, чтобы пройти сюда через все летное поле, к тому же в полной темноте и тишине?

– Много времени, и эффект внезапности будет утрачен.

– А если появятся с противоположной стороны?

– Там наши. Там нужна была бы команда из ста человек с пушками и танками… – Танкреди скептически улыбнулся. – Фантастическая гипотеза, дорогой Уэйн, вам не кажется?

– А ракета?

– Откуда они могут знать координаты точки «О».

Уэйн снова принялся в задумчивости осматривать зону, выбранную для обмена разведчиками, и несколько раз одобрительно кивнул.

Понедельник, 13 ноября

Граф Юрек Рудинский вышел из дома, ведя за руку маленькую Соню, которая весело размахивала портфелем. Отец и дочь сели в «универсал» и уехали.

Небольшая площадь превратилась, как всегда в будние дни, в переполненную парковку. Среди машин стоял и «мерседес» Шабе. За рулем его сидел Номер Два, великан, которого теперь было не узнать, потому что у него не стало черной бороды.

Шабе, сидевший рядом, жестом велел ему включить двигатель. Серый «мерседес» тронулся с места и последовал за машиной Юрека.

Юрек проехал вдоль ограды парка, в глубине которого находилось здание английской школы для иностранцев, у ворот толпилось множество детей. Было время начала занятий. Как и Соню, многих учеников привозили сюда родители, другие приезжали на автобусе, остановка которого была в нескольких метрах от входа.

Юрек остановил машину и высадил Соню.

– Если успею, приеду за тобой. А нет, так вернись домой на автобусе. Договорились?

Соня закапризничала;

– Нет, нет, нет, нет! Я не хочу ехать на автобусе!

Она обошла машину и, подойдя к окну, в которое выглянул отец, потребовала еще один поцелуй, потом наконец побежала к воротам.

– Не поеду! В автобусе не поеду!

Юрек улыбнулся, убедился, что она вошла вместе с подругами во двор, и уехал.

И тут же появился «мерседес» Шабе. Он, однако, не последовал дальше за Юреком, а, миновав школу, остановился. Убедившись, что «универсал» исчез за поворотом, Шабе внимательно осмотрел вход в школу.

Соня еще играла во дворе с подругами, но вскоре учительница позвала их, и дети вошли в здание.

Старик сидел задумавшись, изучая ситуацию. На противоположной стороне улицы находилось несколько киосков, неподалеку – остановка автобуса, движение довольно оживленное, много прохожих.

Номер Два с тревогой посматривал на старика, ожидая приказа. Шабе взглянул на часы, дал знак, и «мерседес» медленно удалился.

Тем временем Юрек подъехал к служебному входу бельгийского посольства. Привратник выглянул из двери, а Юрек, выйдя из машины, открыл ее заднюю дверцу.

– Для советника Вандовена – три ящика, – объяснил он.

Привратник забрал из багажника ящики с бутылками трех различных марок водки. Пока он относил их в дом, из главного входа вышла сотрудница посольства и приветливо обратилась к поляку:

– Очень кстати, Юрек! Завтра у меня дома собираются друзья. Сможете привезти мне ящик текилы?

– Какие могут быть вопросы? – ответил он и пометил заказ в записной книжке.

«Ланча» была припаркована у английского посольства. Мерилен уже собиралась сесть, как вдруг обнаружила, что спущено колесо. Некоторое время она смотрела на него в полном замешательстве, а потом решительно направилась к привратнику и тут у входа увидела Юрека, которого привратник задержал, давая новый заказ. Тот помечал его в записной книжке.

Мерилен невольно с любопытством посмотрела на мужчину. Еще накануне она почему-то вспоминала этого родовитого поляка, который своим необыкновенным стрелковым мастерством привлек внимание Контатти.

Обменявшись с ним приветствием, Мерилен обратилась к привратнику, и Юрек, заметив, что она торопится, посторонился.

– Джон, – попросила Мерилен, – пожалуйста, позовите побыстрее какого-нибудь водителя. Мне нужно срочно забрать Барбару, а у меня спустило колесо.

– Давайте я сам поменяю вам его, – с готовностью отозвался он.

Она взглянула на часы:

– Уже опаздываю, нет времени…

Юрек подошел ближе:

– Если хотите, могу подвезти вас, мисс. Моя дочь учится в той же школе, что и Барбара, и я как раз еду за ней.

Она секунду поколебалась, но потом согласилась. Этот человек вызывал у нее сильное любопытство. Она жестом поблагодарила его и прошла к «универсалу», на который он указал ей.

Школьный звонок, возвещавший окончание занятий, еще звенел, но дети уже выбегали во двор и к ограде, где их ожидали мамы, папы или водители.

Многие машины останавливались у самых ворот, мешая движению. «Мерседес» Шабе стоял подальше, у перекрестка. Оттуда Шабе и Номер Два наблюдали за входом в школу. Вот появилась Соня в красном платье, остановилась, разговаривая с подружками.

Но тут за ее спиной показалась другая девочка, тоже в красном платье, тоже светловолосая. Издали они были очень похожи.

Обеспокоившись этим сходством, Номер Два воскликнул:

– Смотри! – и указал Шабе на девочек. – Какая же из двух? Черт возьми…

Шабе понял проблему, достал из кармана фотографию Сони. Изображение было немного размыто, и девочка была в другом платье. Он снова посмотрел на Соню, еще раз на фотографию и передал ее Номеру Два.

– Подождем, – спокойно сказал он. – Все проблемы, как правило, разрешаются сами собой.

Подошел автобус, скрипнули тормоза, стукнули открывающиеся двери, у входа столпились пассажиры – все это отвлекло внимание Шабе, и на несколько секунд перед его глазами снова возникло прошлое.

Вместе со многими другими людьми, с горестными, худыми, измученными лицами, в грязных, серых одеждах, он стоит у открытой двери товарного вагона. Часовой с ружьем задвигает дверь, и, по мере того как она задвигается, исчезают маленький полустанок, синее небо, голубые тени на снегу, испуганное лицо какой-то девушки…

Часовой устанавливает перекладину, запирает ее на висячий замок, отходит от вагона и, очевидно, подает знак – можно ехать. Звучит хриплый сигнал паровоза. Поезд медленно трогается с места.

Шабе вздрогнул. Номер Два, тронув его за руку, указал на школу. От шумной группы детей отделилась девочка в красном платье, похожая на Соню.

– Она? – спросил Номер Два. – Та, что выходит? – Он включил двигатель, готовый в любую минуту тронуться с места.

Девочка была уже у ворот, когда учительница остановила ее, взяла за руку и, сделав отрицательный жест, повела во двор.

Другие дети тем временем выбегали на улицу и, встретив родителей, садились в машины или уходили.

Соня тоже вышла из ворот и, не обнаружив машину отца, не спеша направилась на остановку автобуса, чуть подальше машины Шабе. При этом она все время смотрела на дорогу, ожидая, что вот-вот появится папин «универсал».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

ЭУР – всемирная выставка в Риме, которая в свое время не состоялась, по жилой район, где она должна была проходить, сохранил название по сей день.

Вернуться