# Черный квадрат

Михаил Липскеров

«Черный квадрат» – роман необычный, динамичный, хаотичный, эксцентричный... В нем нет сюжета как такового, зато в избытке хватает неуемной фантазии автора, колоритных персонажей и реально-нереальных событий, а также тонкой иронии, черного и просто юмора, а еще какого-то там гротеска и прочей всякой всячины.

Главный герой Михаил Липскеров (не автор) – он же Михайло Липскеровский, он же Мигель Липскеровес, он же Моше – не молод не стар, не богат не беден, не добр не вреден, в общем, клевый чувак, – блуждает по лабиринтам времени, по Волнам памяти в поисках своей любви – Лолиты, она же... просто Лолита, не блондинка не брюнетка, не красавица не дурнушка, не молчунья не болтушка, в общем, клевая чувиха... И каков будет финал этой love story, вы ни за что не догадаетесь.

А если серьезно – сквозь смех и слезы романа невидимой нитью проходят размышления автора о себе, о стране, о нашем прошлом, настоящем и будущем.

## Пролог

Я сижу в своей полупустой комнате, попиваю джин с джюсом и смотрю на копию «Черного квадрата» Казимира Малевича, висящую на стене. А еще на стене рама из-под зеркала. В зеркала я не смотрю. Что в них можно увидеть? На лице, кроме морщин, почти ничего не осталось, дряблые руки сплошь покрыты пигментом. Все. Я старый.

Давным-давно, в другие времена, я только-только окончил школу и поступил в Московский институт цветных металлов и золота имени Михаила Ивановича Калинина на геофак. Весь двор мне страшно завидовал и гордился мною. Дело в том, что в том году в институты впервые стали принимать вне конкурса производственников и дембелей. Пробиться сквозь них десятикласснику было затруднительно, но я пробился и заимел бешеную стипендию в триста девяносто пять дохрущевских рублей. Это потому, что институт проходил по ведомству не Министерства образования, а Министерства цветных металлов, у которого денег на цветные металлы было больше, чем у образованцев на образование.

Тогда-то все это и началось. Вообще-то в той жизни у меня была всего одна любовь. Это было в те времена, когда мы сначала влюблялись, а потом сходились, либо расходились, так и не влюбившись. И чего я впоследствии никогда не испытывал, так это горько-сладкого чувства ревности.

Когда в животе что-то обрывается. Когда жар мгновенно заливает лицо. Когда в корнях волос возникает зуд. Когда выхватываешь из кобуры кольт тридцать седьмого калибра. Когда всаживаешь одну обойму в соперника, а вторую – в нее. Когда с мрачным удовлетворением смотришь, как их обмягшие тела подпрыгивают на выступах обрыва и навсегда исчезают в мутных водах стремительной Рио-дель-Оро, а ты едешь в Техас кромешить банки в маленьких городах.

Когда ты опускаешь забрало. Когда перехватываешь копье поудобнее. Когда ты пришпориваешь коня. Когда ты пускаешь его в тяжелый галоп. Когда твое копье ударяет соперника в голову. Когда он взмывает в воздух и падает, чтобы не встать. Когда она в королевской ложе опускает глаза, а ты, победно вскинув копье, не обращаешь на нее внимания и уезжаешь в Крестовый поход кромешить сарацин в Земле обетованной.

Когда ты в полночной темноте прячешься за памятником Кортесу. Когда ждешь его возвращения от нее. Когда он выходит из тяжелых дверей ее дворца в сопровождении трех слуг. Когда при его приближении ты выходишь из-за памятника с рапирой в одной руке и кинжалом в другой. Когда его слуги падают на камни площади. Когда ты медленно убиваешь его, срываешь с шеи медальон с ее локоном, оставляешь его у дверей ее дворца и уплываешь в Вест-Индию кромешить инков в Теночтитлане.

Ничего этого нет. Моя первая любовь осталась в прошлом, а вместе с нею в прошлом осталась и ревность. Лгу. Безбожно лгу. Ревность к тому сопернику осталась и щемит и ноет, как, простите за тривиальное сравнение, давно ампутированная нога. Как давно совершенная и всеми забытая подлость внезапно вызывает болезненное чувство стыда. Эта ревность то прячется, то взбухает, всплывает на поверхность, и в эти моменты ты способен на самые невероятные, непрограммируемые поступки. Способен, но, как правило, сдерживаешь себя.

Новый, 1959 год я встречал в общежитии нашего института в чисто мужской компании. До понимания символики шампанского мы еще не доросли, поэтому пили ликер «Шартрез» (праздник!), заедая винегретом, который взяли в столовой на все оставшиеся от «Шартреза» деньги.

Мы попили «Шартреза», пожевали винегрет, попели приличествующие случаю песни типа «Я не знаю, где встретиться», «Я смотрю на костер догорающий» и «Больше жизни проводит геолог там, где людей не ступала нога». После этого нас потянуло на подвиги. К женщинам. То есть не то чтобы потянуло, но как-то было принято, чтобы Новый год ты провел с девушкой, чтобы второго января в ответ на вопрос о новогодней компании небрежно бросить: «Была одна», да и чтобы, в конце концов, самому поверить, что действительно была одна. Есть и будет до нового Нового года. Если бы я мог предвидеть хотя бы половину последствий той новогодней ночи, я бы залился «Шартрезом», позеленел от винегрета, догорел бы с костром догорающим, но не вышел бы из комнаты! А может быть, вылетел бы как пуля, снова помчался вниз на танцы и снова прокрутил бы все сначала. Как прокручивает все это моя память вот уже несколько десятков лет.

...В столовой были убраны столы, вовсю наяривал ноктюрн «Гарлем» наш институтский квартет, вовсю шли скачки, завязывалась традиционная драка между горняками и геологами. Наш приход ускорил ее, и через пятнадцать минут все было кончено и мы гордо ловили восхищенные девичьи голоса: «Ах, эти геологи и горняки такие хулиганы!..» Квартет, сделавший паузу в ноктюрне, чтобы оживить драку роком вокруг часов, успокоился и снова заиграл ноктюрн. Мы с видом самцов-победителей стали выбирать себе партнерш – на танец, а там чем черт не шутит... смотри выше. Я было наладился к одной технологине, но ее уже зафоловал горняк с разбитой губой, который тоже, как ни странно, имел вид самца-победителя. Можно было, конечно, возобновить драку, но в ней слишком явно просвечивала бы корысть, а это считалось неэтичным. Поэтому я направился к девушке, которая стояла, притулившись к стене, и безучастно смотрела на танцующих. Один из моих всеведущих приятелей сообщил, что она недавно перевелась к нам на экономический, что один из наших институтских королей недавно схлопотал от нее по морде и что «это» с ней вряд ли получится.

Тем не менее я подошел к ней, сделав один из первых шагов к тому, что вся моя личная жизнь пойдет наперекосяк, что из-за этого шага я потом всю жизнь буду шагать не туда, интуитивно пытаясь нащупать единственно правильное направление и так и не нащупаю, что потом я всю жизнь буду просчитывать, где и когда я сделал первый шаг в сторону.

Когда я по-хозяйски взял ее за руку, она пошла со мной, но, когда я попытался прижать ее к себе, чтобы обозначить свои претензии, она отодвинулась. Воображает, думал я, ненормальная, строит из себя, думал я, прекрасно понимая, что как раз ненормальным было бы, если бы она ко мне прижалась. Пятьдесят лет назад нравы были построже. Сильно построже. Просто нельзя сравнивать. Даже не верится.

– Как тебя зовут?

– Лолита.

– А я Михаил. Ты с экономического?

– Да.

– А я геолог.

– Знаю.

Вот, загордился я, только перевелась к нам девчонка, а уже знает меня. Значит, что-то я значу в институтском масштабе. Значит, мое участие в скандальных капустниках и вызывающие стихи в стенгазете «Геолог» сделали меня известным и мое имя котируется даже на самом консервативном экономическом факультете. Я попытался снова прижать ее к себе.

– Нет, ты меня не так понял. Просто ты дрался за геологов.

– Пойдем выпьем, – предложил я. – «Шартрез».

– Не хочу, – сказала она.

И мы продолжали танцевать. Наверное, я ее уже любил, ибо непонятно, почему я, встретив отпор, не оставил ее, не пригласил какую-нибудь другую девчонку, которая прижалась бы ко мне в танце. Которая бы выпила со мной «Шартрез». С которой бы мы потом могли целоваться. И о которой я мог бы потом говорить: «Была одна».

Через некоторое время она сказала, что ей пора домой.

– Я тебя провожу, – сказал я.

– Как хочешь, – сказала она.

Она пошла в комнату подруги одеться, а я поднялся в свою, хватил стакан «Шартреза» и, задыхаясь от липкой крепости, помчался вниз.

Она ждала меня на улице.

Мы шли по пьяной, присыпанной снегом Москве. Я сыпал парадоксами, вешал на прохожих каламбуры, блистал своим и заемным остроумием и между незатейливыми шутками пытался ее поцеловать. На третьей или четвертой попытке она не отвернулась, подставила губы, сказав после этого: «Ну вот, теперь тебе будет чем поделиться завтра с товарищами». Тут она была не права. Это странно, но через три часа мне хотелось ее целовать еще и еще. Именно ее. А для того чтобы чем-то поделиться с товарищами, в принципе совсем не обязательно, чтобы это «что-то» было. Просто в ответ на расспросы можно скромно и таинственно улыбаться, а самому настырному ответить: «Извини, старик, мужчины об этом не говорят». И все окончательно поймут, что ты с этой женщиной был близок. Сколько вокруг ходит женщин, с которыми мы были близки и которые ни сном ни духом даже не подозревают об этом. Рыцари, падла, джентльмены...

Мы дошли до ее дома на Кропоткинской, зашли в мрачный роскошный подъезд с широкой лестницей, вверху которой в лучшие времена стоял дворецкий, а сейчас лежал какой-то человек, и поцеловались во второй раз. Человек проснулся, посмотрел на нас, проговорил: «Плодитесь и размножайтесь» – и снова заснул. Поцеловаться в третий раз мы не смогли. Уж очень кощунственно прозвучали его слова.

Потом я шел обратно в общежитие, останавливался со случайными, посторонними компаниями, что-то пил, что-то пел, но был отделен ото всех каким-то воздушным куполом, в котором хватало места только мне и моим новым, непонятным ощущениям.

И тут же навалилась сессия, во время которой мы изредка встречались в бесконечных институтских коридорах, после чего я долго не мог унять дыхание.

Мне стало трудно. До этого был определенный круг идей, интересов, увлечений, среди которых я чувствовал себя легко и удобно. А Лолита и новые ощущения стали мне не то чтобы мешать, а как-то возбуждать и нервировать. Хотя я ловил себя на мысли, что без этого я бы уже не смог жить. А может быть, и смог бы. Сейчас об этом трудно судить, так как это было бы суждением другого человека.

Кое-как свалив сессию и вырвав у деканата стипендию, я с однокурсниками рванул по соцстраховской путевке в дом отдыха. И ровно через час по прибытии я увидел Лолиту. Я метнулся к ней, схватил ее за руки, и она, глядя на меня счастливыми глазами, сказала, что она тоже кое-как свалила сессию, тоже вырвала у своего деканата стипендию и по той же соцстраховской путевке приехала в дом отдыха.

Нет, не было и никогда уже больше не будет в мире такой нежности, которая связывала нас с Лолитой.

(Интересно, сколько раз до меня эти слова писали разноязычные авторы?) Целыми днями мы, взявшись за руки, летали по лесу (тоже не самая свежая метафора, но мне нравится), приземляясь только для сна в наших шестиместных палатах.

ОБЛЕДЕНЕЛЫЙ ЛЕС ПРИНИМАЛ НАС В СВОИ ХОЛОДНЫЕ ОБЪЯТЬЯ, КОТОРЫЕ МЫ СОГРЕВАЛИ ЖАРОМ НАШИХ СЕРДЕЦ. И БЫЛО ЧТО-ТО УПОИТЕЛЬНО-ЧУДНОЕ В СЛИЯНИИ НАШИХ ДУШ В ЭТИ МИНУТЫ ЕДИНЕНИЯ, КОГДА МЫ ПРИНАДЛЕЖАЛИ ЛИШЬ ДРУГ ДРУГУ, КОГДА ЛИШЬ НАМ СВЕТИЛО УЮТНОЕ СОЛНЦЕ, ПАДАЛ НЕЖНЫЙ ПУШИСТЫЙ СНЕГ И ОСТОРОЖНО СВИСТЕЛИ ТАКТИЧНЫЕ СНЕГИРИ. (Уф-ф-ф-ф. Не хуже Тургенева отваял.)

Мы целовались, не стесняясь касаться друг друга мокрыми хлюпающими носами.

На двенадцатый день она, лежа со мной в снегу, как-то потускнела и прошептала неверными губами:

– Я так тебя люблю, мой ласковый, мой теплый, что без тебя я уже не смогу быть. Но я должна сказать, просто обязана, что в той, другой жизни я была с одним человеком.

– С кем? – машинально спросил я.

– Он жил со мной в одной квартире, его звали Борис, потом он уехал в военное училище, и все кончилось.

Я чуть не выл от ревности к этой скотине Борису, к этой сволочи, к этому подонку, соблазнившему и бросившему мою любимую девушку. Я лежал в снегу, а она ползала рядом со мной и все повторяла:

– Не надо, мой родненький, не надо, я виновата перед тобой, прости, я тогда ничего не понимала, я думала, что он – это ОН. Я не могла знать, что это ты будешь для меня все, прости, тебе больно, прости, прости, прости...

Как я ее ненавидел за то, что был у нее вторым, а не первым! Это уже потом, когда стал чуть постарше, мне не раз говорили, что я второй, и я относительно спокойно переносил это откровение. Я заранее был готов услышать, что я второй. Что тот, первый, был ошибкой, а вот я – это настоящее. Хотя мы оба знали, что это настоящее не будет иметь протяженного будущего.

Это уже потом, когда стал чуть постарше, я узнал, что, если женщина говорит, что ты у нее второй и настоящий, она лжет, но надо быть ей благодарным за это, ибо она бережет не столько себя, сколько наше несовершенное самолюбие. Эти суки откуда-то знают, что каждый из нас для самого себя – сказочный принц, для которого они должны беречь себя, принося в дар свою девственность, которую мы принимаем за любовь. (О нынешних временах я не говорю. Понятия «девичья честь» и «девственность» перестали быть тождественными. Соитие перестало быть вершиной любви и превратилось в случку, большевистский стакан воды. А девственность... а чего девственность... под пивко, под таблеточки. Или по случаю какого-никакого праздника. А иногда о потере девственности узнают во время родов.)

Но ничего этого я тогда не понимал. Я оскорблял Лолиту, швырял ей в лицо самые грязные обвинения, а она лежала в снегу и только повторяла: прости, прости, прости...

Мы уехали из дома отдыха. Встречаясь в институте, она смотрела умоляющими глазами, а я кивал головой и пробегал мимо, чтобы не задохнуться от любви и ненависти. Потом она долго лежала в больнице, после которой родители ее от косых взглядов куда-то увезли. Вроде бы на Сахалин. Ее отец туда перевелся по службе.

А дальше я прожил очень длинную жизнь. С чередой любовей, профессий, привязанностей. Так и не смог жениться. Завести детей. Внуков. Может быть, они где-то и есть. Но отцовских и дедовских чувств мне испытать не удалось. Не по-пер-ло!

И только одно чувство я сохранил в неизменности – это ревность к тому неведомому Борису, ревность, подобной которой я уже никогда больше не испытывал.

И еще... Еще я безумно хотел увидеть ее. Может быть, она жива, хотя прошло уже пять десятков лет. Может быть, так же красива, ведь прошло всего пять десятков лет... Боже, как я ее люблю, как я ее люблю, как я ее люблю, как я ее люблю...

И вот я сижу в своей полупустой комнате, неторопливо попивая джин с джюсом, и смотрю на копию «Черного квадрата» Казимира Малевича. Я старый.


Из картины выходит чувак средних лет, садится за стол, наливает себе, выпивает и говорит:

– Значит, так, Михаил Федорович, времени у вас осталось не так много. Дело ваше, можете так до конца сидеть, попивать джин с джюсом и крутить одно и то же воспоминание. А можете попытаться все исправить. Все закрутить в обратную сторону. И начать все сначала.

– Что? – встрепенулся я. – Я снова вернусь в тот зимний лес?! К Лолите? И все начнется?..

– Это вряд ли. Я предлагаю вам сделать попытку. Найти ее.

– Здесь?!

– Нет. Там. В «Черном квадрате»...

– И мы будем вместе?

– Вот этого я вам гарантировать не могу. Но что-то исправить можно.

– А взамен – душу?

– Нет. Зачем мне ваша душа? Что в ней такого, чего нет у других душ? Которые мне тоже не нужны. Не принимайте меня за дъявола.

– А кто ты?

– Хаванагила. Сэм Хаванагила. Просто Сэм Хаванагила.

– И что я должен делать, Хаванагила? Сэм Хаванагила. Просто Сэм Хаванагила.

– Шагнуть в «Черный квадрат» и включить воображение. Вы ж в жизни чего-то пописывали, придумывали чего-то художественное. Так что какое-никакое воображение у вас имеется. Рискнете?

Всем тихо! Думаю...

А чего я теряю? О чем бы пришлось пожалеть? О ком бы пришлось пожалеть? Ни о чем. А воображение... Тут все может быть. Я всегда подозревал, что наше воображение не меньшая реальность, чем реальность реальная. Просто оно существует где-то сбоку реальной реальности. Или сверху. Или чуть впереди сейчас, или чуть сзади. Потому что, если бы его не существовало, то откуда оно тогда бы взялось? А если воображение реально, то и все, рожденное им, такая же реальность. Самодельная кукла вашей дочери является игрушкой и в то же время – дочкой вашей дочери. Не верите? Попробуйте разубедить в этом вашу дочь.

Я встаю со стула, выпиваю последний стакан и, поддерживаемый Хаванагилой, шагаю в «Черный квадрат»...

На меня надвигается что-то неимоверно черное. Мертвое, но живое. И я в него врезаюсь. В это черное. Всегда мечтал узнать, что живет внутри «Черного квадрата». 79,5 см на 79,5 см. Заметьте не на 82,3, не на 94,5 и даже не на 79,4 или 79,6. А 79,5. В этом суть квадрата. Что все стороны в нем равны, а все углы прямые. А цвет у него черный. А с той стороны? Я имею в виду не сторону холста, а внутреннюю сторону квадрата в его так явно ощущаемом объеме, его сущность. И я врываюсь в квадрат. (Прием, часто употребляемый в мультипликации.) И тут же происходит офигенный взрыв. Спрашиваю у окружающих, в чем дело: строительные работы, терроризм, взрыв радости по неведомому мне поводу или какая-нибудь локальная война? И никто мне не дает вразумительного ответа на мой вразумительный вопрос. Потому что вокруг никого нет. И не только никого, но и ничего. И вот тут я догадываюсь, что это был Большой Взрыв, с которого и заварилась вся каша со вселенными, черными дырами, образованиями каких-то сгустков, из которых соорудились звезды – родоначальники поэзии и планет. И все это дело происходит внутри «Черного квадрата». И не только это. Я добросовестно расскажу, свидетелем чего был я. Свидетельства других очевидцев приводить не буду в интересах крайней объективности. Общепринятой хронологии я соблюдать не буду, потому что ее не было и нет. Одни ведут летосчисление от Сотворения мира, другие – от Рождества Христова, третьи – от года Хиджры, четвертые – от появления Кетцалькоатля, а пятые с утра опохмелились, и для них во всем своем великолепии родился Новый мир. Так что на фиг хронологию. Логической последовательности тоже ожидать не следует. Ибо какой логики можно требовать от повсевременно возбужденного творческого интеллигента. Так что будем познавать мир моего персонального «Черного кавадрата» не через ваши числа, а через мои ощущения. Вот они.

В черном небе сверкают черные молнии.
В черной воде вздымаются черные волны.
В черной земле бугрятся черные горы.
Из черных гор вырываются столбы огня.

Четыре стихии сплетаются в любовном объятье, и после жуткого вскрика, от которого вздрогнули соседние вселенные, появился я.

И отправился вдаль от изнанки «Черного квадрата», вдаль и вперед, где в конце длинной, смутно очерченной дороги виднелся какой-то неясный, неоформившийся свет.

## Глава 1

Я шел себе неторопливо, ступая своими четырьмя могучими лапами. Мимо меня за динозавром Стефанией с визуально выраженной гривуазной задачей промчался динозавр Андрей. Догнал. И слава Богу. Пусть помилуются напоследок. А я могу покамест поразмышлять о вечном. Есть ли Бог на Марсе? Или поближе. Есть. А то кто ж тогда написал «Черный квадрат», с которого все началось? Как раз сегодня заканчивается пятый день творения. Завтра – шестой. Динозавры к тому времени уже вымрут. Потому как ночи у Него длинные и холодные. А дни вообще Бог (то есть Он) знает сколько длятся. Часов-то Он еще не придумал. Для Бога времени не существует. Так что иной день, если по-людски считать, может и на миллионы лет растянуться. И с сотворением человека проблем быть не должно. Потихоньку-полегоньку до ума и доведет.

## Глава 2

Одна греческая богиня по имени Венера (Афродита) – или наоборот? – полюбила простого афинского парня Патрокла. Боги на Олимпе долго размышляли, что с ней делать. Ибо известно, что если от богов и женщин рождаются герои, которые еще туда-сюда, то... Хотя и с ними хлопот хватает. Помню, с Прометеем нахлебались. Причем там, где и не ожидали. Огонь смылил, так это не страшно. Никто не сказал: не укради. Ну, приковали его, и, казалось бы, дело с концом. Но! У казенного орла, назначенного клевать Прометееву печень, оказалась ишемия кишечника, и печень ему жрать было категорически запрещено. Из-за того что печень, по свидетельству Асклепия, сущая кладовая холестерина. Короче говоря, после каждого клева орла приходилось класть под капельницу трентала и актовегина. Чтобы этот холестерин вывести с мочой. И не успевал он от души пописать, как опять клевать. И опять капельница. А это башли! И немалые. Не говоря уж об оплате инвалидности второй группы. Да и народишко Эллады такой жестокости богов был не рад. И если бы не многомудрая Афина, то прогорели бы к чертовой матери. И революции допросились. Афина удумала послать в Прометеево узилище другого героя – Геракла. Так сказать, клин клином. Тот орла шлепнул и Прометея освободил. И казну сберег, и богово милосердие проявил. Такие вот дела произошли от несанкционированной случки бога с простой бабой.

А уж от богини и простого афинского парня может родиться вообще невесть что. И чтобы не случилось непредвиденное, богине Венере (Афродите) отрубили правую руку, коей она вставляла мужское естество Патрокла в свое божественное. А для сохранения божественной симметрии отрубили и левую.

Такой ее и изваял с натуры древнегреческий скульптор Агесандр. В НАЗИДАНИЕ БЕСПУТНЫМ БОГИНЯМ. Но Агесандр ее слегка приукрасил, доведя пропорции до классических на то время 90–60–90. Так как фигура у богини была так себе. Кривенькая. Да и водянкой она страдала. А тут – на века. А вы говорите, «Кубанские казаки».

## Глава 3

Один чувак впервые в жизни очень захотел курить. Он знал, что рано или поздно это должно произойти, знал, что это может повредить его здоровью. Но также он знал и то, что жизни его отведено каких-то тридцать лет и навредить здоровью, скажем, до рака легких он не успеет. Это сделают следующие за ним поколения. Когда табак прочно войдет в обиход, принося колоссальный доход табачным монополиям. Возможно, этого малого даже и звали каким-нибудь Филип-Моррисом. А иначе откуда же взялось это имя. Поэтому он свернул из листа близрастущего куста табака самокрутку и тормознул в поисках огня для прикуривания. Конечно, можно было бы прикурить от дымящегося рядом вулкана, на котором он жарил куски мяса кого-то, не имеющего пока названия. Но к вулкану не набегаешься. А у будущих курящих поколений вулкана может поблизости и не оказаться. Можно было, конечно, дождаться хорошенькой грозы, чтобы прикурить от близпролетающей молнии, но он, как настоящий просветитель, стал поискивать возможность самостоятельно заиметь огонь, не зависящий от стихий. Чтобы прикуривать когда хочется, а не тогда, когда тебе дают прикурить. Да, насчет огня, якобы подаренного людям Прометеем. Этого не было. Как только он намылился передать людям огонь, то боги его тут же и повязали. В превентивном порядке.

И этот чувак, вспомнив прочитанную книжку «Борьба за огонь», стал тереть палочкой о досточку. Огонь появился. И этот процесс ему так понравился, что он крутил и крутил. Крутил и крутил. Крутил и крутил. Пока, просветитель хренов, не докрутился до Джордано Бруно, а уж там и до Хиросимы было рукой подать.

Именно после этого печального факта другой чувак и написал: «Знания умножают скорби».

Действительно, куда уж больше.

## Глава 4

Михайло Васильевич Ломоносов проводил опыты с электричеством, и ничего. Риман тоже проводил опыты с электричеством. Убило. Что русскому здорово, то немцу смерть.

## Глава 5

19 октября 1956 года японский премьер Итиро Хатояма подписал в Москве с советскими руководителями совместную декларацию, по которой Сахалин после подписания мирного договора отходил к СССР, а Южные Курилы возвращались Японии.

Сахалин-то к нам отошел, а вот Южные Курилы японцам... Фигу. Кинули косеньких.

## Глава 6

Мы шли с Хаванагилой по коридору какого-то барака. Мимо нас сновали какие-то по-обыкновенному озабоченные. Без сексуальной направленности. Ото всех несло романтикой дальних дорог. И тут из одного из кабинетов выскочила чувиха с грудями, на одну из которых хотелось лечь, а второй прикрыться, увидела нас с Хаванагилой, всплеснула грудями. Потемнело синее море...

– Ох, Сэм Матрасыч, как хорошо, что...

– Называй меня, крошка, господином Хаванагилой.

Чувиха зарделась от смущения. (Или побагровела от гнева. Как кому угодно.)

– Так ведь, господин Хаванагила, господ у нас уже сорок четыре года как нет.

– Угу... – задумался Хаванагила, сложив брови домиком вниз, – стало быть, ныне 1961 год от Рождества Христова.

– Это еще кто такой? – удивленно вздернула груди чувиха.

– Так, понятно... – сложил Хаванагила брови на манер домика, разрушенного землетрясением, – Христос, крошка...

– Прошу не называть меня крошкой! – ни с того ни с сего взъярилась чувиха синхронно с грудями, сбив левой с ног проходящего мимо джентльмена в ватнике.

Брови Хаванагилы вытянулись в прямую, туго натянутую тетиву, глаза сверкнули молнией, выбив пробки на распределительном щитке, а рот раскрылся, обнажив пятьдесят шесть белоснежных зубов. Именно столько у него было, и ни зубом меньше, ни зубом больше. А почему пятьдесят шесть, это мне неведомо. Да и какое кому дело? В свободной стране свободный человек может иметь пятьдесят шесть зубов или восемь. На сколько хватит еды. И этот пятидесятишестизубый рот произнес:

– Не крошка так не крошка... Значит, так, товарищ (чувиха блаженно кивнула грудями), Христос вчера – это Хрущев сегодня.

– Вот так бы сразу и сказали, товарищ Хаванагила. – И добавила, хитро прищурив правую грудь: – Товарищ сегодня – это господин вчера, – и махнула левой грудью в сторону кабинета.

Хаванагила вошел в кабинет, пропустив вперед чувиху, и закрыл за собой дверь, а я стал оглядываться по сторонам. Сначала ко мне подошел малый лет двадцати пяти от роду и, хитро подмигнув, сказал:

– Ну, ты вчера дал! – И слинял.

Я слегка удивился вольности, с какой он обратился к человеку почти в три раза старше его. Второй, лет сорока, выскочил из другого кабинета, вернулся в кабинет, снова выскочил, но уже со стаканом.

– Хошиминовка, – сказал малый, – но тебе необходимо после вчерашнего.

Я выпил, и меня, как бы это выразиться поемче и поцензурнее, перекосодрючило, а малый куда-то умчался. Я стоял, мягко говоря, несколько удивленный. Из этого состояния меня вывела какая-то клевая юная телка. Увидела меня, странновато улыбнулась, впилась губами в мои и засунула язык между моими зубами, а руку – между ногами. Как ей это удалось, стоя от меня на расстоянии трех метров, не понимаю, но ей это удалось. Минуты через полторы она вернула свои части тела на место и скрылась. От ширинки с треском отлетела пуговица, сбив с ног вышедшую из кабинета чувиху с безразмерными грудями, которые на сей раз довольно устало поникли. Она махнула рукой в сторону двери, за которой недавно скрылась вместе с Хаванагилой.

Хаванагила сидел за большим столом с роскошным письменным прибором в виде орла, сидящего в позе орла между двумя чернильцами. Из головы орла торчали незаточенные карандаши и ручки без перьев. На Хаванагиле был серый бостоновый костюм, под которым виднелась ковбойка с синим кожаным галстуком-самовязом.

– Садитесь, Михаил Федорович, – предложил он мне, указав казбечиной на кожаный диван с валявшимися на нем женскими фиолетовыми трико. – А впрочем, постойте. Дело у нас недолгое. Лолиту видели на юге Сахалина.

– Что она там делает?

– Бьет щебень на карьере в Атласово, недалеко от мыса Крильон. – Он протянул мне папиросу «Север» и развернул карту. – Вот тут. До Анивы доедете на автобусе. А там по обстоятельствам. То есть по отливу вдоль Анивского залива. Всего девяносто шесть километров. Пешочком по большачку. – И он откинулся на спинку стула, смрадно выдохнув дым плесневелой казбечины.

– Ты что, Хаванагила?! – опешил я. – Девяносто шесть километров по отливу пешком в шестьдесят семь лет?! Охренел?.. Смертушки моей жаждешь, нехристь окаянная?!. – неожиданно для себя запричитал я.

– Гляньте на себя в зеркало, – сказала нехристь окаянная и ткнула казбечиной в невесть откуда появившееся зеркало венецианского (так я подумал) стекла. Я глянул. Мать твою! Твою мать! Моб твою ять! В зеркале стоял жгучий брюнет необыкновенной красоты в пиджаке букле, узких брючатах, рубашке «баттен-даун» со снаптапчиком, узконосых туфлях «Кэмпбел». Из глаз сочился appeal. Как же без appeal’a в двадцать два года?

– Не узнаете Григория Грязного? – спросил Хаванагила, сунул казбечину горящей стороной в рот, выпустил струю дыма и паровозно загудел.

– Откуда ты узнал, что Лолита в Атласово? – спросил я, придя в себя.

– Письмо оттуда пришло. Вышедшая товарищ принесла. От трудящихся щебеночного карьера. Невдалеке от карьера есть выход породы с признаками золота.

И он показал на кусок породы с кристаллами золотистого цвета.

– Какое на ... золото?! Это ж обыкновенный пирит!

– Точно. Пирит. – Хаванагила протянул мне письмо. Там среди других подписей была подпись Лолиты. – Так что...

В кабинет требовательно сунулись ожившие груди.

– На письма трудящихся, – Хаванагила снял с себя галстук, – нужно мотивированно отвечать. – Он снял пиджак. – Вот вы молодой специалист, – снял он с себя и брюки, – обеспечите мотивацию, а я отвечу, – он снял ковбойку. – Иди в бухгалтерию за полевыми и авансом, а ты входи, – крикнул он в дверь. Груди радостно охнули, влетели в кабинет, вышвырнув правой меня из кабинета и послав левой воздушный поцелуй.

Утром послезавтрашнего дня автобус высадил меня на окраине военно-рыбного города Анива. Метрах в двадцати от меня начинался Анивский залив. И я чесанул вдоль него. Молодой и красивый. Яблочко только-только покатилось под горку.

Слева от меня меланхолично накатывались на берег несерьезные волны, справа неистово пахли йодом двухметровые валы морской капусты, а посередине по твердому отливу шел к Лолите я, как уже было сказано, молодой и красивый.

Шел себе и шел, шел себе и шел, в двенадцать дня съел полбанки тушенки, а потом опять шел себе и шел. Часа в два пополудни дорогу мне преградила река. Около устья ее полупересекал построенный японцами бетонный мост. Тут вокруг все раньше принадлежало японцам. А потом мы все освободили. А мост полуразрушился. Точно так же было и на Курилах, где я работал в следующем сезоне. Вдоль Тихоокеанского побережья Итурупа японцы построили девятисотметровую бетонную дамбу, чтобы ездить на грузовиках с юга острова на север. В шестидесятом волной вымыло кусок дамбы, и нужно было с полмашины цемента, чтобы эту дырку законопатить. На острове цемент имелся, но в бюджете он предназначался для ремонта фундамента поселкового совета, который пока не разрушился. Но цемент бдительно ждал своего часа. И перебросить этот томящийся в безделье цемент на ремонт дамбы не было никаких законных оснований. Послали запрос в область. Оттуда сообщили, что затребуют дополнительные лимиты из Москвы. Через три месяца Москва выделила дополнительный лимит цемента для области в размере половины машины «ГАЗ-51». Весной будущего года из Мурманска Северным морским путем этот цемент был отправлен на Сахалин, куда и поступил в октябре. К этому времени навигация на Курилы закончилась, и цемент отправили в мае следующего года. К тому времени дамба была разрушена на сто метров, а цемент для ремонта фундамента поселкового совета превратился в бетон при деятельной помощи дождя и снега. Пришедшего из Мурманска цемента явно не хватало, и его хотели было направить на разрушившийся к тому времени фундамент поселкового совета, но в бюджете... Послали запрос в область... Короче говоря, дамба рухнула окончательно параллельно с фундаментом поселкового совета. А приплывший через Северный Ледовитый, Берингов пролив, Берингово и Охотское моря цемент умыкнул председатель поселкового совета для фундамента своего дома. Потому что никакого запрета на эту акцию в бюджете поселка не было.

Тогда, в шестьдесят втором, я предложил раз в десять лет отдавать острова японцам, чтобы они тут все наладили, а потом отбирать острова со всем этим налаженным обратно. Но эта, на мой взгляд перспективная, идея не нашла своего воплощения, потому что начальник нашей итурупской геолого-съемочной партии Вася Бевз в ответ на это предложение посоветовал мне засунуть язык в жопу. Что я и сделал.

И вот я стоял у реки с полуразрушенными последствиями победы СССР над Японией и, как витязь на распутье, думал, что делать. Налево пойдешь – в море утопнешь, направо пойдешь – хрен знает, куда зайдешь, прямо пойдешь – обратно в море утопнешь, потому что река всенепременно вынесет тебя в море. Но ведь как-то же люди туда добираются, в этот поселок Атласово, где щебеночный карьер, где трудящиеся обнаружили золото, которого там нет, и где ждет меня Лолита. Я опять посмотрел налево, потом прямо, а потом направо. (Глупо вертеть головой сначала налево, потом направо и уж потом вертеть головой обратно налево, чтобы посмотреть прямо. Все равно по пути от налево к направо посмотришь прямо, так уж голова устроена.) Все то же самое. Я глянул вверх. И там нашел выход. Над моей головой, метров сорок вверх и метров двадцать правее, через реку был перекинут висячий мост. Я пошел направо, поднялся по сопке к истокам моста и ступил на него уверенной поступью человека, которому нужно идти туда, куда идти нужно. (Тут у читателя есть возможность подумать о том, что же я этой фразой хотел сказать потаенно-философского. Какой глубинный метафизический смысл скрывается в обороте «нужно идти туда, куда идти нужно». Во всяком случае, от меня этот смысл сокрыт и, может быть, кто-нибудь мне его сможет объяснить по адресу tchlen@sgori.ru.)

Мост был не совсем целый. Некоторые доски висели вниз, некоторые торчали вверх, проволока, скреплявшая перила, проржавела до полного исчезновения. Где-то даже появилась мысль, что витязь на распутье упустил четвертый вариант: пойти вниз, где тоже утопнешь. Когда правая нога провалилась в дыру в мосту вместе с левой, я было собрался вернуться, но подумал о том, что нужно идти... ну, ладно. Я запел любимую комсомольскую песню пятидесятых годов прошлого столетия:

Чувиха, где ты была?
Чувиха, с кем ты спала?
Я по Броду раз прошла
Чувака себе нашла.
О выйми, Боб!
Я уж кончила три раза,
О выйми, Боб!
– Молчи, зараза...

Я выймел ноги из дыры, подтянулся на могучих руках и пошел туда, куда... (ох, падла!) В середине моста я повстречал незнакомый мне череп, сунул его в рюкзак, чтобы потом на досуге познакомиться. Дошел до берега и, не оглядываясь, пошел туда... (нет, я сейчас застрелюсь).

Мост клацнул зубами, жалобно взвыл в тоске по ускользнувшей жратве, попусту выделяя желудочный сок. (А чем, собственно говоря, отличается японский висячий мост от собаки Павлова?) О Сан-Луи, сто второй этаж, там русский Ваня лабает джаз... Москва, Калуга, Лос-Анжелос объединились в один колхоз... Я вернулся к отливу и пошел... Фигу! Не дождетесь! На юг! На юг! Темная ночь пришла на море сонное, звезд огоньки волна качает томная... А я шел и шел. И пришел. Средь трущоб и небоскребов много реклам, там америкосы бродят, жуют чуингам. Грабят, убивают, «Чучу» напевают и барают стильных дам. Стаб, стаб, стабу-ду-баб, стуб-даб, стуб-даб, стаба-дуба-юба-ду-баб...

Метрах в ста за поворотом скалы стоял деревянный барак, в окнах которого призывно горел свет. Я рванул на этот свет, как усталый оголодавший путник мчится на свет красного фонаря первого встречного публичного дома. (Всем метафорам метафора!)

В бараке за столом сидели пятеро мужиков и четыре бабы и ели еду. Услышав стук двери, они нехотя подняли головы и выронили ложки, а один выронил нож, потому что именно ножом он ел еду.

– Ты кто? – спросил старший.

– Геолог, – ответил я.

– А как ты сюда попал? – опять спросил старший.

– Из Анивы по отливу. – И, вспомнив слова Хаванагилы, добавил: – Пешочком по большачку.

– А реку... как?..

– Как, как... По мосту.

Все отчего-то затосковали, а старший тяжело встал, нетвердыми ногами подошел к шкафчику, вынул из него бутылку спирта, налил половину стакана и протянул мне. Я выпил за здоровье присутствующих, запил случившейся на столе водой и зачерпнул уроненной кем-то ложкой икру. Молодая баба поставила передо мной миску супа из грибово-овочевой солянки, гороха в яловиченом бульоне и макаронных изделий в ассортименте. Все молча ждали, пока я ел это порево, а потом старший тихо сказал:

– Счастлив твой бог, геолог. Последним человеком, который прошел по этому самому мосту, был японский снайпер, десятого августа сорок пятого года. И то не совсем прошел. Добрался до середины и стал пулять по нашему десанту. Оттуда-то я его и снял из противотанкового ружья. Так что до конца он не дошел. Так посередине и остался. То есть что от него осталось. Противотанковое ружье – это тебе не х... комариный. С тех пор по этому мосту до тебя никто и не ходил. Мы уж думали, он рухнул.

Я молча вынул из рюкзака череп и поставил не стол. Все остолбенели. Старший оклемался первым. Он осторожно взял череп в руки.

«Бедный Йорик», – подумал я.

– Братан, – прошептал он и заплакал.

«Вот оно, фронтовое братство, – подумал я. – Кончилась война, улетели годы, и убитый из противотанкового ружья японец стал русскому убийце братом. Без имени, отчества, фамилии. Да и зачем они ему, брат – он брат и есть».

Старший пошел к шкафчику, достал уже знакомую мне бутылку спирта, расплескал его по стаканам. Один стакан поставил перед черепом.

– Помянем... братана... дружочка моего фронтового... Не чокаясь...

Все встали и выпили. Потом сели, посмотрели на череп и ахнули. Стакан перед черепом был пуст, а сам череп довольно щелкнул зубами. Ну, дали ему закурить. Он враз вытянул всю сигарету – все-таки шестнадцать лет не курил, но удовольствия не получил. Дым до легких не дошел, потому что повалил из дыр от носа и глаз. Да и легких у него не было. Но ему дали еще одну сигарету, чтобы он хотя бы символически, по-людски, со всем уважением.

Потом начали вторую бутылку. После второго стакана череп вырубился, свалился набок и явственно захрапел. Шестнадцать лет не спал, ибо какой сон на болтающемся висячем мосту. А я задал вопрос, ради которого и притащился в эту сахалинскую глушь, в поселок Атласово, что двадцать километров к северу от мыса Крильон. В год одна тысяча девятьсот шестьдесят первый неизвестно по какому летосчислению.

– Мужики, к вам, случаем, не забредала девушка, Лолитой зовут?

Мужики, а вместе с ними и бабы переглянулись.

– А тебе какая Лолита нужна? – спросила младшая.

– А у вас их много? – сыронизировал я.

– Все, – коротко подтвердила баба постарше.

Я несколько ошакалел, но бабы по очереди встали, протянули одна за другой ладошки лодочкой и на разные голоса произнесли одно и то же имя:

– Лолита.

– Лолита.

– Лолита.

– Лолита Никоновна.

Я отрицательно покачал головой.

– Была тут с месячишко назад еще одна Лолита, – припомнил один из мужиков, – лет двадцати. Красивая девка. Колечко у нее еще было интересное.

– Колечко?! – встрепенулся я.

Когда-то, не помню когда, я подарил Лолите нефритовое колечко.

– Было колечко, – подтвердил другой, одноглазый парень. – А девка действительно... Не в теле, правда, но уж... Чего говорить... Из порядочных...

– А мы тебе что?! – взвилась Лолита, которая Никоновна. – Бляди, что ли?!

Наступило какое-то многозначительное молчание, а потом Лолита помоложе глотнула спирту и сказала:

– Да бляди, бляди, иначе какая блядь, кроме блядей, сюда добровольно поедет. А если и не блядь, то это на пару ночей. Эти козлы мигом оприходуют.

Козлы серьезно кивнули. Чего уж спорить, ежели козлы они все. Как есть козлы.

– А она, – продолжила Лолита помоложе, – точно порядочная.

– А как она у вас очутилась? – поинтересовался я.

– Да так и очутилась. Почти как ты. Токо ты прошел по мосту, по которому никак нельзя пройти. А она в сумерках с обрыва сошла, по которому сойти тоже нет никакой возможности... – И она замолчала.

– А потом? – нетерпеливо спросил я.

– Потом... – вступила в разговор Лолита Никоновна, – потом Одноглазый ее отъе...ть похотел...

– Николай, – представился Одноглазый.

А Лолита Никоновна продолжила:

– До этого-то у него оба глаза было...

– А потом?!

– Потом они впятером ее хотели снасильничать, да спасибо Сергеичу, – кивнула она в сторону противотанкиста, – одного из них пристрелил. Остальные и поостыли.

– Как – пристрелил? – оторопел я.

– Из ружжа, – ответил Сергеич, – жаканом... двенадцатого калибра... Там, под сопкой, и закопали. А Лолита твоя поутру ушла...

– Куда?!

– В море ушла, парень, – ткнул Сергеич пальцем в стену, за которой слышался шум прибоя, – в море. Красиво ушла. Так красиво, что описать нет никакой возможности. Для этого писатель нужен. Бабаевский. Или Пушкин.

– Не, – мотнул головой один из мужиков, – лучше Бабаевский. У его Сталинская премия есть.

Вот и оборвался след Лолиты. Нужно добраться до города. Может, у Хаванагилы какой-нибудь другой появится. Так что поутру... Ах, падла, я же сюда по делам прибыл. По заявке трудящихся. А на заявки трудящихся... Да чтоб вы...

– Мужики, кто из вас заявку на предмет золота в область посылал?

– Лолита и посылала. Прежде как в море уйти. Ну и мы свою факсимилию поставили.

– С катером щебеночным посылала. До порта, а оттуда уже в область.

Скорее назад, в область. Там с Хаванагилой – теперь начальником геолого-разведочной экспедиции Сэмом Матрасовичем Хаванагилой – что-нибудь да решим...

– А когда этот катер опять в порт пойдет?

– Да послезавтра. Баржу поволочет.

– Ежели шторма не будет. Так что, парень, завтра ты там, чего она послала, на золотишко прочухай, а уж послезавтра...

– На быстром катере, к е...не матери, – пошутила жертва моей Лолиты.

Все расхохотались, а Лолита Никоновна добавила:

– Ежели шторма не будет.

И все расхохотались по второму разу. Да так громко, что японский череп проснулся и запел:

У моря, у синего моря,
Со мною ты рядом, со мною.

И вся кодла подхватила:

И солнце светит, и для нас с тобой
День и ночь шумит прибой.

Череп опять заснул. Интересно, откуда этот шлепнутый в сорок пятом году из противотанкового ружья японец знает песню, которая будет написана через шестнадцать лет? Яснослышащий, наверное...

– А золотишка, мужики, у вас нет, – вернул я себя и остальных в реал, – по всем геологическим законам быть не может.

– Хеть, – хетьнул до сего времени молчавший неопределенный мужик, – по законам... Да кто у нас в России по законам живет...

– Так это люди... А золото...

– Что – золото? Золото что, не человек?! Форменно!

«Так, – подумал я, – заехали...» И тут неопределенный мужик, прихлопнув на лбу затаившегося с лета комара, повел рассказ о живости золота, превратностях судьбы и таинственной победе государственного плана над здравым смыслом.

– Значит, так. Дело было в пятьдесят пятом. В кабаках московских мы сидели. Сначала в кишке в Столешниковом, потом в «Ласточке» в Сокольниках, потом в пивняке на Селезневке, а потом... А потом пенезы кончились. А нам еще... Форменно...

Присутствующие с понятием кивнули.

– Так вот, фюрер Лавренов в пивняк попал, поставил... Форменно поставил. И когда порядком закосели, на Саяны нас завербовал. Шурфы на золото бить. Приезжаем на Саяны – ой, б...дь, мужики... края далекие, гольцы высокие и тропки, верите, где гибнут рысаки... Глушь страшная! Без вин, без курева, житья, б...дь, культурного... Жуткое дело... Мы Лавренову: «За что забрал, начальник, отпусти...» А он нам: «В рот вам сто х...ев а не “отпусти”!»

– Каждому по сто? – ужаснулась молоденькая Лолита.

– Нет, всем, – ответил неопределенный мужик, несколько удивленный интересом именно к этой, идиоматической стороне истории.

– А сколько вас было? – уточнила Лолита.

– Тридцать пять голов, – безропотно ответил мужик. – Нет, тридцать шесть, Точно, тридцать шесть, форменно.

– Ну, это еще ничего, – успокоилась Лолита. – Вот на Шикотане в пятьдесят девятом я...

– Стоп, – прервал ее японоборец, – геологу не интересно, как ты погранотряд обслужила.

– Вам правда не интересно? – игриво скосила на меня глаза и рот Лолита.

– Молчи, девка, молодой человек сюда за золотом приехал, а не за похабством. Да и любовь у него к Лолите.

– А мы кто? – хором спросили остальные Лолиты.

– Подруги вы наши боевые. Походно-полевые... Вот у нас под Липском в сорок четвертом... Цельная рота...

– Так как насчет золота? – прервал я трогательные воспоминания кто кого, как и сколько.

И неопределенный мужик продолжил:

– И, значит, Лавренов, начальник наш, опытный волк, говорит: «Вот что, уголовщина, золота здесь нет и по всем геологическим признакам быть не должно. Но заработать я вам дам, потому как план мне по шурфам дан, а золото – оно от Бога. Копай, бандюги». Так и сказал. Душевный был человек. Форменно... Соломоном Марковичем звали.

– Еврей? – спросил до сей минуты молчавший полуголый мужик с татуированным анфас Сталиным на левой груди и Сталиным в профиль – на правой.

– Еврей, – подтвердил рассказчик.

– Вот жалко, – прошептал сталинец и заплакал.

– Так вот, – продолжил рассказчик, – роем. Упираемся как карлы. Делать-то больше нечего. Без вин, без курева, житья, б...дь, культурного... До шести кусков в месяц брали. Старыми, конечно, дохрущевскими. Мы довольны, Соломон Маркович доволен. О плане я уж и не говорю. По сто тридцать процентов гнали. Форменно!.. И тут десятиклассник один, подлюга, на сезон к нам нанялся, в семьдесят четвертом шурфе золото находит. Мы совещаемся, соображаем, прикидываем. Соломона Марковича выписали. Обрисовали картинку с предъявой вещественных доказательств в виде куска кварца с прожилками золота. Он задумался проникновенно так, печально так, что мы чуть не заплакали. Еврей, одно слово. И говорит душевно так, по-человечески: «Значит, так, уголовщина, дело такое. Золотишко мы нашли, нашим функциям кранты. Работа наша кончается. Заработок ваш горит, план по шурфам горит, а план – дело государственное. Думайте, бандюганы», – и рассказчик замолчал, прикрыв глаза.

– Да не томи ты, сука, – скрипнул зубами братан японского черепа, который тоже скрипнул зубами, требуя продолжения абсурдной с точки зрения рядового японского черепа истории.

Рассказчик открыл глаза и попросил:

– Налейте, налейте скорее вина, рассказывать больше нет мочи.

Ему быстренько налили. Одноглазый поднес ему стакан, а татуированный сунул в рот кусок соленой насмерть горбуши. Рассказчик отрефлексировал выпитое и закусанное и сказал:

– Золотишко, значит, мы обратно закопали, десятикласснику п...лей ввалили и еще два года на этом месте вкалывали. Форменно! Я сапоги хромовые купил, чемодан и в новенькой шляпе, костюме бостоновом, в синем английском пальто ровно в семь тридцать покинул столицу, Саяны то есть, даже не взглянув в окно. Форменно!

– А здесь-то ты как оказался? – спросил истребитель японских снайперов. – Ты вроде как с этой, – кивнул он на одну Лолит, – сюдое прибыл.

– Обычное дело, – вместо рассказчика ответила одна из Лолит. – Он, как на Ярославском с поезда сошел, сразу меня полюбил. Между седьмым и восьмым путями. Ну а потом в кабаках московских мы сидели. Фюрер Пермяков туда попал, а когда порядком закосели, на Сахалин завербовал. Щебенку бить. Вот и бьем.

Все печально замолчали. А потом улеглись спать. Я – в свой спальник, остальные – на нары и кто на ком. А поутру они пошли бить свою щебенку, а я пошел вдоль отлива, где в указанном МОЕЙ Лолитой месте, по обрыву да по-над пропастью, должно было находиться фальшивое золото. Оно там и находилось и, как я уже втолковывал Хаванагиле, а ныне начальнику экспедиции Абраму Петлюровичу Хаванагиле, оказалось пиритом, минералом исключительно бесполезным с точки зрения народного хозяйства. Задокументировав это дело, я долго сидел на берегу, туповато смотрел на набегавшие волны, в которых исчезла Лолита. Долго смотрел, слезились глаза, в голове болтались обрывки недоношенных мыслей. Где она, куда исчезла она, которую я люблю, из-за кого синим похмельным утром меня прибило на остров Сахалин. Ответа я не нашел. А потом вернулся в барак, неровно переночевал, а поутру пошел в поселок, чтобы найти капитана катера, который поволочет баржу с щебенкой в порт. Разумеется, если не будет шторма.

Капитан сидел в избе за столом в обществе ведра молдавского вина «Вин-де-Массе», таза с копченой корюшкой и второго таза – с храпящей головой. Туловище в тазу не поместилось. Капитан зачерпнул из ведра кружку винища и двинул ее ко мне. Я засомневался.

– А то разговора не будет, – развеял мои сомнения капитан.

Я выпил. Вполне нормальное винище. Нефтью только отдает. Да и как ею не отдавать, если его из Молдавии нефтяными танкерами на Сахалин доставляют. Эти танкеры разгружают нефть в молдавском порту Тирасполь, куда их доставляют через Южный морской путь, пролегающий через Японское, Желтое (или наоборот) моря, Индийский океан, Красное море, где часть нефти бодают евреям за наличные шекели, потому что арабы евреям нефть не продают. Ну а уж потом с остатками нефти – в Черное море, а оттуда – в Днестр, в порт Тирасполь, где разгружают нефть для складирования на случай внезапной войны с дружественной нам Румынией, после чего, чтобы не возвращаться порожняком на Сахалин, танкеры заливают разливным молдавским вином «Вин-де-Массе», которое покупалось на полученные у евреев шекели. Эти шекели складировались в воинской части № 24192, которая была разгромлена во время молдавско-приднестровской войны в 1992 году. После чего эмиграция евреев из Приднестровья сильно увеличилась. Вплоть до окончательного решения еврейского вопроса в городе Тирасполе. Вообще-то нефть должна доставляться на материк по Северному морскому пути, и не в порт Тирасполь, а в порт Архангельск для отопления тундры на предмет расцвета в ней сельского хозяйства в виде сырья для консервов «Кукуруза сахарная». Но в такой логистической схеме не находилось места для торговых отношений с Израилем и орошения берегов острова Сахалин молдавским вином «Вин-де-Массе». Поэтому оно и отдавало нефтью. Ну и х...й с ним. И не такое пивали. И ничего, выжили. Чать, не война.

Пока капитан описывал мне эту недоступную образованному европейцу бизнес-схему, мы попили из ведра, поели из таза и перешли к вопросу о трансфере меня из Атласова в порт. Капитан сказал, что мне это будет стоить четыре бутылки спирта, ну, три, в принципе за две он меня доставит. Если не будет шторма и если проснется этот мудак, что спит в соседнем с корюшкой тазу. Потому что в рейс без старшего помощника выходить никак нельзя. По технике безопасности. А остальные штатные члены экипажа пропали еще рейс назад. Правда, он не помнит точно, пропали они до, после или во время рейса. На мой вопрос, будет ли шторм и проснется ли старший помощник, капитан, выглянув в окно, насчет шторма ответил положительно, потому что он уже есть, а насчет пробуждения старшего помощника засомневался. Но выразил надежду, что, узнав о спирте, тот проснется непременно. Во всяком случае, у него для этого появится, как он выразился, стимвул. Так что, мол, геолог, давай в магазин.

Я дал. Поллитра стоила пять сорок. Через сорок лет бутылка водки будет стоить пять тридцать. Ну не суки!..

Согласно прогнозу капитана, при вносе спирта в помещение старший помощник проснулся и вынул голову из таза. (Или наоборот... сначала вынул, а потом проснулся?.. Ничего не помню. А вы попробуйте выжрать существенную часть ведра молдавского вина «Вин-де Массе» с привкусом нефти... Короче говоря, богатыри не вы.)

– Вперед! – сказал капитан, и мы, подхватив старшего помощника, корюшку и крабовое мясо (оказывается, на нем спал во втором тазу старший помощник), двинулись к причалу. А там! Море бурное ревело и стонало, о скалы черные дробил за валом вал, как будто море чьей-то жертвы ожидало, стальной гигант кренился и стонал.

У меня возникли кой-какие сомнения. Говорено было, что «если не будет шторма», а он вот тут и есть, самый что ни на есть. Но капитан, нагнув голову всем ветрам назло, шел к стальному гиганту двенадцати метров в длину, который действительно кренился и стонал, с песнею веселой на губе:

И в снег, и в ветер,
И в звезд ночной полет
Меня мое сердце
В тревожную даль зовет.

Мы с капитаном торжественно внесли старшего помощника, вернувшегося в состояние временной летаргии, на катер и поместили в кубрик. Там обнаружилась баба среднего возраста полусреднего веса с пацанкой лет пятнадцати, которая была самое оно. Ох, оно... Онее не бывает. Старший помощник упал на нее, очнулся и попытался посягнуть. Но баба коня на скаку остановила, ошарашив по голове фибровым чемоданчиком. А потом разразилась упреками в область капитана:

– Пьянь паршивая, богодулье всякое держишь, ни одно блядво мимо себя не пропускаешь, а чтоб о родной семье позаботиться, так от х...я уши. Девчонке пятнадцать лет, а ты ее в школу никак отправить не можешь! Три аборта, а она простой азбуки не знает! Не выйдем отсюда, пока в город не отвезешь! Гад!..

Капитан, обветренный, как скалы, ни слова не говоря, по очереди выкинул на пирс бабу, пацанку и фибровый чемоданчик.

– Хрен вам, а не город! В городе сплошной разврат, – пояснил он мне. – Тут я хоть знаю, от кого аборт, а там народищу много и получается чистая анонимность. Неизвестно, кому морду бить и с кого моральный ущерб взыскивать. Так что, геолог, давай по капельке и в путь.

Так и сделали. К процессу капельки старпом очнулся, принял ее в себя и отправился в рубку. Мотор взревел, катер стал потихоньку отваливать от пирса, а баба с пацанкой и фибровым чемоданом поплелись в селение Атласово навстречу очередному именному аборту. «Который, – подумал я, – в знании азбуки не нуждается». Мы с капитаном выпили еще сотку на двоих и отправились в рубку. Потому что катер стал как-то странно дергаться.

– При такой волне, – пояснил мне капитан странность странности, – он должен дергаться вверх-вниз по волне, а не вбок-вниз сквозь волну. Чего-то старпом мудрит...

Но старпом не мудрил. Он спал, упав всем телом на штурвал. (Для тех, кто не знает, что такое штурвал, поясняю. У нас, морских волков, штурвалом называется руль.) Вот катер и шел сквозь волну вбок-вниз. И направление вниз уже готово было стать необратимым. Поэтому капитан сам встал за руль. (Для тех, кто не знает, что такое руль, поясняю. У нас, автомобилистов, рулем называют штурвал. Я внятно объяснил? Или нет? Для тупых разжевываю. Штурвал – это такая хрень, которую крутят, чтобы катер не врезался во встречный катер или в стоящий на обочине моря маяк. Все поняли? Ну слава Богу. А то уж очень тяжело с тупыми общаться. Вот, к примеру, был у меня знакомый китаец... Ну, в общем, вы меня поняли... Так о чем я?..) Капитан сам встал за руль, чтобы привести катер в порт неутопшим. Старпома прислонили к стене рубки спать. Я предложил отнести его в кубрик, но капитан воспротивился, мотивируя тем, что по морскому уставу при управлении маломерными судами в рубке должно находиться два члена экипажа, чтобы в случае опасности – гибели во время войны, жутких приступов рвоты в состоянии алкогольного опьянения или нападения пиратов – один мог подменить другого. Чтобы в случае чего – гибели или, там, утопления – всегда можно было отчитаться. А то, кортики достав, забыв морской устав... И не вернутся в порт, и не взойдут на борт четырнадцать французских моряков. В лице этой безразмерно пьяной рожи. И так каждый рейс. Потому что морская дружба. Да и не найти на всем острове двух трезвых моряков одновременно.

И мы поплыли. Капитан – у штурвала, старпом – у стены, я – у борта. Блюя в набежавшую волну. А где-то за нами болталась по морям, по волнам баржа со щебенкой. Вдали мерцали огни. Очень вдали, невообразимо вдали. И, может быть, никогда мы до них не доплывем. И я никогда не увижу Лолиту. Очевидно, я произнес имя вслух, потому что старший помощник очнулся.

– Кстати, – сказал он...

Почему «кстати», зачем «кстати»? Это чем-то напомнило мне приемы старых конферансье, которые после выступления, скажем, жонглера, говорили: «Кстати, иду я сегодня на концерт, а на скамейке сидят две женщины. Одна постарше, вторая помоложе. Первая говорит, что познакомилась с мужчиной, вдвое старше ее. А молодая ей отвечает: „Ничего, старый конь борозды не испортит, если его в нее не пускать“. Пауза. Смех в зрительном зале. „Кстати, – продолжил конферансье, – директор одной столовой...“ – и так далее.

– Кстати, – сказал старпом, – знавал я одну Лолиту. Год назад. В Ногликах. Торрес фамилия. Я там в леспромхозе работал. Молодая!.. До невозможности сил никаких. Красивая... так что ни на небе, ни на земле, хрен, такая есть быть себя в наличии. Единственная баба на весь леспромхоз. Колечко еще у нее было такое непонятное... Ходили слухи, что она из самой Москвы к нам. Как думаешь, геолог, есть такой город?.. На карте есть, я видел, а вот во всамделишности есть сомнения. Так вот, в этой мутной Москве ее вроде там кто-то чего-то сильно обидел. Не знаю, в каком смысле, может, в этом, а может, и не в этом, а в любви. Какое-нибудь потрясение основ. Понимаешь, геолог, она, наверное, чего-то верила, а ей какая-то курва – облом. Но точно никто не знал. Ну, у нас в леспромхозе к ней и так и сяк. Но она никому ничего. Разве что одному, особо до...бистому, ногой по нижним местам отвалила. И тут нагрянул с инспекцией один из Южно-Сахалинска. Хрен с горы. Моржовый. Но выразительный сам собою. Костюмчик, галстучек... А рубашка – обалдеть можно. Белая! А хрен у этого хрена во!.. – И старпом врезал себе по бицепсу так, что от удара свалился на пол рубки. – Я видел, – продолжил он с пола рубки, – мы как-то у одного дерева ссали. На брудершафт. И сам он здоровенный. Чистый Тарзан! И он стал подкатываться к нашей Лолите. Но она его в упор не видела. Или видела в гробу. Но вот как-то после ужина она вышла в лес... Налейте, налейте скорее вина, рассказывать больше нет мочи...

Я полстакана спирта влил ему в рот, а плеснувшей в дверь рубки морской водой он запил сам. Минуты две старпом осмысливал себя в действительности, а потом встал с пола, прислонился к стене, помолчал и закончил:

– Все женское он ей разворотил. Кровищи... Мы ее в барак отнесли и в район позвонили, чтобы врача, значит. Но она этой же ночью исчезла... Где, что – неведомо. – И старпом замолчал, уплыл в воспоминания, закрыв глаза и печально похрапывая.

– А что Тарзан? – спросил я.

– Тарзан? – выплыл старпом из воспоминаний. – На правилке говорил, что она согласная была... Ага, согласная... Все ему е...ло исцарапала... Его ночью медведь загрыз. Шесть ножевых ран. А хрен ему медведь ножовкой начисто отпилил. Напрасно старушка ждет сына домой. А Тарзан этот, по слухам, тоже был из Москвы. Чтобы она сдохла. – И старпом замолчал, странно трезвый.

Я как-то затосковал. Я был в Ногликах. Но ситуация была совершенно иной. Во-первых, ее звали не Лолитой. А как ее звали, я уж и не помню. Да я вообще этого не знал. Я, как и сейчас, приехал туда на проверку заявки на золото. И попал прямо на свадьбу. Парнишка, зоотехник, женился на местной девчонке. Она подзалетела, вот он на ней и женился. Да и любил он ее. И на свадьбе я, московский озорной гуляка, под гитарочку попел песёнки, здесь не слышанные. «Шеф нам отдал приказ – лететь в Кейптаун, – пел я, – говорят, там расцвел душистый лавр, – и девчоночка смотрела на меня во все глаза. – Тихо горы спят, Южный Крест ползет на небо, – и парнишка не закусил спиртик, – осторожней, друг, ведь никто из нас здесь не был в таинственной стране Мадагаскар».

Я плеснул молодым в стаканы. Остальные гости налили себе сами. А я продолжал: «Здесь двадцать девять человек сошлись на смертный бой. И вот один уже лежит с пробитой головой».

Гости продолжали пить, не переставая слушать меня: «И как прежде стоит капитан, курит старую верную трубку, а в далеком норвежском порту проститутки качают малютку». А когда я спел только что присланный мне из Москвы шлягер «За моим окном звенит, поет тишина», все отрубились. Кроме невесты...

Утром проснувшийся жених затравленно посмотрел на меня. Я поднял руки: «Ты что, чувак, за кого ты меня принимаешь?» – и он поверил. А может быть, и нет.

Так что у меня ситуация была совершенно иной.

Старпом выпил еще спирта и заснул уже поувереннее. Удостоверившись в этом, мы с капитаном приняли также. Чтобы двигатель наших организмов, потерявший от рассказа старпома в оборотах, заработал в полную мощь. Чтобы капитан привел катер в порт. Чтобы я добрался до города. Пришел в экспедицию. Чтобы на пару с Хаванагилой отправиться дальше по острову Сахалин в поисках моей Лолиты.

Я вышел на палубу, облокотился о леера. Лолита стояла рядом со мной, то сливаясь с сумеречными ветрами, то выделяясь смутным силуэтом. Мы стояли на корабле у борта, я перед ней с протянутой рукой. На ней прекрасный шелк, на мне костюм матроса, я говорил с тревогой и мольбой. Я говорил ей: туда взгляните, леди, где в облаках взлетает альбатрос, моя любовь вас приведет к победе, хоть вы знатны, а я простой матрос.

Но Лолита молча смотрела на меня, и я не мог понять, с каким выражением. Есть у этих сучек такое выражение, что одновременно и согласие, и отказ. Нужно только угадать, что именно, или, точнее, какое чувство превалирует. Наверное, я не угадал, потому что на признание влюбленного матроса сказала леди «нет». Ну, наверное, не совсем нет, может быть, не сейчас, позднее, тогда, когда придет ВРЕМЯ, когда я уже больше не смогу ждать, когда я обессилю от поисков ее во времени и пространстве. Ничего я не понял, мудила старый. Или, наоборот, мудила молодой. Сколько мне лет? Двадцать два года? Или за шестьдесят?.. Какая разница. Как тогда ничего не понимал, так и сейчас ничего не могу спрогнозировать. Тайна сия велика есть. Но в тот момент взметнулась во мне кирная душа, как крылья альбатроса, и бросил я ее в бушующий простор. То есть вот еще секунду назад она была здесь, а секунду вперед ее уже нет. Растворилась, растаяла, распалась на мельчайшие частицы, слилась с гужующейся в воздухе моросью. А море бурное ревело и стонало...

– Заходи, геолог, в рубку, выпьем по маленькой, – кликнул меня капитан из рубки.

В рубке было тепло, похрапывал старший помощник. На часах двенадцать. Ночь. Я разбросал спирт по стаканам.

– Ну, с праздничком, – поднял стакан капитан.

– С каким праздником? – не понял я.

– С Днем сталинской конституции, – строго сказал проснувшийся старпом, пригладил лысину, выпил и сказал: – При нем такого бардака не было.

– Какого бардака? – уточнил я.

– А никакого и не было. Вот, к примеру, рази ж при нем в рейсе пили? Не пили.

– Конечно, – скептически гмыкнул капитан.

– Ну, пили, – неожиданно быстро согласился старпом. – Но втихаря. Чтобы капитан на меня не стукнул, а я на него. Держава была! – завершил он параллели между тем временем и этим.

А какое время сейчас, я с уверенностью сказать не могу, потому что время на Сахалине течет как-то уж чересчур самостоятельно, не вписываясь ни в какие научные рамки. Вот и пример подвалил. Выпили мы в двенадцать ночи, через секунду врезались в берег, а на часах было уже шесть утра. (Надо будет посоветоваться с Эйнштейном.)

Я двинулся прочь от берега, оставляя позади Атласово с его отсутствием золота и присутствием местных Лолит и их козлов, пережеванных матерью-Родиной где-то на материке и выплюнутых сюда, на край света, с надеждой возврата обратно, с надеждой, которой не суждено сбыться.

И катер с его душевной немногочисленной командой и моей Лолитой, поднятый могучей волной, остановившейся в нескольких сантиметрах от пяток моих сапог, взмыл на ее гребень и, как перепутавший направление серфингист, улетел назад в залив и исчез из моей жизни.

Я зашел в кафе под названием «Три сушеных дрозда» и попросил стакан чего-нибудь.

– Чего «чего-нибудь»? – спросила тоскующая буфетчица для поддержания разговора.

– А чего есть? – поддержал разговор я.

– «Алжирское» и есть, – продолжила она светскую беседу.

– Стало быть, сударыня рыбка, «Алжирское».

– Так бы сразу и сказали, сэр, – отвечала сударыня рыбка и склонилась в поклоне прямо в тарелку с морской капустой. Пришлось взять и капусту. А потом и еще стакан. И еще капусту...

Куда идти дальше? Надо каким-то образом вернуться в тот хитрый геологический барак, где в данный момент властвует и дерет грудастую девицу Хаванагила, а потом двигаться дальше. А куда – он знает... Вставало солнце цвета жидкого омлета.

А поутру, когда вставало солнце,
в приморском кабаке сидел матрос рыдал,
тянул он жгучий ром в кругу друзей веселых
и пьяным голосом к себе он леди звал.

Но вместо Лолиты у стола стоял Хаванагила.

– Нет, Михаил Федорович, так вы Лолиту не найдете. Если на каждом шагу будете пить чудовищно несоразмерно собственному весу.

– А золота там нет, – посчитал необходимым доложить я Хаванагиле.

– А с чего ему там быть, если ему там быть не с чего? – ответил Хаванагила. – Оно нас не интересует... – И он провел рукой перед моими глазами...

## Глава 7

Вставьте в нижеприведенный текст недостающие, по вашему мнению, слова.

У лукоморья ...
Златая цепь ...
И днем и ночью ...
Всё ходит по ...
Идет направо – ...
Налево – ...
Там чудеса: ...
Русалка на ...
Там на неведомых ...
Следы невиданных ...
Избушка там ...
Стоит без окон ...
Там лес и дол ...
Там о заре ...
На брег песчаный ...
И тридцать витязей ...
Чредой из вод...
И с ними дядька ...
Там королевич ...
Пленяет ...
Там в облаках ...
Через леса ...
Колдун несет ...
В темнице там ...
А бурый волк ей ...
Там ступа с ...
Идет, бредет ...
Там царь Кащей ...
Там русской дух... там Русью пахнет!
И там я был, и ...
У моря видел ...
Под ним сидел, и кот ученый
Свои ... говорил...

Сравните полученное с оригиналом А.С. Пушкина. Чье стихотворение лучше?

## Глава 8

Я на белом коне при мече, щите и копье еду по древней земле русской в град Путиславль, где ждет меня дочь средневеликого князя путиславльского Мстислава. На пир свадебный, на ложе брачное, чтобы породнились великие роды князей Путиславльских и Липскеровских. Владения наши объединить, силушку русскую умножить.

Все то, что вы сейчас прочтете, бред зеленой лошади. Но это тот случай, когда бред является чистейшей правдой. Потому что, как сказала бы моя покойная бабушка, княгиня Фанни Михайловна, зеленая лошадь никогда не лжет, потому что не умеет говорить. Так что поехали по кочкам моего воображения. Гусляр, вжарь по струнам и поведай старинную сказку, как князь Михайло Липскеровский Лолиту искал.

Я на белом коне при мече, щите и копье еду по древней земле русской в град Путиславль, где ждет меня дочь средневеликого князя путиславльского Мстислава. На пир свадебный, на ложе брачное, чтобы породнились великие роды князей Путиславльских и Липскеровских.

Еду по лесам, где ждет меня Змей Горыныч. Не столько меня, сколько пластырь от курения. Сила воли, чтобы самому бросить, у старого бабника отсутствует напрочь.

В ивовых кустах спугнул Соловья-разбойника, у которого завелись шашни с Марьей-искусницей. Об этом весь лес судачит. Леший говорил, что когда он Марью шуганул, то из живота ее детский посвист послышался.

В замке у Кощея Бессмертного прибавление. Вернулась некогда уведенная Иваном Царевичем Василиса Прекрасная. В тридевятом царстве, тридесятом государстве произошел русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Ивану Царевичу отрубили голову (потом выяснилось, что хотели отрубить не ему, а его папашке царю Гороху, да в горячке обмишулились). Но Василиса Прекрасная, которая к тому времени уже числилась Премудрой, слиняла к Кощею, чтобы избежать участи Марии-Антуанетты.

У Кикиморы тоже праздник. Пробудился ее супруг – Хмырь Болотный. Он триста лет назад на собственной свадьбе настоя сон-травы насандалился и проспал первую брачную ночь. А сейчас вроде оклемался, опохмелился настоем дурман-травы, виагрой закусил и намылился Кикимору оплодотворить.

Леший к Бабе-яге прибился. Какая-никакая, а женщина. К тому же с жилплощадью. Не век же по дуплам ошиваться да принуждать к любви случайных запуганных девок.

У Водяного новая русалка в гареме. Какая-то попсовая телка, которую поклонники за талант ее великий, за песни ее лирические в омут окунули и держали, пока не захлебнулась. А Водяной рад-радешенек. Русалка фигуристая, а так у Водяного слуха отродясь не было. На фиг ему в воде слух.

Так что в лесах жизнь кипит. Еду я, и душа радуется. Вот показалась вдали речка Бирюса. Ломая лед, шумит на голоса. Там ждет меня далекая тревожная краса. А я, соответственно, еду, еду, еду к ней, еду к любушке моей. Лолитой зовут. Это я лишний раз вам напоминаю: не Людмила, не Лада, не Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья, а именно Лолита.

А вот и городище. Мост через Бирюсу перекинут, а поднять его некому. Стражники спят. Ну, я одному в задницу стрелу пустил, второй от его вопля и пробудился. Мост поднял, и вот он, город Путиславль. А вон и терема князя. А вон у входа ждет меня краса моя ненаглядная, свет очей моих, отрада сердца моего, радость чресла моего. А то изболелся он, исстрадался, на коня взобраться невозможно. Запросто мог бы без копья обойтись.

Взяла Лолита коня моего под уздцы, ввела во двор. Сполз я с коня, взял молодую под руку, и пошли мы к теремам, осыпаемые хмелем, цветами полевыми, зернами пшеницы, деньгами наличными. И вошли мы в зал для пиров. Ах, что за стол, что за стол... Чистый Чиппендейл... А на столе блюда роскошные да обильные: карпаччо в кляре, лангуст в соусе полетт, спаржа молодая в старом вине, мусс креветочный, суп луковый, семга норвежская копченая, седло кенгуру под шубой... Ну и прочая мелочь: харчо, лагман, пити, шашлык, бастурма, манты, вареники, шпикачки, оксен-шванцен-зуппе... Короче говоря, весь СНГ и Европейский союз. Ну и попить есть что. От кваса до коки и от «Хеннесси» до «Тройного» одеколона. А ты гуляй, гуляй, гуляй, душа, до чего ж девчоночка хороша...

И только собрались мы гульнуть, только старый князь Путиславльский начал тост говорить: «Один молодой князь приехал в Тифлис...» – как в терем влетел кот Баюн и заорал:

– Спать, гады, спать, падлы, всем спать!

А вслед за ним влетела бородатая чувиха сильно средних лет, схватила мою Лолиту и вылетела с ней в окно.

А все спят. Кроме меня. Мне эти Мессинги, Кашпировские мимо кассы. Последнее мое снотворное состояло: две таблетки клоназепама, две – леривона, две – паглюферала № 3. И то с трудом. Со стаканом то есть. А тут эти заклинания... спать, падлы... Я тебе покажу, падла. Хватаю его за хвост. Он было заорал да хотел мне в волосы вцепиться, а потом узнал:

– Это ты, что ли?

– Я, что ли.

– В 95-м году в 30-м отделении лежал?

– Лежал.

– Глюки?

– Они.

– Ну, извини, браток. Служба.

– Да что происходит, куда невесту мою уволокли?

– Да дело простое. Принцесса аглицкая на тебя глаз положила и приказала тетке Черномор Лолитку твою утащить.

– А куда утащить?

– На кладбище. Там ноне у вурдалаков тусовка намечается. Свадьба Дракулы Шестнадцатого.

– А Лолита при чем?

– Как «при чем»? Невесты-то нет. Вот Лолитку твою и поволокли. А англичанка эта тебя и охомутает.

– А откуда эта англичанка меня знает?

– Да в тарелочке с наливным яблочком видела.

– Кхе... ну и как я ей?

– Ой, говорит, гламурный, ой, говорит, кобель, ой, говорит, вылитый Элтон Джон.

– Ни фига себе комплиментик. Она, случаем, не мужик?

– Не-е-е-е!.. Нормальная транссексуалка.

– Так передай этой нормальной транссексуалке, что не видать ей русского мужика в своей аглицкой постели! Не обнимать врагине тела моего русского, не ворошить кудрей моих, от о2тцев доставшихся, не лобзать жезла моего державного! В Лолите сердце мое, душа моя. И прочая физиология.

Вышел я на крыльцо и пустил из лука моего верного четыре стрелы на все четыре стороны света. Авось какая-нибудь в Лолиту попадет, она и откликнется. И точно, с трех сторон кваканье лягушачье призывное отозвалось. А на хрена мне три царевны? Зато с севера донеслось близкое и родное:

– Что ж ты, любезный жених мой, солнце мое ненаглядное, звезда очей моих, стрелой своей острой чувства мои поранил?

Вот куда путь мой лежит. Там, на кладбище, где ветер свищет, сорок градусов мороз, упырь сидит и сидит себе в ожидании Лолиты моей, чтобы осуществить принуждение к любви, чтобы кровушку ее выпить и одним разом сделать из нее почетного донора.

Скачу себе на север, вот кокошник знакомый на пути лежит, а дале – черевички от Прадо, ожерелко бриллиантовое от Фаберже... Путь мне указывает Мальчик-с-пальчик мой новоявленный. Панева горностаевая от Валентино, труакар фильдеперсовый от Юдашкина, лифчик от Кардена, лифчик от Гальяно, лифчик от Мерседеса с двумя запасками и, наконец, трусики кружевные «Танго» от Фокстрота. Знать, кладбище близко. И точно, вот оно. Как из метро выйдешь, сразу налево. А время к двенадцати ночи близится. И вот на плите могильной тайного советника Апполинария Афанасьевича Щегловитого, безвременно скончавшегося в 1873 году в возрасте девяноста трех лет, сидит Лолита. Вся голенькая, лишь саваном погребальным прикрытая. А тетка Черномор, старая балаганная шалава, ее к свадьбе с Дракулой готовит. Бородой своей мерзкой, на спирту настоянной, ей сонную артерию протирает. И вот из какой-то неприметной могилки вылез мелкий упырек, глянул на наручные часы, оторвал у себя левую берцовую кость и по черепу двенадцать раз себя вдарил, не дождавшись новогоднего послания президента. Да и какое новогоднее послание президента, когда июнь на дворе.

И тут из могил полезли вампиры, упыри, вурдалаки в законе, прочая дохлая мелочь, которой и названия-то не придумано. Разной степени несвежести. И все, увидев мою Лолиту без ничего, глянули на нее с вожделением и стали кто чем чистить зубы. Только труп поручика Ржевского, выбравшись из могилы княжны Таракановой, стал снимать полуистлевшую рубашку. Да, могила только горбатых исправляет.

И вся орава стала, переваливаясь с ноги на ногу, мою Лолиту окружать. Чистый «The triller» Майкла Джексона, спродюсированный Квинси Джонсом. Но я этого стерпеть не мог, направил моего верного коня в самую гущу мертвечины и стал моим хазбулатным мечом удалым рубить их направо и налево. Целую гору черепов навалил (позже русский живописец Верещагин с них картину «Апофеоз войны» нарисовал).

И тут надгробная плита, на которой сидели моя Лолита и тетка Черномор, взлетела в воздух. И надгробная плита тайного советника Апполинария Афанасьевича Щегловитого взлетела в воздух, и из-под нее вылез какой-то, прямо скажем, незатейливый, незамысловатый вампирек, по всей вероятности оказавшийся в могиле незаконным коррупционным путем, так как площадь могилы не соответствовала социальным нормам совместного проживания двух покойников.

– Ну что, – сказал вампирек Лолите, – пойдем, дева, жажду я тебя очень. Прямо в горле пересохло.

И тут Лолита моя встала так гордо, подбоченившись, груди белые взбила, косами русыми лоно прикрыла и гордо так спрашивает недоноска:

– И с какого это бодуна я, княжна, должна утолять жажду упыря, ютящегося в коммунальной могиле? Я, из палат каменных вышедшая, в холе и неге выросшая. На кого зуб тянешь, фраер? Мой жених порвет тебя как нечего делать. Порвешь, милый?

Я, честно говоря, не был знаком со способами рванья упырей, но готовность свою выразил, для начала порвав на груди кольчугу. Упырь усмехнулся, махнул рукой, и за спиной у него вырос замок компьютерный, плечи его расправились, плащ за спиной роскошный образовался, а во рту вылупились два зуба, напоминающие что-то палеонтологическое. Вылитый Дракула Шестнадцатый, ну как две капли воды... Хотя где я мог его видеть?.. Я уж пожалел, что кольчугу порвал... А может, следует подумать над предложением аглицкой принцессы?.. Но нет, буду биться с Дракулой. За любовь. А чем? Хазбулатный меч не спасет. Серебряный нужен. Кол осиновый в сердце загнать? Где осину взять? Стоп! И вспомнил я об обереге, который в нашем роду передавался из поколения в поколение. Щепка осины, на которой повесился Иуда. Сорвал я оберег с шеи и направил на Дракулу. Тот призадумался, а Лолитка моя на руки мне бросилась и в губы засосом детским неловким впилась. И силушка моя вмиг куда-то испарилась. Не вся, конечно. Кое-что осталось. Но для битв с вампирами не приспособленное. И щепка осиновая куда-то из рук вывалилась. И усмехнулся Дракула Шестнадцатый, и расчесал клыки свои страшные, и протянул их к шее ненаглядной моей. И не видать нам ночей брачных, детей малых, блин, не рожать, не воспитывать, блин, в институт, блин, не поступать, от армии, блин, не откашивать. И чего, блин, от аглицкой телки отказался?

И тут из-за леса, из-за гор появилось Ярило, блин, круглое, блин, как блин. И свет дневной, свет Даждьбога нашего русского, оказался невыносим для мамалыжника. Завыл он тоскливо, схватил тетку Черномор, и нырнули они вместе в могилу тайного советника Апполинария Афанасьевича Щегловитого, выкинув из нее его останки. Потому как одиночная могила для любви втроем уж никак не приспособлена.

Обнялись мы с суженой моей, чтобы достойно русских княжеских фамилий провести свое первое брачное утро, как котяра Баюн с неба свалился, Лолиту усыпил и принес формальное предложение руки и сердца аглицкой принцессы, которое я с негодованием отверг.

– И пол-аглицого царства в придачу, – приподнял правую бровь Баюн.

– С колониями? – уточнил я.

– Об этом говорено не было, – отвечал Баюн.

– Так выясни, урод.

– Исделаем, батюшка, – взял под козырек Баюн и исчез.

А я стал ждать. Когда краса моя ненаглядная проснется, чтобы долг свой супружеский исполнить. Или когда Баюн вернется с вестями от красавицы аглицкой.

И тут, откуда ни возьмись, налетели гуси-лебеди числом два. Гусь – одна штука. Лебедь – вторая штука. Подхватили спящую царевну мою под белы руки и понесли ее туда, не знаю куда.

– Привет с Туманного Альбиона, – помахал лапой гусь.

– Чуваки, – заорал я, – куда вы ее?!

– Куда Макар телят не гонял!.. – донесся из небесной выси голос лебедя, и все исчезли.

И тут кот Баюн явил себя во всем великолепии. Как настоящий джентльмен. Модно одет, чисто выбрит и слегка пьян. Закурил сигару, стряхнул пепел в снятый с головы цилиндр и сказал:

– Должен вам доложить, сэр, что принцесса готова...

– Бабы всегда готовы, когда у них голова не болит.

– Я не об этом, сэр...

– Потом переговорим. Сейчас надо некоего Макара найти, чтобы узнать, куда этот самый Макар телят не гонял. Там и Лолита моя обретается. Опять аглицкая принцесса подсуетилась?

– Увы, сэр. Оне-с. Чтобы Лолита вас от размышления не отвлекала. А эсквайра Макара мы знаем. Тут недалеко ферма его. Скачите за мной, сэр.

И кот Баюн, вытряхнув пепел из цилиндра, сел верхом на сигару и засвистел с кладбища. А я на своем верном жеребце за ним. И точно. Рядом с кладбищем стоит курная ферма, а на завалинке сидит мрачный эсквайр Макар в косоворотке, домотканых портках, лаптях и козлиной бороде. Увидев нас, сказал коту:

– Дай докурить.

Баюн достал из кармана смокинга новую сигару, откусил конец, закурил и протянул ее Макару. Тот затянулся, пожевал дым, выплюнул его вместе с сигарой, подобрал с земли откусанный конец, раскрошил, добавил немного сухого навоза, свернул козью ножку и с наслаждением затянулся.

– Ну и чего вам надобно? – спросил и затянулся.

– А надо мне, смерд, знать, куда ты своих телят не гонял.

– Дык рази ж вспомнишь... – ответил и затянулся. – Всюду я их гонял, искал, где погуще трава, – и затянулся. И забормотал: – Ой, трава-мурава, синий гай, гай, гай. Ой, дери-дери ди-да, дери-дери-дай-дай... – затянулся еще раз, пустился в пляс и заорал дурным голосом:

Ах ты сукин сын, камаринский мужик,
Ты куда это по улице бежишь, бежишь, бежишь?
А бегу я для похмелки в кабачок,
Без похмелки жить не может мужичок!

В кабаке столбом веселье и содом.
Разгулялся, расплясался пьяный дом!
У кого бренчат за пазухой гроши,
Эй, пляши, пляши, пляши, пляши, пляши!

И рухнул.

– Чегой-то он? – спросил я у Баюна.

– Видите ли, сэр, в тавернах Ист-Энда смесь аглицкого табака с русским навозом дороже героина ценится. Вот Макару и вставило.

– И чего делать будем?

– Сейчас мы его в порядок приведем.

Баюн снял цилиндр, сделал над ним пассы, сказал: «Раз, два, три, четыре, пять», вынул из цилиндра зайца, сказал: «Не то», выкинул зайца, тот со словами «Вышел зайчик погулять» улепетнул в поля. Баюн снова сделал пассы, но сказать ничего не успел, потому что из цилиндра выскочил охотник, помчался за зайцем. Мы только взглядом его проводить успели, как слова охотника услышали:

– Пиф-паф!

И отчаянный крик зайца:

– Ой-ой-ой!..

Баюн положил цилиндр на сгиб правой лапы, склонил голову и произнес:

– Умирает зайчик мой...

Потом подмигнул хитро, свистнул, и издалека примчался охотник и, преследуемый зайцем, прыгнул в цилиндр. Заяц нырнул в цилиндр вслед за охотником. Потом высунул голову и скороговорнул:

– Принесли его домой, оказался он живой, – и опять скрылся в цилиндре уже окончательно.

– Шутка, – прокомментировал кот Баюн, сунул лапу в цилиндр и достал оттуда бутылку. На мой вопросительный взгляд Баюн сказал, выдирая зубами пробку из бутылки: – Шотландское виски, настоянное на аглицком табаке и русском навозе. Погуще живой воды будет. От этой микстуры один мужик восемьдесят с лишком лет после смерти вечно живым остается. Наука умеет много гитик.

Приподнял Баюн голову Макара и влил в него толику волшебного снадобья. И Макар вскочил, раззявил хлебало и яблочко-песню допел до конца:

Эх, калачики, мои вы калачи!
Хороша кума у печки, у печи!
Наклонилася кума моя душа,
До чего ж ты люба-мила хороша!
Ах ты сукин сын, камаринский мужик!
Сзади ты к куме своей уже привык,
А коль хочешь испытать на передок,
От печи веди куму ты в уголок!

– Значит, так, поперва-сначала я погнал телят куда глаза глядят. А глаза мои глядели... – Взгляд у него затуманился, потом прояснился, и он (Макар) снова взревел:

Сапоги я, братцы, пропил, прогулял,
Да зато беды-заботушки не знал!
Я мужик хоть без сапог, а не дурак,
Не забуду путь-дороженьку в кабак.

Там травы не было совсем. Тогда я их повел на Кудыкину гору.

– Это где? – поинтересовался Баюн.

– Как «где»? – удивился дурацкому вопросу Макар. – Это там.

– А-а-а! – сказали мы хором с Баюном. – Продолжай.

– А там тож трава отсутствует. Одни альпинисты. Ну, я стал их расспрашивать, мол, туда-сюда, елки-палки, енто, абстрагироваться ежели, насчет травы. И тут один пожилой альпинист, рак по имени, сказал, что в принципе трава здесь по законам природы быть должна. Но в определенное время года.

«Это как? – спросил я. – В смысле когда?»

А он мне так вызывающе и нагло усмехается:

«А когда рак, то есть я на горе свистну».

Ну, мы с телятами стали его в жопу (в спину то есть) в гору толкать.

А он так вызывающе и нагло требует:

«Вы меня не в жопу, в спину то есть, толкайте, а в морду. Жопой, спиной то есть, я как раз вперед двигаюсь».

Ну, мы его развернули и взволокнули в гору. Он как в клешню свистнет,так вся гора от ужаса колючкой пошла.

«Малый, – говорю я, – в смысле господин рак, ты маленько перепутал, у меня телята, а не верблюды. Нам трава надобна».

Тогда он во вторую клешню свистнул и опять прокинулся. Ветры задули буйные, метели налетели свирепые, и вся гора заместо травы снегом покрылась. Телята мои враз охлажденными сделались, а травы нет как нет. А рак в третью клешню свистнул, и под снегом мох показался. Телята мои мох пожевали и выплюнули. Они ж не северные олени какие, а нормальная среднерусская говядина. Тогда я господину раку морду набил, левый выпученный глаз на жопу натянул, а сам с телятами по снегу вниз по горе полетел, чтобы опять в состояние парной телятины вернуться. Домчались, заняли весь пьедестал почета по фристайлу и вылетели к молочной реке с кисельными берегами. Вот, думаю, телятам моим готовая корова. Телята уже намылились молока похлебать, да я допрежь молока сам попробовал. И заорал: «Не пейте, козленочками станете!» Корова козой оказалась. Телята вовремя остановились, а у меня с той поры борода козлиной стала. А раньше была как у Карла Маркса. Я уже даже половину «Манифеста коммунистической партии» написал. А теперь что ж, фигу с маслом пролетарии всех стран объединятся, – и сник во вселенской тоске по обездоленным пролетариям.

И тут появился Хаванагила:

– Потом он погнал их в поисках травы к чертовой матери, к самому черту на кулички, к такой-то матери, к этакой матери, всю землю оттоптал, но искомой травы не обрел. И воротился домой. Вот.

– А как же телята? – спросили мы с Баюном.

– А тута они, – подперев бороду рукой, сказал Макар, – на лугу. За домом. Скоро опять в путь-дорогу двинемся. – И всхлипнул.

Мы с Баюном заглянули за дом, а там!.. Трава! Трава у дома! Зеленая, зеленая трава! И на ней пасутся здоровенные бык и корова! И тут же моя Лолита носиком своим посапывает.

– Вот, – говорит Хаванагила, – это единственное место, куда Макар телят НЕ гонял.

– Макар, – спросили мы с Баюном, – ты чего?.. Когда вот оно... Тут... Рядом... Свое...

– Дык ведь там хорошо, где нас нет.

– Эх... – горько вздохнул Хаванагила, – потому-то и хорошо, что нет, – и выдернул из задницы Макара шило. Макар враз и успокоился.

Мы стали думать, как Лолиту пробудить, чтобы к свадьбе вернуться. А то ведь народ у нас такой: им наплевать, что жених и невеста в отсутствии, вмиг все сожрут и выпьют. И мы вернемся к мертвопьяным телам, раскиданным по всему княжеству Путиславльскому.

И тут Баюн на какое-то время как-то отключился, а когда включился, то сказал:

– С колониями.

– Это ты о чем? – сразу не сообразил я, а потом вспомнил. – Так ведь это я просто так, шутейно спросил... И с Америкой?

– Щас узнаем, – сказал Баюн и опять вырубился, и опять врубился: – Нет, без Америки. Она теперь независимая.

– А Индия, Австралия, Канада?.. С ними как дела обстоят?

Баюн занервничал, а потом как-то смутно сформулировал:

– Так-то оно так, но входят в Британское Содружество. Так что, если что, то всегда... – А потом оживленно добавил: – Даже спортивные игры Содружества проходят.

– О! – вступил в разговор Хаванагила. – Спорт – это конечно. Спорт объединяет народы. Особенно бои без правил.

– Надо подумать, – сказал я, – а пока на всякий случай надо красу мою ненаглядную, любовь мою единственную оживить.

– Я слышал, – заметил Хаванагила, – что спящих красавиц поцелуем пробуждают.

– Я готов, – вспушив усы, двинулся к Лолите Баюн.

– Там, где я это слышал, о котах ничего не говорилось, а вот князь наш как раз непременный атрибут этого старинного обряда пробуждения.

И я наклонился к Лолите, и поцеловал в уста ее сахарные. И она открыла свои карие, как небо, глаза. Смотрит ими на нас и понять ничего не может.

– Ну! – воскликнули мы втроем. – Что сказать надо?!

– За маму, за папу?.. – неуверенно спросила Лолита.

Мы с Хаванагилой вздохнули. А Баюн опять отключился.

– Вспомнила! – воскликнула Лолита. – Ах, как сладко я спала.

И тут Баюн пробудился:

– Значит, принцесса аглицкая на все твои условия согласная. Поехали, – и он взбрыкнул правой задней лапой.

Я почесал в голове, без этого нельзя, ибо чесание в голове – основная составляющая русского мышления. Потом поклал Лолиту оземь и повелел Баюну усыпить ее по-новой. Что он и сделал без всяких понтов типа: «Спать!.. Вам хочется спать...» и так далее. И милая моя мгновенно задрушляла.

– Так, – сказал я Баюну, – давай все по порядку зафиксируем. Брачный контракт составим. Хаванагила, пиши.

Хаванагила натянул на себя мантию, насобачил парик.

– Первое, – начал я. – Я, князь Михаил Липскеровский, беру в жены принцессу аглицкую... Как зовут? А впрочем, какая разница. Все земли в ее владениях, бывшие и будущие, переходят под корону князей Липскеровских. Все богатства ее поступают в золото-валютные резервы ЦБ Великого Княжества Российского. Все вооруженные силы Англии, ее союзников по НАТО, а также стран, входящих в долларовую зону и зону евро, переходят под единое командование с Верховным Главнокомандующим Великим князем Михаилом.

– Ну ты, князь, даешь! – восхитился кот. – Мудер.

– А по морде за оскорбление величества? – задал я ему риторический вопрос.

– Да ты чё, твое величество? Мудер – от слова «мудрый», а не то, что ты подумал.

– То-то. Так, Хаванагила, что я еще не предусмотрел?

– Насчет наследства надо бы написать. А то налетят аглицкие родственники... Вмиг великое княжество растащат.

– Да какие родственники! Дети мои наследниками станут! Чего тут непонятного.

– А то непонятно, княже, – пояснил Хаванагила, – что у транссексуалов детей не бывает. А ваша будущая жена...

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru