Дирк Уиттенборн
Жестокие люди

Посвящается Кирстен.

Ты была лучшим из того, что случилось со мной.

Я бы хотел поблагодарить своих друзей:

маму, Сару Уиттенборн, за то, что она читала мне книги, словно ребенку;

Гретхен и Джима Джонсонов за то, что они спасли мою жизнь;

Эфраима Розенбаума, Эрика Кенигсберга и Энди Гершона за то, что они читали бесконечные черновики этого романа и притворялись, будто им очень интересно, хотя это было не совсем так;

Мелиссу Шассей за то, что она научила меня тому, что верность – это величайшее благо, и за то, что ей всегда хотелось знать больше;

Гриффина Дана за его заразительный энтузиазм и за то, что он постоянно надоедал мне, требуя дописать книгу до конца;

Александра Во за то, что на Мальте он читал ее, заглядывая мне через плечо;

божественную Кэролайн Доней, моего агента и друга за то, что она явилась, чтобы спасти меня, еще до того, как мы познакомились;

Лиз Калдер за то, что она помогла американцу чувствовать себя в Англии как дома, и моего редактора Розмари Давидсон за то, что она так бережно сокращала роман, за ее мудрые советы и спокойный голос, которым она разговаривает по телефону. Я благодарен вам, как и всем остальным сотрудникам издательства «Блумсбери», за вашу поддержку и дух товарищества. Это вы помогли мне поверить в то, что быть писателем очень приятно.

1

«О, господи!».

В то время мы жили в Нью-Йорке. И эти слова, произнесенные мамой ранним субботним утром, могли означать одно из двух: или у нее опять тостер загорелся, или появился новый приятель.

«О, господи! Да!».

Нет, тостер здесь не при чем.

Наш дом находился на Грейт-Джонс-стрит, которая находится между улицей Бауэри и Лафайетт, как раз напротив пожарной части. На дворе был июнь 1978 года. Через десять лет этот квартал станет модным. Мне было пятнадцать, а маме – тридцать три года. Не утруждайте себя вычислениями. Моя мать, известная также как Элизабет Энн Эрл, забеременела через две недели после поступления в Стейт-колледж, который начала посещать после того, как навлекла на себя и своих родителей позор, не набрав баллов, необходимых для поступления в Уэлессли. Она часто повторяла, что мое появление на свет – чистая случайность. Не ужасайтесь: каждый раз, когда мама так говорила, она обнимала меня, целовала, (особенно если выпивала до этого пару бокалов), а потом добавляла: «Это был самый счастливый случай в моей жизни».

Когда мне исполнилось двенадцать, я перестал в это верить в эти россказни. Помнится, как-то дедушка преподнес нам в качестве рождественского подарка оплаченный курс психологической помощи для семей, испытывающих определенные трудности. Вообще-то, мама просила его купить тур в Катманду. Ее отец был довольно известным (в узких кругах) психиатром. Потом расскажу поподробнее. Видите ли, тогда я понял (и до сих пор уверен в этом), что мама забеременела специально. Вы спросите, почему я так уверен, что она хотела оставить ребенка? Потому что она во мне нуждалась. Ей хотелось бежать от родителей, но было страшно пойти на это в одиночестве. Впрочем, все эти не по годам мудрые соображения о причинах бунта моей матери ничуть не облегчили мою жизнь, когда пришло время устроить свой собственный бунт.

Наши комнаты располагались рядом. Мама спала на купленной в секонд-хенде раскладушке в помещении с высоким потолком, которое служило нам гостиной, кухней и спальней. Нас разделяла только тонкая стенка.

Раскладушка скрипнула еще три раза. Затем раздался длинный, глухой женский стон. Так скрипит стол, который вот-вот развалится. Они, конечно, старались вести себя как можно тише. Я пытался уснуть, но когда закрывал глаза, то не мог не воображать то, что происходило в соседней комнате.

Я смотрел на черно-белую фотографию, которую сделали, когда мне было всего две недели отроду. Мама держала меня на руках. Она хотела быть похожей на битников, но, честно говоря, скорее напоминала иммигрантку, которую только что переправили с острова Эллис. Ее грудь занимала чуть ли не половину фотографии. Мама не признавала кормления из бутылочки, и поэтому здорово располнела тогда.

За день до того, как была сделана эта фотография, бабушка и дедушка приехали в Нью-Йорк, чтобы упросить маму переехать к ним в пригород. Они уже подготовили для нее комнатку в своем доме, прямо над гаражом, и сказали, что ей нужно подумать о ребенке. И о своем образовании. Кроме того, маме дали чек на тысячу долларов, и предложили «хорошенько поразмыслить над их предложением». Мама пересказывала эту историю много раз, словно это была древняя скандинавская сага. И всегда заканчивала ее одинаково: «Я думала над их предложением, пока не закончились деньги, а потом позвонила этим занудам и сказала: мне жаль вас разочаровывать, но я собираюсь покорить Нью-Йорк». Если бы она действительно покорила Нью-Йорк, я бы не возражал против того, чтобы она пересказывала ее каждому очередному мужчине, который появлялся в нашем доме. Но тогда у нее вряд ли появилась бы такая потребность.

Мама пыталась добиться успеха, исполняя народные песни (она даже выступала в роли бэк-вокалистки Фила Окса на одном концерте в клубе «Виллидж Вэнгад»). Также она делала сандалии и даже собиралась стать художницей – это в то лето, когда мы переехали жить к одному довольно известному абстракционисту-экспрессионисту; впрочем, мы быстро оттуда съехали – после того, как он швырнул в меня зажженную сигарету, за то, что я прошелся по влажному холсту. На втором этаже Музея современного искусства висит триптих этого художника, и если вы внимательно в него вглядитесь, то увидите на нем отпечатки моих ног. После этого мама работала агентом по недвижимости, затем – очень недолго – модисткой (она делала шляпы). И только потом поняла, в чем ее истинное призвание.

Последние два года мама занималась массажем. Я смущался, когда мы шли вместе по городу, и она толкала перед собой специальный складывающийся столик на колесиках. Ее клиенты говорили, что у нее «золотые руки». Может, и так. Когда мама стала заниматься этим профессионально, я перестал разрешать ей делать мне массаж ступней. Невропатолог сказал ей, что это вполне нормально: мальчик-подросток хочет установить определенные границы в отношениях с матерью. Ну да, и сейчас она как раз этим и занимается этим с каким-то…

В туалете спустили воду. Это явно была мама, потому что я не слышал шагов: во-первых, она знала, какие половицы скрипят, а во-вторых, когда она была в нижнем белье, то ходила на цыпочках – или сейчас она была вообще без ничего? Когда меня посещали такие мысли, мне всегда становилось не по себе.

Я грузно перевернулся на живот. Из-под матраса выскользнул спрятанный там журнал «Клаб Интернэйшнл» и, упав на пол, открылся на центральном развороте. В восемнадцати дюймах от моего носа, во всей своей розовой майской красе, распростерлась девушка месяца. В туалете опять раздался шум. Теперь это был мужчина. Половицы заскрипели так громко и жалобно, что можно было подумать, что дорога к постели моей матери пролегает по клавишам аккордеона.

Этот парень играл на гитаре – по крайней мере, у входа стоял чехол. А еще пара красных высоких кроссовок. Теперь была моя очередь красться в ванную. Мамины ночные посетители становились все моложе. И все они интересовались музыкой. Когда я вышел из туалета и на цыпочках пошел к себе в спальню, то услышал, что ее гость говорит с английским акцентом.

Пожалуйста, не поймите меня неправильно. Не надо думать, что новые любовники появлялись у нее чуть ли не через день. На самом деле, перерыв продолжался почти два месяца – довольно долгий засушливый сезон. Мама никогда не встречалась с теми, кому делала массаж. Единственным исключением стал один сайентолог: но даже она признавала, что это было сплошное недоразумение.

Мне было не очень приятно услышать, когда рано утром этот англичанин спросил: «Послушай, милая, у тебя не найдется вазелина для моего мистера Джонсона?». Впрочем, каждый подросток, который в конце семидесятых жил в мансарде, знал наверняка, что его мама тоже занимается сексом. (Кстати, за стенкой они опять предались этому занятию). Особенно если в его семье не было отца.

На книжной полке, рядом с кубком, который я получил за победу в бейсбольном матче Малой лиги, стояла фотография моего отца. Она была вставлена в рамку с отбитым краем, купленную в мелочной лавке. На ней вы могли видеть светловолосого мужчину с глубоко посаженными глазами и сломанным носом. Казалось, в своем помятом летнем костюме он чувствует себя неловко. Этого человека звали Фокс Бланшар. Он был знаменитым антропологом, представьте себе. Под моим матрацем лежали не только непристойные журнальчики. Еще там был журнал «Нэйчурал хистори», в котором была напечатана его статья.

Как-то его попросили прочитать вводную лекцию для первокурсников, которые хотели бы изучать антропологию. Мама тоже пришла его послушать. Получается, меня зачали через несколько часов после того, как она прослушала лекцию о племени «яномамо» – что значит «жестокие люди». Яномамо – это очень странное племя южноамериканских индейцев, затерянное где-то в дебрях Амазонки, недалеко от бразильско-венесуэльской границы. До появления моего отца они никогда не видели белого человека, а тем более, белого человека, у которого был бы телевизор и что там еще.

Произошел «первый контакт», как называют это антропологи. Это не просто круто; это еще и опасно, потому что люди яномамо привыкли чуть что не так метать отравленные кураре стрелы и нюхать галлюциногены. Чуть ли не каждое утро у них начиналось если не с одного, так с другого. Вместо того чтобы здороваться за руку или говорить «привет», они обычно дубасят друг друга палками или просто бьют прямо по почкам. Если у тебя есть что-то, что им понравилось, они не ходят вокруг да около, а сразу говорят: «Отдай мне арахисовое масло (или там свою жену, или мачете), или я отрежу тебе большие пальцы на ногах, и буду гадить прямо в твой гамак». Их называют «жестокие люди», потому что они действительно самые безжалостные люди на этой планете. По крайней мере, тогда я так думал.

В общем, как бы то ни было, но папа вернулся в Южную Америку, а потом узнал, что мама беременна. Они встречались некоторое время, а потом, когда осенью отец уехал в лекционный тур, постоянно разговаривали по телефону. Так что мое появление на свет не было результатом случайной связи. Однажды он даже приехал навестить нас. Но в то время я был еще младенцем, и поэтому ничего не помню. Мама утверждает, что они обсуждали возможность развода, но, к сожалению, «это было не так уж просто сделать».

Мой дедушка-психолог говорил об этом более внятно: «Видишь ли, исследования, которые проводит твой отец, требуют больших затрат…».

Бабушка выражалась еще понятнее: «У жены твоего отца денег куры не клюют, милый».

Когда я был ребенком, думал, что дело в том, что папа больше любит своих яномамо, чем нас с мамой. Но потом, прочитав несколько статей о «жестоких людях», мне стало ясно, что это полная чушь. Понимаете, их нельзя было любить: после пира женщины яномамо прятали остатки пищи у себя между ног. Кроме того, у всех них из носа бежали зеленые сопли, потому что они постоянно нюхали энеббе. Если вы думаете, что я преувеличиваю, то сами почитайте. Так что яномамо здесь не при чем. И отец мой не виноват. Это все деньги.

Я никогда его не видел, но прочитал все написанные им статьи о яномамо, и все книги в публичной библиотеке, в которых упоминалось об этом племени. Так что я был готов ответить на любой вопрос, если бы он пожелал мне его задать. Наверняка этот таинственный незнакомец, которым был для меня мой отец, был бы поражен моими знаниями. После долгих упрашиваний мама, наконец, согласилась написать мистеру Бланшару о том, какой неподдельный интерес испытывает к антропологии его отпрыск. К нашему удивлению, папа позвонил сразу после того, как получил это письмо. Несомненно, этот поступок характеризует его с лучшей стороны. Так вот, он пригласил меня провести июль и август вместе с ним и людьми яномамо на берегах реки Ориноко. Он подчеркнул, что эта богатая сучка, его жена, ждет не дождется момента, когда сможет познакомиться со мной, и даже предложил прислать мне билет. Мама же уверила его, что деньги для нас не проблема. Это было, конечно, враньем, как мы оба прекрасно знали, потому что в тот день мы как раз поджидали бабушку и дедушку, чтобы за обедом уговорить их раскошелиться мне на билет.

Если бы не яномамо, я бы сейчас же встал с кровати, прошлепал в спальню и выгнал бы этого парня и его подлого мистера Джонсона из маминой кровати (представляю, как бы он обалдел). Мама начала бы плакать от смущения… Такие вещи у меня здорово получаются. Однажды я устроил настоящую засаду для одного босоногого гостя: выложил дорогу от туалета до раскладушки канцелярскими кнопками. Но это совсем другая история.

Дело в том, что в тот день мне была нужна мамина помощь. Кроме того, несмотря на то, что из моего рассказа можно заключить, что она была какой-то бестолочью, на самом деле, у меня была замечательной мамой. Знаете, когда я был ребенком, она могла часами, весело хохоча, смотреть со мной мультики. Поверьте, не так уж много найдется детей, которые могут, не соврав, сказать, что их матерей действительно волнует, кто сильнее – Космическое привидение или Гонщик. Впрочем, наверное, стоит добавить, что больше всего ей нравилось заниматься этим после того, как она покурит марихуаны.

Не забывайте, на дворе был 1978 год. Тогда все мамы занимались сексом и употребляли наркотики. Не помню, когда именно кокаин стал членом нашей семьи – кажется, год или полтора назад, тогда же, когда мама стала приносить домой пачки денег, которые она получала за работу в институте Макберна. Эта роскошная частная больница расположена в районе Верхний Ист-Сайд. Там лежал один миллионер, у которого обнаружили рак. Он платил ей по триста долларов за то, что она массировала ему спину. Именно он сказал ей, что у нее «золотые руки». Ладно, неважно. Мама никогда не нюхала кокаин у меня на глазах. Я же притворялся, что не замечаю того, что она начинает шмыгать носом чуть ли не каждый раз, когда выходит из ванной. Все было и так понятно. Когда мы праздновали прошлый День благодарения, то у нее из ноздри выпал белый катышек, размером с чечевичное зернышко, и приземлился прямо в озерцо из подливки, которое находилось точно посередине тарелки с картофельным пюре. Наверное, кроме меня, никто этого не заметил.

Не то чтобы кокаин был для нее такой уж огромной проблемой. На самом деле, если говорить начистоту, хорошая понюшка оказывала на маму, скорее, положительное действие. В такие дни, приходя из школы, я заставал ее за мирными домашними делами: она пекла рождественское печенье, красила пасхальные яйца, или клеила святочный венок из засушенных роз. То есть занималась всем тем, чем занимаются обыкновенные женщины, читающие журналы для домохозяек. Иногда, правда, это выглядело довольно странно, если, например, предновогодняя суета охватывала ее в середине июля. Но ведь она же старалась! Кроме того, когда она хлюпала носом, то была просто великолепна на родительских собраниях. Однажды мама сорок пять минут разговаривала с мистером Краусом, моим тупоголовым преподавателем по физкультуре. Он рассказывал ей о том, как занял второе место в конкурсе красоты на звание «Мистер Стейтен-Айленд» Если бы не она, этот мускулистый стероидный урод никогда не поставил бы мне зачет.

«О, господи!». Опять у мамы что-то с тостером случилось. «Давай же», – простонала она, и раскладушка ударилась о стену. Я старался думать о яномамо. Потом решил перечитать статью в географическом журнале, которую написал мой отец, чтобы перестать представлять себе все эти страсти, которые происходили в соседней комнате. Ни его, ни людей яномамо я никогда не видел. Но в журнале была фотография четырнадцатилетней полуобнаженной девочки. Это дитя тропического леса, абсолютно голое, если не считать покрывающих тело татуировок, с торчащими грудками, с иглами дикобраза, которыми были проколоты щеки, было похоже на панка из Каменного века. Девочка напомнила мне бродяжек с площади Сент-Марк, у которых тоже был пирсинг. Мне было страшно заговорить с ними, и уж тем более подойти поближе. Сейчас они меня возбуждали. Тогда я схватил журнал с девушкой месяца, лежащий на полу (кстати, она явно умела пользоваться бритвой) и вообразил, что бы почувствовал, если бы она в темноте прикоснулась к моей наготе. Но вместо этого мне пришло на память то, что произошло в один зимний вечер, когда мама торопилась на родительское собрание (то самое, когда она упрашивала Крауса поставить мне зачет, чтобы меня не отчислили за неуспеваемость). Она крикнула мне из ванной, чтобы забыла шампунь в хозяйственной сумке, которая стояла на кухонном столе. Когда я передавал ей его в душе, то закрыл глаза, но она, забирая его, нечаянно дернула за занавеску, и полетела вниз вместе с карнизом, словно парус, который быстро спускают во время шторма. На лицо мне полилась вода. Мама отпрянула назад и поскользнулась. Чтобы не упасть, она схватилась за кран с горячей водой, и случайно повернула его, из-за чего из душа полился настоящий кипяток, так сильно ошпаривший ее зад, что она с воплем выпрыгнула из душа и очутилась прямо в моих объятиях. Знаете, когда вы впервые обнимаете обнаженную женщину, вам меньше всего хочется, чтобы она оказалась вашей матерью.

Все произошло очень быстро. Глаза у меня были по-прежнему закрыты, и, Господь свидетель, мне бы и в голову не пришло взглянуть на нее, если бы она не засмеялась. (Мне всегда хочется узнать, почему кто-то засмеялся). Она хихикала, словно девчонка, а не мать семейства. Просто сгибалась от смеха. Между ее грудей, когда она их сжимала, образовывалась ложбинка, вполне достойная того, чтобы ее продемонстрировали на страницах журнала «Пентхаус». В низу живота у нее остались мыльные пузыри. Да, пожалуй, все это было довольно забавно. Но я был слишком поражен лицезрением наготы своей матери, чтобы почувствовать комичность ситуации.

Сказать по правде, мне было трудно определить, кто меня так возбудил: то ли девицы яномамо с четвертым размером лифчика, то ли женщина с разворота, то ли моя мать. Мне было не просто неприятно от этой мысли. Это было ужасно.

А мама с англичанином что-то совсем развеселились. Я знал, что они смеются не надо мной, но легче мне от этого не стало. У меня было такое чувство, что я стал жертвой какого-то колоссального межнационального розыгрыша, о котором известно только посвященным. Яномамо, «жестокая» девушка, сжимающая палку с заостренным концом и улыбающаяся притворно скромной улыбкой, лоснящаяся журнальная девка, скалящая зубы, словно деревенский дурачок, сосущая леденец и разводящая ноги для того, чтобы ее осмотрел гинеколог, моя мама, использующая лубрикант, чтобы ублажить своего гитариста-англичанина… Все они были из одной банды, и все они имели то, чего у меня не было. Понимаете, вдобавок ко всем горестям сегодняшнего утра, я был единственным девственником в своем классе, за исключением Хлюпика. Но у него была железная отмазка: одна его нога была на восемь дюймов короче другой. Кроме того, он чавкал, когда ел.

Мне стало легче, когда я услышал, что англичанин взял гитару и потопал вниз по лестнице. Я подошел к окну, чтобы посмотреть, как он выйдет из дома. Мужчина был одет в кожаные брюки, и волосы у него торчали в разные стороны. Остановив такси, он повернулся, посмотрел на наши окна и помахал рукой. Вот идиот! Не видит, что ли, как я ему средний палец показываю?

Через несколько минут в мою дверь постучали.

– Выходи, ягненок, пора завтракать.

Мама называла меня ягненком, когда я болел. И еще когда она чувствовала себя счастливой.

– Нет! – Я знал, что она заглаживает свою вину, но мне от этого было не легче.

– Ну же, Финн. – Так меня зовут. Позвольте представиться.

– Нет! – Я швырнул в дверь один из моих порнографических журналов, чтобы она поняла, что мне не до шуток. А может, втайне я рассчитывал на то, что она взбесится, с шумом распахнет дверь и убедится, что в моей жизни полно других женщин?

– Я блинов напеку…

– В гробу видал твои блины. – Кроме того, мне было прекрасно известно, что молока у нас в доме нет.

– Послушай, Финн…

Мама приоткрыла дверь. Журнал, который лежал прямо у ног, она не заметила. Щеки у нее были красные – видимо, англичанин не утруждает себя бритьем. В махровом халате она выглядела как обыкновенная мамаша, а не как чья-то любовница. Когда она зажигала свою первую за этот день сигарету, руки у нее чуть-чуть дрожали.

– Я-то думал, ты бросила курить. – Мне не хотелось с ней ссориться, но мне было трудно сдержаться.

– Правильно думал. – Она открыла окно и выбросила сигарету прямо на улицу. – Ты на меня сердишься?

– Нет. – Как я уже говорил, ссориться мне не хотелось.

– Ты меня любишь?

– Да.

Просто поразительно, как на нее подействовали эти слова: внутри у нее словно зажегся ровный и мягкий свет. Казалось, что она полая внутри, словно фонарь из тыквы, внутрь которого вставляют свечу на Хэллоуин.

Что ж, теперь все пойдет как надо. На часах было полдевятого утра, а бабушка с дедушкой придут не раньше двух. У мамы полно времени, чтобы привести в порядок себя и нашу квартиру. Каждый раз после всенощного бдения с очередным мужиком, она чувствовала огромный прилив энергии, который направляла на домашние заботы. Включив кассету с записями песен Боба Марли, она начинала переставлять мебель, отмывать пол в ванной и менять бумагу, которой мы покрывали полки – как я уже говорил ранее, один грамм кокаина превращал маму в городской вариант Бетти Крокер [1]. (Никогда не существовавшая в реальности женщина; рекламный персонаж, созданный менеджерами одной компании по производству продуктов питания; героиня, якобы отвечавшая на письма домохозяек и «автор» знаменитой поваренной книги; имя стало нарицательным для умелой хозяйки). У меня не было никаких сомнений, что она легко выманит у своих родителей деньги на билет в Южную Америку. Все, что ей было нужно сделать – это приготовить омлет с сыром и поддакивать, пока они будут рассказывать о ее кузинах, чьи дела шли гораздо лучше, чем у нее. Они уйдут в полной уверенности, что у нее все в порядке, а мама без сил упадет на кровать, и все будет хорошо, по крайней мере, до тех пор, пока я не окажусь в джунглях Амазонки вместе со своим отцом и племенем «жестоких людей». Могу себе представить, какие приключения ожидают меня в Южной Америке. Возможно, я расстанусь с девственностью при содействии юной красотки из третьего мира – как раз в том месте, куда она воткнет копье. Или спасу отца от стаи пираний, не дав им обглодать его до костей, так что он преисполнится ко мне такой благодарностью, что, в свою очередь, спасет маму. В общем, я был убежден, что если мне удастся добраться до той реки, где засел мой папа, то все проблемы будут решены. Видимо, я унаследовал от мамы любовь к призрачным иллюзиям.

Если бы в свои пятнадцать я был членом племени яномамо, то просто попросил бы шамана прийти как можно скорее и произнести заклинание, чтобы из моей спальни ушли все амахири-тери. Амахири-тери – это такие существа, вроде гномов-мутантов, которые, как полагают яномамо, населяют параллельный мир, в котором нет джунглей. И поэтому они приходят, чтобы пожирать души детей. Но вместо этого я быстро подрочил и глубоко заснул.

Я мог бы продремать целое утро, но уже через час проснулся, потому что меня разбудил страшный грохот: у меня аж кровать затряслась. Окно зазвенело. Путаясь в штанинах, я побежал наверх. Мама лежала под огромным, шириной во всю стену, шкафом, который занимал все пространство от пола до потолка. Как это она умудрилась под ним оказаться?

«О, господи!». Не самый удачный выбор слов. Она подумала, что я передразниваю ее, смеюсь над ней. Может, так оно и было. Мама выругалась и отшвырнула книжки, которые почти полностью завалили ее.

– Ты что, так готовишься к встрече с родителями? Думаешь, им такой прием понравится?

Нет, это было не похоже на картинку из романа «Домик в прериях» [2]. Перевернутый шкаф довершал «идиллию». Диванные подушки были разбросаны по всей комнате, простыни сдернуты с раскладушки. Все три мамины сумочки были выпотрошены. Они валялись на полу; одна из них прикрывала пепельницу, полную окурков и упаковок от презервативов. Мама была единственным человеком, который в семидесятые годы пользовался презервативами. Она, видите ли, считала, что противозачаточные таблетки вредны для здоровья. Зато кокаин здорово полезен.

– Что ты делаешь?

– Я ищу одну вещь. Сними с меня этот чертов шкаф.

Я приподнял его, насколько мог, чтобы она выбралась из-под него, но, вместо того, чтобы помочь мне прислонить его к стене, она стала рыться в куче книг: хватала то одну, то другую, встряхивала их, перелистывала, а потом отбрасывала через плечо. Сначала словарь, потом географический атлас, потом «Анну Каренину».

– Что ты ищешь? – Мне было прекрасно известно, что она забыла, куда положила свою дозу кокаина, но я все-таки решил ее спросить.

– Одну вещь… Куда я ее дела…

Мама встала на колени. Со скрупулезностью сумасшедшего она проверяла том за томом. Потом она перешла к Британской Энциклопедии.

– Что за вещь?

– Нужная, – резко ответила она, даже не заметив, что только что опрокинула полупустую бутылку красного вина. На ковре появилась кровавая лужа. Ни дать ни взять место преступления.

– Скажи мне, что ты ищешь. Может, я знаю, где она. – Я был спокоен, мама в бешенстве; но мы оба с трудом себя контролировали.

– Сама найду. – Мама попыталась поджечь сигарету со стороны фильтра, выругалась, а потом сказала: – Это не твое дело.

Она была настолько расстроена, что стряхнула пепел в открытую банку вазелина. Рядом с ней валялась смятая бумажонка, в которой лежал последний грамм кокаина.

Я поднял словарь, который она получила за победу в состязании ораторов в средней школе, и, перевернув его обложкой вверх, хорошенько встряхнул. Когда мама увидела, что из него выпала какая-то маленькая белая бумажка, ее глаза загорелись. Но потом она поняла, что это всего лишь обертка от жевательной резинки. По ее щеке скатилась слеза.

– Так что же ты ищешь? – Я не собирался сдаваться.

– Это личное. – Мамин голос охрип.

– Как это? – Я всегда ненавидел детей, которые отрывают крылья мухам, или поджигают муравьев при помощи лупы. А теперь сам поступаю еще безжалостнее по отношению к своей собственной матери.

– Это… – Мама посмотрела на меня, прикрыв глаза. Она пыталась придумать подходящий ответ. – Письмо твоего отца. – Выдумка была такой двусмысленной, что мы оба вздрогнули.

Через пять минут я был уже одет и быстро несся по лестнице. Нет, не подумайте, не за горничной. Я сам мог бы убрать в доме так, что бабушка с дедушкой ничего бы не заподозрили, но вот мамино состояние… самостоятельно эту проблему мне бы решить не удалось.

Им нельзя было это видеть. Я не мог этого допустить. Иначе они никогда не дадут ей денег на билет в Южную Америку. Меньше, чем через три часа, они будут стоять у двери нашего дома. Они ночевали в Нью-Йорке, у своих друзей. Если бы я знал их фамилию, то позвонил бы туда и сказал, что у мамы пищевое отравление. Если она вырубится до того, как они приедут, мне ее не разбудить. А если она не заснет, и встретит их в таком виде, то это будет еще хуже.

Выбежав на улицу, я одним прыжком преодолел пять ступенек лестницы, ринулся вперед и тут же упал прямо лицом на землю – дело в том, что шнурки у меня были не завязаны. Пожарный грузовик медленно заезжал внутрь гаража.

– Эй, Финн! – закричал мужик, который останавливал движение, чтобы машина могла заехать в пожарную часть. – Ты куда бежишь?

– Маме нужна одна вещь. – У меня в кармане лежали шестьдесят долларов, предназначенные для покупки ботинок, рекламу которых я видел на задней обложке охотничьего журнала. В такой обуви никакие змеи не страшны. Впрочем, ямкоголовая гадюка – это всего одна из зловещих перспектив, поджидающих тех, кто водит дружбу с яномамо. Но если мама не поможет мне сегодня, то у меня никогда не появится шанса быть укушенным змеей.

– Слушай, Финн, сегодня у нас вечер имени Мясного Рулета.

Пару раз в месяц этот пожарник приглашал меня на ужин. Ему было меня жаль. Когда нервничаешь, шнурки на ботинках никак не желают завязываться.

– Может, и свою хорошенькую мамулю приведешь?

Она и правда была хорошенькой, и я знал, что они просто шутят, но не смог придумать более достойного ответа, чем «Да пошел ты».

– Да ты что, парень, обиделся, что ли? – прокричал он, когда я понесся дальше.

Я мчался в одну маленькую пивнушку на углу Секонд-стрит и авеню А. Один парень, которому я разрешал списывать свои задания по геометрии, говорил, что в этом баре можно купить все, что угодно. Он трижды оставался на второй год, и в него дважды стреляли. Мой приятель дал мне потрогать пулю тридцать второго калибра, которая легко прощупывалась через кожу между третьим и четвертым ребром. Он не был похож на человека, который станет врать о таких вещах. По крайней мере, надеюсь, что это не так.

Эта часть района Ист-Виллидж не была в то время окраиной, и там было очень опасно находиться. На Третьей авеню было спокойно, особенно в том районе, который контролировали «Ангелы ада», но мне нужно было свернуть по направлению к Хьюстону, чтобы избежать встречи с бандой, члены которой называли себя «Лос Локос». Они и правда были сумасшедшими. И еще у них были питбули.

У меня все было продумано. Не подумайте, что я собирался купить грамм кокаина, а потом вручить его ей лично. Нужно было положить его ей в сумочку, когда она отвернется, а потом предложить ей проверить ее еще раз, чтобы узнать, не затерялось ли в ней письмо от моего папы. Я пытался убедить себя в том, что начну орать на нее, требуя покончить с кокаином, когда бабушка с дедушкой уйдут, хотя, вообще-то, и сам знал, что ни черта подобного делать не буду.

Забегаловка называлась «У Сэмми». Она была скорее похожа на закусочную, в которой продают сэндвичи, за исключением того, что сидеть можно было и у барной стойки у окна, а на полках было не так уж много снеди. У кассы сидел ротвейлер, а рядом – его хозяин. У обоих было одинаковое выражение лица. Последний потягивал через трубочку коктейль. Я вспотел и запыхался.

– От кого бежишь?

– Ни от кого.

– Зачем пришел?

– Хочу купить кое-что…

Я услышал, как кто-то втягивает носом воздух в углу заведения. Какой-то мужик в деловом костюме, который выглядел так, будто он раньше работал на Уолл-стрит, пока его не укусил вампир, высморкался, глядя прямо на меня. Потом чихнул два раза и выругался.

– Ап-чхи… Черт! А-а-п-чхи… Черт!

Он чихал, прикрывая рот рукой. Во второй раз из ноздри у него вылетела длинная сопля и приземлилась прямо на морде ротвейлера. Собака зарычала. Этот мужик напомнил мне одного человека племени яномамо, которого я видел на фотографии. Он только что засунул в нос хорошую понюшку энеббе. Когда они нанюхаются наркотиков, то всегда видят своих богов. Интересно, что же он видел? Что видела мама? Мысли о «жестоких людях» сделали место не таким пугающим.

– Я хочу купить… – Мне не нужно было повторять два раза. Даже собака знала, зачем я здесь.

– Esta detras de los [3] сухими завтраками «Лаки Чармс».

– «Лаки Чармс»? – Я сделал вид, что прекрасно понимаю, о чем идет речь, и пошел туда, куда он указывал.

Я стоял в дальнем углу ресторанчика, уставившись на упаковки крупы на полках, недоуменно размышляя о том, что будет дальше. Наверное, сейчас ко мне кто-нибудь подойдет. Может, тут есть какая-то дверь, которую я не вижу? Вдруг чей-то голос просипел: «Тебе же сказали: за «Лаки Чармс», придурок!». Я чуть не подпрыгнул от испуга. Потом взял изрядно потрепанную коробку сухих завтраков с полки, и с удивлением увидел улыбающееся лицо продавца. Он смотрел на меня из дыры, которая было проделана в стене. На голове у него была надета сеточка для волос, которая сидела на его черепе, словно огромный паук.

– Сколько? – спросил он.

Я поднял один палец. Продавец сказал, что это будет стоить 50 долларов. Я передал ему двадцатку и три бумажки по десять долларов, а он вручил мне почти полный пакетик. Потом я всучил коробку следующему покупателю, который уже стоял за мной сзади, сунул пакетик в карман и пошел домой, думая о том, как маме повезло, что у нее такой сын. И тут на моем пути появился какой-то здоровяк, одетый в кофту с капюшоном.

– Простите, – сказал я, пытаясь его обойти.

Но он схватил меня за запястье. Мне стало страшно. Потом я увидел, что на шее у него болтается полицейский значок, и тогда на спине у меня выступил холодный пот.

В мгновение ока пивнушку заполнили полицейские в штатском. Ротвейлер бешено лаял.

– Угомони собаку, засранец, или я ее пристрелю! – злобно сказал один из них.

– Руки вверх! – заорал другой человек в штатском.

Парень у кассы изрыгал ругательства на испанском.

– Как я могу держать собаку с поднятыми руками?

Двое полицейских в задней части заведения при помощи электропилы и кувалды расправлялись с полкой, на которой стояли хлопья. «Тазером» они усмирили собаку, а дубинкой – ее владельца.

– Покажи, что у тебя в кармане, малый. – Полисмен засунул руку мне в карман и вытащил оттуда банку кока-колы и библиотечный билет с моим адресом.

– Ты здесь живешь?

– Да, – улыбаясь, чтобы не заплакать, прошептал я.

– Ты что, решил, что я с тобой буду шутки шутить? – Я начал бешено вырываться, чтобы убежать, так что он мог сделать вывод, что происходящее вовсе не кажется мне таким уж забавным. – Если это окажется сахарной пудрой, то ты, считай, в рубашке родился. – Он открыл конверт и попробовал порошок языком. – Не похож ты на везунчика.

Полицейский посмотрел на меня и улыбнулся. Внезапно я подумал, что сейчас он меня отпустит. Но вместо этого на меня надели наручники и усадили на заднее сиденье патрульной машины. Мы поехали на запад от Третьей улицы. Он явно собирался отвезти меня в Управление по работе с малолетними правонарушителями. Несмотря на то, что я сидел в машине, меня затошнило так, будто я падал с большой высоты. Мне было нужно хоть за что-то ухватиться. Что же мне сказать дедушке? Ведь, в любом случае, придется звонить ему и умолять, чтобы он вытащил меня оттуда. Вскоре он уже будет стоять у двери нашего дома. Потом увидит, в каком состоянии находится мама. Интересно, сколько часов на этот раз нам придется общаться с психологом, чтобы он помог установить утраченные семейные связи? Что ж, как бы то ни было, но самое ужасное позади. И тут машина остановилась прямо у нашего дома.

– Вылезай. – Полицейский открыл дверцу машины.

– Зачем мы сюда приехали?

– Родители сейчас дома?

– Нет.

Он знал, что я лгу.

– Ладно, давай, вылезай из машины. – Сопротивляться не было смысла. – Все равно они об этом узнают, рано или поздно. Твоя мама может поехать в отделение вместе с нами.

– Нет, лучше без нее.

– Ничем не лучше.

Пожарный, которого я послал куда подальше, наблюдал за тем, как мы с офицером поднимаемся по лестнице. Он нажал кнопку звонка и снял с меня наручники.

Домофон нам так и не поставили, и поэтому у меня не было никакой возможности предупредить маму. Как только она откроет дверь, полицейский сразу поймет, в каком она состоянии. Увидит, что творится в доме. И сразу сообразит, что было в той измятой бумажке, которая лежит в пепельнице у кровати. Он же полицейский.

Мама встала на пороге, широко раскрыв дверь. Она выглядела… как другой человек: помыла голову, сделала что-то с лицом, так что следы щетины превратились в задорный румянец. Господи, она даже успела нарядиться в клетчатую юбку!

– Ваша мать дома? – Полицейский решил, что это моя старшая сестра.

– Это я его мать. – Ей сразу стало ясно, что что-то случилось.

Заглянув в комнату, я увидел, что шкаф уже стоит у стены, книги – на полках, а на журнальном столике красуется букет цветов и клин сыра бри, вокруг которого были красиво разложены крекеры. Видимо, она все-таки нашла свою заначку, и это придало ей сил, чтобы привести все в порядок. Если бы не эта полицейская облава, все было бы просто чудесно. Офицер показал ей свой значок и перешел к делу.

– В двенадцать часов сорок пять минут ваш сын был арестован при покупке наркотика.

Вид кокаина снова зажег в ней тот яркий внутренний свет, который сделал ее улыбку ослепительной. Мама заплакала, и поэтому ни я, ни полицейский не заметили, что ее зрачки уменьшилась до размеров булавочной головки. Сегодня утром она не просто нуждалась в очередной дозе. Она, кажется, пьянела от самого запаха наркотика.

– Ваш сын сказал, что покупал кокаин для другого человека, – сказал полицейский, пытаясь заполнить неловкую паузу.

– Если он так сказал, значит, это правда. – Наши взгляды скрестились. Мы с мамой смотрели друг другу прямо в глаза. Нас разделяли четыре фута, но, думаю, что никогда я не понимал с такой ясностью, что мама – самый близкий для меня человек на земле. Та связь, которая возникла между нами в эту минуту, была не просто узами крови. Думаете, хуже того, что произошло, ничего не может быть? Как бы не так. Я не сразу заметил, что за маминой спиной стояли ее родители.

– Скажи, для кого ты покупал… это? – строго спросила бабушка.

– Скажи им, Финн. – Мама покорно ожидала заслуженной кары.

Я отрицательно покачал головой. Так просто она не отделается.

2

Мама не хотела, чтобы бабушка и дедушка ехали с нами, но они очень настаивали. Мы поехали к зданию Управления по работе с малолетними правонарушителями, которое находилось на Центральной улице. Я ехал в патрульной машине, а они следовали за нами в зеленом фургончике «Вольво». На бампере было несколько наклеек, выражающих их кредо: «Маккарти-1972» [4], «Прекратите сбрасывать бомбы!», «Спасите китов», «Не теряйте головы». В зеркало заднего вида я мог наблюдать за тем, как они наседают на маму. Каждый раз, когда полицейский проезжал на желтый свет, ему приходилось притормаживать, подъезжая к тротуару, чтобы подождать их. Дедушка очень гордился тем, что никогда не попадал в дорожные аварии. Он был готов осторожничать и за себя, и за того парня.

Управление по работе с малолетними правонарушителями. Фотографии в профиль и анфас, отпечатки пальцев, садисты-полицейские, которые будят заблудших дитятей, стуча дубинками по железным прутьям решеток, за которыми они сидят, тщательные личные обыски, во время которых находят наркотики, спрятанные в укромных уголках человеческого тела, и, разумеется, групповое изнасилование юными бандитами в камере. Сегодня утром судьба была не особенно благосклонна ко мне. Поэтому казалось вполне естественным, что в довершение всех несчастий я расстанусь со своей девственностью в объятиях стокилограммового малолетнего правонарушителя по имени Рашид, у которого на груди будет вытатуировано «Ненавижу беложопых». Бабушка с дедушкой, наверное, сказали бы, что так может думать только расист. Но как раз на этой неделе я смотрел один очень популярный телефильм, и там показывали, как это случилось с братишкой Мэтта Диллона. «Хватит дурить, сосунок», – этот эпизод не выходил у меня из головы.

Но управление оказалось еще более зловещим, чем я представлял себе в своих кошмарах. Это касается и других душераздирающих, горестных приключений, которые выпали на мою долю. Кошмары безобиднее реальности по той простой причине, что они существуют только в вашем воображении. Никаких снимков, отпечатков пальцев и осмотров. Был там, правда, человек, который еще мог сойти за садиста-полицейского с дубинкой – это моя бабушка. Она настаивала, чтобы ее называли Нана. Так вот, она решила «составить мне компанию». Мы вместе сидели в комнате без окон, пока дедушка «помогал» маме, полицейскому и социальному работнику по имени мисс Пайл заполнить все необходимые бумаги, которые нужны были, чтобы отпустить меня под мамину ответственность.

Теперь, когда я вспоминаю свою бабушку, я понимаю, что она в принципе была довольно разумной шестидесятивосьмилетней женщиной, которая всем сердцем верила, что она замечательный человек. А все потому, что на ее свадьбе присутствовала ее подруга-негритянка, и потому, что она голосовала за Эдлай Стивенсона [5]. Кроме того, Нана получила степень магистра социологии. Она никогда не делала прическу в салоне красоты и никогда не играла в гольф в частных клубах, но зато купалась нагишом в озере на глазах у своих внуков и носила джинсы. Так вот, на основании всех этих причин она считала себя более выдающимся человеком, чем окружающие. Разумеется, будучи таким прекрасным человеком, Нана никогда не заявляла об этом во всеуслышание, и если вы признавали ее моральное превосходство, она вполне могла отнестись к вам с участием.

Когда мы вместе вошли в темную комнату в Управлении, она для меня была всего лишь пожилой седовласой женщиной с коронками на зубах, чьи подарки были лучше дедушкиных. Мы поговорили о том о сем, съели на двоих шоколадный батончик, а потом она придвинула свой стул поближе.

– Мы же с тобой друзья, правда, Финн?

– Ну да… Мы же родственники.

– Вот именно. Поэтому я надеюсь, что своему другу, точнее, бабушке, ты расскажешь все без утайки.

Я посмотрел вниз на свои ботинки. Она, видимо, решила, что говорит очень убедительно. На самом-то деле я просто думал о том, забрали бы у меня шнурки, если бы ее не было здесь, со мной. (В том фильме, о котором я рассказывал, один парень повесился на своих шнурках.)

– Обещаю тебе, что никто не узнает о том, что ты мне рассказал.

Мне было прекрасно известно, что она врет, поэтому мне не было стыдно за то, что я собирался ее одурачить.

– Знаю, бабушка.

– Вот и хорошо! – Она обняла меня и поцеловала в щеку. От нее пахло крекерами, сыром и духами «Шанель № 5».

– Так скажи мне, Финн, для кого ты покупал… это? – Нана боялась произнести слово «кокаин».

– Для себя. – В каком-то смысле, это была правда.

– Но ты же сказал полицейскому, что…

– Я наврал, бабушка. Он же полицейский. Мне нужно было придумать хоть что-то, чтобы он меня отпустил.

– Может, ты думаешь, что этому человеку будет лучше оттого, что ты берешь его вину на себя?

Мне не очень понравилось то, как она сказала «этому человеку».

– Ничью вину я на себя не беру.

Нана приподняла мое лицо и заставила посмотреть ей в глаза.

– Ты думаешь, что мы с дедушкой вообще уже ничего не соображаем?

Мне стало ясно, что ей все известно.

– Да нет.

Меня поташнивало, и я был напуган тем, как много мне приходится врать. Я ужасно устал. Мне казалось, я копаю какую-то траншею, из которой мне потом придется долго выбираться. В конце концов, это проблемы моей мамы, а не мои. Мне вспомнилась скрипящая кровать, потом этот чертов англичанин со своим вазелином, и когда Нана взяла меня за руку, я уже готов был рассказать ей все.

– Скажи мне правду, и я куплю тебе билет, чтобы ты мог повидаться с отцом. Это твой последний шанс.

Если бы не этот торжествующий тон, если бы не ее уверенность в том, что она меня раскусила – хотя вообще-то она меня и впрямь раскусила, – нет никакого сомнения в том, что я сказал бы ей то, что она так жаждала услышать.

– Представляешь, яномамо думают, что ведьмы прячут волшебные палочки у себя между ног.

– Ты такой же сумасшедший, как твоя мать. – Серые глаза бабушки затуманились от слез. Она посмотрела на меня так, как, бывало, смотрела на свою дочь. – Зря ты думаешь, что таким образом помогаешь своей матери или себе.

Тут дверь открылась. На пороге стояла мисс Пайл, а за ней – мама, полицейский и дедушка. Мама двумя руками крепко держала документы о моем освобождении. Выглядела она не лучшим образом. Девушка напомнила маме, что теперь мы должны появляться в суде по делам несовершеннолетних каждые три недели. Полицейский предупредил меня, что, если меня еще раз поймают, когда я буду покупать наркотики, он сделает все от него зависящее, чтобы меня отправили в колонию для несовершеннолетних. Я пожал ему руку и поблагодарил, как будто, арестовав меня, он совершил большое благодеяние.

Мне хотелось как можно быстрее убраться отсюда, пока не произошло еще что-нибудь похлеще, поэтому я схватил маму за руку и потянул ее к двери. Мисс Пайл тем временем говорила дедушке, что читала его книги, когда училась в университете. Она трясла его руку.

– Для меня такая честь познакомиться с вами, доктор Эрл.

Дедушка быстро поправил свой галстук-бабочку.

– Мне жаль, что это случилось при таких печальных обстоятельствах…

Потом он протянул ей свою визитную карточку и сказал, что она может всегда звонить, если ей потребуется его помощь. Тут бабушка прошептала что-то ему на ухо. Полицейский уже стоял у входа, скармливая монеты автомату с кока-колой; когда мы подошли к нему, дедушка прочистил горло и громко сказал:

– Я должен заявить, офицер, что, по-моему, вы арестовали не того человека. Я заявляю это в присутствии мисс Пайл.

– Понимаете, я сам там был, и… – Вначале он вел себя очень дружелюбно, но теперь явно разозлился.

– Я хочу сказать, что мальчик покупал наркотики для своей матери… Мне очень неприятно говорить такие вещи о своей собственной дочери, но…

– Да как ты можешь… – Мама задрожала от негодования.

– Почему же вы раньше этого не сказали? – Полицейский всегда остается полицейским.

– Я надеялся, что, когда она увидит, как мучается ее ребенок, это будет для нее сильным потрясением и она наконец поймет, что нуждается в помощи. И научится брать на себя ответственность.

Понимаете, дедушка много раз проводил эксперименты, в которых крыс «тренировали» при помощи электрического тока.

Офицер подошел к маме и искоса посмотрел на нее. На этот раз ее слезы его не одурачили. Он видел, какого размера у нее зрачки. Подозрительным теперь казалось и то, как она хлюпает носом. Он глядел на нее так, будто она уже лежала под могильной плитой.

– И что, по-вашему, я должен сделать?

– Я считаю, что моя дочь должна сегодня же обратиться в реабилитационный центр для наркоманов. О мальчике мы сами позаботимся. Если же она не согласится, вы можете обыскать ее квартиру. Наверняка обнаружите там наркотики, и тогда…

– Для этого нужен ордер на обыск.

Я дернул маму за руку. Нам пора. Но полицейский преградил дорогу. Так просто нас не отпустят.

– Почему бы вам не проверить ее сумочку?

Бабушка потянулась за ней, и тогда мама резко отпрянула назад, нечаянно опрокинув стул.

– Лиз, зачем ты создаешь нам дополнительные проблемы?

Мама прижимала сумочку к груди. Теперь она не просто дрожала – она тряслась всем телом. Открыла рот, но ничего не сказала. Тогда я заорал: «Хватит!» Завопил во всю глотку.

Яномамо верят, что, когда ребенок кричит, его душа может вылететь из тела и тогда ее съедят его враги. Не знаю, так это или нет, но сердце у меня и правда чуть не выскочило из груди.

Мама потянула меня назад.

– Успокойся, Финн, все нормально. – Я знал, что это не так, но голос моей матери звучал очень уверенно – не то что раньше.

Дедушка сделал шаг вперед. Он чуть не уткнулся носом в мамин лоб и, глядя на нее сверху вниз, сказал:

– Если бы ты знала, какую боль причиняешь нам.

Мама ненавидела, когда на нее так смотрели. Я знал, что он специально ее выходит, разговаривая таким невозмутимым тоном. Дедушка, видимо, хотел, чтобы она разъярилась и стала осыпать его ругательствами прямо на глазах у полицейского и мисс Пайл, которая читала его дурацкие книги. Дедушка, наверно, надеялся, что мама отпихнет его или, еще лучше, ударит. Ее смогут арестовать за словесное оскорбление или угрозу действием. А его ярая поклонница уж конечно не откажется выступить в роли свидетеля. Маму задержат, а меня заберут. Все ясно: эти амахири-тери на «вольво» собираются похитить меня и увезти в свой пригород, в котором нет джунглей.

Мама протянула полицейскому сумочку. Она сдалась – это было написано у нее на лице. Полицейский вытряхнул на стол содержимое. В ней лежало семь однодолларовых счетов, тридцать семь центов, расческа и презерватив. Больше там ничего подозрительного не было. Свидетели, кажется, потеряли дар речи. Мы с мамой прошли к двери; там она на секунду остановилась, чтобы бросить собравшимся: «Вы, вероятно, разочарованы?» Похоже, мы победили. Но особой радости я что-то не испытывал. Когда мы шли домой, мне пришло в голову, что наша жизнь уже никогда не будет прежней.

– Теперь все будет по-другому. – Мама крепко вцепилась в мою руку, как будто боялась, что кто-то из нас может потеряться. – У нас все получится. – Эту фразу она твердила уже несколько лет.

– Точно.

Последний раз я держал ее за руку в детстве, когда носил варежки.

Когда мы вернулись домой, мама полюбовалась на себя в зеркало, висящее в ванной, а потом вытащила из сумочки щетку и осторожно сняла резиновую пластинку, к которой крепилась металлическая щетинка. Внутри было два белых пакетика, сложенных конвертом (в них был кокаин), и сверток из желтоватой упаковочной бумаги с героином. Раньше я и не знал, что она смешивает наркотики. Странно, но мама и не подумала закрыть дверь в ванную. Видимо, решила, что родственники не должны ничего друг от друга скрывать, в том числе и наркотики.

Так вот что она имела в виду, когда говорила, что теперь все будет по-другому. Мне хотелось заорать: «Что, по-твоему, произошло бы, если бы полицейский, когда обыскивал сумочку, обнаружил, что в массажной щетке что-то есть?» В общем, когда мама выкинула всю эту дрянь в унитаз и смыла водой, я был, мягко говоря, удивлен.

Потом она взяла телефон, опять прошла в ванную и закрыла дверь. Все личные разговоры по телефону велись именно в этой части наших апартаментов. Я был настолько изумлен тем, что она уничтожила свою заначку, что стал даже медленнее соображать и поэтому не сразу догадался прислонить ухо к двери. Как и большинство подростков, я был свято убежден: на свете не должно быть никаких секретов. Кроме моих собственных, разумеется.

К сожалению, начала разговора я не слышал и поэтому не понял, кому она звонит. Разобрал только, как мама быстро сказала: «Не могу достать свои патроны». Какие еще патроны? У меня волосы встали дыбом: наверное, она жалеет о том, что смыла свое барахло в унитаз, и теперь звонит драгдилеру. А «патроны» – это их секретное слово. Патроны, значит. Боже! А может, она имеет в виду, что собирается застрелиться? Мне стало дурно. Правда, у нас не было пистолета, но какое это имеет значение. Кроме того, мама испытывала такое отвращение к оружию, что не разрешила мне оставить пневматическое ружье, которое подарил мне один ее бьющий приятель в попытке завоевать мою симпатию – вполне успешной попытке, кстати. Я не знал, можно ли верить собственной матери. Полагаться на свое воображение я тоже не решался. Поэтому, будучи от природы любознательным ребенком, заглянул в ванную через замочную скважину.

Она сидела на унитазе, снова зажигая последнюю сигарету из пачки, которую уже докурила до самого фильтра. Мама знала, что я за ней шпионю.

– Подожди, не вешай трубку… хорошо? – сказала она тому, с кем говорила по телефону, потянулась, чтобы открыть дверь, и опять тяжело опустилась на сиденье унитаза. – Слушай, Финн, я не собираюсь ничего от тебя скрывать. – Было заметно, что ей стоит больших трудов держать глаза открытыми. Она не спала уже больше сорока часов. Язык У нее заплетался, под глазами были огромные мешки, а шея, казалось, стала резиновой – она запрокинула голову так, что ударилась о стену, и этот глухой удар, кажется, возвратил ее к реальности. – Я как раз занимаюсь устройством наших дел.

– А с кем ты говоришь?

– Потом расскажу. Будь паинькой, принеси маме кофе и сбегай за сигаретами.

Я пошел в закусочную, которая находилась на углу улицы Лафайет. По пути мне пришла в голову приятная мысль: а что, если она говорила с моим отцом, который находится сейчас в Южной Америке? Может, я просто неправильно расслышал ее слова. Наверное, она сказала: «Ты что, не можешь достать свои патроны?» А что, если он попал в какую-то переделку? Вдруг эти яномамо на него ополчились? Конечно, я понимал, что воображение у меня разыгралось как у ребенка, но перестать мечтать так же тяжело, как перестать смотреть какой-нибудь слезоточивый эпизод в телесериале «Уолтоны». Пялишься в телевизор, словно дурак какой, и слезы выступают на глазах, хоть и стыдишься того, что тратишь время на такую ерунду.

Я купил кофе, сигареты и порцию хорошо прожаренной картошки-фри себе на обед и подумал, что хоть мама и не говорила с отцом, но все-таки это не такая уж глупая фантазия. Может, как раз сейчас настал подходящий момент, чтобы позвонить ему. Он писал, что на базе в Венесуэле есть радиотелефон. Я быстро сосчитал, сколько у них там сейчас времени. Он уже проснулся. Так что мама может позвонить ему и обрадовать, сказав, что она тоже приедет навестить его.

Я пришел домой слишком поздно. Мама уже не могла пить кофе или звонить отцу – она вырубилась, лежа прямо на полу в ванной. А телефонная трубка лежала у нее на груди, словно уснувший младенец.

3

Проснувшись на следующее утро, я обнаружил у себя эрекцию – что, в общем, абсолютно нормально. Но, кроме того, мама упаковывала чемодан в моей комнате, а это уже было весьма подозрительно. Выглядела она как человек, который пытался избавиться от гриппа, спрыгнув с лестницы.

– Ты что, заболела?

Мама хлюпала носом и сгибалась вдвое от кашля.

– Это называется абстинентный синдром. – Я стал натягивать джинсы. Ее честность меня поразила. – Сначала мне будет очень плохо. Потом лучше. Через пару дней буду в полном порядке.

Я указал ногой на чемодан.

– Куда ты собираешься меня отправить?

– Ты поедешь со мной.

– Куда же?

Явно не в Южную Америку, это я знал наверняка: она положила в чемодан все мои свитера. Потом она сунула в него мой единственный галстук, забрызганный мясной подливкой. Черт! Неужели она сдалась и теперь мы едем к ее родителям?

– Я же вчера вечером все тебе объяснила, Финн.

– Ничего подобного. – Меня это взбесило: она даже не помнит, что захрапела прямо на полу в ванной! – И куда же мы направляемся? – нетерпеливо спросил я.

– Это место называется Флейвалль. – Мама произнесла это слово с особой значительностью.

– И где же, черт побери, оно находится?

– Оно находится… – От ломки у нее сдавливало все внутренности. Ее мучили приступы кашля и диарея – и она, прихрамывая, поспешила в ванную. Я услышал шум воды в туалете, а потом мама наконец ответила: – В Нью-Джерси.

– Нью-Джерси? – Я произнес эту фразу с таким выражением, будто меня решили сослать на Чертов остров, куда ссылали преступников. Мне казалось, что Нью-Джерси находится от Южной Америки дальше, чем любая другая точка на земном шаре. – И сколько мы там пробудем?

– Некоторое время.

– Но зачем нам туда ехать? Именно в Нью-Джерси?

– Потому что мне предложили там работу.

– Когда?

– Вчера вечером.

– Ненавижу эту занюханную деревню! Это же не штат, а задрипанная бензоколонка, где только водители грузовиков останавливаются!

– К Флейваллю это не относится. Там все по-другому.

– И кем же ты будешь работать?

– Буду лечить. – Ее опять скрутило.

– Кого?

– Одного… мужчину. У нас будет свой дом и… – Мама быстро села на кровать. Казалось, она сейчас упадет.

– То есть ты просто позвонила какому-то мужику посреди ночи – и он уже готов взять тебя на работу и предоставить жилье?

– Мне не нравится, что меня допрашивает пятнадцатилетний… да что ты о себе вообразил?

– Позвольте представиться: я ребенок, которого арестовали, когда он покупал… – Мама подняла руку. Что ж, мне были известны и другие способы подействовать ей на нервы. – Он что, твой близкий друг?

– Да.

– Вроде англичанина? – Мама отрицательно покачала головой. – Мне придется ходить в школу в Нью-Джерси?

– Не знаю, Финн. Решим, когда наступит осень.

– Но я хочу знать… – Меня бесило, что я так зависел от матери, от бабушки, от дедушки, и вообще от взрослых. От них можно было ожидать только одного – придумают очередную гадость. Тут они не подведут. Уж лучше водиться с «жестокими людьми», живущими в дебрях Амазонки. Которых я, кстати, так никогда и не увижу, наверное. Эти люди привыкли здороваться так: «Привет! Мне нравится твой фонарик, и если ты мне его не отдашь, то я тебе топором уши обрублю». А если ваш ответ им не понравится, вполне могут ткнуть вас горящей палкой. Но они, по крайней мере, всегда ведут себя одинаково. Кроме того, я был подростком. И девственником. – Все девчонки в Нью-Джерси красят губы ярко-розовой помадой. И у них у всех дурацкие прически.

– Ну же, не у всех, Финн, – засмеялась мама.

А я нахмурился. Мы, наверное, были похожи на героев какой-то буффонады. Правда, мамы в семейных комедиях не решают завязать с наркотиками, а у их сыновей не возникает желания дать им пощечину, чтобы они прекратили улыбаться.

– А как же мои друзья?! – возмущенно крикнул я.

– Кого ты имеешь в виду? – Мама вовсе не хотела меня обидеть, как могло показаться. У меня и в самом деле никаких друзей не было. – Гектора? – Этот тот самый парень, в которого стреляли. – Хлюпика, может быть? Нет, скажи: ты правда будешь по нему скучать? – Мама относилась к нему с большим сочувствием, но воспринимала его чавканье как личное оскорбление. Хотя, казалось бы, у такого торчка, как моя мама, есть заботы и поважнее, чем хорошие манеры. – Там, где мы будем жить, у тебя будут настоящие друзья.

В дверь кто-то позвонил, и мама чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– А, наверное, это водитель приехал. Посмотри, пожалуйста. – Она сказала это таким тоном, будто водители являются за нами каждый божий день.

– Какой еще водитель? – Что это она опять затеяла?

– Тот человек, который предложил мне работу, сказал, что пришлет за нами машину.

– А зовут-то его как?

– Мистер Осборн.

Тот самый богатей, который платил ей за сеансы массажа столько денег, что она стала спускать их на наркотики. Мне стало стыдно из-за того, что я предположил, будто наш благодетель – любовник моей матери. Понимаете, он был чуть ли не в сто раз старше ее. Кроме того, его совсем недавно выписали из больницы. И все-таки было подозрительно, что он решил взять ее на работу так внезапно.

– Финн, крикни ему в окно, что мы спустимся через десять минут.

– А дедушка с бабушкой знают об этом?

– Нет… – Было заметно, что даже упоминание о родителях испугало ее. – Мы потом им все расскажем, когда я… выздоровею.

И все-таки они, видимо, как-то прознали об этом, потому что перед нашим домом стояла полицейская машина. Правда, судя по номерам, она была из другого штата. У двери стоял чернокожий полицейский. На голове у него была широкополая шляпа. Он настойчиво жал на кнопку звонка. Когда я сказал маме о том, кто поджидает нас внизу, она завопила так, будто кто-то только что прищемил ей пальцы, с силой захлопнув дверцу машины, и теперь собирается нажать на газ.

– Снова они, – прошептала она, сотрясаясь от рыданий.

– Кто?

– Мои родители.

Теперь в комнате было целых два напуганных подростка.

– Что значит «снова»? Тебя что, уже арестовывали?

– Меня посылали на лечение в Оук-Нолл.

Так называлась навороченная лечебница, которую мы проезжали по дороге в Коннектикут, когда направлялись в гости к дедушке.

– Почему?

– Потому что я не хотела от тебя избавиться. А звонок все заливался.

– Они что, хотели, чтобы меня кто-нибудь усыновил?

– Нет. Родители хотели, чтобы я сделала аборт. Говорили, что ребенок испортит мне жизнь. А теперь – что это я разрушаю твою жизнь.

Мне было сложно переварить то, что она только что мне сообщила. Потом я вспомнил о яномамо. Там женщины абортов не делают. Если они не хотят иметь детей, то просто относят их в джунгли, а когда те умирают, их тела сжигают, а пепел съедают. Для всего этого даже слово специальное есть, только я его не помню.

– Но если тебя заперли в эту лечебницу, то как же тебе удалось…

– Я договорилась с женой твоего отца. – Мама рыдала так сильно, будто делала это за нас обоих.

– С этой богатой стервой?

– Деньги могут здорово облегчить жизнь.

– Эндоканнибализм.

– Что?

– Яномамо съедают пепел, который остается от умерших детей.

Полицейский перестал звонить. Достаточно на сегодня историй. Больше мне не хотелось задавать ей вопросы. Я жалел себя, но еще больше – маму:

– Нам надо бежать.

Но она меня не слушала.

– Я не хотела тебя терять, – вот и все, что она сказала, всхлипывая.

Внезапно мне показалось, что на нас с мамой ополчился весь мир. Наверное, так оно и было с самого начала. Теперь мне стало известно такое, о чем я и не подозревал. Надеюсь, самое плохое уже позади. Меня это даже радовало: значит, сюрпризов больше не будет. Это была последняя подлянка.

– Нам нужно забраться на крышу, перелезть на соседнюю, проскользнуть вниз, а потом… – Когда я начал говорить о бегстве, то сам поверил в возможность спасения. Я потянул маму за руку, но она сидела, словно парализованная, бессмысленно глядя прямо перед собой.

А полицейский обнаглел настолько, что стал карабкаться по нашей пожарной лестнице, заглядывая в окна. Можно было подумать, что он собирался на парад – у него была новехонькая, хорошо отглаженная форма. Он заглянул в окно моей спальни с таким выражением лица, будто перед ним был загаженный террариум. Потом кольцом на пальце постучал по стеклу, чтобы привлечь наше внимание, а затем достал из нагрудного кармана своей рубашки маленький блокнот. На плечах его рубашки цвета хаки были погоны.

– Вы Элизабет Эрл?

Мама оглядела комнату, словно он обращался к кому-то другому. Тем временем полицейский открывал окно.

– А ты, видимо, Финн Эрл.

Тут негр стал просовывать через него ногу.

– А ордер на арест у вас есть? – промямлил я.

Услышав это, офицер скорчил такую гримасу, будто только что наступил на собачьи какашки.

– Никакого ордера у меня нет. – Мой дерзкий выпад его не остановил. – Мистер Осборн не предупредил меня, что он может понадобиться.

Мама вскочила с кровати, вытерла слезы (теперь она делала вид, что плакала не она, а кто-то другой) и улыбнулась.

– А меня мистер Осборн не предупредил, что за нами приедет полицейский. Извините, что мы вели себя как…

Но он не стал выслушивать извинений, а просто протянул ей свою визитную карточку. На ней было написано: «Реджинальд Т. Гейтс, шеф полиции г. Флейвалль, Нью-Джерси». А ниже был девиз: «Служить и защищать».

В моей спаленке размером не больше сортира в нормальных домах он выглядел как-то странно. Здоровый, как будка общественного туалета, с бритой наголо головой, темнокожий, весь какой-то лоснящийся, словно бильярдный шар, – он кого-то мне напоминал. Кого же? Тюленя? А может, Иди Амина? [6]

– Он думал, что вам может потребоваться моя помощь. – Голос Гейтса звучал вяло и монотонно. Он специально говорил медленно, чтобы было время подумать о том, что он сказал, и побеспокоиться о том, что он решил пока оставить при себе. – Мистер Осборн велел передать, что вы вовсе не обязаны принимать его предложение. Он не рассердится, если вы передумали.

– Пойду возьму чемоданы. – Я решил ответить за нас обоих.

4

Мы попрощались с Нью-Йорком, сидя на заднем сиденье полицейской машины, когда проезжали по туннелю Холланд. Нас с Гейтсом разделяла металлическая решетка. Выглядело это так, будто мы преступники, готовые на что угодно, лишь бы выбраться на волю. Мама по-прежнему мучилась от ломки: наверное, внутренности у нее узлом завязывались. Несколько раз она пыталась заговорить с шефом, но, сказав несколько предложений, начинала извиняться и просила его остановиться у ближайшего туалета. Мы проехали двадцать миль и за это время остановились трижды. Когда мы поджидали маму у первой закусочной, я спросил Гейтса:

– А мистер Осборн часто так делает?

– Если ты хочешь услышать правду, – сказал он, щелкая семечки подсолнечника, – то я скажу так… – он раскусывал их золотыми зубами, одну за другой, а потом сплевывал шелуху в стаканчик с логотипом сети супермаркетов, – и да и нет.

Когда мы сделали вторую остановку, я, будучи непонятливым и обиженным подростком, снова смело к нему обратился:

– Скажите, а этот старикан… – Гейтс немедленно выплюнул шелуху чуть ли не мне в лицо, словно предостерегая меня от неуместной фамильярности. Мы стояли, прислонившись к капоту машины. – Я хочу сказать – мистер Осборн. Он, конечно, миллионер, но все-таки чем вообще занимается?

– Быть миллионером – значит работать двадцать четыре часа в сутки.

Это был умный ответ. Правда, тогда я этого не понимал.

У третьего дорожного ресторанчика я уже собирал силы для следующего дерзкого вопроса. Меня интересовало, как мистер Осборн разбогател. Но у нашего увлеченного поеданием семечек полицейского нашелся вопрос для меня:

– А что с твоей мамой случилось? – Спросив, Гейтс не смотрел на меня. Он переводил взгляд с дороги на пашню и свалку, видневшиеся на горизонте.

– Она отравилась, – буркнул я. Говорят, детали делают ложь более убедительной, поэтому я пролепетал: – Наверное, креветки были несвежие. Вчера вечером мы заказывали ужин из китайского ресторана на дом. Блинчики с овощами пахли как-то странно.

Вдалеке бульдозер сгребал в кучу мусор.

– Твоей маме еще повезло.

– Почему это?

– Многие люди, которые травились, как твоя мама, попадали в больницу.

– На самом деле ничего страшного. Просто кажется, что это серьезно.

– А мистер Осборн думает, что серьезно. В Флейвалле никакой китайщины быть не должно, – предупредил он меня.

– А мне нравится, как они готовят.

– Правда?

Тут мама вышла из туалета. К туфле прилип кусочек туалетной бумаги. Но это еще ничего: Гейтс сделал вид, что не заметил, как мама проглотила таблетку валиума, запив ее шоколадным коктейлем.

Честно говоря, сначала он показался мне еще противнее, чем тот полицейский, который меня задержал. Но потом негр сказал:

– Молодой человек, садитесь вперед, рядом со мной, чтобы ваша мама могла прилечь и немного отдохнуть.

И это были не просто слова: он сложил свою форменную куртку, чтобы она могла подложить ее под голову.

По мере того как мы гнали на запад, мусорные свалки, аллеи и пышные прически постепенно встречались все реже. Мы проезжали по пригородам. Там девушки носили университетские куртки своих парней и слонялись без дела перед магазинами и автоматами с содовой водой. Гейтс срезал дорогу где только можно. Сначала мы проскользнули по окраинам Нью-Йорка, застроенным типовыми домиками с лужайками размером не больше почтовой марки; затем промчались по предместьям побогаче – их улицы были засажены кленами, а в домах было по шесть спален. По мере продвижения вперед блондинок попадалось все больше и больше.

Вскоре на нашем пути стали появляться городки, в которых не было тротуаров, все жители, казалось, ездили на «мерседесах» и «БМВ». Даже парни, сидящие за рулем автофургонов различных служб доставки, выглядели так, будто одевались в самых дорогих и престижных магазинах. Пешеходов там вообще не было. Мне захотелось опять оказаться в Нью-Йорке. Такой тоски я не испытывал и тогда, когда мы жили в Ньюарке. Это чувство не было похоже на ностальгию: мне больше хотелось хорошенько лягнуть пару-тройку мусорных бачков так, чтобы отбросы усыпали все эти аккуратненькие газоны. Если бы Нью-Джерси действительно оказался одной огромной дырой, как я полагал, мне было бы гораздо легче.

Мама, лежавшая на заднем сиденье, не подавала никаких признаков жизни. Слава богу, хотя бы не храпела. Я очень надеялся, что она придет в себя, когда мы прибудем к месту назначения. Не хотелось, чтобы Гейтс помогал мне тащить ее. Теперь мы неслись по автостраде с тремя полосами движения. Нам частенько попадались дорожные знаки, на которых было написано, как далеко мы отъехали от городков, чьи названия мне ничего не говорили. В общем, я понятия не имел, где мы находимся. Вскоре зеленые просторы площадок для игры в гольф уступили место лоскутному одеялу полей, принадлежащих фермерам. По обеим сторонам дороги стояли прилавки с помидорами и кукурузой, выращенной в Нью-Джерси. Заправляли там бледнолицые джерсийские девки, наряженные в шорты из полиэстера и майки. Они с гордостью демонстрировали бретельки своих лифчиков. Вообще-то, они были похожи на двоюродных деревенских сестриц тех девиц с пышными прическами, которые живут неподалеку от нью-йоркских свалок. Мне стало очень не хватать девушек в форменных университетских куртках, хоть я и знал, что ни одна из них не стала бы со мной встречаться.

Потом я увидел дорожный знак, на котором было написано, что до Флейвалля осталось семнадцать миль. Кто-то дважды прострелил жесть этого плаката. У меня появилась иллюзия того, что я знаю, куда мы направляемся, и это навело меня на мысль о том, что неплохо бы возобновить разговор.

– А почему у города, который находится в американском штате, немецкое название?

– Не немецкое, а голландское. Флейвалль значит «Мушиная долина».

Гейтс протянул мне пакетик с семечками. Я взял пригоршню, но пренебрег его стаканчиком, полным лузги, и стал выплевывать ее из окна.

– А что, там много мух?

– Когда мой отец был ребенком, там было полно огромных мух. Он рассказывал, что если вечером входную дверь оставляли открытой, то утром, проснувшись, человек обнаруживал на себе целую дюжину мух, пьющих его слезы. – Шеф полиции опять отсыпал мне семечек и продолжил скармливать ту же туфту: – До того как к нам приехал мистер Осборн, мы просто не знали, что делать с этими мухами.

– Он что, переловил их всех?

– Ну, не сам, конечно.

Я представил, как этот зажравшийся старый хрен нанимает шайку бездельников, которые заливают всю его долину ДДТ и другими вызьшающими рак пестицидами. Что ж, я рад, что у меня появилась еще одна причина ненавидеть Осборна.

– Ему прислали каких-то жучков, которые живут в Южной Америке. И они съели все мушиные личинки еще до того, как они стали превращаться в насекомых. Представляешь: еще в прошлом году их было множество, а на следующий год уже ни одной не найти.

– Эти жучки называются клопы-хищнецы.

– Ты-то откуда знаешь?! – восхищенно спросил Гейтс.

– Ну, у меня довольно хорошие отметки в школе. – Это, конечно, полная чушь, но авось пригодится. На самом деле я прочитал об этих жучках в том же журнале, в котором была напечатана статья моего отца. – То есть Осборн использовал других насекомых, чтобы избавиться от мух. Это круто.

– Да, особенно если тебе не нравятся божьи коровки.

– В каком смысле?

– Когда клопы прикончили всех мух, они принялись за божьих коровок.

– И что?

– Божьи коровки питаются пауками. – Гейтс посмотрел на меня, как на дурака.

– А у вас их там много? – Я обожал все, что связано с Южной Америкой, за исключением тамошних змей и пауков.

– Раньше было много. Бывало, засыпаешь и думаешь только об одном: что утром между пальцами на руках и ногах будет полно паутины.

А не смеется ли надо мной Гейтс? Похоже на то.

– И что предпринял мистер Осборн?

– Тогда ему доставили этих тварей из Африки. С хохолком.

– Каких еще тварей?

– Птиц. Они похожи на ласточек, но клюв у них больше.

– И что они?

– Ничего. Едят пауков и гадят на мою машину. – Хотел бы я знать, для решения какой проблемы понадобились Осборну мы с мамой. Мы-то кем будем питаться? И кто потом будет питаться нами? Гейтс, видимо, забыл, что я здесь на вторых ролях. – Мистеру Осборну нравится вмешиваться в пищевую цепь.

– А что он за человек, этот Осборн?

– Ты маму свою спроси об этом, ей лучше знать. А мне только стало казаться, что наш провожатый не такой уж урод.

– Нам еще далеко?

– Мы уже три мили по Флейваллю проехали.

На первый взгляд казалось, что местность ничем не отличается от фермерских полей, которые мы миновали, прежде чем свернуть на дорогу из щебня. Правда, нам постоянно попадались таблички, на которых крупными печатными буквами было написано:

ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ.

ОХОТНИЧИЙ КЛУБ ГОРОДА ФЛЕЙВАЛЛЬ.

НЕЗАКОННОЕ ВТОРЖЕНИЕ ПРЕСЛЕДУЕТСЯ ЗАКОНОМ.

– Много в этом охотничьем клубе членов?

– Все, кто живет в городе, являются его членами.

– Должно быть, это большая организация.

– Двадцать восемь семей.

– Что? Во Флейвалле живет только двадцать восемь семей? – Я был не просто удивлен, я был в ужасе.

– Ну, еще в клуб принимают и тех людей, которые проживают у нас временно.

– И сколько таких?

– Два человека, – ответил Гейтс, с улыбкой посмотрев на меня.

Мне никак не удавалось рассмотреть дома, в которых жили обитатели Флейвалля. Приблизительно каждую четверть мили от шоссе отходила небольшая асфальтированная дорожка, которая затем исчезала между деревьями или скрывалась из виду за насыпным холмом, который искусно маскировал то, что за ним таилось. Были видны усадьбы, которые окружали высокие кованые железные ограды, украшенные колоннами и увенчанные скульптурными изображениями лошадей, собачьих голов, козерогов, львов и даже парой ананасов из цемента. Таблички у ворот гласили, что назывались эти дворцы Беллевю, Сан-Суси, Драмсвекет [7]. Все в таком духе. Хозяева других домов, наверно, считали, что архитектура загородных домов не требует такого широкого размаха. У входа в эти особняки обычно скромно стояла пара валунов размером с «фольксваген» или деревенские деревянные ворота, окрашенные белой краской, тем не менее открывавшиеся при помощи пульта дистанционного управления. Вероятно, эти камни должны были отвлекать внимание от камер внешнего наблюдения. Дома окружали заборы (тоже белые) длиной в полмили, из-за которых пробивались колючие ветки розовых кустов. Рядом находились таблички с аккуратными надписями, гласившими, что эти замки являются фермами. Назывались они так: «Лесная», «Холодный ручеек», «На семи ветрах». Честно говоря, я плохо разбирался в деревенской жизни; все мои знания на эту тему были почерпнуты из комедийного телесериала «Зеленые просторы» с Эвой Габор и Эдди Арнольдом, который недавно показывали по телевизору. Но что-то мне подсказывало, что люди, живущие во Флейвалле, несколько отличаются от телевизионных богачей.

В центре города находилась церковь, украшенная шпилем, и кладбище – там было немало свежих цветов и маленьких американских флажков у старых надгробных плит. Рядом находилась почта, пожарное депо без пожарных (их роль должны были выполнять сами жители) и универсальный магазин под названием «Кладовая дворецкого». Несмотря на то что на дворе было лето, выглядело все холодным и окоченевшим, как слова, которые бабушка писала на рождественских открытках. Я сидел в бело-зеленой патрульной машине, сзади, без чувств, лежала моя мама. Ощущение было такое, будто я являюсь участником программы по защите свидетелей.

Мы проехали еще милю, а потом свернули на дорожку, ведущую к дому в викторианском стиле с огромным крыльцом. На этом доме даже позолота была! Во дворе стояли турники и качели.

– Чей это дом? – спросил я у Гейтса.

– Мистера Осборна. – В это было трудно поверить. И не только потому, что там не было ворот. – У него надувной бассейн! – Именно такой бассейн я видел в рекламе, которую показывали по телевизору во время бейсбольного чемпионата.

– Да нет. Это мой бассейн. – Этот высоченный темнокожий бритоголовый полицейский, кажется, ужасно обрадовался тому, что сумел дать мне понять, что я уже успел превратиться в сноба. Гейтс притормозил, высунулся из окна и крикнул: – Эй! Муж дома? – Он обращался к стройной величавой женщине. Кожа у нее была золотистого оттенка, а профиль был достоин того, чтобы его выгравировали на какой-нибудь монете.

– Нет, – ответила она. Вообще-то это была его жена.

На заднем дворе его сын, парнишка где-то одного со мной возраста, забавлялся тем, что пинал футбольный мяч, ударяя его так, чтобы он попадал прямо в середину старой шины, привязанной к ветке дерева. Он был, пожалуй, старше меня на год или два, а весил на сорок фунтов больше. В общем, был из тех парней, перед которыми я стеснялся снимать футболку. Он, громко ухая, с ужасной силой ударял по мячу и выглядел со стороны довольно устрашающе, если бы не круглые очки с толстыми линзами, нацепленные на нос. Гейтс медленно подъехал поближе и опустил стекло в машине. Я решил, что он собирается познакомить меня со своим сыном.

– Ну, так каждый дурак может! – выкрикнул он.

– Я не могу.

Эти слова прозвучали слишком громко. Гейтс посмотрел на меня с таким выражением, что я немедленно заткнулся. Мы наблюдали за тем, как чернокожий парнишка сначала раскачивал шину, потом быстро бежал к тачке, в которой лежало несколько футбольных мячей, а затем, глухо считая «и раз… и два… и три…», посылал крученым ударом белые кожаные мячи сквозь раскачивающуюся шину. Они пролетали, даже не задевая внутренних краев. Проделывал он это с редким усердием. Я просто обалдел. Гейтс выплюнул шелуху, а потом важно сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: «Что ж, жизнь не стоит на месте», – и нажал на газ.

Дорога, по которой мы доехали до его дома, не заканчивалась у его гаража. Она вела к другой дороге длиной в милю. Это была одна из частных дорог, которые пересекали владения мистера Осборна. Их общая протяженность составляла семь миль. Теперь Гейтс только и говорил о том, какого размера его владения и какая у них география. Тем временем мы съехали на просеку, разделяющую сосновый лес на две части. Дорога была ужасная, одни лужи да выбоины, и из-под колес разлетались брызги. Теперь, когда мы оказались на территории поместья Осборна, шеф полиции стал больше похож на экскурсовода.

– Размер территории – девять тысяч триста пятьдесят шесть акров, то есть больше десяти тысяч квадратных миль. Имение мисс Дьюк еще больше, но размер не всегда имеет значение.

Я не знал, что он говорит о Дорис Дьюк, но все равно находился под впечатлением. Сказать по правде, я был так ошеломлен, что мне казалось, будто меня заманили в ловушку.

Когда мы проезжали по металлическому мосту через стремительную речку, Гейтс сообщил мне, с трудом перекрывая скрежет шин:

– Эта речка называется Хаверкилл. Форели в ней больше, чем в любой другой реке к востоку от Миссисипи. – Потом мы приблизились к саду с грушевыми деревьями, к веткам которых были привязаны пузатые стеклянные бутылки. Внутри этих бутылок зрели плоды. – Мистер Осборн делает свой бренди таким же способом, каким делают его во Франции. – Я уже благоговел перед этим миллионером.

Наконец мы остановились у желтого коттеджа, рядом с которым росли клены. Он был обнесен изгородью оливкового цвета. Дом странно выделялся среди идеально ровного прямоугольного поля кукурузы, которая доходила мне почти до пояса. Поле было величиной в пятьдесят акров, не меньше. Впечатление создавалось такое, словно этот домик упал с неба. Знаете, когда я был ребенком, то ненавидел книгу «Волшебник страны Оз». Она мне страшные сны навевала.

– Вот и приехали, – объявил Гейтс.

Мама не шелохнулась. На ее губах и шее выступили бисеринки пота. Юбка задралась, и через колготки синего цвета, которые так натянулись на ее довольно крупных, как ни странно, бедрах, что стали почти прозрачными – мы оба могли видеть, что трусики у нее белые. Я был рад, что она вообще позаботилась надеть нижнее белье. Потом полицейский вышел из машины и сказал мне: «Бери ее за ноги». Я почувствовал большое облегчение, потому что прекрасно знал: одному мне ее не дотащить. Вчера мне это не удалось, во всяком случае.

Я подошел к ней и поправил юбку. Гейтс деликатно отвернулся. Когда мама засыпала так раньше (это случалось много раз, когда она лежала на диване, а один раз в ванной), так вот, каждый раз, когда я притрагивался к ней, она сразу начинала бормотать, поворачивалась на другой бок и приходила в себя. Хотя бы для того, чтобы сказать: «Что случилось, ягненок?» Еще она называла меня «толстунчик» и «малыш». Последнее мне нравилось меньше всего. Но в этот раз она не двинула ни рукой, ни ногой, даже не шелохнулась. Я прикоснулся к ее лицу тыльной стороной руки: кожа была холодной, сырой и какой-то безжизненной, словно у лягушки в формальдегиде. Господи, надеюсь, она не отравилась таблетками. Она ведь не могла выпить все таблетки валиума вместе с шоколадным коктейлем? Я не мог понять, дышит ли мама, и поэтому посмотрел на ее грудь, но ничего, кроме лямки от лифчика, не увидел. Потом протянул руку, чтобы почувствовать удары сердца, но тут же отдернул, потому что на меня уставился Гейтс. Я не хотел, чтобы мы с мамой показались ему еще более подозрительными личностями, чем он мог решить с самого начала. Тут мама внезапно открыла глаза. От неожиданности я отпрянул назад и ударился головой о дверцу машины.

– Ох, черт!

– Что такое? – Выражение лица Гейтса не оставляло никаких сомнений в том, что он готовился к самому худшему.

– Все в порядке, – спокойно заявила моя мама.

Мы с Гейтсом открыли рты, увидев, как она, улыбаясь, вылезает из машины. Обрывка туалетной бумаги на ее туфле уже не было.

– Какой прелестный домик, – промурлыкала эта удивительная женщина.

На моих глазах она превращалась в Джун Эллисон [8]. Каким-то волшебным образом липкий пот исчез с ее лица, причем без помощи бумажных салфеток или пудры. Она протягивала вперед руки, словно намереваясь обнять этот сливочно-желтый дом в колониальном стиле с зелеными ставнями.

– Просто мечта! Правда, Финн?

Когда я думаю об этом моменте сейчас, то понимаю, что моя мать превзошла тогда саму Одри Хепберн, и уж тем более какую-то Джун Эллисон. Мне уже случалось наблюдать за тем, как она собирается с силами в самые важные моменты своей жизни, но ничего подобного мне видеть не приходилось. Может, ей помог глоток свежего воздуха, ворвавшийся в легкие? А может, маму приободрил вид дома, в котором была бы счастлива пожить Нана?

– Вам уже лучше? – Гейтс все еще не верил в то, что моя мама волшебница.

– Намного лучше! – Мама передернула плечом и потянулась как кошка. – Я так крепко заснула в дороге… Извините меня. Вчера вечером у нас был ужин в стиле chinoise [9], и моему желудку это не понравилось. – Она всегда утверждала, что, если вставлять время от времени французские слова, тебя будут принимать за утонченного человека.

– Да, ваш сынишка говорил мне, что блинчики были не очень свежими.

– Да, видимо, это креветки виноваты, – добавила мама.

Она так ясно улыбнулась и взъерошила мне волосы, что я сам чуть не поверил, будто в этом и заключалась наша проблема.

Мы с Гейтсом вытащили из машины чемоданы и ее черный складывающийся массажный столик на колесиках. Я стал толкать его по направлению к входной двери, и одно колесико застряло в траве, проросшей между камешками, которыми была посыпана дорожка. Я попытался приподнять его, и тут он, естественно, раскрылся. В воздухе разлился запах пота и массажного масла «Оранжгазм». Мама расхохоталась. Наблюдать со стороны, как это случается с кем-то еще, всегда весело. Бормоча ругательства, я попытался опять сложить его и забыть о том, на что намекал этот противный запах, и уже собирался сказать маме, чтобы она сама несла свой стол, как вдруг она закричала:

– Недотрога! Обожаю эти цветы!

Только тогда я понял, что она говорит о белых цветах, которые росли у дорожки. Интересно, как называется спектакль, который она сейчас разыгрывает? Когда Гейтс стал отпирать дверь, мы услышали чей-то топот. Насторожившись, он прислонил ухо поближе. Мы вошли внутрь. Он включил свет. Ничего не было слышно.

– Наверное, птица в трубу забралась.

В доме было темно и прохладно, а запах навевал воспоминания о набитых хвоей подушечках, которые продают в сувенирных лавках штата Мэн.

– Прелестно… восхитительно… поразительно… мне просто не хватает слов. – Стоило нам войти в следующую комнату, как мама выдавала новый набор фальшивых восторгов. Понимаете, это был хороший дом. Но не более того. Мебель в нем была под старину, и все-таки он не выглядел как дом-музей Бетси Росс [10]. Меня раздражала не его обстановка, а эпитеты, подбираемые мамой.

Потолки были довольно низкими, причем балки специально оставили снаружи, а стены были в два фута толщиной и покрашены нарочито небрежно. Дощатые полы в просторных комнатах были красно-коричневого цвета. На них были видны крошечные капли краски другого цвета. Когда идешь по таким полам, то возникает чувство, будто топчешь какую-то не самую удачную картину Джексона Поллака. Если бы мне пришло в голову полистать журналы, пишущие об архитектуре, я бы узнал, что эти пятнышки – фирменный знак дизайнеров, работающих в корпорации «Систер Пэриш».

В каждой комнате был камин, рядом лежали дрова, щепки и мятые газеты, которые, казалось, дожидались, когда хозяин чиркнет длиннющей спичкой – они находились в продолговатых стаканчиках под мрамор. В ванных комнатах кто-то заботливо положил полотенца и зубные щетки, а также всевозможные лекарства, которые можно купить в аптеке без рецепта – от средства против гриппа до таблеток для лечения геморроя.

Еще мы обнаружили холодильник со стеклянной дверцей – совсем как в ресторане, набитый снедью. На полках кухонных шкафчиков лежали консервированные деликатесы и французское печенье. Каждую комнату украшали цветы, а мраморные полочки – всякие безделушки; и еще до того, как мама запретила мне к ним прикасаться, я понял, мне суждено их перебить. Чего там только не было: индейский томагавк, бронзовый кинжал, хрустальный шарик, который держал медный осьминог, крыло краснохвостого ястреба. В доме было полно шкафов, забитых до отказа книгами, пустых мусорных корзин, журналов, появившихся в продаже на прошлой неделе, сегодняшних газет и глубоких мисок с орешками кешью. Коробки со сладостями и сигареты двух сортов были брошены на журнальные столики и полки буфетов с такой небрежностью, будто люди, живущие в этом доме, просто забыли о них и вышли на минутку.

– Почему они не взяли с собой свои вещи? – спросил я, указывая на фотографии в рамочке и детские рисунки.

Гейтс посмотрел на меня.

– Здесь никто не живет. Мистер Осборн построил этот дом специально для своих… – он словно заколебался на секунду, – гостей.

– Надо же, а мне-то казалось, что маме предложили работу. Может быть, «гость» – это какое-то иносказание? Более вежливый способ назвать то, о чем мне даже думать не хочется? Чем они на самом деле занимаются во время этих сеансов массажа?

Потом Гейтс внушительно сказал маме, что завтра нас навестит человек по имени Герберт, который поможет ей составить расписание. Другими словами: вам очень повезло, что мистер Осборн принял вас на работу, но не забывайте, что у вас полный рабочий день.

Мама стояла на пороге и махала нашему новому другу, пока его машина не исчезла вдалеке в облаке пыли. Но как только мы потеряли ее из виду, она тяжело вздохнула: «Боже, я думала, он никогда не уедет» – и свалилась на пол, словно мешок с использованными батарейками.

Когда мама потеряла сегодня сознание в первый раз, она довольно быстро пришла в себя, что было, конечно, очень мило с ее стороны. Тогда я испугался, но гораздо меньше, чем сейчас, когда чей-то голос у меня за спиной прошептал: «С ней это часто случается?»

Она смотрела на меня прямо из шкафа, который стоял в прихожей. Высокий лоб, глаза в обрамлении длинных ресниц, впалые щеки и нос, который, казалось, кто-то нечаянно ударил битой… Короче говоря, лицо девушки наводило на мысль о статуях с острова Пасхи.

– А ты кто такая? – Мне уже надоело плести всякую чушь о китайских блинчиках, поэтому я задал этот вопрос таким тоном, будто я в этом доме полноправный хозяин.

– Меня зовут Джилли… Джилли Ламкин.

Она говорила медленно, немного заикаясь. Голос у нее был глубокий, совсем не сочетающийся с ее внешностью. Звучал он как-то странно и был похож на голос Астро – говорящей собаки Джорджа Джетсона [11]. Я обожал этот сериал, так что это вовсе не обидное замечание. Скорее, комплимент.

– Что ты делаешь в шкафу?

– Я – горничная, – ответила она, посмеиваясь.

Потом наконец вышла из шкафа и вытащила оттуда пылесос. На вешалках висели плащи и парки разных размеров, по-видимому предназначавшиеся гостям.

Джилли была одета в серое старомодное домашнее платье-униформу с накрахмаленным воротничком. Оно застегивалось на груди на пуговички. Она натянула его прямо на ужасно узкие джинсы и обтягивающий топ без лямочек. Все пуговицы были расстегнуты. Фигура у нее была прекрасная, чего не скажешь о лице.

– Ты горничная?

От возбуждения мой голос дрожал. Ее майка задралась вверх, обнажив соблазнительный изгиб нижней части ее упругой груди.

– Да, три дня в неделю я еще помогаю тем, кто живет в усадьбе. Буду работать летом, пока не решу, чем буду заниматься после того, как закончу школу. Я уже все экзамены сдала, но диплома еще не выдали. Только экзамен по домоводству я завалила. Вот не повезло, да? – Она выпалила все это, не переводя дыхания.

Я был очарован.

– Здорово!

– Ты так думаешь? – Кажется, она мне не поверила. Джилли стала застегивать свое платьице – видимо, решила, что я разглядываю ее грудь. Правильно решила. Правда, в ту минуту я этого как раз не делал. – У меня аллергия на шерсть, поэтому я расстегиваю платье.

– А у меня аллергия на арахис.

– Тогда тебе не стоит увлекаться гамбургерами, которые продают в «Бургер Кинг».

Я стал терять к ней интерес. Перестав возиться с пуговицами, Джилли пояснила:

– Они добавляют арахисовое масло в свой секретный соус.

– Надо же, а я и не знал.

– Я тоже. А потом по новостям показали одну женщину – у ее дочки была острая аллергическая реакция на арахисовое масло, и из-за этого ее горло распухло, и она умерла, даже не доев свой гамбургер.

– Ничего себе.

– Теперь ее мать предъявила компании иск на десять миллионов долларов.

– Ну, у меня из-за арахиса кишечные колики начинаются, – я пожалел о том, что сказал это, еще до того, как Джилли произнесла:

– Тьфу какая гадость!

– Как ты считаешь, можно предъявить им обвинение в том, что у меня образуются газы?

– Ну ты и хам!

Она произнесла эту фразу таким тоном, что я сразу понял: она оценила мою находчивость. Настоящий индеец так бы шутить не стал, но я был вполне доволен собой. Вдруг Джилли перестала смеяться и спросила меня:

– Слушай, а твоя мама так и будет лежать здесь на полу?

Мы вдвоем схватили маму за руки и, положив их себе на плечи, потащили наверх. Почему-то я не чувствовал себя смущенным. Частично из-за того, видимо, что сама Джилли не видела в происходящем ничего особенного, а частично потому, что меня отвлекала ее грудь, которой она прижималась к моей руке, в то время как я обнимал маму за талию. Скажете, это мелочь? Тогда мне так не казалось. Возможно, все дело в том, что между нами находилось бесчувственное тело моей матери. Поэтому все воспринималось очень обостренно.

Мы уложили ее на кровать в спальне на верхнем этаже. Сняв с ее ног туфли, мы на цыпочках спустились в кухню. Я распахнул холодильник, разыгрывая из себя гостеприимного владельца поместья.

– Хочешь чего-нибудь выпить? Или пожевать?

– А то. – Джилли протянула руку, чтобы взять пиво, но потом передумала. – А оно холодное?

– У меня лимонад холодный.

Я неуверенно поменял бутылку «Маунтин Дью», которую держал в руке, на «Хайнекен». Смаковать пиво с Джилли Ламкин, одетой в крошечный топик, было гораздо приятнее, чем выдувать одним духом «Будвайзер», который мы с Хлюпиком тайком таскали из нашего холодильника. Я во все глаза таращился на свою новую знакомую. Это было пьянящее, дурманящее чувство. Какое счастье, что благосклонная судьба привела меня в это чудесное место!

Сидеть так и молчать было настоящим блаженством. Но потом я запаниковал. Что же мне теперь сказать, в ужасе подумал я. Даже не знаю, в чем тут дело: то ли на меня подействовало пиво, которое я нервно прихлебывал, то ли события последних беспокойных дней. А может, это все из-за того, что меня волновала мысль о том, как выглядит Джилли, когда снимает свой топик. Я бешено соображал, пытаясь вспомнить какой-нибудь интересный факт из жизни яномамо. Наверное, пока не стоит рассказывать ей о том, что женщины этого племени прячут мясо в одном из отверстий своего тела.

– Ты, наверное, хочешь, чтобы я рассказала, что делала в вашем шкафу.

– Абсолютно верно. – Сказать по правде, меня заботило только одно: как бы прервать эту затянувшуюся паузу.

– Когда вы пришли сюда с Гейтсом, – я кивнул (мне казалось, что она не замечает, с каким жадным интересом я уставился на ее сиськи), – я как раз курила травку. Шеф уже застал меня за этим занятием однажды, так что…

– Понятно. Ты птица в дымоходе.

– Вроде того.

Не подумайте, что я слишком самоуверен, но Джилли явно решила, что у меня есть поэтические наклонности. Обыкновенные смертные так изящно не выражаются.

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать с половиной. Точнее, через месяц мне исполнится шестнадцать. – Черт, черт, черт! Ну почему я не сказал ей, что мне семнадцать?

– Хочешь покурить?

– Ясное дело.

Она достала из-под топика самокрутку и облизала ее. На губах у нее была помада. Знаете, когда это делал Хлюпик, меня это почему-то вовсе не возбуждало. Когда я сделал несколько затяжек, то решил, что эти скульптуры с острова Пасхи довольно… симпатичные. Такая у них… экзотическая красота.

– А это что такое? – Джилли махнула в сторону массажного столика моей мамы.

– Это специальный столик. Для лечения. – За последние два дня мне приходилось столько раз врать по маминой вине, так почему бы не сделать это хотя бы один раз ради самого себя?

– Какого лечения?

– Она занимается гомеопатией.

– Так она врач?

– Можно и так сказать. Она не занимается традиционной медициной, но во Франции ее считали бы врачом. – Помнится, мама говорила о своем желании изучать гомеопатию в одном новомодном институте в Париже, так что все это было не так уж далеко от правды.

– Она приехала сюда, чтобы лечить мистера Осборна?

– Ага. – Я становился все честнее и честнее.

– Думаешь, ей это удастся?

– Не знаю.

– А моя мама такая дура. – Джилли выдохнула дым мне прямо в лицо. – Знаешь, что она мне сказала? Что твоя мама… – Тут за окном раздался автомобильный сигнал.

– Что?

– Ничего. Я сразу поставила ее на место. – И моя подружка ринулась к двери.

Я выглянул в окно. В спортивном автомобиле с откидным верхом сидел парень. Он не выключал ревущий двигатель. – А это еще кто?

– Мой парень Двейн. – Она передала мне сигарету. – Смотри, не говори ему, что мы курили вместе.

– Почему?

– Он тебя убьет, дурашка.

Мне показалось, что этот Двейн был уже старый. Тогда я считал старыми всех, кому больше восемнадцати. Его можно было бы назвать симпатичным – если бы не его огромные, словно у летающего слоненка Дамбо, уши. Он был весь такой жирный и здоровый, что мне сразу подумалось, было бы здорово воткнуть ему в зад термометр, которым измеряют температуру мяса в духовке! Я стоял на пороге и смотрел, как он уезжает. Двейн показал мне средний палец.

Когда я докурил, то уже перестал переживать из-за того, что пытался убедить Джилли в том, что моя мать – французский доктор. Теперь меня беспокоило другое: что сказала о ней ее мать?

5

Я сидел в каноэ на реке Урарикоэра. Эти лодки делают так: берут огромное бревно и выдалбливают середину. Рядом со мной был мой отец. Выглядел он так же, как на фотографии в географическом журнале. Уровень воды в реке поднялся, потому что за последнее время там было много дождей. Я наблюдал за ленивцем, который упал в воду и теперь яростно боролся с течением. На берегу несколько женщин из племени яномамо собирали ветки. На них не было никакой одежды, если не считать перьев из хвостов попугаев и кругов на спине. Эти рисунки они наносили, используя сок каких-то растений. Я знал, что все это мне снится, потому что когда вылез из лодки, то обнаружил, что на ногах у меня те самые высокие ботинки, которые я собирался купить на деньги, потраченные впоследствии на кокаин. Но все выглядело как в настоящей жизни. Кроме того, было довольно прохладно. В ветках деревьев у меня над головой щебетали птицы… и они продолжали квохтать даже тогда, когда я открыл глаза и увидел, что нахожусь в маленькой спальне на втором этаже гостевого домика мистера Осборна. На дереве, растущем у окна, сидела огромная стая тех птиц – как их там называют, – которых наш хозяин купил для того, чтобы они съели всех жучков, поедавших божьих коровок, уничтоживших всех мух. Теперь я понимаю, что имел в виду Гейтс, когда говорил об этих птичках: каждый раз, открывая клюв, они гадили на землю.

В общем, они раздражали меня по двум причинам: во-первых, из-за их кудахтанья я не мог опять заснуть, а во-вторых, они напомнили мне о том, что я так и не поехал в Южную Америку. Я вспомнил о Джилли, и из-за этого у меня случилась эрекция. Обычно это только повышало мое настроение. Так произошло и в это утро. Но тут я с тоской вспомнил, что все мои журнальчики с развратными девицами остались в Нью-Йорке. Возбуждение и тоска по дому – не очень приятный коктейль. Я направился в ванную.

Стены комнаты были обиты деревом. И еще там оказалась джакузи. Видимо, когда я готовился лечь спать, то был в таком дурмане, что даже не заметил этого. Кроме того, здесь стояла корзинка с маленькими кусочками мыла, упакованными в папиросную бумагу, и миниатюрные бутылочки с шампунем. Прямо как в гостинице.

Уже через пять минут я сидел в пенной воде, воображая, что Джилли тоже решила принять ванну. Она настойчиво придвигалась ко мне все ближе и ближе… Не знаю, в чем тут дело, но чем больше я над собой, так сказать, работал, тем меньше становилось возбуждение. Наверное, так на меня подействовали ее слова о том, что ее парень выбьет из меня мозги. А может, треволнения последних двух дней. Я даже попробовал делать это своей левой рукой, чье прикосновение всегда казалось мне более женственным. В пятнадцать с половиной лет очень немногие подростки знают, что такое импотенция. Я не собирался выслушивать отказы от своего собственного тела и поэтому кинулся в спальню и схватил экземпляр журнала «Нэшнл хистори», в котором было полно фотографий туземных грудей. Это помогло. Но после того как я пролил семя в джунглях своего воображения, мне стало еще хуже. Находясь в упоении страсти, я выронил журнал прямо в воду, а потом, когда стал вытирать страницы полотенцем, нечаянно стер лицо своего отца.

Я спустился вниз, чтобы позавтракать. Мне было не просто плохо: я был зол и обижен на весь мир. Мама сидела за столом и читала книжонку, которая называлась «Как избавиться от кокаиновой зависимости за четырнадцать дней».

– Ну и как, у этой истории счастливый конец?

Мама посмотрела на меня, но ничего не ответила. Выглядела она неважно: глаза ввалились, под ними были темные круги. Вообще она была похожа на енота, который проиграл схватку с соперником.

– Когда ты встала? – Тон у меня был не самый любезный.

– В пятом часу.

– Ты здесь эту книжку нашла?

– Я купила ее несколько месяцев назад, для вашего сведения.

Она в упор смотрела на меня, ожидая, пока я посмотрю ей в глаза. Но в шкафу было такое разнообразие сортов сухих завтраков, что ее взгляда можно было избегать сколь угодно долго.

– Видишь ли, Финн, я уже довольно давно поняла, что у меня проблемы.

– Я тоже. – Что же мне выбрать: сладкую овсянку с орехами, изюмом и клубникой или «Фростед Флейкс»? – дробленую кукурузу с витаминно-минеральными добавками в сахаре.

– Тебе приятно меня изводить, да?

– Представь себе. – С трудом удерживая в руках миску, молоко, банан и кукурузные хлопья (я решил не отказываться от старых привязанностей, потому что в глубине души всегда был консерватором), я повернулся к кухонному столу и нечаянно… почти нечаянно налетел на маму.

– Господи! – вскрикнула она. – Да смотри ты, куда идешь!

– Да я тебя чуть коснулся. – Я собирался сказать что-нибудь еще более гадкое, но мама потирала ушибленный бок с такой гримасой на лице, что мне стало ясно, ей и правда больно.

– Извини, пожалуйста. – Теперь я говорил вполне искренне.

– У меня все болит. – В глазах у нее были слезы. – В книге пишут, что дня через два мне станет лучше. Когда перестаешь принимать наркотики, физическая боль обычно длится не очень долго.

Мне захотелось спросить ее, как долго мучают бывших наркоманов угрызения совести, но не стал этого делать, потому что не хотел разыгрывать из себя умника.

– А это что?

На столе лежало несколько кучек из капсул и таблеток самых разных размеров всех цветов радуги. Мама выглядела как ребенок, который решил поиграть в аптеку.

– Это «Судафед» [12], витамин Е, комплекс витаминов группы В, вытяжка зверобоя, а вот это – женьшень.

– Ты что, заболела? – Она с подозрением посмотрела на меня. – У тебя что, грипп или еще что-нибудь в этом роде?

Мама решила не сомневаться в том, что в моем вопросе нет злого умысла, и поэтому вместо объяснений начала вслух зачитывать абзац из третьей главы книги, в которой рассказывалось о том, как перестать употреблять кокаин: «Антигистамины, если принимать их одновременно с витаминами, уменьшают потребность в C₁₂H₂N0₄. Это алкалоид, содержащийся в кокаине. Это из-за него возникает привыкание. – Теперь она вдруг превратилась в химика.

– Ты вдыхаешь эти витамины?

Мне показалось, что сейчас она даст мне пощечину. Но мама засмеялась и обняла меня, и мне стало почти так же хорошо и уютно, как в те воскресные утра, когда она, нюхнув кокаина, выходила из ванной, чтобы посмотреть со мной очередную серию мультфильма про Гонщика.

– Нет, ягненок, витамины нюхать не надо. – Она разделила таблетки на несколько кучек по семь штук, а потом положила двухнедельный запас в пластмассовую коробочку, похожую на те, в которых держат рыболовные блесны.

– Где ты взяла все эти таблетки? – Я стал помогать ей их сортировать.

– Утром съездила в придорожную аптеку. – Она кивнула, указывая на окно. – Дворецкий мистера Осборна, Герберт, пригнал для нас машину. Мы составили расписание, пока ты спал. – Рядом с дорогой был припаркован голубой фургон «пежо».

– А я могу на ней ездить?

– Нет.

– Но ты же разрешала мне водить машину, когда мы ездили к бабушке в Мэн!

– Это совсем другое дело.

– Все здешние дороги – собственность Осборна. Гейтс мне сказал!

– У тебя водительских прав нет.

– У тебя тоже!

– Это к делу не относится.

– Почему?

– Финн, мы же договорились: теперь у нас начнется новая жизнь.

– А у тебя есть книжка, в которой написано, как перестать постоянно сморкаться?

– Представь себе, и такая книга у меня есть.

Она вытащила из сумки огромную книгу, похожую на Библию, и протянула ее мне. «Искусство китайского врачевания». Страницы главы, в которой рассказывалось, как помочь людям, которые ранее злоупотребляли опиатами, были совсем истрепанными. Я стал громко зачитывать список продуктов, которые должны были быть исключены из рациона человека, чтобы стереть из его желудка следы макового дурмана:

– «Растения семейства крестоцветных – это типа брокколи, если не знаешь, – чеснок, сырая рыба, морские водоросли, миндаль, цветочная пыльца». Ого! А как насчет костей носорога и желчного пузыря тигра?

– Ты злишься на меня. Я знаю.

– Я не злюсь на тебя. Просто дело в том, что мне тоже хочется ездить на этой машине.

Она швырнула ключи от машины мне в лицо. Вот уж не ожидал. Они отскочили от моего лба и с громким всплеском приземлились в миску с хлопьями.

– Пусть будет по-твоему, – сказала мама вкрадчивым голосом. Что-то меня не очень обрадовала ее уступка. – Если тебя арестуют, я скажу, что ты их украл.

– А ты мне разве тогда не поможешь?

Она отрицательно покачала головой и не спеша подошла к шкафчику со спиртным. Потом вытащила оттуда две литровые бутылки с джином и вермутом. Сначала я подумал, что она решила сделать себе коктейль. Но вместо этого мама стала выливать их содержимое прямо в раковину. Я кинул ключи от машины ей в сумочку и решил помочь опорожнить бутылки. Но когда она отвернулась, быстро засунул упаковку с шестью банками пива в отделение для овощей в холодильнике. Порадую Джилли.

Но не такой уж я плохой. Спустя час я сидел за письменным столом в своей спальне и составлял список того, чего не должен говорить или делать, чтобы не обижать маму. Проблема заключалась в том, что за несколько минут я набросал огромный список. Настроение у меня совсем испортилось. Если я перестану растравлять мамины раны, то придется начать бередить свои собственные.

Хотел бы я знать, станет ли мне в таком случае легче? Будет ли мне казаться, что я искупил свою вину? Может, лучше написать отцу вместо этого? Он же, кажется, ждет, что я скоро приеду. Так почему бы не сказать ему правду? Снять камень с души… Жизнь была так несправедлива ко всем нам. Я так запутался, что чуть не стал описывать, как музыкант-англичанин спрашивал про вазелин у моей мамы.

Мне хотелось самому наказать себя, и поэтому я начал сочинять письмо, в котором представил все так, словно у нас все просто прекрасно. Интересно, на что бы это было похоже?

Дорогой папа!

Я приеду двадцать четвертого числа, днем. Это так здорово, что этим летом я увижу тебя и людей племени яномамо. Наверное, это будет самое лучшее лето в моей жизни. Кстати, я прочитал книгу о родственных связях в примитивных сообществах, которую ты рекомендовал…

Я начинал это письмо несколько раз, и каждый раз – с подобных слащавых фраз, и в конце концов решил, что события можно представить и таким образом:

Дорогой папа!

Мне очень жаль, но вряд ли мне удастся приехать к тебе этим летом. Мы с мамой долго говорили об этом и решили, что для нас всех будет лучше, если мы подождем еще год, потому что тогда я смогу возить тебя на «лендровере». Извини, что передумал чуть лине в последнюю минуту. Надеюсь, мы не нарушили твоих планов. Ты, наверное, будешь рад узнать, что этим летом я собираюсь серьезно заняться подготовкой к экзаменам для поступления в колледж. Кроме того, мне хочется подучить испанский а также и английский раз уж я собрался поступать в Гарвард.

Учитывая то обстоятельство, что экзамен по испанскому я вообще не сдал, а в тесте по английскому и математике набрал меньше восьмисот баллов, у меня было больше шансов быть принятым в команду «Нью-Йорк Янкиз», чем поступить в Гарвардский университет. Но мой отец учился именно там, и я полагал, что это письмо должно было ему понравиться. Разумеется, с действительным положением вещей это письмо имело мало общего, но это к делу не относится. Я в себе давно разочаровался, так зачем разочаровывать еще и своего отца?

Маме я решил ничего не говорить о том, что написал это письмо, потому что она наверняка захотела бы его прочитать. Она погрузила свой массажный столик в багажник машины и умчалась на первый сеанс с мистером Осборном. Я же пешком отправился на почту.

Я шел по размытой дождем дороге, пролегающей по краю кукурузного поля, и забавлял себя тем, что подкидывал ногой камни, лежащие на дороге. Из-за этого на моих ботинках образовалась коричневая корка грязи. Гейтс вез нас как раз по этому маршруту. Потом я увидел в сосновом лесу оленя с белым хвостом, который ожесточенно тер свои, словно покрытые темно-бордовым бархатом, рога о ствол дерева. Остановившись на середине моста, принялся плевать в речку. В воздухе пахло жимолостью и навозом. А тут еще это письмо в моем кармане, в котором я заявил о своем намерении посещать лекции в Гарвардском университете… Черт! Я был похож на этого придурка Джона Уолтона из мелодраматического телесериала!

Но вы знаете, после того как прошел милю, наблюдая всю эту деревенскую красоту, я подумал: «А почему бы мне действительно не поступить в Гарвард?» Все преподаватели, провалившие меня на экзаменах, постоянно твердили моей матери, что я неисправимый лентяй и мог бы учиться намного, намного лучше, если бы приложил к этому хоть какие-то усилия. А что, если мне и правда позаниматься этим летом по книгам, купленным мамой для подготовки к экзаменам? И послушать кассеты с записями на испанском? Надеюсь, я не оставил их в Нью-Йорке вместе с порножурналами. Даже если и так… мама мне новые купит. «Hola, Isabella. Como esta usted? – стал я повторять про себя. – Esta bien?» – «Si, gracias» [13]. Все, с этого дня начинаю новую жизнь. У меня все решено. Я собирался воплотить в жизнь все то, о чем только что написал своему отцу, и мысленно уже не только поступил в Гарвард, но и закончил его, получив диплом с отличием – все благодаря успехам в занятиях антропологией. Потом мне привиделась статья, напечатанная в «Нью-Йоркере», в которой я делился с читателями воспоминаниями о том, как жил со своим отцом на земле племени яномамо. Папа наконец-то избавился от своей старой жены и сидел теперь рядом с мамой, держа ее за руку. И он ездит на таком же автомобиле, что и Райан О'Нил в фильме «История любви». А моя девушка – вылитая Джули Кристи. Правда, она не играла в «Истории любви», но зато она нравится мне намного больше, чем Эли Мак-Гроу.

Даже не знаю, до чего бы я еще додумался, если бы вдруг, повернув за угол, не увидел шикарную машину друга Джилли. Он, кажется, был не очень рад меня видеть. А когда его подруга завопила: «Эй, притормози, это же Финн!», Двейна это явно взбесило. Он поехал медленнее – специально, чтобы швырнуть в меня пустую банку из-под пива.

– Эй ты, любитель марихуаны, держись подальше от моей девушки, а то я тебе башку снесу.

Я быстро уклонился от удара. Ну и дела! Зачем же Джилли рассказала ему, что мы вместе курили? Двейн промазал. Он нажал на тормоз, дал задний ход и попытался попасть в меня еще раз (теперь уже полной банкой). И это ему наверняка бы удалось, если бы девушка не потянула его за руку. Они поехали вперед, и я услышал, как Джил назвала его болваном. Потом она повернулась в мою сторону и прокричала, что извиняется, причем на ее лице сияла улыбка, что редко случается со статуями острова Пасхи.

Минут десять я сидел, притаившись в кустах. Наконец ощутил такой прилив отваги, что выбрался на середину дороги и заорал: «Да пошел ты!» Потом подобрал банки из-под пива. Мой отец был бы доволен, что я так поступил. Кроме того, их можно будет швырнуть в рожу этого Двейна, если он не угомонится и решит вернуться сюда, чтобы переехать меня своей машиной.

Пройдя еще немного, я услышал чьи-то голоса, которые доносились со стороны дороги. Девушка нудно рассказывала, как парень по имени Брюс осветлил волосы и привел какую-то девицу по имени Коко на первую взрослую вечеринку своей двоюродной сестры. Они так ржали! Как будто это и правда было очень забавно. Тут раздался чей-то визгливый голос. Говоривший был настроен скептически.

– Ты говоришь о той Коко, которая играла в гольф на полях «Конкорд» и «Пайпинг рок» в Нью-Йорке?

– И ее туда пустили? – спросил другой парень.

У него был какой-то фальшивый английский акцент: так говорят пародистки, изображающие Кэтрин Хепберн.

– А что им оставалось делать? Брюс сказал, что она его невеста, – ответила девица с тягучим голосом.

– И что сказала его мать? – заинтересовался визгливый.

– «Мои поздравления», – бесстрастно сказал женский голос.

Все заржали.

– Не понимаю, что здесь такого смешного, – вступил в разговор итальянец (судя по акценту).

– Эта Коко – негритянка, – добавила скучавшая до данного момента девица, словно в этом было что-то неприличное.

Но Итальянец все равно ничего не понял. И не он один.

– Она черная, – объяснил кто-то. – И у нее денег полно. Ее отец – король Нигерии или что-то вроде этого.

– Негр и черный – это ведь одно и то же, так? – спросил Итальянец.

– В принципе, да.

Опять кто-то громко рассмеялся. Кажется, они обогнали меня, и теперь их голоса и хихиканье доносились с другой стороны живой изгороди. Компания состояла из трех мальчишек и трех девчонок. Судя по тому, что и как они говорили, можно было подумать, что им больше лет, чем на самом деле. Когда они наконец появились из-за кустов, я отпрянул назад, чтобы они меня не увидели. Все были верхом на лошадях и одеты в специальные костюмы – бриджи, сапоги и бархатные шляпы. Ату, ребята! Одного взгляда на них хватило бы, чтобы понять, что они принадлежали не к тому племени, в которое входили Джилли со своим приятелем. Они все были одеты для верховой езды – ату, ребята!

– Брюс в восторге от себя. Думает, что он самый умный. Меня от него просто тошнит, – заговорил здоровый толстый пацан с двумя подбородками и такой грудью, что ему вполне подошел бы лифчик второго размера. – Он разыгрывает из себя либерала специально, чтобы привлечь к себе внимание. Господи, да он же постоянно притаскивает с собой гавайцев, когда мы договариваемся поиграть в гольф в Медстоуне.

– Иэн, мне бы не хотелось быть грубой, но разве твоя бабушка не гавайка? – перебила его светловолосая девушка.

Грудь у нее была такая же, как у Иэна. Это она говорила таким голосом, будто ей было смертельно скучно. Толстяк был вовсе не похож на гавайца, по-моему. У него были рыжие волосы, и он обгорел на солнце так, что кожа на его детском лице покраснела, будто ее обварили кипятком.

– Моя бабушка католичка. – Теперь он заговорил, противно растягивая слова на великосветский манер.

Меня совсем сбили с толку. Значит, гаваец-католик имеет больше шансов быть принятым в обществе, чем гаваец-протестант? Нет, это какое-то странное племя. Они говорили по-английски, но я не понимал, о чем идет речь. Лошади остановились и стали пить воду из речки. Молчаливая девушка, не принимавшая участия в разговоре, перебросила ногу через седло и стала выпускать дым кольцами, непринужденно сидя в седле по-дамски, словно у барной стойки. Ее волосы были заплетены в косу, которая болталась на спине, а лицо с выделяющимся белым шрамом было покрыто загаром. Рубец начинался у кончика рта и шел прямо к уху.

– Этот Брюс просто идиот. – Иэну явно хотелось сменить тему.

– Между прочим, он окончил Гарвардский университет, мистер, – и Роллинз, – сладко улыбнулась блондинка.

– Зачем так раздувать щеки, Иэн! – вынес вердикт тощий парень с волосами, доходившими ему до плеч.

Когда все закончили смеяться над тупостью потомка гавайцев, он крикнул:

– Я бы не отказался, чтобы ты для меня раздувала щеки, Пейдж.

– Да, конечно, мечтай! – Она повернулась к Тощему. – Что сказали твои родители, когда узнали, что ты разбил свой «порше»?

– Ну, они сказали, что гордятся мной, потому что я все-таки смог пройти тест на содержание алкоголя в крови.

– Да, ты молодец, что перестал пить. Лучше антидепрессанты принимать.

– Роллинз – это лучший колледж во Флориде.

А я-то подумал, что это его фамилия.

– О, неужели? Потрясающе.

– По-моему, Брюс вовсе не так неотразим, как ему кажется, – толстяк не собирался сдаваться.

– А почему тогда ты постоянно говоришь о нем? – Эта была первая фраза, произнесенная девушкой со шрамом.

– Меня бесит, что он так уверен в том, что он та-ко-о-о-й крутой. – Человек, закончивший Гарвард? Подружкой которого была нигерийская принцесса? Знаете, мне он действительно казался крутым.

– Иэн, ты просто не можешь простить моего брата за то, что он побил тебя, потому что ты лапал умственно отсталую сестру Аманды.

– Слушай, Майя, я и понятия не имел, что с ней что-то не так.

– Не ври, ради бога! Она больна гидроцефалитом! У нее такой лоб, что на него самолет посадить можно – места хватит!

Троица просто зашлась от смеха. Здорово сестра Брюса, Майя, прижучила этого Иэна. Кто-то притворно ойкнул, и лошадь Мистера Роллинза встала на дыбы. Он выругался и резко дернул за поводья. Тогда его рысак подошел к тому месту, где стоял я, и он меня заметил.

Он подъехал еще ближе – теперь его кобыла вполне могла укусить меня – и только тогда снизошел до того, чтобы заговорить со мной:

– Ты что, новенький?

– Ага. – В руках у меня по-прежнему были пивные банки.

– Если не хочешь, чтобы тебя уволили, то сейчас же сходи и подбери те жестянки, которые валяются на дороге. Ты что, не видел их, что ли?

В дебрях штата Нью-Джерси я набрел на странное племя жестоких людей, которые вызывали не больше симпатии, чем яномамо. Невероятно? Тем не менее это правда. Звучит нелепо, но я был ими очарован.

6

Мы пробыли во Флейвалле уже две недели. По утрам мама делал массаж Осборну, а потом ездила на собрания Общества анонимных алкоголиков. В остальное время мы занимались тем, что старались не ссориться. В основном я сидел дома или гулял по полю. Новых впечатлений у меня было немного. Один раз мы ездили за покупками в супермаркет (своим размером он больше напоминал ангар), и еще я ходил на почту. Маме стало лучше. Не знаю, что ей помогло – антигистамины или цветочный мед. До этого дня я был уверен в том, что секрет ее выздоровления заключается в бесконечном потоке диетической колы и сигарет «Мальборо Лайтс», дым которых она жадно вдыхала целый день напролет. Кофеин, сахарин и никотин. Наркотики для бедных – так она это называла. С ней было уже не так весело, как раньше, и все-таки она была довольно забавной.

Но когда она стала бегать по утрам, я серьезно забеспокоился. Это что же с ней будет? Мама надевала кроссовки и тренировочные брюки и отправлялась на пробежку, а когда, запыхавшись, возвращалась домой, спортивный бюстгальтер прорисовывался за мокрым клином на ее футболке с изображением улыбающегося лица. Она хотела, чтобы я развеселился, потому что тогда ей самой будет легче изображать, что ей стало лучше. Открыв банку колы и попыхивая сигаретой, мама говорила мне: «Иди прогуляйся… Посмотри, какая красота вокруг. Подыши свежим воздухом. Может, познакомишься с ребятами твоего возраста».

Я так и не рассказал ей о столкновении с аборигенами на лошадях. Мне было одиноко, скучно, да еще и телевизор поломался… Поэтому подающий надежды юный антрополог, дремлющий во мне до поры до времени, пробудился. Я решил описать эту пятерку избалованных богатеньких детишек так, словно они действительно были неизвестным племенем, живущим где-то в бассейне Амазонки.

Иэн. Подлый жирный кабан на белой лошади; приставал к слабоумной девочке. Гаваец по происхождению, хоть ни капли не похож на гавайца.

Майя. На лице – шрам. Сестра Брюса. Умеет пускать дым кольцами.

Тощий. Собственный «порше». Решил завязать с алкоголем, переключился на антидепрессанты.

Итальянец. Тупой. А может, дело в том, что он итальянец.

Пейдж. Блондинка с большими сиськами. Разговаривает таким тоном, будто смертельно устала.

Брюс. ?

Моим любимым антропологом (не считая отца, конечно) был Наполеон А. Шаньон, автор книги «Яномамо: Жестокие люди». Этот замечательный классический труд кишмя кишел фотографиями туземных грудей, и я (заявляю об этом с большим смущением) использовал его в качестве замены подмокнувшего экземпляра журнала «Нечерал хистори». Но мы сейчас не об этом. Так вот, в перерывах между сеансами мастурбации я заметил, что рассказы Шаньона о том, что он пережил, когда находился в гостях у индейцев Амазонки, здорово смахивают на мои приключения в Флейвалле. Ведь антрополог – это, по существу, новый житель маленького городка. Вот что он написал о первых днях пребывания в джунглях: «Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы свыкнуться с их представлениями о морали и родственных связях. Мне далеко не сразу удалось стать членом их сообщества».

Надо признаться, мне оказали холодный прием. Этот говнюк Иэн принял меня за прислугу, а я струхнул так, что не объяснил ему сразу, что к чему. Но меня утешало то, что сам великий Шаньон находился в таком подавленном состоянии после встречи с аборигенами, что написал: «Должен честно заявить, что, если бы у меня был какой-нибудь способ закончить исследования, сохранив при этом лицо, я сделал бы это немедленно».

На заднем крыльце (Джилли называла его «свиной угол») я нашел бинокль, висящий на крючке, и несколько раз в день впивался взором в горизонт, надеясь вновь увидеть этих удивительных детей верхом на лошадях. Они полностью захватили мое воображение. Вблизи нашего домика постоянно появлялись какие-то люди. В одно прекрасное утро я был разбужен лаем своры пятнистых английских гончих (их было не меньше пятидесяти), за которыми ехало такое же количество всадников – мужчин и женщин. Большинство было одето в красные куртки и цилиндры. Они во весь опор гнались за лисой, которая, видимо, бежала впереди. Но, когда я поднес бинокль к своим заспанным глазам, они уже ускакали слишком далеко и их лица разглядеть было невозможно. Даже не знаю, чтобы такое я мог сказать, чтобы они остановились и обратили на меня внимание.

Почему же меня не заинтересовало племя Джилли? Теперь я знал, что ее отец был главным молочником на ферме Осборна, а мать служила горничной в его доме. А что, если бы у нее тоже был «порше»? Если бы она умела пускать дым кольцами, сидя верхом на лошади? Совсем недавно мне пришлось признаться себе в том, что я патологический лжец. Но мне не хотелось считать себя еще и прирожденным снобом! Поэтому я внушал себе, что мой интерес к Джилли никогда бы не угас, если бы ее бой-френд не угрожал убить меня. Впрочем, мой интерес угас не настолько, чтобы я прекратил наблюдать за тем, как она в расхристанном виде убирает в нашем доме.

Каждый день я высматривал этих избалованных детишек, а ночью, ложась спать, так их и не увидев, с жаром уверял себя, что контакт невозможен. Не исключено, что наша встреча – это вообще галлюцинация. Я чувствовал себя жалким неудачником. Неужели мне никогда не узнать, откуда у Майи шрам, не прокатиться с дистрофиком на его «порше», не увидеть, какого размера голова у сестры Аманды и не познакомиться с Брюсом и его нигерийской подружкой по имени Коко?! Трудно сказать, что меня угнетало больше: то ли желание быть принятым в их кружок, то ли уверенность в том, что этого никогда не случится.

7

Гостевой домик, ставший для меня тюрьмой, окружали пятьдесят акров кукурузы. Со времени нашего приезда она выросла на целый фут, не меньше. Мне казалось, что между мной и настоящей жизнью, в которой мне не было места, воздвигалась большая зеленая стена.

– А почему ты ездишь на собрания алкоголиков аж в Морристаун? – Дорога в один конец занимала сорок пять минут. У мамы были только ученические водительские права, и она боялась, что ее арестуют.

Мама уже сняла спортивный костюм, надела лимонно-желтую трикотажную двойку и теперь стояла перед зеркалом, любуясь своим отражением. В Нью-Йорке она бы в жизни это не нацепила. Даже если бы готовилась выбивать деньги из родителей.

– Мне легче делиться своими проблемами с незнакомыми людьми.

Самое удивительное – это то, что маме вроде бы нравилось, как она сейчас выглядит. Глядя в зеркало, она хитро улыбалась. Я старался быть милым… до поры до времени. Но ей явно не понравилось, с каким выражением я сказал:

– Тебя ведь никто и в Флейвалле не знает.

– Ну а когда узнают? Я бы предпочла, чтобы они услышали о моих проблемах от меня самой, чем…

– А мне-то казалось, что главный принцип работы Общества анонимных алкоголиков – анонимность.

– Люди разные бывают.

Единственный человек, которого я знал более-менее хорошо, была она сама. И то в последнее время меня стали одолевать сомнения в том, что это действительно так.

– То есть теперь мы будем всем говорить правду? – Вы бы знали, как мне понравилась эта идея! Как и большинство заядлых врунов, я вовсе не гордился своими выдумками.

– Когда-нибудь скажем. – Мама перестала пялиться в зеркало и повернулась ко мне: – Я хочу, чтобы у нас началась новая жизнь.

– Когда ты познакомишь меня с мистером Осборном? – Это было не настолько non sequltur [14]. как могло показаться.

– Я у него работаю… – Мама искала ключи от «пежо». Она по-прежнему не разрешала мне садиться за руль. – Мы живем в его домике для гостей, но это не значит, что он мой друг. Он мой работодатель. – Казалось, она говорила это не только для меня, но и в том числе для себя.

– А это тоже его? – спросил я, указывая на бело-голубой вертолет, который пролетал над верхушками деревьев. Он был похож на огромное насекомое.

– Наверное.

– А он может меня покатать?

– Мы здесь не для того, чтобы развлекаться.

– Зачем тогда нас приняли в Охотничий клуб?

– То есть?

– Гейтс сказал мне, что мы тоже стали его членами.

– Когда он это сказал?

– Когда ты вырубилась на заднем сиденье его машины.

– Почему же ты молчал? – В ее голосе было такое же страстное нетерпение, как тогда, когда она искала свою заначку.

– Я не думал, что это важно.

Но для нее это явно имело большое значение. Наверняка она разоралась бы по поводу моей забывчивости, если бы в комнату не вошла Джилли. Она появлялась в доме два раза в неделю и убиралась по нескольку часов.

Моя подружка ткнула меня пальцем в плечо и спросила:

– Ну, как делишки, Финн? – Если бы она пихнула меня не так сильно, я бы решил, что она со мной заигрывает.

– Здравствуйте, миссис Эрл. – С тех пор как мы приехали в Флейвалль, мама, никогда не бывшая замужем, получила титул «миссис».

– Привет, Джилли. – Мама явно пыталась дать понять, что в ее услугах сейчас не нуждаются; ей хотелось, чтобы Джилли убралась куда-нибудь подальше, и мы могли без свидетелей поговорить об Охотничьем клубе.

– Миссис Эрл…

– Да, Джилли?

– Я просто хотела узнать, как мне лучше вас называть – миссис Эрл или доктор Эрл?

– Что-о?

Если бы Джилли не была так поглощена сборкой пылесоса, то по выражению лица моей мамы сразу бы поняла, что дело нечисто.

– Финн сказал мне, что вы окончили медицинский институт во Франции, и мама велела спросить вас, как мне к вам обращаться: миссис или доктор. Понимаете, мистер Слоссен, наш дантист, всегда раздражается, если его не называют «доктор».

Мама нервно стиснула зубы. Я видел, как пульсировала венка на ее шее.

– Я бы предпочла, чтобы ты называла меня, – мама задумалась на секунду, – просто Лиз.

– Была бы у меня такая мама, как вы!

Некоторое время все мы глупо улыбались, глядя друг на друга.

– Финн, у меня в машине лежит для тебя одна вещь.

Я с виноватым видом поплелся за мамой, словно собака, которая знает, что сейчас ей зададут трепку, потому что она устроила в комнате раскардаш. Когда мы вышли из дома, мама нервно огляделась вокруг и так вцепилась в мою руку, что чуть не расцарапала ее до крови.

– Ты зачем сказал ей, что я врач? Ты что, с ума сошел? – Она поняла, что я стыжусь ее, и это только подогрело ее ярость.

– Хочешь, чтобы я пошел к ней и сказал, что наврал? – Мама сжала мою руку еще сильнее. – А может, сама скажешь ей правду? – Угроза подействовала. Она отпустила мою руку.

Джилли стояла у другого выхода и вытряхивала содержимое пылесоса в мусорный ящик.

– Доктор… То есть Лиз… – Ее явно смущала дозволенная ей фамильярность.

– Да, Джилли? – Мамин голос прозвучал так, будто она и впрямь работала в штате Главной городской больницы города Нью-Йорка.

– Скажите, а где в медицинский институт поступить легче – во Франции или в Штатах?

– Во Франции это сделать намного легче, – сказала мама сквозь зубы.

– Мам, ну не скромничай! На самом деле это очень сложно.

– Как вы думаете, мне стоит попробовать? На вступительных экзаменах я набрала тысячу двести баллов.

– Но ведь Франция так далеко отсюда… Может, тебе стоит сначала поступить в колледж, а уж потом решить, что делать дальше? – Мама залезла в машину, нажала на газ, потом остановилась, дала задний ход и подъехала поближе к окну. Видимо, она хотела что-то сказать, но тут я нанес последний удар:

– Вы что-то забыли, доктор? – Как ни странно, но мне самому было сложно понять, чего я на самом деле хочу: облегчить нашу жизнь или осложнить ее.

Вернувшись в дом, я плюхнулся на диван в гостиной комнате и стал наблюдать за тем, как Джилли пылесосит потертый коврик. По словам мамы, раньше на нем молились. А потом он якобы висел в музее. Сказать по правде, наблюдал я не за тем, как она прижимает щетку пылесоса к полу, а потом поднимает ее, а скорее за тем, как во время этого процесса покачиваются груди под ее футболкой. Когда мама была в доме, платье Джилли всегда было наглухо застегнуто, но когда мы оставались наедине, у нее начинался приступ аллергии и тогда она расстегивала пуговицы.

– Слушай, Джилли… – начал я.

– Что? – Она ничего не слышала из-за рева пылесоса.

– Знаешь, однажды… – Я не знал, как спросить ее о том, знала ли она тех ребят, которые катались на лошади.

– Что ты сказал? – Большим пальцем ноги она нажала на кнопку пылесоса, чтобы его выключить.

– Помнишь ту дорогу, на которой вы с Двейном швыряли в меня банки из-под пива? Скажи, ты видела там…

– А, понятно. Ты из-за этого меня в упор не замечаешь?

– С чего ты взяла, что я тебя не замечаю?

– Ну да, конечно. Ты мне даже пива не предложил.

– Хочешь пива?

– Ты очень любезен. – Я достал две бутылки из упаковки, которую спрятал в холодильнике. Джилли тоже пошла за мной на кухню. – Почему твоя мама держит пиво в отделении для овощей?

– Так оно дольше хранится.

– Ты такой смешной, – хихикнула она. Одним глотком она осушила половину бутылки и громко рыгнула. Мы оба рассмеялись. – А хочешь «флейвалльской красной»?

– Что?

– Сами растили. – Джилли достала из сумочки сложенную в несколько раз влажную газету. Внутри оказался стебель марихуаны длиной в два фута. Да, это вам не та дрянь, которую мы с Хлюпиком покупали на Вашингтон-сквер. На корнях засохли комочки земли.

– Надо ее высушить в духовке. У вас фольга есть?

Через час мы так накурились, что губы у меня онемели, а во рту так пересохло, что мне казалось, будто кто-то лишил меня слюны. Сделав над собой большое усилие, я выдавил:

– Хорошая штука.

– Ага. – Джилли так долго не выдыхала, что чуть не поперхнулась. – Это все из-за инсектицидов.

– Из-за че-его? – Мне вдруг показалось, что Джилли сказала что-то ужасно смешное.

– Они постоянно опыляют ее то ДДТ, то «Багз-би-гон», то еще какой-то гадостью.

– Кто?

Я был в таком дурмане, что даже не замечал, что ее майка совсем перекрутилась и теперь была прекрасно видна верхняя часть ее правой груди и нижняя часть левой. В общем, грудь была видна полностью, за исключением сосков.

– Майя и Брюс. – А я и позабыл, что пытался разведать про них хоть что-нибудь всего два часа тому назад.

– Ты их знаешь?

– Достаточно хорошо, чтобы таскать их траву время от времени. Там за холмом у них целая плантация.

– А что они за люди?

– Странные… Но в хорошем смысле этого слова.

– Как это понимать?

Марихуана подействовала на меня так сильно, что я стал разговаривать, словно слабоумный Ленни из фильма «О мышах и людях» [15]. А Джилли, наоборот, стала очень словоохотливой.

– Понимаешь, в сочельник, когда они были детьми, у них всегда была огромная елка и куча подарков. Казалось, их родители скупали все, что было в магазине игрушек. По два экземпляра, естественно. Но, когда наступало Рождество, им разрешали оставить себе только один подарок.

– А с остальными они что делали?

– Они опять упаковывали их в оберточную бумагу. Потом мистер Лэнгли надевал костюм Санта-Клауса, а Майя с Брюсом – костюмы эльфов. Он возил их по всему округу, и им приходилось раздавать свои подарки детям фермеров.

– Вряд ли бы мне это понравилось.

– Да, Брюс от этого тоже был не в восторге. Помню, как-то ему подарили две машинки, ну, с дистанционным управлением, то есть это было лет за десять до того, как такие игрушки появились в обыкновенных магазинах. Да, две машинки: белую и красную. Он знал, что родители разрешат ему оставить только одну, и он никак не мог решить, какая ему больше нравится. Брюс так сильно плакал, что отец заставил его отдать обе.

– Не повезло парню.

– Зато мне повезло. На то Рождество они подарили мне плюшевого медвежонка, который говорил, когда ему нажимали на живот. Представляешь, он стоил больше семисот баксов.

– Говорил? Как это?

– У него внутри был маленький магнитофон.

– И что он говорил?

– Я обкурился. – Сама Джилли была еще забавнее, чем ее история.

– Черт-те что.

– Но они не такие странные, как остальные миллионеры, которые здесь живут. Возможно, дело в том, что они еще богаче. Только у мистера Осборна денег, наверно, больше. Он отец миссис Лэнгли.

– Дану?

Косяк и рассказ Джилли навели меня на мысль о том, как мы встретили Рождество в прошлом году в Нью-Йорке. Мама так обкурилась, что все перепутала и подарила мне книгу, которая предназначалась для книжного червя, с которым тогда встречалась от скуки. (Ей, видите ли, было страшно впасть в зимнюю меланхолию.) Получилось забавно. Представляете, открываете вы коробку с подарком от дорогой мамочки и видите там книгу под названием «Радости тантрического секса».

– Папа говорит, что это передается вместе с генами.

– Что передается?

– Все странности.

Надеюсь, ее папа ошибается.

– Он коров разводит. По его словам, самое главное и для животных, и для людей – это родословная.

Понятно, что в людях он не разбирается, но насчет животных… тут он молодец. Если бы ты встречался с Двейном, ну, столько же времени, как я, то понял бы, что все парни… то есть, кто знает, может, они и правда получают это от своих прадедушек.

– Что получают? – Я разглядывал самокрутку, которую зажал между пальцами, и размышлял о том, что же, черт побери, унаследовал от своей матери.

Но Джилли внезапно решила прервать свою речь.

– Открой рот.

С величайшим изумлением наблюдал я за тем, как она быстро положила в рот сигарету – зажженным концом вперед, а потом прильнула ко мне губами и выдохнула. У меня было такое чувство, будто мне в пищевод затолкали выхлопную трубу автомобиля, у которого включен двигатель. Жадно хватая ртом воздух, я ощущал на губах вкус ее помады. Положив мне руки на плечи, горничная засмеялась и спросила:

– Ты что, никогда так не делал?

– Абсолютный девственник. – Сказав это, я покраснел. В тот момент мне было очень трудно соображать.

Джилли решила, что я с ней заигрываю.

– Хочешь развлечься? – предложила она, хихикая.

Это было мое самое заветное желание. Моя подружка стянула майку, закрыла глаза, приоткрыла рот и застыла в ожидании моего поцелуя. У меня не было времени проверить, нет ли у меня запаха изо рта. Ее шнобель всегда наводил меня на мысли об аку-аку – так, кажется, называют Духов предков жители острова Пасхи. Впрочем, сейчас этот нос казался мне прелестным. Тем не менее я боялся, что из-за него самый романтический момент за всю мою жизнь пойдет прахом. Я наклонил голову, чтобы поцеловать ее… под другим углом.

Если бы не это, ничто в мире не отвлекло бы меня от Джилли и ее обнаженной груди, на которую, казалось, не действовал закон всемирного притяжения. Но вдруг из окна кухни я увидел, как какое-то черно-желтое пятно съехало с проселочной дороги и стало бороздить кукурузное поле. Это был «бентли» с откидным верхом. Когда машина остановилась, из нее вышел невысокий мужчина с седой козлиной бородкой. Одет он был в цветную пижаму и походные ботинки. Ему, видимо, было лень завязать шнурки. Старик сорвал початок кукурузы, уверенно очистил его и помахал им у себя перед носом, словно наслаждаясь ароматом изысканного вина «Шато Ротшильд» урожая 1937 года. Затем он вонзил в него зубы и с задумчивым видом стал жевать.

Я побежал за биноклем. Джилли почувствовала, что мне сейчас как-то не до нее. Увидев, что привлекло мое внимание, она натянула топик и, протянув «Странный ты парень», продолжила уборку. Она не имела в виду «странный в хорошем смысле этого слова», это точно. Когда я опять посмотрел на поле, то увидел, что Осборн уже ушел.

8

В три часа двадцать три минуты я проснулся. Меня тошнило от мысли о том, что я упустил такую прекрасную возможность – ведь мне пришлось так долго ждать, пока какая-нибудь девушка не предложит мне развлечься – целых пятнадцать лет, то есть восемнадцать тысяч сто восемьдесят пять дней! – и когда наконец это произошло, меня отвлек какой-то старикашка в пижаме.

Как же я мог так опростоволоситься? Почему не поцеловал ее? Она ведь даже сняла свою чертову майку! Надо было хоть одну ее грудь потрогать, прежде чем нестись за этим долбаным биноклем! Я опять плюхнулся на кровать. Во рту у меня было кисло от рвоты. В темноте мне снова и снова представлялись ее сиськи – такие манящие, белые, округлые и соблазнительные, словно ванильные вафли! Да что со мной не так? Я был сам себе отвратителен, так зол и разочарован, что даже не пытался запретить себе думать о том, что мне готовы были подарить. Это было самое меньшее из того, на что я был готов, чтобы доказать Джилли, что мне было лестно ее предложение.

На следующий день, когда мама разговаривала на кухне по телефону, на ее лице появилась недовольная гримаса.

– Подожди, я подойду к другому телефону, – сказала она своему собеседнику и приказала мне повесить трубку. Я, разумеется, ее не послушался. Это был дедушка. Он кричал во все горло, но его голос звучал так, будто он сейчас заплачет.

– Я и представить себе не мог, что ты решишься на такое.

– Не понимаю, о чем ты говоришь. – Мама сказала это таким тоном, что сразу стало ясно: она все прекрасно понимает.

– Адвокат мистера Осборна пришел в университет, чтобы встретиться со мной. И все мои студенты были там, господи ты боже мой!

– Можешь оскорблять нас сколько угодно, но ты по-прежнему нуждаешься в помощи, Лиз, – в разговор вклинилась Нана.

– Мне помогли. – Я прямо видел, как мама улыбается. – А зачем приходил адвокат?

– Черт побери! Ты же прекрасно знаешь зачем! Он выложил на стол ордер. Его сам шеф полиции подписал! Насколько мне помнится, этот человек выразился так: «Этот ордер призван удерживать вас от вмешательства в личную жизнь и угроз в адрес вашей дочери и внука. В противном случае вы будете арестованы».

– Он даже намекнул на то, что в силах твоего дружка мистера Осборна сделать так, что отец не получит свой грант. – Бабушка говорила одновременно с дедом, перебивая его.

– Да? Ну тогда, может, вам обоим действительно стоит перестать вмешиваться в нашу жизнь и угрожать, а лучше всего – вообще заткнуться?

Да, это было очень круто. Мне понравилось, как мама сказала, чтобы они заткнулись. Но лучше бы я положил трубку сразу после этого, потому что следующей фразой моего дедушки было:

– Элизабет, твоя проблема – это низкая самооценка и распущенность. Ты всегда была такой. Но ты должна помнить – хотя бы ради Финна, – что тебе придется опять обратиться к нам, когда этот человек найдет себе новую сексуальную игрушку.

Потом мама спустилась по лестнице и спросила меня, не хочу ли я, чтобы она напекла блинов. Вообще-то было уже три часа дня.

Два дня спустя Джилли опять пришла к нам, чтобы сделать уборку. Она со мной даже не поздоровалась. За то время, пока мы не виделись, я сочинил великолепную извинительную речь, в которой намеревался оправдать свой недостаточно сильный интерес к ее персоне действием обработанной инсектицидами марихуаны. Но Джилли не пожелала насладиться моим унижением: она просто включила пылесос. В общем, вела себя так, будто меня в комнате вообще не было. Еще печальнее было то, что, несмотря на аллергию, ее платье было наглухо застегнуто.

Как ни странно, но меня больше всего задело, что она даже не посчитала нужным сказать мне в ответ что-нибудь обидное. Я пришел в отчаяние и уже готов был рассказать ей, почему Осборн вызывает у меня такой интерес и как он сумел затмить даже ее чары. Но если бы мне все-таки удалось выдавить из себя причину короткого замыкания моего либидо, а именно: «Мне кажется, что мама массирует мистеру Осборну не только спину», то в таком случае мне пришлось бы сказать Джилли, что моя родительница – обыкновенная массажистка, то есть признать, что я бессовестно врал, когда убеждал ее в том, будто мама – врач-гомеопат, получивший образование во Франции. Таким образом ей стало бы ясно, что я стыжусь своей матери, и она решила бы, что во мне столько же обаяния, сколько в комке грязи, прилипшем к подошве ее ботинка. А если начать объяснять ей, почему у меня возникло такое чувство… Это все равно что открыть консервную банку и с отвращением обнаружить в ней червей. В общем, понимаете, почему в конце концов я решил, что для всех (за исключением меня самого) будет лучше, если Джилли будет продолжать думать, будто имеет дело с обыкновенным идиотом.

Конечно, я изо всех сил старался с ней помириться – помог ей вынести мусор и все такое. Но она даже не поблагодарила меня. Впрочем, грубое «Да пошел ты!» все-таки лучше, чем ничего. Мы ведь вроде как общались. Когда она загружала тарелки в посудомоечную машину, я специально вертелся на кухне, делая вид, что мне там что-то срочно понадобилось. Потом она расстегнула две верхние пуговички на форменном платье, и я решил, что она уже на меня не злится. Джилли стала звонить своей матери. К сожалению, ее ледяное молчание не обещало никакой оттепели.

– Черт, как меня бесит эта дебильная работа. – Ее мама сказала, чтобы она разговаривала повежливее. – Ладно. Меня бесит эта дурацкая работа. Здесь такая жара – как я только заживо не сварилась? Слушай, а как кондиционер включается? – Джилли держала трубку далеко от уха – ее мать говорила громким дребезжащим голосом. Даже мне было слышно, как она кудахчет:

– Боженька ты мой, Джилли, ну конечно, сегодня жарко. Сегодня ж первый день лета, пропади оно пропадом.

На холодильнике висел календарь на магнитах. Никто не менял дату с того дня, как мы приехали. Я передвинул квадратик на сегодняшнее число, чтобы Джилли не подумала, что я подслушиваю. Она уже разговаривала с Двейном.

– Да, к сожалению, он здесь, в комнате… Нет! Не смей сюда приезжать. И не надо его мутузить, как того рыжего… Почему? Потому что, если ты уйдешь с работы посреди дня, ты оттуда быстро вылетишь. Понял, дурила?

Я установил на календаре цифры два и один. Двадцать первое июня. Тут мне стало плохо. Мы пробыли во Флейвалле почти три недели. Двадцать первого июня в половине пятого мы же с мамой должны быть в управлении! А сейчас уже было полчетвертого!

– Твою мать! – заорал я.

Джилли объяснила Двейну:

– Нет, это он не мне. Кажется, он с холодильником разговаривает. Понятия не имею зачем. Я ж тебе говорила, он со странностями.

Я стремительно взбежал вверх по лестнице. Сотрудница управления дала маме какие-то документы, наверняка там записан их телефон. Видимо, она держит эти бумаги у себя в спальне.

– Чертова стерва, – завопил я, с шумом захлопывая дверь ее комнаты.

Ирония судьбы: мама находилась на очередном собрании Общества анонимных алкоголиков. Но меня это вовсе не освобождало от ответственности. Полицейский же сказал, что, если я опять что-нибудь выкину, меня отправят прямиком в колонию.

Я перетряхивал мамины сумки и рылся в ящиках ее стола в поисках документов, выдумывая и тут же отвергая всевозможные объяснения. Может, пожаловаться на внезапную болезнь? Тогда потребуется свидетельство врача. Им может показаться странным, что звонит малолетний правонарушитель, а не его мать. А что, если сказать, будто сломал ногу? Буквально десять минут назад? Мысль неплохая, но осуществить ее будет довольно сложно. Я выглянул в окно, посмотрел на землю и задумался. Если выпрыгну, то могу сломать себе шею. Когда человек в панике, соображает он обычно не очень хорошо. И все-таки я понимал: лучше уж побывать в исправительном заведении, чем всю жизнь сидеть в инвалидном кресле, которое будет толкать моя мама. Но если свеситься с подоконника, то падать будет Уже не так высоко. Тогда, практически не пострадав, я получу от врача справку о том, что у меня была сломана нога, а если мне повезет, то просто лодыжка. Это наверняка.

Но мне так и не удалось найти номер телефона работницы социальной службы. Лучше все-таки позвонить ей до того, как я выпрыгну из окна. Можно было бы обратиться в справочную службу, но я не помнил, как ее зовут. Вдруг Джилли постучала в дверь спальни. Наверное, она слышала, как я беснуюсь и ору: «О чем только, черт бы ее побрал, она думает?»

– Эй, Финн, что случилось?

– Много чего.

– Я могу тебе помочь?

– В данный момент – нет. – Впрочем, на какую-то долю секунды у меня появилось желание попросить ее войти в комнату, расстегнуть платье, стащить футболку, а потом помочь мне искать бумаги из управления. Но у меня не было времени объяснять ей, зачем это нужно, а тем более для того, чтобы наслаждаться этим зрелищем. – Ты мне потом понадобишься. – Кто-то же должен будет отвезти меня в больницу после того, как я найду телефон и сигану из окна.

– Ладно. Но я все еще злюсь на тебя.

В маминых сумках и шкафах ничего не было. Под ее кроватью лежал чемодан, закрытый на замок. Наверняка все документы там. Я посмотрел на будильник, который стоял на прикроватном столике. Через тридцать пять минут мы уже должны быть в управлении.

«Ну почему она так со мной поступает?» – причитал я про себя. Потом меня поразила одна мысль: что, если мама специально это подстроила? Может, она хочет, чтобы меня забрали в колонию? Вдруг новые дружки-анонимные алкоголики настропалили ее избавиться от маленького засранца, который только все портит: врет, что она врач из Франции и тому подобное… Без меня ей будет проще начать новую жизнь в Флейвалле, тем более что от пристрастия к наркотикам мама уже избавилась. Наконец мне удалось открыть замок на чемодане при помощи пилки для ногтей.

Все бумаги были аккуратно сложены в папку. Девицу из управления звали мисс Пайл. Я набрал номер ее телефона. Занято. Еще раз. Опять занято. Наконец-то! Не успел я представиться, как она попросила меня подождать. Что ж, осталось совсем немного. В смысле – до очередной выдумки.

Я изучал ту страницу, на которой было написано, какое наказание ожидает несовершеннолетнего преступника, если он не придет в назначенный срок в управление. И тут мой взгляд упал на другую страницу.

Мисс Элизабет Эрл и/или человек, представляющий ее интересы, обязаны явиться в Суд по делам несовершеннолетних 23 июня в 16 часов 30 минут (комната № 203, Чемберс-стрит, 17, Нью-Йорк, штат Нью-Йорк).

То есть мы должны быть там послезавтра! Я стал паниковать на два дня раньше, чем следовало. Мисс Пайл уже подошла к телефону.

– Слушаю вас.

Что же мне ей сказать? Кажется, для меня уже стало привычным вести себя как последний идиот, причем в самых различных ситуациях.

– Извините, не туда попал.

Да я просто шут гороховый! Это для меня не новость.

Я положил бумаги обратно в чемодан, потом вытащил оттуда большой конверт из плотной бумаги, завернутый в старую ночную рубашку. Заглянул внутрь. Вот это да! Там лежали аккуратно вырезанные статьи из газет и журналов – «Тайм мэгэзин», «Геральд трибьюн», «Татлер», «Таун энд кантри», «Нью-Йорк сан», «Форбс», «Уолл-стрит джорнал», «Яхтинг», «Голливуд конфидэншел», некоторые из них были пятидесятилетней давности. Все статьи были о мистере Осборне. Это досье было толщиной с сандвич с ветчиной.

Зачем мама прячет летопись жизни этого мужчины в закрытом чемодане у себя под кроватью? Зачем ей понадобилось собирать эти статьи с такой тщательностью? Когда она начала это делать – когда мы переехали в Флейвалль? Может, вместо того чтобы встречаться с бывшими алкоголиками, она на самом деле отправлялась в библиотеку? Не исключено, что мама стала интересоваться его персоной еще тогда, когда он лежал в больнице в Нью-Йорке и она впервые прикоснулась к нему своими «золотыми» руками. Ее чрезвычайный интерес к этому пожилому джентльмену расстраивал меня не меньше, чем мысли о том, как они вместе кувыркаются на массажном столике.

Услышав, что у нашего дома остановилась машина, я быстро положил вырезки обратно в чемодан, затолкал его под диван, рассовал вещи по сумкам и прикрыл дверцы шкафов с одеждой, которые обыскивал до этого, пока мама поднималась на крыльцо. Когда она открыла дверь и вошла в дом, я уже стоял на верхней ступеньке лестницы. Судя по тому, что она распевала песню «Какими мы были» («Воспоминания зажгли огонь в моей душе…» и так далее), мама была в прекрасном настроении.

– А из-за чего ты так кричал? – поинтересовалась Джилли, убрав пылесос в шкаф и собираясь уходить.

– Он ненавидит Барбру Стрейзанд, – ответила за меня мама.

В эту минуту я ненавидел их обеих. Она пропела еще одну строчку специально, чтобы показать мне, что никто и ничто, в том числе агрессивный подросток, не в состоянии испортить ее невинное трезвое веселье.

– Как прошло собрание? – спросил я беспечным голоском.

Джилли, кажется, и понятия не имела, что речь идет об Обществе анонимных алкоголиков. Мама предостерегающе посмотрела на меня.

– Замечательно! – Она прижимала к боку большую белую коробку. – А как прошел твой день?

– Очень интересно.

– Какой ты серьезный!

– Я, пожалуй, пойду, – почувствовав, что надвигается буря, Джилли тихонько выскользнула за дверь.

– В чем дело?

Я подождал, пока горничная не ушла, а потом объяснил:

– Послезавтра нам нужно ехать в Управление по делам несовершеннолетних.

– Ничего нам не нужно.

– Как это?

– Финн, я же знаю, ты попал в неприятности из-за меня. Но это не освобождает тебя от ответственности за то, что ты сделал. Это было глупо, это было незаконно, и, я надеюсь, этот случай помог тебе осознать, как опасны наркотики. Но… знаешь, на собрании нам сказали, что, чтобы излечиться, надо научиться брать на себя ответственность и за другого человека, и поэтому я сделаю все возможное, чтобы тебя не поставили на учет как трудного подростка. – Она набрала полную грудь воздуха и закрыла глаза. Словно ребенок, произносящий молитву. – Давай начнем все сначала. Мы должны это сделать. Оба.

Я бы предпочел, чтобы она просто сказала: «Это из-за меня ты попал в эту передрягу, так что я сама тебя вытащу».

– И как так получилось, что мне не нужно идти в суд?

– Мистер Осборн все устроил.

– Как ему это удалось?

– Он же всех знает. Но официальное уведомление пришло только сегодня утром.

– А что в этой коробке?

– Платье. Это он мне подарил.

Я не знал, что две перекрещивающиеся буквы «С» были фирменным знаком модного дома «Шанель», но мне и без того было ясно, что вещь очень дорогая.

– Осборн улаживает мои дела, покупает тебе платье… Что вообще происходит?

– Он пригласил меня на вечеринку Охотничьего клуба. Мы поедем туда сегодня на его машине. – Мама посмотрела на часы и, шагая через две ступеньки, побежала наверх. – Он сказал, что познакомит меня со всеми. Так что мне нужно быстро вымыть голову, потому что через час его водитель уже будет здесь.

Охотничий клуб? Интересно! Настроение у меня улучшилось. Я тоже побежал наверх.

– А галстук завязывать? – спросил я, входя в спальню.

– Мне кажется, будет лучше, если сначала я схожу туда одна. – Мама надевала через голову розовую безрукавку, на которой был нарисован какой-то круг. – Не возражаешь, ягненок?

– Надеюсь, сегодня вечером ты не забудешь надеть лифчик?

Я не возражал.

Сначала нашей с мамой тайной страстью стали наркотики (впрочем, она не знала, что я разделял ее привязанность). Теперь нас обоих интересовал мистер Осборн. Мне пришлось довольно убедительно изображать, что меня абсолютно не волнует то, что меня не пригласили. Как только она уехала, я вбежал в ее спальню, вытащил папку с вырезками и стал жадно читать.

Я просматривал статьи два часа. После этого я знал об Огдене К. Осборне практически все, за исключением того, что означает буква «К» в его имени. Он родился в городе Гобокен, штат Нью-Джерси, в 1903 году. Его отец, Джейк, был неудачливым продавцом скобяных товаров и одаренным фотографом-самоучкой. Снимал он главным образом обнаженную натуру. Когда Осборну исполнилось четырнадцать лет, его отец стремительно – буквально за одну ночь – разбогател. Дело в том, что он подписал контракт с телефонной компанией, которая собиралась протянуть кабель от города Сент-Луис до Сан-Франциско. Так вот, компания Осборна должна была поставить этот самый телефонный провод. Огдена отправили на воспитание в какое-то захолустье, после чего он поступил в Гарвард. Но учебу он забросил еще в первом семестре. Ничего удивительного. В 1923 году его отец внезапно умирает, упав замертво во время бейсбольного матча – на девятой подаче третьей игры чемпионата страны. В этот самый момент Осборн стал наследником двух миллионов долларов, без малого. Он так бережно обращался с этим богатством, что, согласно номеру журнала «Форбс» за май 1975 года, сумел увеличить его до трех миллиардов долларов. И даже чуть-чуть больше. А ведь это не так просто сделать.

Что касается его бизнеса, то многое мне было непонятно. В общем, во многих статьях о нем говорилось, что Осборн делал инвестиции в такие безумные проекты и что люди, закончившие Гарвард, были уверены, никто не станет вкладывать в них деньги. Ну а мне было ясно, что эти идеи на самом-то деле были очень разумными. Понимаете, нужно быть полным тупицей, чтобы не понять: люди предпочтут покупать дешевые приемники и слушать радио в машине, чем не слушать его вообще. Кроме того, гораздо приятнее сидеть дома и смотреть черно-белый телевизор, чем просто сидеть дома. Лучше летать на самолете, чем вообще никуда не ездить. Казалось, все это было так очевидно! Впрочем, признаю, его последняя идея показалась мне дурацкой. Он собирался производить какие-то «сотовые телефоны». Мне было трудно представить, что люди будут расхаживать по улицам с телефонами размером с чемодан, особенно если минута разговора по такому аппарату будет стоить сто долларов.

Я читал вырезки не очень внимательно, но мне скоро стало понятно, что Осборн интересовался не только своим бизнесом. Он женился на дочери губернатора, и молодожены на полгода уехали в Италию – это был их медовый месяц. Через две недели после возвращения в Америку его жена умерла от гриппа. Затем он встречался с актрисой Мерл Оберон, сыгравшей маму в телешоу «Предоставьте это Виверу», а еще обручился с дочерью какого-то южноамериканского диктатора. Об этом человеке мне раньше слышать не приходилось, но дочь у него была настоящей красоткой. В конце концов Осборн женился на наследнице империи «Стандарт Ойл», которая родила ему дочку. Назвали ее в честь катера Хемингуэя – Пилар.

Здесь было полно фотографий его жены, которая вечно скакала через изгороди. Ее лошадей звали Гроза, Ураган или Торнадо. Всех в этом же духе. Я рассчитывал, что в одной из статей будет написано об их разводе, так как, несмотря на то что Осборн был женат, постоянно писали о том, что он встречается то с одной, то с другой известной актрисой. Фотографии там тоже были. На одной из них была шведская потаскушка с огромными сиськами. Звали ее Анита Экберг. Никогда о такой не слышал. В английском журнале «Татлер» поместили отличную фотографию – она стояла на яхте Осборна, прижимая к груди полотенце. Абсолютно голая. В заметке к фотографии говорилось, что ходят слухи о том, будто на этой яхте Осборн как-то увез в неизвестном направлении саму Грей Келли. Охотно верю.

В 1958 году он собирался стать сенатором (как независимый кандидат). Но его не выбрали. После чего Осборн, как говорили люди, поступил крайне цинично, а именно: стал ссужать деньги кандидатам от обеих партий, так что он выиграл бы в любом случае, кто бы ни победил на выборах. Ни в одной статье не говорилось, что Осборн отошел от дел, но мне все же показалось, что последние десять лет он развлекал себя главным образом спасением исчезающих видов животных, скупкой картин по бешеным ценам (позже неизменно оказывалось, что он очень выгодно вложил деньги) и спонсированием безумных проектов, чем чрезвычайно раздражал своих богатых друзей.

Когда я закончил просматривать вырезки, мне стало и легче, и сложнее вообразить, как моя мама занимается сексом с семидесятитрехлетним Огденом К. Осборном (если бы ему было пятьдесят, у меня бы на этот счет не было никаких сомнений). Я ревновал. И завидовал его богатству. Но больше всего меня беспокоило другое. В голове у меня, словно отвратительная холодная рептилия, извивалась мысль: даже если мама действительно ублажает сее ископаемое с его миллиардами, то это не самое ужасное, что могло со мной приключиться.

Я засунул вырезки обратно в чемодан. Мне было так плохо, что хотелось схватиться за стул – нужно было на что-то опереться. Осматривая комнату и проверяя, все ли на месте, я нашел вырезку, упавшую за изголовье кровати. Это был выцветший листок бумаги со статьей на экономическую тему, давным-давно потерявшую актуальность. Я бы в жизни не стал утруждать себя чтением этой газеты, но Осборн дал в ней отличный совет, которым я так и не сумел воспользоваться. Но помню его слова дословно. Вот что было напечатано на четырнадцатой странице газеты «Геральд трибьюн» от 5 ноября 1961 года:

Есть единственный способ избежать разочарование. Это касается и бизнеса, и любви. Никогда не задавайте вопросов, если вы еще не знаете на них ответов.

9

Каждый день в девять утра мама уезжала из дома и раньше шести не возвращалась. Она жила непонятной для меня жизнью. Нет, она от меня ничего не скрывала; но мне было трудно представить, что она действительно всем этим занималась. Вечером, перед сном, она составляла список дел на завтра. С полдесятого до половины двенадцатого – сеанс массажа у Осборна. В полдень они вместе обедали. По понедельникам, средам и пятницам мама отправлялась в Саммервилль, где занималась аэробикой, а в остальные дни (кроме воскресенья) ездила в Бернадсвилль к одной женщине, у которой было тринадцать кошек. Та преподавала йогу прямо в гостиной своего дома. И семь дней в неделю, будь то дождь или солнце, ровно в пять часов дня мама принимала участие в собрании Общества анонимных алкоголиков, сидя в первом ряду. Они проводились в цокольном этаже пресвитерианской церкви в Морристауне. В воскресенье мы ссорились из-за того, что я не желал бегать с ней по утрам. Днем она читала книжки из серии «Помоги себе сам». У меня было такое чувство, будто я живу с боксером Рокки. Она целыми днями тренировалась, чтобы повзрослеть. Иногда, чтобы подразнить ее, когда она составляла вечером свой список, или собиралась на пробежку, или вызывала у меня отвращение тем, что поливала хлопья в своей тарелке не молоком, а апельсиновым соком (приговаривая, что он полезнее), я напевал песню из фильма «Рокки»: «Ты становишься сильнее…»

Бернадсвилль, Морристаун и Саммервилль – Бермудский треугольник, олицетворяющий здоровье, счастье и богатство. Что ж, замечательно. Меня волновало другое: чем они с Осборном на самом Деле занимаются во время двухчасового сеанса массажа?

На следующий день я вскочил с кровати за полчаса до того, как мама должна была выходить из дома.

Она говорила, что когда погода была хорошая, они «занимались» (ее слова) на террасе его застекленной веранды. Небо было ярко-голубым и пронзительно чистым – ни единого облачка. Мне надо быть там еще до того, как она приедет. Хочу видеть все, в том числе и то, как она своими «золотыми руками» будет размазывать массажное масло по его дряблой плоти. Я даже бинокль с собой взял.

Интересно, как она будет разогревать руки, прежде чем коснуться его? Потрет их друг о друга? Согреет своим дыханием? А может, они уже не утруждают себя притворством? Если они будут на веранде, я тоже буду там. Мама говорила, что перед ее приходом овчарок привязывают. Она боялась больших собак. Мистер Осборн проявил понимание, конечно. Я, разумеется, не собирался устраивать сцену или рыдать в их присутствии. Мне казалось, что если увижу все своими глазами, то не буду уже тайно желать, чтобы это все-таки случилось.

Трудность заключалась в том, что я понятия не имел, где находится его дом, а когда спросил ее об этом, она только неопределенно махнула рукой, указывая то ли на юг, то ли на юго-восток. Впрочем, из газет мне было известно, как выглядит его особняк. Он был построен из известняка, который доставлялся из Нью-Гемпшира, и мрамора (а его тащили аж из Италии). Дом был четырехэтажный с пятьюдесятью девятью комнатами. Наверное, можно просто идти вперед. Тяжело будет эту махину не заметить.

На улице было жарко. Я сошел с дороги, чтобы идти по лесу. Там было прохладнее. Каждое утро моя мама проезжала по проселочной дороге. С одной ее стороны росли деревья. Мне не хотелось, чтобы она или кто-нибудь другой меня увидел, поэтому каждую минуту нервно оборачивался, боясь увидеть автомобиль, в конце концов споткнулся о какой-то пень и, открыв рот, приземлился прямо носом в землю на какие-то поганки. Выплевывая изо рта эту гадость и вытирая язык о рубашку, я уже ожидал появления первых признаков отравления, но тут на дороге появилась моя мама. Окна в машине были открыты, и было слышно, как она весело подпевает «Слай энд фэмили Стоун»: «Это семейное дело…» В этой группе было восемь участников. Их голоса прекрасно звучали в унисон.

Потом мама повернула направо и исчезла из виду. Я, продираясь по лесу и ругая себя на чем свет стоит за то, что не вышел из дома раньше, побежал за машиной. Бинокль больно ударял меня по подбородку и по груди, я натыкался на деревья, ветки хлестали меня по лицу… Наконец мне удалось нагнать ее, но в эту минуту мама опять исчезла за поворотом.

Теперь мне пришлось гнаться за облаком пыли. С носа у меня капал пот, на ногах вздулись волдыри. Надо было носки надеть. Я тяжело дышал, легкие, казалось, горели. Мне было очень трудно поспевать за ней.

Дорога, словно змея, извивалась среди деревьев. Теперь она пошла в гору. Я был уверен, что когда заберусь на холм, то сразу увижу дом Осборна, но когда оказался там, королевского дворца по-прежнему не было видно. Хуже того – дорога разветвлялась. А мама была так далеко, что даже облако пыли, за которым я гнался, уже улеглось.

Открыв рот и задыхаясь от быстрого бега, я подбежал к развилине, поскуливая, словно собака, которая потеряла след. Куда же мне идти – налево или направо? Мне надо быть у дома Осборна как можно раньше. Иначе так и не узнаю, действительно ли она «занимается» с ним, или просто занимается. Если опоздаю, то, скорее всего, увижу, как она просто массирует спину этому старому козлу. Но все равно не исключена возможность, что в данный момент она ублажает его посткоитальными ласками. Этому мышиному жеребчику уже исполнилось семьдесят три года. Господи, да ведь он недавно вышел из больницы! Одного раза ему будет более чем достаточно. Все будет кончено через три минуты. Яйцо всмятку и то дольше готовится (шутка Хлюпика, не моя).

Я побежал налево, потом передумал, ринулся обратно и помчался по другой дороге, которая уходила в гору и исчезала в лесу.

Через двадцать минут я понял, что принял неверное решение. На дороге была протянута железная цепь, прикрепленная к стволу дуба. На ней висел замок. У мамы не было никаких ключей, кроме как от машины и от нашего дома. В верхушках деревьев надо мной весело носились черные белки. Их трескотня действовала мне на нервы. Потом одна из них уронила желудь, а другая чуть ли не нагадила мне на ботинок.

Я швырнул в нее камень, но промазал. Когда он приземлился, раздался громкий шелест крыльев – стая голубей резко слетела с ветки, приземлившись слева от меня. Звук был такой, словно кто-то рассыпал огромную колоду карт.

Рядом со мной пробежала куропатка и быстро скрылась в зарослях кизила, покрытого бело-розовыми цветами. За этим кустом росли три кедра. А рядом припаркован голубой «пежо». Я осторожно подошел ближе, не ощущая ни уколов шипов дикой малины, ни укусов комаров, которые норовили усесться мне прямо на глаза. Не мигая, я подкрадывался ближе, чтобы разглядеть то, что увижу.

Машина была оставлена у большого куста рододендрона. С другой стороны находилась усадьба, которая напоминала одновременно и горное шале, и русскую дачу. Эти сведения я почерпнул из журнала «Таун энд кантри» за 1953 год. Осборн построил этот дом, чтобы сделать сюрприз своей первой жене. Но она умерла, и им так и не пришлось стоять вместе у порога, встречая гостей. Вернее, это громадное сооружение можно было назвать базой отдыха. Дом был построен из гладко отполированных сосновых бревен. Они были уложены крест-накрест, как в русской избушке, а ставни, перила и другие детали были раскрашены, словно украинские пасхальные яйца.

Из статьи я узнал, что дом стоит на обрыве глубиной сорок футов – в этом месте речка Хаверкилл падала вниз прямо в бассейн, – он находился в центре дворика-патио, стены которого были сделаны из розового гранита, привезенного из Нью-Гемпшира. Там была даже фотография Осборна (тогда ему было лет тридцать с чем-то), сидящего в шезлонге и забрасывающего удочку. Вряд ли сейчас они там с мамой рыбачат.

Окна были маленькими, и к тому же на них были задернуты занавески. Подойти к обрыву не было никакой возможности. Дом был расположен так, что никто не мог нарушить покой мистера Осборна. Когда я приблизился к двери, то услышал невнятное бормотание и стоны. Кроме того, слышался тихий скрип… пружинного матраса? Или это колесики массажного столика? Но звуковые эффекты меня мало интересовали. Мне нужно было видеть, как они это делают. Дверь была заперта. Но сквозь оконце в ней я видел чей-то спортивный лифчик и скомканные женские трусики, довольно старомодные, высоко вырезанные – мама носила такие, когда у нее были месячные. Они валялись у морды белого медведя – его шкура лежала вместо коврика на полу. Я метнулся к другому окну. Страстные вздохи и стоны стали громче. Наружный подоконник находился в шести футах от земли. Я встал на цыпочки и прижал нос к стеклу, изо всех сил стремясь углядеть, что же там происходит. Впрочем, мне это было и так прекрасно известно.

В усадьбе была одна большая «бальная» зала. В конце этой комнаты виднелась винтовая лестница с рогами вместо балясин, которая поднималась на верхний этаж. Они были там. Действительно, чем-то это напоминало массаж. Лица разглядеть было невозможно. Зато я прекрасно различал ее ноги и чью-то светловолосую голову, которой этот человек уткнулся ей прямо в промежность. Но мне нужно было знать еще кое-что: получает ли она удовольствие от этого? Я подпрыгнул еще раз, но все, что увидел, – это розовый комок плоти, два тела, катающихся по матрасу. Я начал бегать от одного окна к другому, но так ничего больше и не увидел. Послышались шаги.

Я отошел назад, спрятался за стволом вяза и, присев на корточки, стал ждать, когда они выйдут из дома. Теперь мне уже не казалось, что устраивать сцены недостойно.

Нервы у меня были натянуты как струна. Я с ума сходил от нетерпения. Вдруг сзади хрустнула веточка; я вскочил и затравленно огляделся по сторонам. Мне показалось, что кто-то за мной наблюдает. Овчарки Осборна? Медведь, которому удалось избежать участи напольного коврика в жизни после смерти? В любом случае я никак не ожидал встречи с дочерью мистера Осборна – миссис Лэнгли. В газетах писали, что на ее свадьбе играл сам Рей Чарльз. Теперь ей было лет сорок. Она была одета в костюм для игры в теннис, а кожа покрыта загаром. Знаете, есть такой тип женщин, обычно плоскогрудых, – они выглядят очень молодо, но потом, когда вы подходите ближе, видите, сколько у них морщин. В одной руке миссис Лэнгли держала теннисную ракетку, а в другой – банку лимонада.

– Извини, я и не думала за тобой подглядывать.

– Ничего.

– А я бы ужасно разозлилась!

Сначала мне показалось, что они с дочкой не очень похожи; но только до тех пор, пока моя собеседница не зажгла сигарету и не сделала первую затяжку.

– Правда?

– Ненавижу сюрпризы.

– Я тоже.

– Ты ведь сын Лиззи Эрл, так? – В жизни не слышал, чтобы кто-то называл маму Лиззи. – А я – миссис Лэнгли. – Она протянула мне свою детскую руку и слегка ухмыльнулась. – А тебя зовут… – Но, прежде чем я успел ответить, она сощурила глаза и, задумчиво глядя на меня, сказала: – Подожди, не подсказывай… Я же знаю! Твоя мама говорила мне, и я сразу подумала, что у тебя прелестное имя! Финн! Так ведь?

– Точно. – Я был так польщен тем, что она знает мое имя, что на минуту забыл о маме и мистере Осборне.

Миссис Лэнгли повернулась ко мне спиной и стала вглядываться в лес.

– Брюс приглашал меня поиграть в теннис…

Я же нервно поглядывал на дверь особняка. Надеюсь, мама и мистер Осборн не выйдут оттуда прямо сейчас. Мне не хотелось, чтобы она узнала о том, что там происходит. Сам не знаю почему. То ли мне хотелось защитить их, то ли разобраться с ними самостоятельно. Миссис Лэнгли все еще стояла, повернувшись ко мне спиной.

– Ты случайно не видел моего старшенького?

Я опять взглянул на дом. За стеклянной дверью стоял потный, голый и абсолютно беззащитный Брюс. Правда, эрегированный член нарушал впечатление беззащитности. Я никогда не видел его раньше, но знал, что это он, потому что волосы у него были выкрашены в белый цвет. Значит, это его голову я видел зажатой между чьих-то ляжек. А Осборн здесь ни при чем.

Брюс прижал палец к губам, а потом отошел от двери. Ну, если в доме находится не моя мать, то кто это? В голове у меня была куча вопросов. Почему ее машина припаркована у этого дома?

– Здесь никого нет, кроме меня.

– А ты умеешь играть в теннис? – Она вытряхнула из туфли камешек, а потом положила мне руку на плечо.

– Нет, – сказал я, демонстрируя ей свой бинокль. – Предпочитаю наблюдать за птицами. – Мне казалось, это прозвучало очень убедительно.

– Молодец.

Она явно разозлилась из-за того, что ее сын не пришел, судя по тому, как она резким щелчком отбросила сигарету на землю. Но гораздо больше меня занимало другое: почему мамина машина стоит здесь, если самой мамы в доме нет? Тут мне в голову пришла еще более абсурдная идея: а может, мама была там с Брюсом? Мне стало страшно.

Миссис Лэнгли села за руль автомобиля, припаркованного у рододендрона, и я, словно идиот, ляпнул:

– Вы, значит, ездите на голубом «пежо»…

– И что тут такого, скажи, пожалуйста? – засмеялась мама Брюса, настолько вежливо, насколько было возможно в такой ситуации.

– Да нет… Отличная машина.

– Что ж, если ты согласишься поиграть со мной в теннис как-нибудь, я разрешу тебе посидеть за рулем.

– Правда?

– Конечно. – Она завела мотор и откинулась на спинку кресла.

– Наверное, лучше сначала потренироваться.

– Водить или играть в теннис?

– И то и другое. – Засмеявшись, она поехала вперед, помахав мне на прощанье.

Сказать, что я почувствовал огромное облегчение, – значит ничего не сказать.

Белки опять залопотали, но теперь мне уже не казалось, что они надо мной смеются. Мамы в доме не было. Сейчас она с Осборном и выполняет свою работу. В чем бы она ни заключалась. Честно говоря, в этот момент сеансы массажа показались мне таким невинным занятием… Мою задумчивость прервал короткий резкий свист. Из окна на втором этаже выглядывал Брюс Лэнгли. На вид ему было лет двадцать или двадцать один. Платиновые свежевыкрашенные волосы сияли на солнце, словно нимб. Он был похож на поп-певца, позирующего в образе святого для обложки своего нового альбома.

– Сударь! – торжественно объявил он. – Вы джентльмен и ученый, а также весьма одаренный врунишка.

– Да ладно, ерунда.

– Я перед тобой в долгу, Финн.

Он тоже знал мое имя! Похоже, я местная знаменитость, не иначе. Мир прекрасен! Но тут Брюс повернулся к невидимой гостье и сказал:

– Подожди секунду, Джилли, сейчас я подойду.

Он, видимо, не заметил, как улыбка медленно сползла с моего лица. Внук Осборна отвесил мне поклон, достойный самого Робин Гуда, закрыл окно и исчез.

Пусть лучше это будет Джилли, чем мама… Но все-таки мне было больно. Почему она мне ничего не сказала? Хотя бы намекнула, что между ними что-то есть. Сказала только, что знает его достаточно хорошо, чтобы курить траву, которую он выращивает. Хотел бы я знать, известно ли об этом Двейну. Хотя вряд ли Брюса это волнует.

Я пошел домой, в тысячный раз вспоминая о том, что произошло неделю назад между мной и Джилли у нас на кухне. Дурман от испарений ДДТ и действия сорта «флейвалльская красная», снятый топик, прикрытые глаза, губы в ожидании поцелуя. Этот поцелуй, казалось мне теперь, изменил бы всю мою жизнь, если бы не этот Осборн на своем «бентли», въехавший прямо на кукурузное поле. Не исключено, что, если бы я все-таки поцеловал тогда Джилли, она бы также позволила бы мне засунуть руку ей в трусики – те самые, которые сейчас лежали в пасти белого медведя, – кстати, если этот Осборн так озабочен проблемой исчезающих видов животных, то как ему пришло в голову держать у себя в доме такой ковер? А что, если бы мне удалось предпринять еще один шаг? Что бы случилось тогда? Следуя этой нездоровой логике моего измученного воображения, в таком случае не Брюс, а я покоился бы меж роскошных бедер Джилли. Все было бы по-другому, если бы не этот Осборн!

Я не винил ни ее, ни Брюса, и поэтому у меня появилось такое чувство, будто я повзрослел всего за несколько минут. Нет, Джилли все-таки была передо мной виновата. Немного. Впрочем, моя самовлюбленность быстро подсказала мне утешение: она переключилась на Брюса, потому что ее отверг я. С другой стороны, у меня было достаточно здравого смысла, чтобы понимать: если бы даже я и воспользовался предоставленной мне счастливой возможностью, с Брюсом соревноваться бесполезно. Богатый и красивый защитник слабоумных – он был крут, неимоверно крут. Что ж, во всяком случае, я ему, кажется, понравился. Сегодняшнее утро могло сложиться намного хуже. А так – может, мне повезет стать его другом и я смогу продолжать по-приятельски общаться с Джилли. Нужно стараться видеть во всем только хорошее. Кроме того, миссис Лэнгли практически пообещала мне дать свою машину. Когда парню пятнадцать с половиной лет, ему легче нести бремя девственности, чем одиночество.

Когда я подошел к цепи, протянутой через дорогу, то увидел за тополиной рощей теннисный корт и бассейн. Было уже далеко за полдень, так что мама уже, наверное, закончила «заниматься» с Осборном. Придется подождать, пока у меня не появятся ответы на все мои вопросы.

По дороге сюда я добежал до этого самого места. Теперь решил пройти еще немного, чтобы найти хозяйский дом. Мне и в голову не приходило прекратить свое расследование. Я твердо решил встать завтра пораньше и дождаться ее у дома Осборна. Главное – не забыть надеть носки.

Я сошел с дороги на покрытую опилками тропу, которая вилась вплоть до речки параллельно большой дороге. На другой стороне реки был высокая (шесть футов) ограда, украшенная цепями. На заборе была колючая проволока – три ряда. Непрошеных гостей в этом доме явно не жаловали. Должно быть, здесь живет Осборн. В двух сотнях метров вниз по течению лежал упавший клен с обрубленными корнями, перегораживающий реку. Его ствол был толщиной не менее двух с половиной футов. Мне казалось, что перейти на другую сторону по такому мостику будет легче легкого. Ничего подобного!

Не успел я вскарабкаться на это бревно, как сразу понял: сейчас упаду. Оно было покрыто зеленым илом, скользким и противным как черт знает что. Но я решил, меня ничто не остановит: не утруждая себя тем, чтобы смотреть под ноги или разводить руки для балансировки (к черту все эти сложности), я просто представил, что за мной гонятся каннибалы, и, испустив истошный вопль, ринулся вперед, а потом, конечно, упал в воду. Но зато сделал это по-своему.

С забором было легче управиться. Колючая проволока зацепилась за мои штаны сзади, но мне удалось уберечь нежнейшую часть своего тела. Теперь я видел еще кое-что. Лес на этой стороне реки был очень густым и заросшим жимолостью и какими-то колючками, так что я и шагу не мог ступить, не вскрикнув от боли. Разумеется, вскоре я перестал идти по прямой, а пошел по оленьей тропе, поднимавшейся в гору. На холме лес поредел, и передвигаться стало легче. Я увидел серую лису, потом дикобраза и стадо маралов. Это были уже не те олени с белыми хвостиками, которые поедали цветы, высаженные у тропинки, ведущей к нашему дому. Когда Нана ездила в Шотландию на конференцию психологов, она послала мне открытку с изображением таких животных. Рога у них были просто роскошные. Ни один охотник не отказался бы повесить их у себя в доме. А шкуры – рыжеватые. Они так же мало общего имели со штатом Нью-Джерси, как и я. Вдруг показалась полянка. Видимо, дом Осборна находится где-то поблизости. В центре поляны, на каменной глыбе, стояла мраморная статуя обнаженной женщины. Ее руки были простерты к небу, будто она держала невидимый огромный кубок. Но потом я прочитал, что было написано на камне, и понял: это могила первой жены Осборна. «Луиза. 1906-1927».

Через три часа Луиза опять выросла передо мной, и стало ясно, что я заблудился. Солнце уже клонилось к закату. Я стоял в тени надгробного памятника, и мне было немного не по себе, потому что в зарослях папоротника на краю прогалины я наткнулся на мертвого оленя. Охотник отрезал ему голову и вытащил печень. Надеюсь, это сделал охотник.

Мне нужно было немедленно успокоиться. Если я буду продолжать паниковать, то никогда не смогу выбраться отсюда. А сделать это абсолютно необходимо, иначе мама всполошится, начнет звонить Гейтсу, тот – Осборну, Осборн скажет миссис Лэнгли, та поделится с Брюсом и Джилли, и все узнают о том, как я потерялся. Этого ни в коем случае нельзя допустить. Люди будут смеяться надо мной. Как же я буду ориентироваться в дебрях страны яномамо, если потерялся в лесах Садового штата [16]? Нет, на самом деле это была проверка.

Как-то нас с Хлюпиком отправили на две недели в бойскаутский лагерь. Помню, он как-то говорил мне, что, если ты потерялся в лесу, нужно взобраться на дерево. Была только одна проблема. Ветки, за которые можно было ухватиться, росли слишком высоко, а стволы были слишком толстыми, чтобы по ним карабкаться. Я попытался подтянуться, схватившись за лозу толщиной в мою руку у кисти, но она оборвалась как раз в тот момент, когда я понял, что это ядовитый плющ. Головой я сильно стукнулся прямо о землю. А потом увидел, что в двадцати футах от меня, между раздвоенным стволом одного из деревьев, была небольшая фанерная платформа, которую я не заметил раньше, хоть и проходил под ней несколько раз. К стволу дерева было прибито несколько палок, так что получилось нечто вроде лестницы. Надо на нее забраться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Никогда не существовавшая в реальности женщина; рекламный персонаж, созданный менеджерами одной компании по производству продуктов питания; героиня, якобы отвечавшая на письма домохозяек, и «автор» знаменитой поваренной книги; имя сало нарицательным для умелой хозяйки. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Роман-автобиография (1935) писательницы Л. Уайлдер (1867-1957); считается классикой детской литературы.

Вернуться

3

Это [находится] за… (исп.)

Вернуться

4

Маккарти, Джозеф Реймонд (1908 – 1957) – политический деятель, сенатор; лидер наиболее реакционных сил США начала 1950-х годов, инициатор гонений на многих прогрессивных деятелей страны.

Вернуться

5

Стивенсон, Эдлай Юинг (1900-1965) в 1948 году стал губернатором штата Иллинойс. В 1952 и 1956 году выдвигался на пост президента. Выступал как представитель либерального крыла демократической партии, проиграл оба раза Д. Эйзенхауэру.

Вернуться

6

Диктатор Уганды, обвиняемый в убийствах десятков, если не сотен тысяч соотечественников в 1970-е годы.

Вернуться

7

Резиденция губернатора штата Нью-Джерси.

Вернуться

8

Американская актриса, урожденная Элла Гайсмэн. Сыграв в мюзикле «Лучшие ножки – вперед» (1941), она повторила ту же роль в кино (1943). Хрипловатый голос и сверкающая улыбка сделали ее любимой исполнительницей во многих мюзиклах компании «MGM».

Вернуться

9

Китайский (фр.).

Вернуться

10

Росс, Элизабет Гриском (1752-1836) – владелица обивочной мастерской и магазина тканей в г. Филадельфия. Долгое время считалась изготовительницей (по просьбе и по рисунку Дж. Вашингтона) первого национального флага США в 1776 году – 13 полос и 13 звезд по числу объявивших независимость колоний.

Вернуться

11

Герои популярного мультфильма.

Вернуться

12

Препарат от насморка.

Вернуться

13

«Привет, Изабелла. Как дела? Все хорошо?» – «Да, спасибо» (исп.).

Вернуться

14

Здесь: непоследовательно (лат.).

Вернуться

15

По роману Д. Стейнбека.

Вернуться

16

Прозвище штата Нью-Джерси.

Вернуться