Нина Килхем
Как поджарить цыпочку

Посвящается Эндрю

Глава 1

Господи, какое ужасное начало дня, думала Джасмин Марч, глядя на лежавшее перед ней на кухонном полу тело любовницы ее собственного мужа. Затаив дыхание, Джасмин осмотрела место преступления. Ее любимая мраморная скалка чуть откатилась от проломленного виска жертвы. Кровь собралась лужей густо-малинового цвета. На столе под панно из оловянных листьев – того и гляди, упадет – домашние брауни[1] с орехами, гордость Джасмин. Она вздрогнула. Одно печенье засунуто в рот девицы. Остановившись взглядом на осиной талии молодой женщины, Джасмин с уверенностью констатировала два факта. Первый – ужин по поводу мужниных именин накрылся. Второй – ее скалка, слава богу, не пострадала.

Все пошло вкривь и вкось ровно два месяца назад. Проснувшись, Джасмин никак не могла стряхнуть с себя остатки сна – ей снился завтрак. Не кукурузные хлопья и хлеб из тостера, не обезжиренное молоко и прозрачный ломтик яблока! Нет, Джасмин виделась овсяная каша на цельном молоке, сдобренная сахарной пудрой и горячими сливками. После каши шли яйца-пашот, удобно устроившиеся в бархатисто-гладких сердцевинках артишоков и спрыснутые острым кроваво-красным голландским соусом. Джасмин уставилась в потолок, и при мысли о том, как она собирает остатки соуса корочкой хрустящего французского хлеба и делает первый глоток кофе с цикорием и орехами, рот ее наполнился слюной. Она даже чихнула, представив себе свежеиспеченный пончик, щедро посыпанный сахарной пудрой.

Закрыв глаза, Джасмин попыталась окунуться в согревающие запахи горячего сахара и кофеина. Щеки ее порозовели. Но видение ушло. Она спустила ноги с постели, почесала заплывшую жиром поясницу, направилась к столу, села и начала работать:

Разогреть одну столовую ложку сливочного масла в кастрюле с антипригарным покрытием. Поджарить мясо на среднем огне (если мяса много, то последовательно порцию за порцией). Вынуть мясо шумовкой и переложить в отдельную посуду. В кастрюлю положить лук, чеснок, сладкий перец и горький стручковый перец…

– Джасмин!

Джасмин перестала печатать.

– Что?

– А где йогурт? – крикнул Дэниел снизу из кухни.

– Поищи за фаршированными яйцами.

– За чем, за чем?

– За бычьими яйцами.

– О господи…

Джасмин слышала, как муж роется в огромном стальном холодильнике, потом дверца холодильника захлопнулась. Джасмин снова застучала по клавишам. Исправила «одну столовую ложку» на «три». По ее разумению, чем больше масла, тем лучше. Масло ничем не заменишь. Свежее, жирное масло. Она вздрагивала, когда слышала, что все болезни якобы от еды. Не еда убивает людей, боже сохрани, они сами друг друга убивают – занудными разглагольствованиями, вечным недовольством и осторожничанием. Что такое стройная (читай: худая) женщина? Умственно отсталое существо. А невротики? Они же все поголовно тощие. Что, кроме неприятностей, может принести в этот мир изнуренная диетами душа?

Нет, лучше не заводиться.

Джасмин послюнявила палец и пролистала свои записи: копченая курица с острым чечевичным пюре, горячий бисквит с беконом и ветчиной, мясное ассорти с бобами и чесночные колбаски. Она написала уже три поваренные книги и окончательно утвердилась во мнении, что ее будущее – не в изыске, а в простоте. Разумеется, и она в свое время поддалась повальному увлечению «новой кухней». Кто же не помнит ее куриную грудку на ложе из виноградного пюре или приправу из сыра бри и кумквата? Кто забудет ее апельсиново-шоколадный салат с ликером «Гран Марнье»? Но инстинкт неотвратимо толкал ее к большим порциям. Вид полупустых тарелок вызывал бешенство. Джасмин предпочитала горы еды и моря подливок. Она с улыбкой огладила свою тяжелую плоть. Джасмин давно уже нашла термин для определения своей деятельности. Она станет гастрофеминисткой. Королевой изобилия, императрицей избытка. Никаких скидок на отсутствие аппетита, никаких «спасибо, достаточно». Никто не посмеет с утомленно-грустной улыбкой отодвинуть приготовленное ею блюдо. Ее блюда будут удовлетворять самым тайным, примитивным потребностям. Тушеная говядина, сдобренная топленым шоколадом и щепоткой корицы; яблочный пирог, сочащийся кальвадосом и маслом; соте из свинины и лука-шалот, и везде и всюду – литры сметаны и горчицы.

Джасмин довольно улыбнулась. Она не представляла себе мира без поваренных книг. Мира, в котором оковалок мяса просто кидают на огонь и подают его полупрожаренным, с кровью. Без соуса, без продуманного гарнира. Ну, может, добавят какие-нибудь корнеплоды, вываренные до неузнаваемости. И то, если повар хоть немножко знаком с химией. Нет, жизнь без поваренных книг даже представить себе невозможно – это как христианство без Библии.

У Джасмин была цель: привести людей к Великому – изысканному и неповторимому. К тому, они еще не пробовали. Она не жаловалось, но… Ее желудок отяжелел от постоянной необходимости пробовать, язык обуглился от горячего, кожа на пальцах загрубела от ежедневного пролистывания рецептов. Всю жизнь резать, толочь и заливаться слезами от лука. Руки уже просто отваливаются. Нужно как можно скорей донести до людей свое послание! Проповедники всегда страдали. Она тоже пойдет на муки, лишь бы появилось еще одно достойное блюдо…

– Джасмин!

– Что?

– Отруби.

– Ты все съел.

Из кухни донесся стон сажаемого на кол мученика.

– Может, за банкой с манной крупой осталась еще пачка.

Джасмин до сих пор помнит день, когда она впервые увидела поваренную книгу Ей тогда было четырнадцать. Спеша расстаться с невинностью, она предложила ее своему семнадцатилетнему соседу, но через двадцать минут забрала предложение обратно – его ощупывания не привели к желаемому результату. Спускаясь по лестнице из спальни юного неудачника, она натолкнулась на книжный шкаф его матери, полный книг в ярких обложках. Это были поваренные книги. Словно по сигналу гонга, Джасмин уселась на пол и принялась читать, дивясь обретенному ею райскому блаженству.

Она читала поваренные книги как романы, каждый рецепт в них казался отдельной главой. Список ингредиентов был вступлением, инструкции по приготовлению – развитием сюжета, подача блюда на стол – кульминацией, а возможность замены ингредиентов, если таковая имелась, – развязкой. Вооружившись карандашом и бумагой, она начала сочинять рецепты несуществующих блюд: салат из картофельных чипсов, тыквенный штрудель, печеная горчица со сладким кремом. Ее беда, и она понимала это с самого начала, была в том, что ей случилось родиться не в том месте – Вашингтон не славился кулинарными традициями. Никаких особенностей у местной кухни не наблюдалось, отсутствовала и ностальгия по блюдам, которые готовила ее прабабушка. Сметана и мучные соусы генетически не укоренились ни в одном из четырнадцати поколений их семейства. Она не пробовала даже типично новоанглийской похлебки из устриц или популярной на юге кукурузно-бобовой каши. Джасмин оказалась кулинарной сиротой, а потому должна была изобретать все сама.

С недетской увлеченностью она начала с супов. Сначала мясных, потом перешла к французским рыбным и даже отважилась на луковый суп по рецепту Бокюза[2] – со слоеной хлебно-сырной корочкой сверху. Ее подружки тратили деньги на шмотки, она же откладывала драгоценные доллары на трюфеля, чтобы ураганом ворваться в дом с крошечным пакетиком благоухающих грибов. Мать Джасмин, за всю жизнь отважившаяся лишь на одно кулинарное приключение – тунца, тушенного в сметане (в то время как к тунцу полагалась лишь жареная картошка), – очень переживала. Одержимость ее малолетней дочери кулинарией попахивала нарушением правил приличия, пусть и не вполне понятно почему. Ни за какие коврижки она не стала бы отговаривать дочь от этого занятия, потому что боялась сорваться. Напротив, каждый вечер она, затаив тревогу, садилась за обеденный стол и с осторожностью сапера бралась за ложку.

– Это что? – спрашивала она подозрительно.

– Пармезанская ветчина.

– Ветчина? А зачем ее на дыню-то класть? Может, оставить на бутерброды?

Иногда, потрясенная вкусовым оргазмом, она вообще не могла произнести ни слова, а лишь смотрела на дочь с религиозным восторгом.

– Вот это да! – наконец произносила она.

– Угу, – вторила дочь.

Мать боялась, что дочь одержима чревоугодием. Для Джасмин же это было умерщвлением плоти. Она находила утешение в строгой очередности приготовления пищи. Она состояла на службе у кулинарии и следовала всем ее законам и порядкам. Приготовить, подать на стол и убрать за собой. Выполнишь работу хорошо – будешь вознагражден. Не всякому по душе такая работа, но кто-то должен ее делать. Джасмин превратилась в пехотинца от кулинарии и гордилась этим.

В то время ее кумирами были великие вроде Поля Бокюза – пухлощекого господина с плотоядным взглядом. Сама Джасмин, несмотря на молодость, тоже раздавалась, плоть ее становилась все крепче и спелее. По вечерам она купалась в запахах ванильных свечей и щедро, не пропуская ни миллиметра кожи, умащивала оливковым маслом свое роскошное смуглое тело. Шелково-мягкая, по утрам она благоухала, как миланская таверна. Она закалывала свои густые волосы высоко на затылке, оставляя лишь несколько кокетливых завитков на лбу и висках, и носила просторные белые рабочие халаты, а шею повязывала черной или красной банданой. Энергия била в ней через край. Ярко-красная помада на полных губах оттеняла белоснежные зубы…

– Джасмин!

– Что?

– А где овсяные хлопья?

Джасмин вздохнула, захлопнула крышку ноутбука и спустилась на кухню к мужу.

Дэниел сидел за кухонным столом и изучал содержание клетчатки на коробках с готовыми завтраками. Каждое утро он пересчитывал количество клетчатки и переводил его в граммы соли и жира. Он просто помешался на очищении. Очищаться стало для него почти как дышать. Он жил под девизом «Даешь свежий воздух и пустой кишечник!». Вводимые им в организм волокна вели войну с коварными токсинами, затаившимися в кедрах его кишечника, как вьетконговцы в джунглях. А он, как Рзмбо, выманивал их из норы и безжалостно душил. Главным оружием в борьбе за победу стала «Клетчатка номер один». Она выскребала внутренности Дэниела лучше самого сильного чистящего средства.

Оказавшись на кухне, Джасмин устремилась к холодильнику. «Сегодня отправляю рукопись Гарретту. Потребовалось шесть месяцев, чтобы перепробовать все эти рецепты. За это время съедено столько, что хватило бы на прокорм небольшой страны».

Открыв дверцу холодильника, она внимательно изучила его содержимое. «Умираю от голода».

Отвергнув несколько вариантов, Джасмин в конце концов остановилась на большом куске тарте татен.[3] Она уселась на табурет перед барной стойкой, отхлебнула большой глоток горячего кофе с молоком и с жадностью принялась за еду.

Дэниел взглянул на нее.

– «Клетчатка номер один» – просто класс.

– На мой вкус – опилки, – пожала плечами Джасмин.

– Может быть. Но ты же это не ешь, так что тебе за дело?

– Страшно подумать, что ты тратишь лучшие годы своей жизни на поедание опилок.

– Почему тебе так трудно с этим смириться?

Джасмин посмотрела поверх его головы.

– Ладно. Хочешь «Клетчатку номер один» – будет тебе клетчатка.

– Спасибо.

Дэниел залил обезжиренным молоком неправильные, клетчаточно-недостаточные хлопья и захрустел. Он смотрел, как Джасмин, подтолкнув пальцем, ложкой выловила из тарелки последний кусочек торта, отправила его в алчущий рот и, прежде чем проглотить, высосала из него последние соки. Не выдержав, Дэниел отвел взгляд.

Когда семнадцать лет назад Дэниел впервые увидел Джасмин в «Американском кафе» Джорджтауна, он понял, что пропал. До предела сосредоточенная, с полузакрытыми глазами, она хищно уничтожала круассан с курицей и эстрагоном, а огромная тарелка салата и двойная порция шоколадно-орехового пирога терпеливо дожидались своей очереди. Дэниел отодвинул поднос, сгреб с него свой вегетарианский сандвич с полезной для здоровья брюссельской капустой и уселся как можно ближе к ее столику. Потягивая перье, он наблюдал, как сидящее напротив него существо с мощью пылесоса засасывает кока-колу. Джасмин обмакнула палец в соус и подобрала крошки круассана. Удовлетворенно вздохнув, она подняла глаза, встретилась с ним взглядом и улыбнулась. Он с полным ртом кивнул ей в ответ. Она облизнула губы и придвинула к себе салат. Заканчивая борьбу с сандвичем (цельнозерновой хлеб, авокадо, огурец, помидор), Дэниел с изумлением взирал на то, как она без остановки, словно наполняя кухонное ведро отходами, начала метать в рот салат. Набив рот до отказа, она принялась жевать, улыбаясь Дэниелу щелками глаз. Дэниел заметил, что не он один наблюдает за ней. Публика за столиками молча жевала и не дыша следила за тем, как Джасмин расправляется с салатом. Она выпрямилась и, снимая напряжение, повела шеей, подняла сначала одно плечо, потом другое, как будто разминалась перед трудным упражнением. Еще раз крутанула шеей, одарила блаженной улыбкой официантку, подхватившую опустошенные тарелки, и придвинула к себе десерт. Она наблюдала, как тающее мороженое подбирается под бочок к облитому шоколадным кремом пирожному и затапливает его волной белоснежного крема. Взяв вилку, она что-то пробормотала и один за другим начала переправлять куски пирожного в жаркий алчущий рот.

Дэниел подошел к ее столику. Она встретилась с ним глазами и облизнула губы. Он молча уселся перед ней. Она тоже молчала. Только прикусила нижнюю губу. Дэниел наклонился к ней и осторожно отобрал у нее вилку.

– Оставь мне немножко, а? – сказал он.

Она одарила его шоколадно-белоснежной улыбкой.

Целый месяц он наслаждался. У него появилось все, о чем только можно было мечтать, – искусная повариха, служанка и сексуальная рабыня. Ну, насчет сексуальной рабыни, может, и слишком сильно сказано, но, во всяком случае, она была полна энтузиазма. И самым приятным было то, что Джасмин все делала сама. Она слишком долго жила с матерью и теперь рвалась на волю. Она вытащила его из коммуналки и подыскала вполне приличную и недорогую двухкомнатную квартирку на северо-востоке. Конечно, он был не в восторге от тараканов, встречавших его каждое утро на кухне, и ванны размером с наперсток, но в остальном жаловаться было не на что. Зато была еда. Да, еда. И какая еда, о господи!

Телятина в крабовом соусе. Баранина с чесноком – после этого чеснока он неделю боялся заглядывать в кабинет начальника. Жареные кальмары с красным перцем и медовым соусом. Тушеная говядина под таким роскошным соусом, что он готов был обмазаться им с головы до ног – густым, сладким, луковым…

Как-то вечером он вернулся домой совершенно измочаленный, денек выдался не из легких. И вдруг на него повеяло дыханием ангелов. Итальянских ангелов – такая это была сладость, и острота, и пряность, и винный аромат, что у него просто защекотало в носу. Он влетел в кухню. У плиты над кастрюлей с морепродуктами, бормоча и подбрасывая в кипящий бульон приправы, колдовала Джасмин. Дэниел словно заново родился. Жизнь обрела смысл. Будущее звало и манило. Женитьба – слово, которое он раньше не мог произнести без ужаса и содрогания, – стала непреодолимым желанием. Любовь, похоть и неисцелимое обжорство излились из него в форме невнятного предложения руки и сердца, на которое Джасмин ответила счастливой улыбкой и запечатлела на его губах пахнущий чесноком поцелуй.

Однако даже в те дни Дэниел должен был проявлять осмотрительность. Не то чтобы он намеревался перестать есть. Нет, черт побери! Жить с маэстро кухни и отказываться от еды! Но в книгах он вычитал, что самое главное – это правильная работа толстого кишечника. Чистый кишечник помогает избавиться не только от лишнего веса, но и от раздражительности, апатии, забывчивости, нетерпеливости, нервозности и даже враждебности. Дэниел втянул живот и задал своим кишкам хорошую трепку Кишечник прочистился, в него можно было свистеть, как в свисток, и Дэниел настроился так держать.

Сидя на диване, он перелистывал последний обзор театральных постановок. «Вымученно, вторично…» И откуда у нынешних критикоз столько апломба? Они знают, как писать. И что с того? Разве это дает им право писать ахинею? Много лет назад он воображал себя вторым Робертом Де Ниро, но из Вашингтона не уехал. Решил подождать. Поэтому он убедил себя, что поедет в Нью-Йорк, когда заработает денег. Но о том, как их заработать, у него были свои представления. Ему не хотелось мостить тротуары и работать официантом, поэтому пришлось несколько унять амбиции. Он стал преподавателем и режиссером «маленькой, но сильной и подающей надежды» – так написала местная газетенка – театральной труппы в конце Четырнадцатой улицы. Некоторые из его друзей уехали в Лос-Анджелес. Один из них даже чего-то добился. Великим стал. Да уж, великим, просто обхохочешься. Но ни у кого из них не было семьи. Все они встречались с молоденькими девицами и жаловались на их глупость.

Он внушал себе, что занимается важным делом. Многие ли могут этим похвастаться? Он был путеводной звездой для своих студентов. Он никогда их не подводил. Был настоящим учителем. Вот самое благородное дело на свете. Примерами тому Аристотель и Сократ. Им бы никто не посмел сказать, что учителя учат тому, чего сами не умеют. Он считает, что так могут говорить только люди, которые ничему научить не могут, а потому им только и остается самим всю жизнь ходить в учениках. Он работал над преобразованием облика своих студентов. Менял стереотипы и заставлял учеников углубляться в характер персонажа. Вел их от первого впечатления к вариантам трактовки. От имитации жизни к самой жизни. Из студентов, разбиравшихся в драме не лучше, чем свинья в апельсинах, он делал профессионалов, сознававших драматическую сторону повседневной жизни. Он учил их бороться с неприятием и провалами и не терять голову от успехов. И всегда повторять: «Это пойдет мне на пользу».

Итак, Дэниел никуда не поехал. А теперь его преподавательская карьера летит в тартарары, и театр полгода не платит денег. И вот каждое утро он заглядывает в свое будущее – туманное безвоздушное пространство, в котором присутствуют лишь жалкие рецензии, неблагодарные студенты, ответственность, гражданская совесть и, под занавес, некролог под заголовком «Никто». Он повис над бездной, и ноги уже едут по ее краю.

Дэниел вздохнул. Джасмин была совершенно другой. Жизнерадостной, уступчивой, терпеливой. Но со временем, чем больше она уступала, чем терпеливее себя вела, тем раздражительнее становился он сам. Нет, дело не в ней, говорил он себе. Виновато время, однообразие и работа без отдыха. Жизнь. Надо пытаться быть счастливым. Нет, в самом деле. У него есть любимая жена, напоминал он себе. Конечно, он любит ее. Она божественно готовит. Дочка у него – самая хорошенькая в классе. Он и сам – не пустое место. Разумеется, пара сотен долларов не помешала бы. Ну, и новая машина тоже. Дом побольше. Съездить бы куда-нибудь с размахом. Хорошо бы на Таити. Там пляж. И груди. Голые груди. Круглые коричневые груди.

Дэниел отложил ложку.

– Сегодня, наверно, задержусь.

Джасмин поглядела на него.

– Опять?

Он пожал плечами.

Джасмин отвела взгляд.

– Чего бы тебе хотелось на день рождения?

– Ничего. Ничего бы мне на мой день рождения не хотелось, – ответил он.

Но у Джасмин были свои планы. Она тайком заглянула в свои записи. Вычеркнула дайкири и вписала беллини. Добавила брускетту.[4] Да, и ай-оли![5] Еще свежий лосось и треска, артишоки, морковь, грибы и сладкий укроп. Это идея. Чего бы еще? Устриц? А почему бы, черт возьми, и нет? Очень даже поднимут настроение. Так, теперь основное блюдо… И тут она зашла в тупик. Ей хотелось приготовить Дэниелу на день рождения что-нибудь особенное. Нужно было придумать блюдо в его честь. Музыканты ведь преподносят в подарок свои арии, фуги и симфонии, вот и она должна изобрести какое-нибудь роскошное блюдо. Блюдо для короля. Что-нибудь мужественное и благородное. Может, говядину или баранину? Под потрясающим соусом. А к мясу картошка, грибы, лук. Ох, не старо ли это все? Конечно старо. Нужно что-то совершенно новое. Неделями она теребила свой блокнот, он совсем обветшал от постоянных вычеркиваний и поправок. Сначала она думала приготовить лапшу с говядиной по-азиатски или запечь макароны по-итальянски, но не слишком ли это прозаично для такого случая? Она надеялась, что если будет все время возвращаться к своим записям, то вдохновение придет. Но до сих пор озарение так и не снизошло, отсиживалось где-то за пределами сознания.

Джасмин собрала со стола тарелки, оставленные Дэниелом, и поставила их в раковину. В тот роковой день, когда она впервые увидела его в «Американском кафе», он ей не особенно понравился. Слишком худой. Костлявый, как отметила ее мать. Но вскоре Джасмин поняла, что у него душа толстяка. Вес его тела был обусловлен не расстройством психики, а наследственностью. Он, как и она, обожал поесть, и оба поедали пищу с плотоядным урчанием. Но для такого любителя поесть Дэниел, как ни странно, совершенно не умел готовить. Рис не мог сварить, не говоря уж о яйцах всмятку. Так что после короткого медового месяца, во время которого он таскал ее по французским кафе и за все платил сам, Джасмин начала для него готовить. С тех пор она по ресторанам больше не ходила.

– А чего ты ожидала, – говорила ей мать. – Парень-то безработный.

– Нет, – поправляла ее Джасмин, – он артист.

Как же часто ей приходилось это повторять!

Но то, чего ему не хватало в профессиональной деятельности, он с лихвой возмещал в другом. Через два дня после знакомства он привел ее в свою коммуналку, которую делил с двумя шоферами-марокканцами. Там он уселся на кровать и притянул Джасмин к себе. От него пахло лимоном. Он намеревался потрясти ее как мужчина, сделать ее счастливой.

– Мне хочется, чтобы тебе было приятно, – шептал он в ложбинку между ее влажными грудями.

Худющий, а какой сильный, выносливый. Когда все наконец произошло, он нежно ее поцеловал, выскользнул из постели и, просунув голову в дверь, громко позвал одного из дожидавшихся внизу марокканцев. Марокканец торопливо взбежал по ступеням. Джасмин оледенела от ужаса и натянула на себя простыню. Но оказалось, что тот принес два стакана холодной воды. Дэниел благодарно улыбнулся ему и протянул Джасмин запотевший стакан с плавающими в воде листиками мяты. Поглядывая на Джасмин сверху, он пил воду большими глотками и теребил завиток волос у пупка. Джасмин медленно опустошила стакан и в оцепенении откинулась на подушки. В комнате из мебели были только кровать, комод и сломанное кресло. Одежда Дэниела висела на вешалке в дальнем углу комнаты. Он забрал у нее стакан и поставил его на комод вместе со своим.

– Тебе удобно? – спросил он.

Джасмин улыбнулась и кивнула, подумывая, однако, о том, не лучше ли отправиться домой, чем остаться ночевать в доме, полном незнакомых мужчин. На всякий случай она поинтересовалась, что братья-марокканцы едят на завтрак. Она замерзла и потянулась к покрывалу, валявшемуся в ногах постели, но Дэниел перехватил ее руку и навалился сверху. Он смотрел в ее растерянные глаза и улыбался.

– В первый раз это была необходимость, – сказал он. – А теперь будет наслаждение.

Откинувшись назад, он достал покрывало, натянул его на голову и занялся исследованием ее тела.

Когда он закончил, Джасмин поняла, что отныне принадлежит ему с головы до ног. До этого она была пару раз влюблена, во всяком случае ей так казалось. Был у нее молодой француз, который, желая порадовать Джасмин, натирал свой пенис улиточным маслом, но по сравнению с восторгом сегодняшнего совокупления то была лишь мимолетная липкая ночь. Проснувшись утром в одной постели с Дэниелом, она была полна сил, каждая клеточка ее тела ликовала, будучи в состоянии полной боевой готовности. Она бы даже на убийство пошла, чтобы сохранить их союз. Дэниел теперь принадлежит ей, и никому она его не отдаст. Думая о нем, она употребляла те же самые эпитеты, что и для буйабеса[6] – необычайный, изысканный, непостижимый, дар господний.

После завтрака Дэниел, оскалившись перед зеркалом, изучал свои зубы, которыми очень гордился. Он старел, а зубы были как молодые. Тем не менее он старательно за ними ухаживал, с религиозным рвением шуровал в них специальной зубной нитью, четыре раза в год ходил к дантисту снимать камни и никогда не забывал чистить зубы после еды. Он был стоматологическим гигиенистом. И вот, три года назад он впервые в жизни жутко испугался. Врачиха долго глядела ему в рот и что-то бормотала, потом стянула с лица маску и уставилась ему прямо в глаза. Дэниел улыбнулся, ожидая комплимента в адрес своих зубов.

– С такими, как вы, тяжелее всего.

– Простите?

– У людей с хорошими зубами зубы выпадают раньше, чему других. Они самоуверенно считают, что волноваться не о чем, а зубов уже раз – и нет. Частенько с таким сталкивалась.

Дэниел, защищаясь, непроизвольно прикрыл рот рукой.

– А м-м-можно это как-то предотвратить?

– Не знаю, не знаю. От вас очень многое потребуется.

– Что именно?

– Выдержка.

– Э-э-э…

– Раз в день – нет, дважды в день вам придется проявлять выдержку. Готовы вы к этому?

– А что, так плохо дело?

– Да, так плохо.

– Ладно, говорите.

Она медленно поднесла к его носу коробку с зубными нитями.

– Вот, прошу любить и жаловать.

Дэниел отпрянул.

– О нет!

– О да. Хотите сохранить зубы – надо платить.

Натягивая в руках нить, как удавку, она приблизилась к Дэниелу. Лицо у него исказилось ужасом.

– Сейчас я вам покажу, как это делается.

Натерпевшись боли и залившись кровью, как недорезанная свинья, через пять минут Дэниел выбрался из кресла полностью обученным. Он притащил домой коробку дареных зубных нитей и копался в ней каждый день, приговаривая: «Девочки не клюют на беззубых мальчиков».

Сегодня утром, сжав свою ляжку, Дэниел с отвращением отметил, что ноги у него уже не такие крепкие, как во времена, когда он играл в футбол в колледже. Он продержался в одной и той же лиге и играл с упоением и успехом с тех пор, как закончил учебу, но два года назад пришлось уйти. Его тактично – разве это можно сделать тактично? – попросили уступить место молодому игроку. Это был самый грустный день в его жизни. Беседуя по телефону с капитаном команды, он притворно похохатывал, а потом положил трубку и вышел из дома. Джасмин окликнула его, но он, не останавливаясь, устремился к машине. По бульвару Мак-Артура он направился в Грейт-Фолс, собираясь либо прогуляться по любимым тропинкам, либо засесть в баре. Сначала выбрал прогулку, но потом увидел, что к пяти часам домой все равно не успевает, и свернул на стоянку у Хехт. Там, в кафе «Гулиган», он взял себе огромный бокал коктейля «Маргарита». После третьего бокала на глаза навернулись слезы. Он ретировался на стоянку и, шмыгая носом, как мальчишка, залез в машину.

Ввалившись в дом, он не услышал от Джасмин ни слова упрека. Она была само сочувствие – изобразила радостное удивление и весь остаток вечера вела себя как вышколенная гейша. Она лишь накормила его, считая, что это – единственное, что сможет ему помочь. Джасмин помчалась в безумно дорогой магазин деликатесов на Саттон Плейс,[7] вернулась с двумя полными сумками продуктов и принялась за готовку. Пока он смотрел по телевизору старый фильм Трюффо и пил ледяное «Роз д'Анжу», она подносила ему сырные тартинки и тосты с оливками. Не успел он смахнуть крошки со рта, как она появилась вновь – на сей раз с вареным лососем и рисовым салатом, а на десерт подала два шарика ванильного мороженого, обильно политого «Амаретто». Дэниел забрасывал пищу в рот, не отрываясь от экрана телевизора. Покончив с ужином, он почувствовал себя вконец отяжелевшим и совершенно пьяным. Но грусть не ушла, хуже того – усилилась.

Джасмин стояла возле его кресла, уперев руки в боки.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

– О том, какую абсурдную жизнь я веду.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Все происходит так быстро, правда? Думаешь, что все еще только начинается, а оно уже кончилось.

– Люди теперь живут гораздо дольше…

– И свиньи тоже, но их забивают на мясо все в том же возрасте.

– Мне ты не кажешься старым.

– Потому что мы одного возраста.

– В каком смысле?

– В том, что нам с тобой по сорок лет.

– Еще нет.

– Будет. В этом году. Старые мы. И выглядим уже не так, как десять лет назад. И ведем себя иначе. Ты, конечно, можешь сказать, что мы ведем себя сообразно возрасту. Мне просто странно, вот и все.

– А что, я старо выгляжу?

– Ты выглядишь на свой возраст.

Глаза Джасмин похолодели. Она собрала тарелки и ушла на кухню. Слушая, как она гремит посудой, Дэниел улыбнулся впервые с момента телефонного разговора. Ему не грозит пройти остаток пути в одиночестве. Он прихватит ее с собой.

Глава 2

Шестнадцатилетняя Карим натянула джинсы и одобрительно кивнула. Даже толстая материя не могла скрыть выпирающих костей. Грудная клетка, как она отметила не без удовольствия, просто фреска из ребер. Насупившись, Карим уставилась на себя в зеркало. Руки ее сжались в кулаки. Она была кулинарной террористкой и вела партизанскую войну против еды.

– Карим, иди ужинать!

Карим закатила глаза. Она ринулась к столу и схватила записную книжку. Нужно составить план сражения. Как провести первую атаку, ей было ясно. К полю боя, то есть к обеденному столу, она приблизится незаметно. А потом быстрым и точным ударом уничтожит врага, то есть мать, отказавшись принимать пищу.

– Карим!

Если еды будет слишком много – Карим улыбнулась, потому что прекрасно знала тактику врага, – ока размажет ее по тарелке.

– Карим! Немедленно за стол!

Карим поднялась, расправила плечи. На ней был серый топ с капюшоном и джинсы из магазина «Гэп» с застежкой на пуговицах. Джинсы она собственноручно разрисовала белыми облаками и серебряными звездами. Прямые светлые волосы едва прикрывали кончики ушей, свободно спадая по обеим сторонам лица. У Карим были светло-коричневые брови, серо-зеленые глаза и лебединая шея, по обыкновению перетянутая тонким кожаным шнурком. Вся она была – локти, ключицы и невероятно длинные ноги. Истинный представитель начального уровня развития рода человеческого.

Глядясь в зеркало, Карим повосторгалась своими ключицами, которые выпирали, точно печные трубы, и натянула еще одну толстовку, чтобы их замаскировать. Партизан обязан носить камуфляж. Она открыла дверь. Густой мясной запах ударил ей в нос. Она отступила на шаг, приложив руку к забулькавшему животу.

– Карим!

– Да иду, иду!

Дойдя до кухни, Карим остановилась в дверях. В это время мать привычным движением бедра с грохотом задвинула ящик. Карим вздрогнула.

– А, ты уже здесь, – сказала мать. – Будь добра, приготовь бешамель, ладно?

– А я думала, ужин уже готов.

Мать развернулась и уставилась на нее. Под ее пристальным взглядом Карим схватила соусник и принялась накладывать в него муку и масло. К маслу она старалась не прикасаться, но оно все-таки брызнуло ей на палец. Карим бросилась к раковине и с ожесточением принялась его оттирать.

– Да прекрати ты, ради бога, – раздраженно произнесла мать.

– Оно жирное!

– Вот, держи, – мать вручила ей пакет молока.

Карим оторвала кусок бумажного полотенца, обернула им скользкий молочный пакет и с отвращением отмерила нужное количество. Мать поставила перед ней огромную кастрюлю с мясом и томатным соусом. Затаив дыхание. Карим повернула голову так, чтобы видеть все это безобразие лишь краешком глаза, и резко вывалила бешамель в кастрюлю.

– Да полегче ты! – рявкнула мать.

Карим метнула пустой соусник в раковину, быстро ополоснула его и намылила руки до локтей. Мать сунула муссаку в прогретую духовку.

– Приду, когда все будет готово, – сказала Карим.

– Нет, сядь. Я хочу с тобой поговорить.

Карим рухнула на стул, громыхнув локтями и коленками. Теперь вздрогнула мать.

– Возьми крекер, – мать водрузила на стол коробку с сырными крекерами, которые Карим так любила в детстве. Карим отпрянула, как от зубов акулы.

Мать вытерла жирные, в мясном соке, руки о фартук.

– Карим, так больше продолжаться не может. Ты должна есть.

– Я ем.

– Нет, не ешь. Погляди на себя.

Карим посмотрела на свои ножки-палочки, с удовлетворением отметила полное отсутствие на них жира и пожала плечами.

Мать попробовала зайти с другого конца.

– Отец о тебе беспокоится.

Карим с интересом взглянула на мать.

– Мы оба беспокоимся.

Карим снова пожала плечами, бросила взгляд на коробку с крекерами и повернулась к ней спиной.

– Тебе нужно показаться врачу.

Карим рассмеялась.

– Я здорова.

– То, что ты делаешь, здоровья не прибавляет.

– Я что, когда-нибудь болела?

– Ты сейчас больна.

– Ты же знаешь, что это все… ты знаешь, что еда – не единственный залог здоровья. И есть вовсе не полезно. Это все чушь собачья, что они пишут в своих журналах.

– Что-что?

– Почему ты веришь всему написанному? Всей этой ерунде про четыре группы здоровой пищи? Да это же просто правительственный заговор против нас, чтобы мы жрали коров, которых они навыращивали! Все об этом знают.

– Карим…

– Твоя беда в том, что ты все меришь едой! Как будто еда – ответ на все вопросы. И вовсе нет. Знаешь, есть люди, которые могут нормально жить и при этом не превращаться в свиней. Надо, знаешь ли, уважать интересы других людей. Ты думаешь, ты такая щедрая – а вот и нет! Сама жрешь как свинья и хочешь, чтобы другие тоже так делали.

– Карим!

– Да! Да! В этом доме только и слышишь – еда, еда, еда! Меня уже тошнит.

Карим была на верху блаженства. Тактика работала исключительно. Она наговорила достаточно, чтобы смертельно обидеть мать. Та смотрела на нее, беспомощно открыв рот и все еще держа руку в коробке с крекерами.

– Да ты сама подумай: когда они десять лет назад начали всю эту писанину про еду, что это все так полезно и прочее, они не говорили, что от этой еды бывает рак. Так что единственное, что остается, – не есть. А что, это так глупо, что ли? Вовсе нет! Буддисты почти не едят и живут по сто лет. И я за сто перевалю, потому что у меня ни капли жира. С их точки зрения, я – совершенно нормальная. Зато в своем собственном доме я-урод. Ты хоть понимаешь, каково быть уродом в собственной семье?

Мать ошарашенно смотрела на нее. Потом перевела взгляд на часы, вскочила со стула, бросилась к духовке и вытащила оттуда пузырящуюся, покрытую коричневой коркой муссаку. Карим сидела, ухмыляясь.

– Пища смерти, – произнесла она.

Джасмин зачала шестнадцать лет назад. В ту ночь из окна кухни она увидела трех черных ворон. Они сидели на ветке дуба, ветка прогнулась под ними, они вертели головами и каркали, будто смеялись. Джасмин открыла заднюю дверь и постояла немного во дворе, вдыхая душный аромат магнолий. Она не верила в предзнаменования, но эти вороны никак не шли у нее из головы. Это было так странно – они сидели и смотрели на нее, как зрители на артиста. Поэтому, когда выяснилось, что она беременна, Джасмин решила, что вороны были вестниками. Идя на ультразвук, она боялась, что обнаружится тройня. Но зародыш был всего один. Он удобно расположился в ее матке, и его сердечко белой точкой часто пульсировало на экране.

Чем больше становился срок беременности, тем больше она убеждалась, что Бог был мужчиной. Беременность превратилась в сплошное издевательство. Ее мучила отрыжка, газы отходили с грохотом фейерверка, ела она с жадностью и громким чавканьем. Дэниел говорил, что жить с ней беременной – все равно что жить с Генрихом VIII. Она помнила, как ребенок впервые слабо зашевелился внутри ее тела. Она лежала, прижав руку к животу, и, дождавшись нового толчка, разбудила Дэниела и приложила его ладонь к тому месту, где почувствовала толчок. Дэниел прижался губами к ее пупку и сказал:

– Эй, на том конце провода, привет! Говорит отец.

Как будто дитя должно было вскочить и отсалютовать в ответ.

Но такой любви, какая захлестнула ее, когда родилась Карим, она, честно говоря, не ожидала. Джасмин постоянно прикасалась к влажной розовой коже малютки, упивалась ее молочным дыханием, восторгалась бурными физическими отправлениями. Джасмин помнила тишину долгих ночей, когда она отсылала Дэниела в другую комнату хоть немного поспать. Она лежала в постели, почти галлюцинируя от недосыпа, видела перед собой пухлую мордашку Карим, больно уцепившуюся зубами за ее сосок, и с удивлением отмечала, как по лицу ее крохотной дочки пробегают эмоции, как оно подергивается во сне. Впервые в жизни она познала сладкую бескорыстную любовь и поняла, что любовь эта уходит корнями в генеалогию.

Тогда счастье в доме было почти осязаемым. Воздух сочился им – хоть бери нож для масла и соскребай. Это счастье было сладким, но сладким в меру Дэниел заходил в комнату, когда дочь завтракала, и нежно проводил пальцем по ее щечке. Карим принималась ворковать и барахтаться, беззубо улыбаясь и пуская слюни любви.

Но теперь блаженству, похоже, пришел конец. Нужно было как-то сохранить хотя бы то, что осталось. Вот только что именно, она не знала. Медленно и незаметно дом перестал быть домом. Он превратился в вокзал, а ее домочадцы – в торопливых пассажиров, нетерпеливо поджидающих поезд, который умчит их подальше от этих мест. Дэниел приходил домой с работы как чужой, это был уже не ее муж, а кто-то другой. Карим металась по дому раненым зверем – опасная и неукротимая, готовая защищаться до последней капли крови. И чем больше Джасмин старалась, тем больше они отдалялись от нее. Она оставалась одна со своими раздумьями, ненужная, и некому было отдать свое сердце.

Сидя в своей спальне, куда никому входить не позволялось, Карим играла с ручным питоном Медеей. Медея жила в большом стеклянном аквариуме рядом с кроватью. Карим считала, что иметь питона в качестве домашнего животного очень по-дзен-буддистски. От Медеи не было ни шума, ни грязи. Карим говорила матери, что Медея для нее – лучшее противоядие от стрессов повседневной жизни. А мать говорила, что рада за дочь – нашла наконец близкое себе по духу существо, холоднокровную рептилию.

Карим улеглась на кровать и уставилась в потолок, созерцая на нем ошметки пластмассы. Когда-то они были волшебными сияющими звездами. Она вспомнила, как однажды вечером, лет пять-шесть назад, мать с криком «Сюрприз, сюрприз!» выключила в комнате свет, и потолок превратился в звездное небо. Она вечно придумывала что-то такое, ее мамаша. Действительно старалась. Но чем больше она старалась, тем больше действовала Карим на нервы. Неужели мать не понимала, что люди терпеть не могут тех, кто так старается? Они ненавидят бодрых и энергичных лидеров. И вообще, что такого сделала ее мать, чтобы можно было ею восторгаться? Толстая, мужа вечно нет дома, от ее книжек никакого проку. Была бы хоть чуть-чуть известна, как, например, мать Стивена Лейна. Карим почувствовала укол вины, вспомнив, какие пикники устраивала ей мать, когда она возвращалась из школы. Другие дети, приходя домой, получали стакан молока и магазинное печенье. Карим же получала пикниковую корзинку, полную домашних шоколадных брауни, двойных брауни, как они их называли, с орехами и молочным шоколадом. Еще в корзинке был сыр, разложенный на тарелке и украшенный крупной гроздью винограда, и термос с лимонным чаем. Все это они выкладывали на плед в Рок-Крик-парке и ели, любуясь сверху видом Потомака. Это было до того, как Карим перестала есть. Это было тогда, когда она тоже была толстой.

Карим подбросила под самый потолок своего видавшего виды плюшевого медведя. Ей хотелось, чтобы он проехался мордой прямо по штукатурке. Он ударился носом. После этого руки Карим ослабели, и она закинула медведя в угол. Полежала минутку, собираясь с силами, и, подобрав медведя, сжала его в объятиях.

Она старается быть хорошим человеком. Каждое утро встает с великими намерениями. Собирается действительно по-серьезному заняться учебой или написать письмо бабушке, поблагодарить ее за присланные сто лет назад жалкие десять долларов или (она схватила ртом воздух) вести себя нормально с матерью. Но в момент, когда надо идти завтракать, с ней что-то происходит. Может, мать говорит что-то не то, что нужно… Ну что делать, если день все равно насмарку, чего стараться? Значит, говорила она себе, нужно начать завтра.

Но не надо судить так уж строго, она все-таки хорошая. В самом деле. Только не показывает этого. Трудно держать марку хорошей девочки. Пусть лучше все останется как есть. Иначе все захотят примазаться к славе. Карим чуть не задыхается при мысли об этом. Она никому не доверяет. Все друг другу врут. Нет, друзья у нее есть, и даже много, но она не уверена, что им можно доверять. Даже Лизе. Как же им доверять? Они все наизнанку вывернутся, лишь бы поговорить с парнем, который им нравится, и от нечего делать выдадут ему секрет своей лучшей подружки. Лиза рассказала Джейсону о том, что Алессандра каждый раз после еды закладывает пальцы в рот, чтобы ее вырвало. Алессандра об этом не знала. Каждый раз, когда она поворачивается к нему спиной, Джейсон сует себе пальцы в рот, и все хихикают, а Алессандра не понимает почему. Вчера она ушла вся в слезах. Карим хотела было рассказать, почему все смеются, но поняла, что тогда Алессандре будет еще больнее, чем от глупого хихиканья за спиной, и промолчала, только с грустью смотрела на нее и подумала, что завтра, завтра она непременно сделает что-нибудь, чтобы ей помочь.

Глава 3

На следующий день соседка Джасмин, Бетти Джонсон, с ужасом смотрела на подрагивающую стрелку напольных весов. Когда та замерла на отметке 182 фунта, Бетти помянула Господа и надула пухлые губки. Все. Никакого завтрака. Ланч тоже отменяется. На ужин – легкий диетический коктейль. На цыпочках она отправилась в спальню, неся вес своего слоновьего тела на крошечных, как мышиные лапки, ступнях. Еда неистощима на коварство. Есть – все равно что пробираться через минное поле. Жирный соус в мгновение ока уничтожает результат недельных голодовок. Она ведь обо всем этом читала. Надо быть к себе строже. Проявлять бдительность двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, да-да, триста шестьдесят пять дней в году. И даже больше.

Бетти за спиной у спящего мужа, занявшего большую часть их огромной кровати, пробралась к шкафу. Шкаф был битком набит одеждой всевозможных размеров – от двенадцатого (она купила это платье пять лет назад, 17 мая, в последний хороший день ее жизни) до восемнадцатого (лучшие дни уже кончились, а неважнецких становилось все больше). Она выбрала бархатный брючный костюм в сине-белую полоску. Вертикальные полоски стройнят, как уверяла ее продавщица, в полосатом костюме выглядишь на два размера меньше. Она встала перед зеркалом и выместила раздражение на непокорно торчащих обесцвеченных волосах. Сначала стянула их в пучок на затылке. Получилась толстая библиотекарша. Потом откинула прядь со лба на затылок. Получилась толстая стареющая школьница.

Решено, сегодня после шести даже крохотному кусочку пищи не пробраться к ней в рот. Только вода. Литры воды. Ну, разве что стакан сока. Бананово-мангового. М-м-м-м. В желудке призывно заурчало. А на завтрак грейпфрут. Не слишком ли в нем много калорий? Ох, боже мой, боже мой! Она вдруг вспомнила, что в холодильнике лежат пончики. Слезы навернулись ей на глаза. Пончики с джемом и творогом. Проявив секундную слабость, она купила вчера целую коробку пончиков, и теперь они, как бедные родственники, ожидали ее на кухне. Бетти втянула щеки. Один. Один пончик можно. Ладно. Она себя знала. Два. Бетти непроизвольно причмокнула, представив себе сладкий джем в массе жирного творога. Всего два. А после этого – ничего. Абсолютно ничего. Ни единого кусочка вплоть до самого ужина. А на ужин только коктейль для похудения. И больше ничего, умереть на месте.

Джасмин взглянула на часы, браслет которых серебряной пираньей вонзился ей в запястье. Опять опаздывает. Это один из ее недостатков. Она и жила, и готовила по одному принципу – не торопиться, все делать обстоятельно. А весь мир как будто с тормозов соскочил – бегут, несутся… Ага, но эти-то ее ждали. Она разглядела их сквозь витрину книжного магазина. Свою публику, целых пять человек. Результат невысокий, но другие писатели о таком только мечтают. Ее публика – люди верные, ищущие, преданные, умные, и, кроме того, они покупают ее книги. Ей нравилось представлять себя этаким Уильямом Стайроном среди остальных авторов поваренных книг. Ее адепты, сторонники идеи о хорошей, плотной пище, пошли бы на плаху во имя Джасмин. Вот они стоят. Толстые, крепкие. Сжимают в руках ее последнюю книгу – прямо истые коммунисты с красными томиками Мао. Их, конечно, меньше, чем коммунистов, зато чувство юмора у них лучше.

Сияя своей знаменитой карминной улыбкой, Джасмин вплыла в магазин. Поклонники заспешили к ней. Первой подошла ее рекламная агентша в коротком черном платье, открывавшем взору кривоватые ножки-палочки. Господи, подумала Джасмин, если бы ты получше ела да щеки отрастила, толку от твоей рекламы в журналах и на телевидении было бы больше. А так только и остаются эти жалкие сборища, о которых никто знать не знает.

– В очередь построились. Ждут со вчерашнего дня, – шепнула склонная к преувеличениям рекламная агентша Сузи.

Столик в углу магазина был завален поваренными книгами Джасмин. На глаза ей попался стул – скучный офисный вариант без намека на удобство. Сузи унеслась вместе со стулом и появилась вновь, катя перед собой вращающееся кресло, чем явно расстроила офис-менеджера. «Кофе, молока побольше и сахар», – промурлыкала Джасмин и уселась на стул. Наступал самый приятный момент в работе – общение с читателями. Один из них уже рвался поговорить.

– Мистер Дюпри, рада вас видеть.

– Миссис Марч. – Господин Дюпри излучал наивысшее удовольствие. Свое тяжелое тело он нес прямо и уверенно. Жир опоясывал его шею широким валиком. Пухлой рукой он протянул Джасмин книгу в вишневой обложке. Джасмин открыла ее, пролистала до титульной страницы и быстро нацарапала свой традиционный девиз: «Пировать на славу – лучшая месть».

– Как поживает миссис Дюпри? – спросила она.

– Умерла.

– Мои соболезнования.

– О, она умерла счастливой. Все повторяла один из ваших рецептов.

– Рада слышать.

– Жду не дождусь вашей следующей книги.

– Работаю, господин Дюпри. Стараюсь как могу.

В том же духе встреча с читателями продолжалась полчаса. Обменялись репликами и пожеланиями удачи, выведали пару кулинарных секретов. За все это время ручка ее писала непрерывно, брызгая красными чернилами, как куриной кровью.

За мостом Ки Бридж в Арлингтоне, штат Вирджиния, будильник огласил звоном одну из квартир многоэтажного дома, населенного молодыми и жаждущими славы людьми. Из-под мятых простыней недокормленным осьминогом высунулась рука и, нащупав источник звука, заглушила его. Неотвратимо приближающаяся к тридцатилетию Тина Сардино села в постели. Тощая, длинная, с жидкими рыжими волосами, с выступающими скулами и голодным, заносчивым взглядом шакала, она обозревала царящий вокруг беспорядок. Пустые бутылки из-под шампанского. Пустые картонные коробки из китайского ресторана. Два винных бокала. Повеселились, черт побери, а убирать, как всегда, ей одной. Сжимая пульсирующие виски, она вылезла из постели.

Тина побрела на кухню, топнула на уставившихся на нее тараканов, разболтала три сырых яйца с морковным соком и выпила все это залпом, не забыв по привычке ощупать живот на предмет жира. Жира не было.

Опять она опоздала. На класс актерского мастерства. Где она работает над своим голосом, дикцией, манерой, подходом. Где она сплетничает с сокурсниками. У них образовалось что-то вроде группы коллективной терапии – они друг друга подстегивают, говорят друг другу, что они такие способные, талантливые, что их непременно заметят – это только вопрос времени. Когда Тина слышала такое от сокурсников в свой адрес, она нисколько не сомневалась в их правоте. Да вы только на меня посмотрите, говорила она себе. Звездность крупными буквами написана на моем идеально вылепленном лице. У меня есть талант. Я красива. Лесть в свой адрес она принимала за чистую монету. Надо только чуть-чуть подождать, твердила она себе, и у нее все будет, ее лицо появится на экране и на обложках журналов, она забудет имена своих однокурсников и станет диктовать свои условия.

Тина старалась не обращать внимания на убогость своей дешевой квартиры. Она платила за нее, работая на полставки секретарем в суде. Саму работу она, разумеется, ненавидела, зато не возражала против преимуществ, которые та давала. Тина пользовалась ксероксом, чтобы печатать программки предстоящих спектаклей, и бесплатно рассылала свои резюме и фотографии. Она даже, не дай бог никому узнать, пользовалась конторским номером «Федерал экспресс», когда нужно было что-нибудь срочно отправить. Но честолюбие и порядочность – понятия, весьма далекие друг от друга. Это всем известно. И потом, все так делают, самодовольно думала она. Всем известно, что главное – Внешность. Конечно, актерские способности тоже нужны, но на них одних не выедешь. Мэрия Стрип просто повезло. А правят миром Памелы Андерсон Ли. Для Тины ее тело было храмом. Она его лелеяла, беседовала с ним, давала ему все необходимое, как верховный жрец богине перед алтарем. Кто был ее жрецом? Доктор Сирс. А в миру – доктор «Зона».

Инструкции жреца были просты, но строги. Картошка и рис несут смерть. Белки даруют жизнь. Тина повсюду таскала с собой его книгу, как Библию, и всегда сверялась с ней, прежде чем положить что-нибудь в рот. Его мантра была совершенно очевидной, и как она этого раньше не понимала? Она барахталась в этой жизни, жалкое, никчемное существо, пока Доктор Сирс не разъяснил ей молекулярную природу здоровья. Она нашла его книгу на полке «Краун Букс», и он указал ей место, где встречаются физическое, психическое и духовное начала. Он поманил с первой страницы и привел туда, где ее тело и душа будут работать слаженно и продуктивно. Остальное было за ней.

Карим стояла у края баскетбольной площадки родной средней школы с двумя своими лучшими подругами, Лизой и Алессандрой. Мать Лизы была пресс-секретарем Второй Леди. Отец Алессандры – послом Венесуэлы. Каменное здание частной школы стояло на вершине холма над Висконсин-авеню. Ее школа (по сравнению с более привилегированными учебными заведениями вроде мужской школы Святого Албана или женской национальной кафедральной школы) эклектично и современно собрала в своих стенах учащихся обоих полов. Карим знала, что с финансовой точки зрения ей здесь не место, но родители экономили и редко ездили в отпуск, а потому она могла изучать грамоту в обществе деток из семей верхушки среднего класса.

– Видела, как он прыгнул? – спросила Лиза, крепко прижимая книжки к груди.

– Он та-а-а-акой симпатичный, – простонала Алессандра. Закинув назад длинные темные волосы, она стояла прямо, как игрушечный солдатик.

Карим в ответ только кивнула, неотрывно следя за руками Троя – длинными, мускулистыми, с блестящим в лучах солнца коричневым загаром. Трой был красивым и воспитанным, к тому же вполне успевающим студентом, и именно он, по расчетам Карим, должен был лишить ее невинности.

Трой заметил Карим и приветственно кивнул ей. Она слегка улыбнулась и отвернулась.

Лиза подтолкнула ее локтем. Карим нахмурилась. Лиза совершенно не умеет себя вести. Алессандра снова закинула волосы назад и встала спиной к корту.

– Ну, что будем делать? Может, по пицце перед уроком?

– Ага.

– Поехали на моей машине.

Они запрыгнули в старенькую «BMW», которую отец отдал Алессандре за ненадобностью, приехали в пиццерию и заказали на всех пиццу со шпинатом.

Лиза опять пихнула Карим локтем.

– Не могу поверить, что ты собираешься это сделать. В самый последний год.

– Ты о чем?

– Ты что, не слышала? Девственность нынче в моде. Никто уже не старается поскорей ее лишиться. Уж не говоря о том, что мужчины вымирают. Через двадцать лет они вообще исчезнут как род. Мы их во всем обошли. Так зачем на них попусту время тратить?

– Здрасьте, приехали. Они сексуальные.

– Ты веришь всему, что в газетах написано?

– Лиза, ты иногда просто невыносима.

– Вот так уж тебе не повезло.

Алессандра оторвала взгляд от парня, который делал пиццу.

– А я все люблю делать наперекор. В этом случае ничего не теряешь, – сказала она.

– Ну, это сто лет назад так считали.

Кассир выставил коробку на прилавок. Лиза открыла ее. На дне лежал ярко-зеленый масляный круг пиццы. Алессандра наклонилась к коробке и глубоко вдохнула аромат.

– Милая моя, – нежно проворковала она, будто обращалась к любимому. – Иди ко мне, вкусная моя. – Алессандра посыпала пармезаном и так уже разбухший от сыра кусок и сверху натрясла перца. Она поднесла кусок ко рту и торопливо откусила.

– Нет, я думаю, тебе все-таки следует это сделать, – сказала она с полным ртом.

– Тебе просто хочется это обсудить, – ответила Лиза.

Алессандра промолчала. Она уничтожала свою порцию так проворно, будто боялась, что та выпрыгнет из коробки и сбежит от нее.

– Моя мать говорит, что это нужно делать с тем, кто тебя заводит, – продолжала Лиза.

– Прямо так и сказала? – спросила Карим.

– Не мне. Своей подружке, а я услышала. Они собирались где-нибудь вдвоем поужинать, а вместо этого остались дома и выпили ящик вина.

– И она это сделала с тем, кто ее действительно заводил?

– Нет. С одним парнем, против которого не возражала ее мать. И говорит, что до сих пор об этом жалеет.

– Они потом поженились?

– Нет. Это ведь только один раз было, ей тогда было девятнадцать или около того.

– Тогда почему?…

– Не знаю. Странно.

Карим подцепила кусок своей пиццы, лениво поковыряла корочку. Она никак не могла принять решение. Ей не терпелось расстаться с невинностью, которая камнем висела на шее, но хотелось, чтобы парень был подходящий. Она даже подумывала составить анкету, что-то вроде заявки под названием «Лиши меня невинности», и раздать ее паре-тройке подходящих кандидатов, чтобы они указали в ней свои достоинства и недостатки. Что влечет их на сексуальное поприще? Кем они видят себя на нем через пять лет? Сказать по правде, она не знала, о чем нужно спрашивать. И обе ее подружки, совершенные девственницы, помочь тоже не могли. Но что она знала точно, так это то, что ее избранник должен быть красив, сексуален и опытен. А по слухам, Трой был очень опытным.

Очень.

Алессандра прикончила второй кусок пиццы и теперь потягивала кока-колу, бросая голодные взгляды на нетронутую порцию Карим.

– Доедать будешь?

– Нет. Хочешь, бери.

– Ты никогда не ешь.

– Господи, ты прямо как моя мать.

Карим швырнула пиццу в помойное ведро. Алессандра и Лиза переглянулись, но не сказали ни слова.

Алессандра взглянула на свои украшенные бриллиантами часики и охнула.

– Боже мой, уже час!

– Черт.

– Побежали!

– Подождите, мне нужно в туалет, – завопила Алессандра.

– Некогда, – твердо сказала Карим и за руку поволокла Алессандру к машине.

Вечером того же дня Джасмин в нерешительности застыла перед входной дверью. Потом глубоко вздохнула, быстро поправила колготки и ухватилась за золоченое яблоко дверной колотушки.

– Джасмин! – завопила, открыв дверь, толстая женщина.

Это была Салли Сноу, составительница поваренных книг, специализировавшаяся на низкокалорийных пирогах и печеньях. Кроме того, она вела колонку в газете «Вашингтон пост» (по словам общей знакомой из редакции, подвергающуюся очень серьезной правке). Вечеринка была затеяна в честь выхода ее новой книги «Нет – калориям и соли». Стопка этих книг лежала на столике в прихожей, рядом были приготовлены ручка и небольшая коробка для чеков.

– О-о, заходи, заходи!

Салли, не коснувшись щек Джасмин, дважды чмокнула воздух.

– Миранда здесь. И Карен. Пэм придет попозже. Ох, ну зачем ты, – проговорила она, забирая из рук Джасмин тарелку с икорными канапе.

На кухне вокруг заваленного яствами стола собралось с дюжину женщин. Все они с оценивающим видом жевали. Джасмин знала их всех лет по десять, связь их была профессиональная. Они частенько встречались на собраниях «Les Dames o'Escoffier» – женского общества кулинаров-профессионалов. На торжественные мероприятия вроде сегодняшнего они являлись полным составом, опасаясь, что если не придут, то и на их приглашение никто не откликнется. Собирались обычно после выхода очередной поваренной книги. Книги Джасмин никогда не выдерживали больше одного издания, поэтому в их обществе она чувствовала себя неуютно.

– Наливай себе вина, – подтолкнула ее Салли и одновременно отвесила мощный шлепок своему толстому десятилетнему сыну, отгоняя его от сладкого стола. – Да подожди ты, успеешь еще.

Но он успел-таки схватить шоколадное печенье и вылетел из комнаты. Салли взгромоздилась на стул, звякнула бокалом и замахала рукой, призывая к вниманию.

– Родные мои, дорогие мои, соратницы-гурманы! Очень рада, что вы пришли поздравить меня с выходом новой книги! Кроме меня здесь есть и еще один именинник – наша звезда, Миранда Лейн. Ее последняя книга «От Ямайки до Японии» вошла в число бестселлеров «Нью-Йорк таймс»!

Жидкие аплодисменты. Миранда Лейн, сухопарая дама с мимикой робота, самодовольно улыбнувшись, отправила в рот очередную порцию голубого органического попкорна.

– Несколько томиков моей книги лежат в прихожей. Сегодня продаются со скидкой, – продолжала Миранда. – Для друзей. По двенадцать с полтиной. Принимаю к оплате «Визу» и «Мастер кард». Не стесняйтесь, подходите.

Наполнив бокал, Джасмин рассматривала стоящие на столике блюда. Выглядели они как экспонаты на выставке «Приятного аппетита». На каждое можно было привесить ярлык «приготовить трудно». Пикантные тарталетки с домашней начинкой, паштет с перцем, овощное соте и слоеные канапе с копченым лососем и икрой, которые она сама же и принесла. Джасмин нацелилась на свиной паштет. Подержала его на языке, чтобы чуть растаял, ощутила аромат коньяка, мускатного ореха и различила даже легкую тминную ноту на фоне крепкого перечного вкуса.

Напротив нее в желтом костюме от Шанель сидела Мисси Куперман, новый редактор раздела питания «Вашингтон пост», и, попивая маленькими глотками шампанское, вполуха слушала дребезжание Салли, старавшейся заинтересовать ее своей новой идеей – низкокалорийными тортами, выполненными в богатой цветовой гамме. Раздел питания, считавшийся при прежнем редакторе лучшим в стране на протяжении трех лет кряду, теперь находился в затруднительном положении. Слишком много сложных рецептов, жаловались читатели. Слишком много ошибок. Слишком отдает Парижем.

Джасмин приподнялась со стула. Время от времени она писала для «Вашингтон пост», но Мисси всегда вела себя так, будто делает одолжение, печатая ее статьи. Джасмин вынуждена была писать ей длинные объяснительные письма, а потом и вовсе отказывалась от статьи за неделю до выпуска очередного номера. Насколько Джасмин понимала, эта дама разбиралась в хорошей кухне как свинья в апельсинах, но от нее зависела реклама любой новой поваренной книги, поэтому Джасмин решила попытаться.

– Привет, Мисси.

Мисси в ответ безжизненно улыбнулась.

– Джасмин Марч. Я писала про маринованную рыбу.

– О, конечно, Джасмин. Рада вас видеть, – протянула тощую руку Мисси.

– Раздел питания на этой неделе был на высоте. Я в восторге от статьи о сырах из Лотовой Долины. Они у нас появятся?

Улыбка Мисси стала натянутой.

– Нет. Разумеется, нет. – Она обернулась к Салли: – Мне пора.

– Так мило, что ты нашла время зайти, – зафонтанировала Салли.

Мисси прохладно помахала оставшимся.

– Все было замечательно, – произнесла она и направилась к дверям.

Салли смотрела ей вслед с таким видом, словно уходила английская королева, а она не знала, нужно ли сделать реверанс. Чтобы как-то разрядить обстановку, она засуетилась у стола.

К Джасмин бочком приблизилась подстриженная под мальчика Миранда Лейн. Прядка волос прилипла к ее жирным губам, она только что съела творожный торт.

– Не вздумай и пробовать ее Сладкий Брусничный Пирог. На вкус – бумага бумагой, – предупредила она.

– Поздравляю с новой книгой, – перевела разговор Джасмин. – Можешь собой гордиться, такая работа…

– Продается, как горячие пирожки. Пришлось даже нанять десяток профессионалов, чтобы посоветовали, что делать с такой кучей денег.

Во рту у Джасмин стало кисло. Всем известно, что Миранда ворует рецепты, никогда не ссылаясь на источник. Но ей все-таки хотелось остаться с коллегой в добрых отношениях.

– Работаешь над следующей?

– Да так, есть некоторые идеи. Главное, стараюсь не подходить к телефону, издатели звонками замучили.

Джасмин ощутила во рту скребущий вкус зависти.

– Пойду за вином, – прохрипела она и двинулась к столу, разглядывая по дороге книжный шкаф Салли, набитый поваренными книгами.

Когда она скрылась за огромным фикусом и занялась изучением классики, Миранда придвинулась к Салли, выкладывавшей на стол новую порцию фаршированных трюфелями яиц.

– Слыхала про Джасмин?

– Нет, а что?

– Ее дни сочтены.

– Да ты что!

– Вот так. Узнала от Гарретта. Он только что прочел корректуру ее последней книги. Слишком много жира. Катастрофа. Он разрывает с ней контракт.

– Вот ублюдок!

– Все равно ее книги никто не покупает. Да еще со всеми этими избыточными калориями.

– Жестоко.

– Бизнес всегда жесток.

– Бедная Джасмин.

– Но он с удовольствием рассмотрит новые предложения…

– Как правильно пишется его фамилия?

Стремительно и бесшумно кровь в жилах Джасмин обратилась в лед. Ее хотят отринуть. Бросить на произвол судьбы. Автор поваренной книги без издателя. Торт без масла. Не только безвкусный, но и совершенно бесполезный. Перед ней замаячило забвение, в черном саване и с косой. Она откусила кусочек крекера и, подавившись, зашлась кашлем до слез. По другую сторону кактуса внезапно воцарилась тишина. После продолжительной паузы прозвучал бодрый голос Миранды:

– Ты попробовала наполеоны Джасмин? Потрясающие!

Джасмин ворвалась в дом, устремилась на кухню, села перед открытым буфетом и глубоко вздохнула. Нагнулась и похлопала по боку большую прозрачную банку с сушеной фасолью. Пощупала пятикилограммовый мешок со сладким и душистым рисом Басмати. Послала воздушные поцелуи турецкому гороху, бобам и лесным сушеным грибам. Да, и белым тоже, конечно. Она почувствовала себя немножко лучше. Вот они, все здесь – ее уксусы, бальзамы, хересы, белое и красное вино, сидр, малиновая настойка. И масла. Много разных масел. И маринованных овощей. Она сама закатывала их в эти красавицы банки, выбирала самые маленькие, свежие, красивые плоды и заливала их натуральным оливковым маслом. Ах, и ты здесь, улыбнулась она бутыли орехового масла, выглядывавшей из-за льняного мешка с грецкими орехами. Она в любой момент могла приготовить салат с козьим сыром. Джасмин, пытаясь успокоиться, еще раз глубоко вздохнула. Она трогала наклейки на банках – копченые устрицы, мидии, сельдь, сардины в оливковом масле. Она за одну минуту может приготовить паштет из сардин. А лучше всего были ее французские блины в вакуумной упаковке, она берегла их на случай спешки. Открыл и пируй – чудные блины, сочащиеся фруктовым сиропом и щедро политые взбитыми сливками. Она закрыла дверцу буфета и еще раз вздохнула. Ей это было нужно.

Гарретту она дозвонилась с третьей попытки. Наконец на том конце провода послышался его тонкий нетерпеливый голос:

– В вашей книге жира больше, чем в жареной картошке «Макдоналдс». У нашего контролера случился сердечный приступ, когда он подсчитал калории. Сколько раз вам повторять – уберите жир. Эти две пышнотелые красотки на мотоциклах начисто лишили народ аппетита.

– A y них были потрясающие рецепты.

– Кого это волнует?

Джасмин для устойчивости оперлась на упаковку блинов.

– Но теперь все невкусно, – сказала она. – Верните еде вкус, и люди перестанут, как безумные, хватать куски, лишь бы только удовлетворить голод.

На том конце провода повисла тишина. Джасмин слышала, как Гарретт чем-то хрустит.

– Послушайте, – сказал он, – я даю публике то, чего ей хочется. А хочется ей много еды и никаких неприятных последствий. Это значит – меньше калорий.

– Почему же все такие толстые?

– Да прекратите вы! Потому что едят слишком много. А поваренные книги покупают, чтобы худеть.

– Чушь какая-то.

– Джасмин, ради бога. Есть три способа продать книгу. Первый – быть знаменитостью и душкой. Вы – не знаменитость. Второй – научить их пользоваться новым кухонным оборудованием, но со времен микроволновой печки больше ничего не изобрели. Так что если придумаете, как готовить по Интернету, звоните. И третий – готовка низкокалорийной пищи. Эти книги на полках не залеживаются.

– А как насчет хорошей еды?

– Хорошую еду они могут купить в «Рой Роджерс». Мы должны продавать им что-то другое. Как, например, ваша подружка Миранда Лейн. Ее книга просто мечта издателя – современная, оптимистичиая, название звучное – японско-карибское. А рецепты – вяленые суши, тофу с красным перцем, жареный папоротник…

– Это же гадость.

– Осторожно, Джасмин, в вас говорит ревность.

– А мне все-таки кажется, что публике понравится хорошая книга о вкусной пище.

– А о токсинах вы подумали?

– О чем, простите?

– О токсинах! Все стараются от них избавляться. Значит так, вы приходите ко мне с кулинарной книгой о том, как готовить без жиров и токсинов, и я подписываю с вами контракт.

Отбой.

Джасмин аккуратно положила телефонную трубку на рычаг. Медленно села за стол и застыла, боясь пошевелиться. Все внутри оборвалось. Она начала медленно, осторожно, глубоко дышать.

Сколько потрачено сил на все эти рецепты, пробы, записывание и переписывание рецептов, повторные пробы, и никто не слушает. Столько работы, и все коту под хвост. И чего я расстраиваюсь, всхлипнула она. Художник всегда страдает. Все, чего она хотела, – сделать своих читателей счастливыми. Заставить их радоваться каждому кусочку пищи. Все, чего она хотела, – это дарить любовь. Даровать пищу и есть даровать любовь. Она предлагала свои услуги. Как разведчик, пробирающийся через чащобу дурной еды к райской пище и ведущий за собой остальных. Но похоже, никто не нуждается в ее услугах и никто не верит, что она на правильном пути. А может, они просто не хотят идти за ней? Джасмин обвела взглядом кухню, все свои сковородки и кастрюли, лопаточки и щипцы, половники и скалки – свою армию, и почувствовала, что бросает их в беде. Она уронила голову на кухонный стол и зарыдала.

Соседка Бетти зашла ее подбодрить.

– Кавалерия прибыла, – объявила она, ввалившись в прихожую. В руках у нее была высокая коробка шоколадного печенья «Энтеманн» с нулевым содержанием жира. Она взобралась на барный стул в кухне, устроилась на нем, как пухлый ангел на булавке, и принялась рассказывать про свою последнюю диету: – Значит, тате, – начала она, запустив руку в коробку с печеньем. – По понедельникам можно есть только дыню. Это все, что можно есть. Завтрак, обед, ужин – дыня. По вторникам – курицу-гриль. Гриль. Чтобы подбросить организму немножко калорий. Ну, не знаю, в общем, ладно – среда. Так, дай подумать… А! По средам – редька. Она сжигает калории. А по четвергам – сырая капуста. Слава богу, Ричард постоянно в разъездах. В пятницу – консервированная тыква. Не знаю почему. Может, это как-то связано с взаимовлиянием химических элементов? Но лучше всего выходные, субботы и воскресенья. Можно есть все, что хочешь. Абсолютно все. И помногу. Потому что, понимаешь, ты всю неделю готовишь свое тело к потере веса, и оно продолжает работать в этом направлении и по выходным, даже если ешь много. Здорово, а? Мужик, который написал эту книгу, – специалист по диетологии. Кандидатскую на этом деле защитил, так что понимает, о чем пишет.

Джасмин разглядывала свое туманное отражение в стеклянной дверце холодильника. Лицо, всегда такое румяное, побледнело. Пышное тело, предмет ее гордости, стало неуклюжим, как у подростка. Да и вообще оно теперь чересчур пышное. Но в отличие от Бетти, считавшей, что Второе Пришествие нагрянет в виде надежной диеты, Джасмин диетами не пользовалась. Во-первых, диеты не помогают. Она на своем веку перевидала немало женщин, то худеющих, то толстеющих, а талия у них становилась тем шире, чем больше они отстегивали денег диетологам. Профессионалам, уверявшим их бархатными голосками, что уж в этот-то раз диета сработает. Все они химичили, даже имя на рецепте не писали, а просто ставили штамп.

А во-вторых, жизнь слишком коротка.

Джасмина всыпала две ложки сахара в свой капуччино.

– Бетти, когда ты в последний раз ела что-то действительно стоящее?

– Стоящее?

– Что-то такое, что тебя абсолютно удовлетворило. Насытило, сделало счастливой, довольной.

Бетти поковыряла печенье.

– Вранье в расчет принимается?

– А к чему врать-то? Почему просто не есть?

Бетти посмотрела на Джасмин с ужасом, будто та предложила ей заняться оральным сексом.

– Это не смертельно.

– Нет, – вздохнула Бетти, – я покачусь по наклонной плоскости.

– Куда?

– Сама знаешь куда. – Бетти раздула щеки.

– А если бы ты не поправлялась?

– То ела бы, сколько влезет.

Джасмин склонилась к ней.

– Знаешь, что я тебе скажу?

Бетти широко распахнула глаза.

– Нет. Что?

– Я скажу, вот и ешь себе, сколько влезет, ты все равно толстая.

Бетти выдернула руку из коробки с печеньем, будто ее укусили. Она допила свою диетическую кока-колу, встала и принялась оправлять на себе брючный костюм, придавая складкам на животе максимально пристойный вид.

– Я думаю, тебе нужно есть меньше сахара, Джасмин. Он тебя ожесточает.

После ухода Бетти Джасмин расстроилась. Все же она была хорошей подругой. Они подружились почти сразу, как Джасмин с Дэниелом переехали в этот район. Бетти была единственной, кто постучал к ним в дверь и захотел познакомиться. В тот день она притащила с собой огромную банку сырно-маслиново-помидорно-лукового соуса и килограммовый пакет кукурузных чипсов, чем немедленно закрепила дружбу. Джасмин и Бетти, на ходу открывая пакет, кинулись в гостиную. Они болтали с набитыми ртами, прерываясь лишь на то, чтобы обмакнуть чипсы в острый соус, и опять говорили и ели, пока не съели все. Именно тогда Джасмин поняла, что нашла верного друга. И вот Бетти ушла, оставив лишь три бутылки из-под диетической кока-колы и пустую коробку «Энтеманн».

Джасмин подняла себя со стула. Взгляд ее упал на рабочий стол, где она в строгом порядке разложила на инвентаризацию свои ножи. Здесь был нож для рубки костей – с гладкой литой ручкой, он всегда так удобно лежал в ее руке; хлебный нож с волнистым лезвием; нож для мяса – с лезвием как у ятагана; универсальный китайский нож, которым можно было крошить, резать, слоить, шинковать и даже рубить куриные кости и мясные хрящи. Здесь был и ее поварской нож с изящно изогнутым треугольным жалом. Японский нож, кривой, как меч самурая; нож для устриц с коротким заостренным лезвием и нож-ломтерезка, чтобы тонко и ровно пластовать холодное мясо. Замыкал ряд филейный нож для рыбы, им удобно было вынимать кости и тонко слоить рыбную плоть.

К выбору ножей Джасмин подходила скрупулезно. Они должны быть жаропрочными и с нескользкими ручками. Сама ручка должна быть толстой и расширяющейся к концу. Лезвие к ручке должно быть приклепано, а не приклеено. Для своего хозяйства она выбрала ножи из высокоуглеродистой нержавеющей стали. Гораздо дороже обычной нержавейки, зато не покрывается пятнами. Трижды в год она отдавала их опытному точильщику. Из всей кухонной утвари ножи она лелеяла больше всего. Джасмин считала, что от хорошего острого ножа при соответствующем уходе пользы больше, чем от красоты.

Она открыла буфет и склонилась над выдвижными полками. Ну чего, чего, чего бы такого хорошего съесть? Картофельного пюре? Нет. Слишком долго готовить. Макароны? Нет. А может, сыру? Чего-нибудь такого сырного, плавленого. Сандвич с жареным сыром. Вот это пойдет. Так. Масло, чеддер, зерновой хлеб и сковородка. И просто, и вкусно. Она густо намазала хлеб маслом и толсто нарезала сыр. Пританцовывая от нетерпения, она лопаткой прижимала сандвич к сковородке, чтобы сыр поскорее расплавился. Он наконец потек, и Джасмин рухнула за стол, придвинув к себе тарелку с сандвичем. Она заглатывала его большими кусками, ее вкусовые рецепторы с каждым укусом набухали и раскрывались. Счастливые-пресчастливые вкусовые рецепторы. Джасмин сидела за кухонным столом и, мерно чавкая и облизываясь, ела сандвич. Она прервалась, чтобы выпить холодного молока, и продолжила.

Пока она ублажала душу сандвичем, в ее голове окончательно созрела мысль… Все-таки права она, а не Гарретт. И не его публика. Они, может, даже и не понимают, что им опротивела вся эта низкокалорийная еда. Нужно им, всем этим людям, навязать что-то такое, что их подпитает, утешит. Нынешний мир жесток, и нет в нем ни верности, ни совести. И смысла тоже нет. Что им нужно, так это полноценное питание. Полноценная вкусная еда, и к тому же с изюминкой.

Джасмин хлопнула по столу лопаткой. Ему не удастся ее изолировать. У нее есть публика, которую надо кормить. Она подумала о господине Дюпри. Ему что же, в качестве поддержки подать поваренную книгу о низкокалорийной пище без токсинов? Это же самая настоящая эвтаназия. Она не станет в этом участвовать. Нет, от оков надо освобождаться. Она поделится с публикой тем, о чем знает ее сердце и, разумеется, желудок, и даст им то, по чему они так истосковались. Она вернет Америке жир. Великолепный стопроцентный жир. Плотный, роскошный, мягкий. Густой и восхитительный. И что самое главное – жир без чувства вины. И тогда мир под весом всех этих пухлых, счастливых людей потихоньку остепенится и успокоится. А уж в том, что толстяки попадают в рай, она не сомневалась.

Глава 4

Дэниел изучал лицо Тины: слегка неправильный прикус, чистые белки глаз, тициановские волосы, чуть потрескавшиеся губы под слоем прозрачной помады.

Он ткнул себя кулаком в живот.

– Отсюда. Не чувствую, чтобы шло отсюда.

– Но…

Он схватил ее за руку, ломая ее пальцы, сложил их в кулак и ударил ее под дых.

– Теперь говори.

– Что?

– Свой диалог.

– Да ч-ч-что же это ты делаешь? Я…

– Что она ему говорит?

– Ей больно.

– Знаю, что ей больно. Но что она ему говорит?

Тина уставилась на Дэниела.

– Она говорит… – Тина замолкла в недоумении.

– Представь, что ты узнала, будто твой приятель тебе изменяет. Что ты ему скажешь?

– Я не знаю.

– Не знаешь.

– Мне никто не изменял.

– Ты уверена?

Тина пожала плечами.

– Что бы ты сказала, если бы изменил?

– Послала бы к черту!!

– Во! Вот именно.

– Что?

– К черту! Ты в ярости. Пока еще не больно. Боль – это потом. Когда ты будешь в одиночестве зализывать свои раны. А сейчас тебе хочется только прокусить ему горло и вырвать язык. Я прав?

Тина наклонилась и, почти коснувшись губ Дэниела, поцеловала его в щеку. От нее слегка пахло чесноком.

– Ох, Дэниел, – выдохнула она. – Ты такой классный.

Глядя на его губы, она медленно улыбнулась и отправилась через ряды стульев на свое место у подножия сцены.

Тине нравилось, закинув босые ноги на стоящий впереди стул, разглядывать Дэниела, когда он давал уроки актерского мастерства. Она покусывала кончик ручки, и взгляд ее гулял по его телу. Неплохо для мужика его возраста. Жилистый, подтянутый, стройный. Рубашка-поло, заправленная в обтягивающие джинсы, слегка топорщится на талии, подчеркивая узкие бедра. Черные волосы подстрижены коротко-прекоротко, и от этого пробивающаяся седина видна еще отчетливее. Она вспомнила, что слышала о Дэниеле еще десять лет назад, когда он считался «золотым мальчиком» округа Колумбия. В то время он был везде – в Кеннеди-центре, в Арене, в Фолджерс. Тине очень польстило, когда ей разрешили занять место в его классе. Правда, о том, что в классе, рассчитанном на двенадцать человек, их было всего девять, а следовательно, и конкуренции никакой, Тика старалась не думать. Все-таки Дэниел был человеком выдающимся, легендой, и Тина записывала каждое его слово. Она обязательно упомянет его в своей речи на вручении Оскара.

Она смотрела на его полные губы. Интересно, как он целуется? Сухо, влажно, крепко? Счастлив ли он в браке? Вряд ли. Вечно торчит в театре, домой не торопится. Один из тех браков, которые со временем скисают. Тина наморщила нос. С ней такого никогда не случится. Если уж она выйдет замуж, то для страстной лю6еи. У них будут общие интересы, и они будут о них говорить-говорить-говорить… А потом, изнурив друг друга в постели, возьмут навынос чего-нибудь поесть и опять будут говорить… Они помогут друг другу сделать карьеру, ко при этом всегда будут помнить, что главное – это их брак, их союз. Ее муж будет супермужественным, таким сильным, что не побоится показывать и небольшие свои слабости. Конечно, работа у него будет лучше, чем у нее сейчас, и денег будет хватать на то, чтобы жить в одном из этих шикарных домов в стиле ар деко на Адамс Морган. Все женщины будут оборачиваться ему вслед, он же будет смотреть только на нее. И еще: он никогда не станет есть белки одновременно с крахмалом.

Конечно, со временем она рассчитывала найти человека, хотя бы отдаленно напоминающего ее идеал, но пока не гнушалась обществом женатых мужчин, которые кормили и поили ее за свой счет, а потом накидывались на нее, как на последний кусок пирога.

Тина слишком давно искала пристойного кандидата, мужчину, который разбудил бы ее, рассмешил. Такого, который мог бы пойти с ней куда-нибудь в субботу вечером. Ей хотелось уюта, нежности и тепла семейной жизни. Чтобы поздним воскресным утром, выбравшись из постели и надев джинсы и футболки, они шли бы вдвоем на ланч куда-нибудь вроде ресторана «Тнмберлейк», объедались бы там яичницей с беконом на тостах, а на гарнир – яичные желтки, соус и воскресный номер «Нью-Йорк таймс». Она хотела – и признавалась себе в этом – мужа. Своего собственного. Пусть даже чьего-то бывшего. Но постоянного, законного. Иначе говоря, она хотела юридически оформленных отношений.

Тина согнула ноги в коленях, выставив лодыжки на обозрение. Отметила, что Дэниел посмотрел на них. Пожевала кончик ручки. Н-да, маловероятно, что он готов к совместным воскресным завтракам.

Вернувшись с работы, Дэниел, не заходя на кухню, отправился наверх. Ему хотелось только одного: встать под горячий душ и, стоя под ним долго-долго, полностью и без угрызений совести отдаться грязным мыслям. Силы у него кончились. Проходя мимо комнаты дочери, он заглянул в ее приоткрытую дверь. Карим сидела на кровати к нему спиной. Голова, утонувшая в огромных наушниках, дергалась в такт несущемуся из них реву музыки. Дэниел окинул взглядом ее комнату. В отличие от всех нормальных подростков, оклеивавших свои комнаты портретами музыкантов и актеров, Карим обвешала стены фотографиями наиболее успешных руководителей высшего звена из ежегодного обзора журнала «Форбс». С почетного места над кроватью взирал Уоррен Баффетт. Она хотела, когда вырастет, стать инвестиционным банкиром. Так и заявила за завтраком где-то с полгода назад. Сказала, что это серьезно, а не пустая болтовня.

Представив свою дочь банкиром, Дэниел рассмеялся и, поперхнувшись, закашлялся. Карим оглянулась, встала с постели, не снимая наушников, подошла к двери и с загадочной улыбкой захлопнула ее перед носом отца.

Бетти сидела, крепко сжав колени и стараясь занять как можно меньше места на обитом ситцем диване. Джасмин передала ей чашку с чаем для похудения, подслащенным двумя горошинами заменителя сахара.

Бетти высморкалась в салфетку.

– Огромное тебе спасибо, Джасмин, что поедешь со мной.

– Мы же подруги, правда?

– Спасибо, а то я прямо сама не своя.

Бетти позвонила ей в совершенной панике, и Джасмин в самый час пик сорвалась с места, чтобы поехать вместе с ней на прием к врачу. Конечно, во время предыдущего разговора они поссорились, но настоящая дружба сильнее любых размолвок.

Джасмин похлопала Бетти по руке.

– Давай, пей свой чай, раз он тебе так помогает.

Бетти погрузилась в свои мысли. Ей казалось, что перед ней снова доктор в безукоризненно белом халате и ее ассистентка. Они ждут. Стараются казаться спокойными. Но их профессиональные улыбки очерствели, как вчерашняя помадка. Бетти слышала, как за окном шумят машины, поют птицы, ветер ласкает деревья. Никто даже и не представлял себе, что ей предстоит. Она чувствовала себя такой одинокой, такой беззащитной. Но готовой проявить мужество. Нужно быть сильной. Бетти отпила укрепляющего дух чаю и кивнула.

– Хорошо, что пришли, миссис Джонсон, – с хрустким британским акцентом сказала доктор. – Много времени мы у вас не отнимем.

На высоких белых каблуках она процокала в заднюю комнату. Что-то пробормотала. Потом вновь появилась в дверях и приглашающим жестом протянула руку. Бетти послушно, как собачонка, хоть и дорого одетая собачонка, пошла за ней. В комнате ее ждали две медсестры. В белых перчатках. Волосы забраны под сетчатые шапочки. Ободряюще кивнули. За их спинами – штора. А за шторой, Бетти знала, стоит эта штука. Она старалась о ней не думать, когда снимала костюм от Генри Бендела.

– Чудный цвет, – отметила одна из медсестер, когда Бетти повесила костюм на вешалку.

Бетти хотела было снять и нижнее белье, но постеснялась показывать свои складчатые телеса.

– Готовы, миссис Джонсон?

Бетти кивнула.

Они отодвинули штору. За шторой стояли весы.

– Скажете, когда будете готовы, миссис Джонсон.

Бетти заковыляла, как закованная в кандалы.

Медсестра, помогая ей подняться, подала руку.

Врач заглянула в медицинскую карту Бетти.

– В последний раз вы были у нас две недели назад, миссис Джонсон. А мне казалось, что я назначала вам являться ежедневно.

– Д-да, назначали.

– Это для вашей же пользы, миссис Джонсон.

– Да, доктор. – Губы у Бетти задрожали.

– Ну хорошо, давайте.

Бетти, дрожа, встала на весы. Они зашатались под ней, как при землетрясении. Глядя поверх очков, доктор сняла показания. Потом повторила процедуру.

– Боже, Бо… – проговорила она и что-то записала в карту. Потом быстро взглянула на Бетти. – Не подсматривайте, миссис Джонсон.

Но Бетти уже увидела.

Ее качнуло. В голове загудело, щелкнуло и рассыпалось звездами и пляшущими искрами.

– О господи, – проговорила доктор, она же администратор Клиники Контроля Веса, все так же глядя поверх ненужных, надетых для солидности очков. – Старая корова упала в обморок.

Стоя вечером у плиты, Джасмин думала о Бетти и бессмысленных тратах – денег, волнений, жизни. В дверь позвонили, и Джасмин недовольно заворчала.

– Джасмин, откроешь? – крикнул Дэниел из ванной.

Джасмин отодвинула стакан вина и пошла открывать. Она знала, кто там. Джей Ди и Эллен. Стоят по ту сторону двери, напряженно улыбаются и боятся, что, если Джасмин будет слишком долго спускаться, на них нападут прямо на лестнице. Интересно, насколько их хватит?

Джей Ди и Эллен были соседями и друзьями Джасмин и Дэниела уже много лет. И дети у них родились почти одновременно. Странная связь: вроде бы друзья, а общих интересов – никаких. Кроме того, что сумели одновременно произвести на свет потомство, подарили планете еще по одному живому существу. Первое время они говорили о том, как их малютки спят, едят, какают. Потом о загородках на лестницах, о первых велосипедах. Теперь же все разговоры были о том, сколько с детьми проблем. Нет, нашу с вашей и не сравнить, одна головная боль. То, что испытывала по отношению к ним Джасмин, можно было бы назвать привязанностью, но никак не интересом или любовью. Джей Ди был банкиром, Сью Эллен – бизнес-дамой на полставки. Специалист по интерьеру – внутренняя отделка и трафаретная раскраска, – она занималась украшением домов сторонников республиканской партии. Работала на дому.

Все уселись в гостиной. На Сью Эллен был умеренно броский темно-зеленый вязаный костюм и темно-зеленые же, идеально подходящие к костюму туфли-лодочки. Средней длины жемчужное ожерелье прекрасно гармонировало с жемчужными запонками. Правильность ее одеяния навевала невыносимую скуку. Мышино-коричневые волосы Сью Эллен были высветлены, покрашены перламутровыми прядками и уложены в аккуратную прическу, напоминающую футбольный шлем. Джей Ди завалился в кресло, закинув ногу на ногу – голубые, хорошего покроя брюки и кожаные, отливающие дорогим блеском туфли. Он поднес к свету свой бокал, понюхал содержимое.

– Персик, дуб, ваниль, много ванили. Сью Эллен обожает ваниль…

– Обожаю ваниль? – подпрыгнула в кресле Сью Эллен. – Терпеть не могу эту гадость!

Джасмин покорно сунула нос в свой бокал вина. Вино принес Джей Ди, держа бутылку, как священный сосуд.

Они с женой недавно купили небольшой виноградник в долине Шенандо и теперь, как коробейники, нахваливали свой товар. На вкус Джасмин вино было как ослиная моча, но все эти годы она держала свое мнение при себе. Вот и сейчас решила не высказываться.

– Оливок? – она придвинула блюдо к Джею Ди. Он взял горсть и съел их, как орехи.

– Мы просто объелись оливками в Мексике. Правда, Везунчик?

– Да уж, – подтвердила Сью Эллен.

– Они их шпигуют всем, чем можно, – сладким перцем, чесноком, острым перцем. От меня несло – не продохнуть.

– Спать с ним не могла. Сказала, ни за что, и все тут.

– В этой чертовой стране и есть-то больше нечего.

– Там така-а-а-я грязь.

– Я все спрашивал про Тех-Мех.[8] Они на меня смотрели, как на сумасшедшего.

– Боюсь, особым умом они не отличаются. Может, солнце слишком припекает…

– Зато мы нашли TGIF.[9] Правда, Везунчик?

– Чуть не бухнулись на колени с криками «Слава богу!».

– Ели мясо с картошкой. Вот настоящая еда. Может, поэтому они все такие низкорослые. Меньше карликов.

– Джей Ди!

– Да нет, правда!

Сью Эллен хихикнула и сцапала еще одну оливку.

– Боже ты мой, – вскинув брови, воскликнула она, когда Джасмин вошла в гостиную с первым блюдом. Это были горячие, только что со сковородки, пирожки с крабами.

– Ой, жирные, – пробормотала она.

Джасмин обернулась и смерила взглядом своего нового смертного врага.

– Сейчас сделаю тебе овощной салатик.

– Да нет, не надо…

– Нет, сделаю. Это быстро.

– Но… – Сью Эллен уже успела учуять лимонно-укропный аромат, шедший от масляных пирожков, которые Джасмин демонстративно пронесла у нее под носом и поставила перед Джеем Ди. Глядя на золотые шарики теста, она надула губки и удрученно принялась ковыряться в салате. Джей Ди с хрустом воткнул вилку в пирожок, положил в рот пышущий жаром шарик и расплылся блаженной улыбкой.

Уговорив одну бутылку, Дэниел пошел в подвал за другой. Джей Ди увязался за ним.

– Ну-у-у, очень даже неплохо, – оглядевшись вокруг, отметил Джей Ди.

Из второго холодильника, который стоял у них в подвале, Дэниел извлек бутылку дорогого вина. Придется потратить на вино на двадцать долларов больше, чем собирался. Но раз Джей Ди пришел, никуда не денешься. Джей Ди взял бутылку, изучил этикетку и, не сказав ни слова, вернул ее Дэниелу.

– Мы только что сделали бассейн. За джакузи, помнишь? – сказал он. – Так что давайте приходите.

– Ты, я смотрю, в хорошей форме.

Джей Ди улыбнулся и похлопал себя по рыхлому животу. Быстро оглянувшись на дверь, он наклонился к Дэниелу.

– Я встречаюсь тут с одной.

– Встречаешься с одной.

– Да ладно, все ты понял. – Джей Ди сделал недвусмысленный жест.

– А-а! – догадался Дэниел.

– Без этого мужику просто никуда. Лучшая на свете зарядка, я тебе скажу.

– Дэниел, – позвала сверху Джасмин.

– Идем.

– Ну, желаю, – хрипло произнес Джей Ди и тяжело засопел в свой стакан.

На следующий день Дэниел, сгорбившись, сидел за рабочим столом и разговаривал по телефону.

– Да ладно, будет вам. Десять месяцев – это ерунда. Театру понадобилось три года, чтобы заплатить за электричество. Алло. Алло? – Он швырнул телефонную трубку. – Кретины!

– Спокойно, учитель, спокойно.

Дэниел поднял глаза и обнаружил сидящего перед ним Джоша, своего бывшего студента, десять месяцев назад отправившегося попытать счастья в Лос-Анджелес. Устроившись в поломанном кресле, парень в сверкающей белой отутюженной футболке и черном с иголочки кожаном пиджаке изучающе оглядывался вокруг.

– Рад видеть, что здесь все по-прежнему.

Дэниел откинулся на стуле, разглядывая Джоша. Среди немногих талантов, которыми, по мнению Дэниела, одарила природа этого полумужчину-полуребенка, было умение со вкусом одеваться и обворожительно улыбаться.

– Чего вернулся? Уволили из посудомоек?

– А как насчет второй роли в триллере про Белый дом?

У Дэниела внутри что-то оборвалось.

– В том самом, с Морганом Фриманом?

– Именно. Я его уважаю, как отца. Но знаете, я у вас многому научился.

Дэниел замахал на него руками.

Джош наклонился к нему и очень серьезно сказал:

– Нет, правда. Вы – настоящий человек. Научили меня всему, что знаю.

Дэниел смущенно пожал плечами.

– Ну, рад, что пошло на пользу.

– Хотя многое из того, чему я научился, в Лос-Анджелесе пришлось забыть. Всю эту чушь про умение делать выбор. Пустая трата времени. Что это дает? Но какой-то прок от этого все-таки был.

– Может, ты что-то делал не так? Почему на занятия не ходил? Глядишь, чему-нибудь и научился бы.

Джош потянулся всем своим почти двухметровым телом. Он был такой крахмально-чистый, что рядом с ним все казалось грязным.

– Пора идти, – сказал он. – Обедаю с Морганом.

У дверей он задержался.

– Вывеску на дверь так и не повесили.

Дэниел устало взглянул на него.

– Что, так трудно было нас найти?

Джош ухмыльнулся.

– Да нет, чего там. Пришлю вам деньжат. Надо привести здесь все в порядок. Народ захочет узнать, где я начинал.

– Привет.

В дверях кабинета стояла Тина. С момента ухода Джоша Дэниел не шелохнулся. Целый час он сидел, уставясь взглядом в сломанный вентилятор на потолке. Во рту пересохло, взгляд потух. Тина проплыла по кабинету, подошла к столу и склонилась над Дэниелом, дыша ему в лицо.

– Что ты говорил про возможность выбора? Подробнее можешь объяснить?

Дэниел не шелохнулся.

Она осторожно коснулась его плеча. Дэниел медленно оторвал взгляд от потолка и посмотрел на Тину. Короткая коричневая замшевая юбка, высокие замшевые сапоги, на губах двойной слой блеска, покачивающиеся холмики груди…

– Выбор… Да, это трудная штука.

– У тебя время есть?

Дэниел резко крутанул шеей, восстанавливая кровообращение.

– Есть полчасика. Кофейку бы выпил. Хочешь?

– Хочу.

– Тогда пошли.

Они вышли на Четырнадцатую улицу. Кофейная культура еще не добралась до Дюпон Серкл, поэтому они отправились на забитую кафе и закусочными Одиннадцатую на пересечении с Седьмой. Дэниел вручил Тине пластиковый стаканчик.

– Обычный или без кофеина?

Она смотрела на двух пьянчуг, вяло дерущихся в проходе между прилавками.

– Э-эй, – окликнул ее Дэниел.

– Что?

– Обычный или без кофеина?

– Обычный, обычный. Пожалуйста.

Дэниел полез в карман брюк за мелочью.

– Вот, возьми, – сказала она. – Позволь мне заплатить, сделай одолжение.

Он отмахнулся и положил монеты на прилавок. Терпеливо ожидавший кассир Брэд ухмыльнулся, ссыпая монетки в ящик.

– Господин мужчина, господин мужчина, – пропел он.

Дэниел постучал по прилавку и вывел Тину на улицу. Он прислонился к фонарному столбу и взглянул на нее. Она смотрела на него преданными глазами. Ветер гнал по земле мусор, сметая его в кучку у ног Тины.

– Так что ты хотела спросить? – он отпил горячего кофе.

– Ну, – начала она, отбросив прилипшую к подметке обертку от биг-мака. – Мне хотелось бы понять, сколько раз можно делать выбор. Ты говорил, что хорошие актеры делают это четырежды. Я что-то запуталась. Я вот что имею в виду. Скажем, я делаю выбор… моя мать умерла, когда мне было одиннадцать, и я была в таком состоянии, что боялась заводить отношения с кем-либо… Потом я делаю другой выбор – мы с отцом прекрасно ладили, поэтому я отправилась к тому парню… а потом подумала, что мой папаша бросил мать на больничной койке, значит, все мужчины – скоты…

Мимо проковылял пьяный, бормоча «Дай мне немножко. Хо-хо. Дай мне чуть-чуть. Хо-хо».

Тина приблизилась к Дэниелу. Он чувствовал ее дыхание. Оторвавшись от столба, он нежно погладил ее по руке.

– А чего ты ожидала? Отеля «Риц»?

– Почему твой театр находится в этом районе?

– Это единственное место, на которое у меня хватило денег. Видела бы ты, как он выглядел сначала. Впрочем, аренда растет с такой скоростью, что я вот-вот окажусь не у дел.

Дэниел отхлебнул кофе и изучающе оглядел свое владение на углу Четырнадцатой улицы. В районе стали появляться добротные дома, но серьезных изменений не произошло. С тех пор как он здесь обосновался, появилась еще парочка театров, но заманить публику можно, лишь построив охраняемую стоянку Пятьдесят процентов потенциальных зрителей и носа не суют дальше К-стрит, по-прежнему боясь тихих и темных улочек восточной части Северо-Запада.

Тина прижалась к Дэниелу.

– Но почему ты здесь? В Вашингтоне. Ты же такой талантливый. Твое место в Нью-Йорке. Или в Лос-Анджелесе.

Дэниел помолчал, потом выдвинул свое обычное оправдание:

– Я не мог оставить семью.

Тина смотрела на него полными слез глазами.

– Это так благородно!

– Что – благородно?

– Что ты пожертвовал собой во имя семьи.

Дэниел пожал плечами и со стоическим видом отвернулся.

Тина взяла его за руку.

– А она… она понимает, чем ты пожертвовал?

Из всех растений Джасмин больше всего по душе был базилик. Она растерла листочек между пальцев и глубоко вдохнула острый лакричный аромат. Базилик – чувственное растение. Шелковисто-зеленый, он тянется к горячему солнцу, а корни его стынут в холодной почве. Базилик прекрасно сочетался со всеми ее любимыми ингредиентами: зрелыми помидорами, жареной бараниной, мясистой моцареллой. Джасмин оторвала три листочка базилика, росшего в горшке на подоконнике, мелко порезала тонкой стружкой и бросила в салат, а потом добавила столовую ложку тертой апельсиновой цедры. Сегодняшний обед будет полон сюрпризов. Она хотела не только произвести впечатление на своего гостя, но и устроить представление. Они начнут с томатного супа. На дно глубокой суповой чашки она положит запеченный на гриле и фаршированный песто[10] помидор, и – ложка за ложкой – он предстанет во всей красе. Потом подаст куриную грудку, фаршированную козьим сыром и мятой. На десерт будут варенные в коньяке и шоколаде груши.

Джасмин в последний раз помешала суп, заглянула под двойную крышку кастрюли, в которой плавился шоколад, и выключила духовку – куриные грудки подрумянивались слишком быстро. Пора было одеваться. Но как только она поднялась в комнату, зазвенел дверной звонок. Джасмин чертыхнулась и бросилась открывать, на ходу отдирая от футболки присохший соус.

Генри Николе стоял, опершись на зонтик, и созерцал ее пионы. Генри был ее секретным оружием. Он, ее агент, знал всех. В частности, он был хорошим другом ее бывшего издателя Гарретта. Генри приглашали на рыбалку и в загородный дом Гарретта в округе Св. Мэри. Джасмин надеялась, что он сумеет убедить Гарретта изменить свое мнение. А может, продаст ее идею другому издателю. Правда, рядом с Генри ей всегда было неуютно. Он «вел себя так, что она чувствовала себя пигмеем на фоне его выразительного и доходного литературного таланта. Ей казалось, что, если она, боже сохрани, напишет что-нибудь путное, что станет продаваться, он запросто сможет утопить ее в пруду за своим домом.

– Заходи, Генри.

– Я вижу, твои пионы в последних судорогах гидролакадии.

– Прости, не поняла?

– Умирают от жажды.

Вручив ей свой зонтик, он прошествовал в дом. Джасмин с почтительностью приняла зонтик и положила на лучший стул в прихожей.

– Проходи, проходи, я так рада, что ты пришел.

– У меня всего час.

– Конечно, конечно. Ты такой занятой человек.

Проводя Генри в оранжерею через кухню, Джасмин приоткрыла дверцу духовки. Ноздри Генри затрепетали.

Он уселся в плетеное кресло.

– Аперитив? – спросила Джасмин.

– Давай.

– Бокал «Пуйи фюме»? Или, может, белого вина с содовой? Или хересу?

– Скотч с водой.

– Прекрасная мысль.

Он откинулся в кресле, вытащил пачку «Лаки Страйк» без фильтра и закурил. Его тощая физиономия скрылась в клубах дыма. Не говоря ни слова, Генри взял стакан.

– Тебе, наверно, интересно, для чего я тебя попросила…

– Слыхал про твою блестящую идею.

– Ну… да.

– Бешеная конкуренция среди этих поваренных книг. Жизнь бы положил, чтобы понять почему.

– Мне кажется, я могла бы внести свой вклад…

– Не напрягайся, я не агент. Но мог бы посоветовать, как это лучше проделать. А то у тебя на лбу крупными буквами написано отчаяние.

Джасмин покраснела до самых кончиков напедикюренных ногтей.

– Начнем с супа?

Генри с натугой поднялся из кресла, потащился на кухню и плюхнулся за стол, который Джасмин украсила цветными итальянскими салфетками и ковриками под горячее. Он, как маленький, заложил салфетку за воротник, отхлебнул огромный глоток изысканнейшего шардонне, которое Джасмин купила по такому случаю, и запил его остатками скотча.

Джасмин ложкой подцепила фаршированный помидор, положила его в глубокую плошку и сверху залила супом. Поставила плошку перед Генри и стала ждать. Генри попробовал суп, потянулся за солонкой, щедро посолил и принялся хлебать, не дожидаясь Джасмин.

– Мне кажется, я могла бы написать действительно хорошую книгу.

– А вот это совершенно никого не волнует. Люди получают контракты на принципиально других основаниях. Реальные ценности не имеют никакого значения. Единственно важная вещь – то, как тебя воспринимают. Вот над чем тебе надо работать. Над отношением к тебе публики.

Он зачерпнул песто. Джасмин замерла, ожидая восторженной улыбки на его лице. Вместо этого он опять потянулся к солонке.

– И как я должна над этим работать?

– Надо определить позицию. Связи с общественностью. Телефонные звонки. Люди этого не делают. Они убедили себя в том, что этим должен заниматься кто-то другой. Мол, они художники, а не рекламные агенты. И если есть на свете Бог – а его, разумеется, нет, – то он сделает так, что все увидят их достоинства. Поэтому они сидят и, как наивные школьницы, ждут у моря погоды. Очень печальная картина. А есть и другие – не способнее табуретки, зато кого хочешь убедят, что эта работа именно для них. И не только убедят, а еще и притворяться станут, будто не хотят за нее браться, чем еще больше набьют себе цену.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Брауни – шоколадно-масляное печенье. (Здесь и далее – примеч. пер.)

Вернуться

2

Поль Бокюз (р. 1926) – один из основателей французской «новой кухни», потомственный гастроном и ресторатор.

Вернуться

3

Яблочный пирог в карамельной глазури.

Вернуться

4

Итальянский хлеб с зеленью или пряностями.

Вернуться

5

Соус из майонеза и оливкового масла.

Вернуться

6

Рыба, тушенная в белом вине.

Вернуться

7

Саттон Плейс – сеть дорогих магазинов деликатесных продуктов.

Вернуться

8

Сеть ресторанов мексиканской кухни.

Вернуться

9

Сеть недорогих американских ресторанов (аббревиатура буквально означает «Слава богу, сегодня пятница»).

Вернуться

10

Соус из оливок, базилика и чеснока.

Вернуться