Кен Бруен
Убийство жестянщиков

Кэти Ансуорт посвящается

1

Нельзя опять вернуться домой

Томас Вулф

Мальчик снова в городе.

Когда поезд подъезжал к Голуэю, в голове у меня все еще звучал голос худышки Лиззи. Одно из лучших соло у Гари Мура. Я был на их последнем концерте в Дублине, самом грандиозном концерте года. Работал в охране. Фил Линотт с ног до головы в черной коже, обдолбанный по самые жабры. Он метался по сцене подобно пантере Рильке. Он никогда уже больше не выйдет на сцену. Как и я. Его преждевременная смерть совпала с обломом моей карьеры. Меня вышвырнули из полиции под зад коленом за то, что я врезал по морде одной шишке. Я никогда об этом не жалел. Надо было вмазать посильнее. Увольнение привело к моему медленному, спиралеобразному скатыванию в алкогольный ад. Я обосновался в Голуэе, стал самозваным частным сыщиком. Вреда от меня было больше, чем от преступлений, которые я брался расследовать. Теперь я вез из Лондона кожаное пальто и привычку к кокаину.

Я бы вернулся раньше, если бы не старое ирландское правило: уж если уехал, то уехал. Во всяком случае – сделай вид. Не знаю, на кого я пытался произвести впечатление. Давно кануло в прошлое то время, когда я мог произвести на кого-то впечатление, а тем более – на себя самого. Случилось почти что чудо. Из Голуэя я отбыл в трезвом состоянии. Это было настоящее откровение. Четко соображать и не мучиться с привычного похмелья – неповторимое ощущение. Я мог думать, не испытывая сосущую потребность выпить глоток при малейшей возможности. Даже вспомнил, как приятно читать книги. Почти так же, как раньше. Я честно верил, что смогу начать все с начала.

Теперь я был тем, кого принято называть сознательным пьяницей. Когда я пребывал в сознании, я пил. Парень, с которым я как-то встретился, спросил меня, не социальный ли я пьяница. Я удивился.

– Нет, а ты?

– Я социально защищенная пьянь.

В Лондон я ехал с планом. Нет ничего страшнее, чем алкоголик с планом. Мой был таким. Приехать в Лондон и снять квартиру в Бейсуотере. Если получится, рядом с парком. Лучше с эркером. Наблюдать за серыми белками на Серпентайне. В моих мечтах женщина, в которую я был влюблен, должна была опомниться и осознать, как ей меня не хватает. И вот она летит в Лондон и так или иначе меня находит. В один прекрасный день, а день обязательно должен быть прекрасным, она неким волшебным способом меня разыскивает, и наступает счастье. Мне остается только ждать, она обязательно объявится. Или, если меня достаточно долго не будет, она пришлет мне письмо, в котором напишет, что очень скучает, – и, пожалуйста, не приму ли я ее обратно?

Досталась же мне однокомнатная квартира в Лэдброук-гроув. Пришлось утешаться фантазиями. Я был взращен на «Астральных неделях» Вэна Моррисона. Среди великих песен «Астральные недели» особо выделяются. Я говорил себе, что прожил их. Реальность была настолько близка к ночным кошмарам, насколько только можно себе представить. «Роща», в которой я поселился, представляет собой огромное пространство урбанистического распада. Отбросы общества борются с мусором за место под солнцем. Стоит вам ступить на эту территорию, как вас валит с ног смесь ароматов. В ней все – от неизбежного запаха карри и мочи до одуряющей вони разрухи.

Я уезжал из Голуэя, оставив позади цепочку смертей. Дело, которым я занимался, касалось очевидного самоубийства девушки-подростка. Расследование привело к…

Только вообразите:

трем убийствам

четырем, если считать моего лучшего друга

моему разбитому сердцу

куче денег

изгнанию.

Можете представить себе уровень моей компетенции.

Да, вот еще что. Вполне возможно, что мое вмешательство привело к смерти еще одной девушки-подростка. Мне пришлось забыть про гордость, иначе мое имя тоже фигурировало бы в списке умерших. В свою защиту я мог привести только одну заезженную строчку: «Я хотел, как лучше».

Ничего подобного.

Большую часть времени я был слишком пьян, чтобы вообще чего-то хотеть.

Когда поезд приблизился к окраинам города, я про себя повторил мантру «Пытаюсь вернуть миру часть его потерянного сердца».

Эта цитата из Луизы Броган наполнила меня таким страстным желанием, на осуществление которого мне даже бесполезно было надеяться.

Первое что я увидел, сойдя с поезда в Фэер-Грин, был заголовок:

БОЛЬШЕ ПОЛИЦЕЙСКИХ НА БЕСПОКОЙНЫЕ УЛИЦЫ ГОЛУЭЯ

Потом я обратил внимание на гостиницы. Четыре новых только на Форстер-стрит. Раньше это были пустыри. Здесь никогда ничего не росло. Разумеется, пивнушка «У Сэммона» исчезла давным-давно. Паб моей юности. Лайам Сэммон играл в команде, которая трижды выиграла чемпионат Ирландии.

Считай и рыдай. По крайней мере, когда пивнушку закрыли, мы долго утешались, читая объявление в витрине: «Переехал на Туам-роуд».

Господи.

Теперь вы уже не вправе сказать: «Все пошло к чертям собачьим».

Черти собачьи и все остальное переместились на Туам-роуд.

Перед отъездом я открыл для себя новый паб. Нехилое достижение для города, где меня повыгоняли из всех мало-мальски достойных заведений. Я узнал, что это мой паб, прочитав объявление в окне:

«БУДВАЙЗЕРА» СВЕТЛОГО НЕ ДЕРЖИМ

Джефф, хозяин паба, когда-то играл «хэви металл» в одной группе. В восьмидесятые они были весьма популярны в Германии. Он писал тексты песен. Вы понимаете, что это были за стихи. Вот именно.

Его подцепила одна панк-рокерша, которая иногда помогала мне. Кэти Беллинхэм, бывшую наркоманку из Лондона, каким-то ветром занесло в Голуэй. Я их познакомил и уехал. Теперь мне хотелось прежде всего навестить их.

Я прилетел в Дублин из Хитроу и сел в автобус, идущий на запад. Водитель сказал:

– Как делишки-то?

Я понял, что я дома.

Я много раз бросал курить, начинал снова. Гиблое дело. Новый мир устроен специально для тех, кто не курит. Практически невозможно потреблять кокаин и не курить. Они так великолепно сочетаются. Когда ты чувствуешь первый удар по мозгам, тебе тут же хочется закрепить его действие никотином. Как будто ты и так уже не дошел до ручки. Не знаю, когда это происходит, когда растапливается ледяное онемение или позже, но ты тянешься к этой мягкой красной пачке. Попробуйте покурить в дублинском аэропорту, да что там, в любом аэропорту. Успеха вам. А еще болтают о сегрегации. Небольшие изолированные помещения, где собираются презираемые всеми курильщики. Как прокаженные современного мира. Вы виновато киваете друг другу, щелкаете зажигалкой и вдыхаете полную грудь яда.

Если вы вздумаете попытаться провезти наркотики через дублинский аэропорт, вам стоит провериться у психиатра. Эти парни не зазеваются. Господи, да они вас издалека видят. Хвать, и вы уже за решеткой.

Я рискнул.

Моя потребность в наркотиках была сильнее страха. Я уже представлял себе заголовки:

БЫВШИЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ ПОПАЛСЯ В АЭРОПОРТУ

Ничего себе возвращение домой?

Фью.

На Фостер-стрит мне безумно захотелось нюхнуть, но я сдержался. У пивнушки «У Нестора» мужик в грязном белом костюме пел:

– Ты такая хорошенькая.

У ног лежала потрепанная кепка. В ней всего 50 пенсов. Я порылся в карманах и бросил в кепку несколько монет. Он сказал:

– Плюнь на меня, Дикки.

От Джо Долана к Дикки Року, при этом не сбившись с ритма. Я рассмеялся, а он добавил:

– Это стоит фунт.

– Извини.

– Ай, ты хотел как лучше.

Он принялся распевать «Дом с побеленным фасадом».

Одинокий охранник сидел у стойки. Он воскликнул:

– Господи Иисусе, глядите, кто вернулся.

Ирландцы по эту сторону границы приветствуют возвращенца именно таким выражением:

– Ты вернулся.

Джефф стоял за стойкой. Он кивнул и спросил:

– Что тебе дать?

– Кружку.

Вопрос так и читался в его глазах:

– Ты опять запил?

Надо отдать ему должное, он его не задал.

Откуда-то слышалась песня, которую я не узнал. Я спросил:

– Что за мотивчик?

Он улыбнулся:

– Ты не поверишь.

– Джефф, это Ирландия, я поверю чему угодно.

– Это «Я увидел незнакомца» Томми Флеминга.

Он дал пене осесть, подошел ко мне и попросил:

– Обними меня.

Я послушался. С некоторым трудом: гибкость уже не та. Мы, ирландцы, не любим обниматься. Всегда делаем это с некоторым дискомфортом.

Он выглядел отлично. На черных брюках фирменной одежды ни единого пятнышка. Рубашка древнего фасона, ковбойские сапоги и черный замшевый жилет. Волосы туго затянуты в хвостик на затылке. Джеффу, как и мне, уже подкатывало к пятидесяти. Но он не выглядел стареющим рокером. Легкость в движениях придавала шик всему, что бы на нем ни было надето.

Я заметил:

– Выглядишь классно.

В Ирландии за такой фразой обычно следует просьба одолжить денег.

Я же только сказал, что думал.

Он сделал шаг назад, оглядел меня. На мне был мой единственный приличный костюм, купленный когда-то в магазине подержанной одежды. Но он уже дал дуба. Волосы отросли, бороду я тоже не подстриг. Джефф сказал:

– Ты выглядишь погано.

– Благодарю.

Он пошел за кружкой. Я сел в тот угол, который когда-то был моим. Жесткий стул, стол еще жестче. Ничего не изменилось. Кроме меня. Я сказал охраннику:

– Могу я угостить вас пивом?

Он несколько секунд молчал. Не уверен, что он меня расслышал. Затем он крутанулся на стуле и спросил:

– Мне надо будет потом тебя угощать?

– Нет.

– Тогда ладно.

Я порылся в сумке, достал необходимое. Оставил пачку сигарет на столе, остальное рассовал по карманам. Сказал:

– Джефф, я пойду отолью.

– Как пожелаешь.

Я заперся в кабинке, встал на колени у унитаза, закрыл крышку и достал из кармана пакетик из фольги. Насыпал пять дорожек, скатал в трубочку английскую десятку и быстро втянул в себя порошок. Обожгло сразу. Даже отшвырнуло к двери. Почувствовал, как мозги обдул ветерок, и пробормотал:

– Господи.

Через десять минут я был бодр и энергичен; выпрямился и подошел к раковине. Из носа шла кровь. Хотите верьте, хотите нет, но на зеркале красовалась надпись:

МИЛЫЙ ЭФТОН

– Милостивый Боже, – произнес я.

Вытер лицо бумагой. Умылся холодной водой. Сквозь бороду проглядывала серая кожа. Щеки ввалились. Я подтянул штаны, затянул потуже ремень. Тридцати фунтов как не бывало. Когда я держал в руках клюшку, у меня была та еще комплекция. Спорт и картошка способствуют наращиванию веса.

Я вернулся в бар. За моим столиком сидела Кэти. Совершенно новая. Я ведь знал панка двадцати двух лет от роду со следами уколов на руках. Она вскочила и сказала:

– Ты вернулся.

Кроме этого типично ирландского приветствия, она обрела и некоторую напевность. Мне больше нравилось, когда она говорила на манер Ким Карнес.

Снова объятия.

Она всмотрелась в меня и заключила:

– Кокаин.

– Эй.

– Старую наркошу тебе не провести.

– Зачем мне тебя обманывать?

– Потому что именно это и делают наркоманы… прячутся.

Я сел и сделал большой глоток пива. Господи, ну до чего же здорово. Кэти наклонилась, вытерла пену с моей верхней губы и сказала:

– Твоя комната уже готова.

– Что?

– В свой первый вечер тебе стоит побыть с друзьями.

– Я собирался вернуться в «Бейли».

– Пойдешь завтра.

– Ладно, так и сделаем.

Она поправилась. Лицо сытое, даже блестит. Я сказал:

– У тебя сияющий вид.

Она смутилась. Готов поклясться, она покраснела, хотя я считал, что это искусство уже в далеком прошлом.

– Я беременна, – сказала она.

Закончив с поздравлениями, я заметил:

– Я тебе кое-что привез.

Ее лицо осветилось, и она попросила:

– Покажи.

Я отдал ей первый пакет. Она, как ребенок, быстро сорвала обертку. По столику покатилось золотое кольцо Клада. Я сказал:

– Я и Джеффу купил.

– Ох, Джек.

Я отнял кольца у одного парня в пабе.

Кэти примерила кольцо. Оно подошло. Она крикнула:

– Милый, взгляни, что купил нам Джек.

Он осторожно приблизился к столику. Кэти показала ему золотое кольцо и попросила:

– Давай примерь.

Это кольцо оказалось не по размеру. Он вытянул из-под рубашки цепочку. Я заметил чудотворную медаль. Он расстегнул застежку, надел кольцо на цепочку и объяснил:

– Так делал Даниел Дей – наверное, считал, что таким образом становится ирландцем.

Медаль осталась лежать на столе подобно стремлению к чему-то. По крайней мере, кокаин так думал. Джефф сказал:

– Джек, возьми ее.

– Да она, наверное, принадлежала твоей матери.

– Она бы не пожалела ее ради благого дела.

– Ну, если так, как я могу отказаться.

Я положил ее в бумажник. Там еще лежала фотография молодой женщины, улыбающейся чему-то, находящемуся сзади камеры. Волосы в бигуди, лицо чистое и очаровательное. Джефф заметил и спросил:

– И кто это?

– Попала ко мне вместе с бумажником.

Вечер превратился в вечеринку. Я позвонил миссис Бейли в ту гостиницу, где раньше жил, и она приехала вместе с Джанет – горничной/дежурной/уборщицей. Настоящий Божий человек. Зашли несколько полицейских и остались с нами. К девяти часам в баре негде было повернуться. Я перешел на «Буш», оно пилось с изумительной легкостью. Джефф танцевал с миссис Бейли. Я повальсировал с Джанет. Полицейские исполнили несколько па джиги.

После вечеринки паб имел такой вид, будто там взорвалась бомба. Я отключился, положив голову на свой жесткий столик. Это я плохо придумал. Спина, казалось, вот-вот развалится на части. Уже наступило похмелье, быстрое и убийственное, терзая каждую клеточку моего тела. Я пробормотал:

– Пресвятая Богородица.

Охранник свалился на стойку. Неизбежная кружка с пивом до середины замерла в изголовье. Появился Джефф, поздоровался:

– Славное утро, ребятки.

Негодяй и садист. Он включил телевизор. Пробежался по каналам, остановился на «Небесных новостях» и услышал:

– Паулу Йатс нашли мертвой.

Меня как громом ударило. Мне нравилась эта заблудшая малышка. Однажды слышал, как она сказала:

– Когда Фифи в первый раз свалилась с кроватки, я бросилась к врачу. Я чуть с ума не сошла от страха. Врач сказал, что на этой детке просто слишком много драгоценностей, и все.

Ну как можно ее не любить?

Как-то я слышал, как Мэри Кофлан сказала:

– Одно дело – петь блюзы. Когда я попробовала их прочувствовать, я чуть не умерла.

Аминь.

Джефф покачал головой, уставился на меня и сказал:

– Какая бессмысленная потеря.

Но я знал. Выражение его лица было как у всех матерей этой страны. Оно предупреждало: «Пусть это послужит тебе уроком».

Джефф был слишком хорошо воспитан, чтобы произнести это вслух.

Охранник зашевелился, потянулся к кружке, допил остатки и снова заснул. В моем старом пабе, «У Грогана», таких было двое. Одинаково одетые, они всегда сидели на разных концах стойки:

бумажные кепки

шерстяные куртки

синтетические брюки.

Одинаковая выпивка. Всегда наполовину выпитая пинта «Гиннеса» с сохранившейся пеной. Не так, кстати, легко осуществить.

Никогда не видел, чтобы они общались друг с другом. Я знал их только как часовых. Оставалось догадываться, что они охраняли. Может быть, старые ценности. Одного разбил инсульт. Второй переменил свою стоянку, когда паб перешел в другие руки.

Я почувствовал себя старым. Скоро полтинник, и каждый год оставлял следы на моем лице. Похмелье прибавило еще лет пять. Джефф спросил:

– Кофе?

– А у Папы есть четки?

– Это означает «да»?

Я направился наверх. Они отвели мне комнату на чердаке. Она была чистой, спартанской. Через окошко в крыше прорывались солнечные лучи. Они принесли мне иллюзию надежды. Я взял свои туалетные принадлежности и направился на поиски ванной комнаты. Она оказалась незанятой. Безукоризненно чистая, с кучей пушистых полотенец. Я сказал:

– О'кей.

Сорвал с себя испорченный костюм и встал под душ. Я старался не смотреть на свое тело. Меня не раз били, и печальные следы остались. Включил обжигающую воду и заставил себя терпеть. Вместе с кожей душ омыл мою душу. Я завернулся в одно из полотенец и проверил шкафчик. Так ведь любой бы поступил, верно?

Куча дамских вещей.

Я прыснул на себя дезодорантом «Мам». Едва не задохнулся. Вытряс из бутылочки несколько таблеток аспирина и проглотил их всухую. Взял в руки странной формы металлическую фляжку с лосьоном после бритья. Называется «Харлей». «Ну, ты, Джефф, даешь», – подумал я. Втер немного лосьона в бороду.

Немного кокаина, и дела пойдут лучше.

Насыпал несколько полосок на край раковины, глубоко вдохнул и втянул их в себя. Несколько мгновений не чувствовал ничего. Подумал даже, что мое похмелье ничем не перешибешь. Но потом запели ангелы. Немного затошнило. Почувствовал, как широко открылись глаза. Бог мой, у меня уже ничего не болело. Я двинулся назад в свою комнату, бормоча:

– Мне нравится моя жизнь.

Выбрал старые джинсы «Ливайз». Еще одна стирка, и придется выкинуть. Надел рубашку с надписью «Грязный Макнэсти». Подарок завсегдатая паба «У Шейна Макговена» в Айслингтоне. Тогда-то она была белой, но я постирал ее вместе с синей рубашкой. Залез в туфли. Вытряс из пачки «Малборо» сигарету. Мы с Бет Дэвис все еще курили. Пошел вниз в бар и выпил глоток кофе. Идеально горький, как сплетни. Джефф сказал:

– У тебя, видно, мощные глазные капли.

– Что?

– У тебя глаза светятся.

Появилась Кэти и заявила:

– Фью, чтоб я еще когда-нибудь пила «Спритзерс»!

Джефф сказал ей о Пауле Йатс. Она заметила:

– Бедняжка.

Потом, прислонившись ко мне, спросила:

– Что это за запах? От тебя пахнет, как от моего Джеффа.

То, как она произнесла его имя, тронуло меня до глубины души.

Я пересел на свой стул и шумно выдохнул. Я быстро шел к выздоровлению.

Открылась дверь, вошел крупный мужчина. Длинная черная борода и выражение спокойной силы. Подошел ко мне и спросил:

– Можно поговорить?

– Конечно.

– В тишине.

Я оглядел пивную, которая вряд ли могла нам дать такую возможность, улыбнулся и сказал:

– Тогда давайте выйдем наружу.

Губы его слегка дрогнули, из чего я понял, что он оценил шутку. Один взгляд на его руки, и ты понимаешь, что он прошел длинный путь.

Свежий воздух едва не сбил меня с ног. Я пошатнулся, почувствовал поддерживающую руку. Он сказал:

– Свежий воздух иногда подводит.

Я вытащил курево, вытряс сигарету и щелкнул зажигалкой. Ни привета, ни ответа.

– Черт, – выругался я.

На нем были черный костюм, белая рубашка и аккуратно завязанный галстук. Он сунул руку во внутренний карман, достал зажигалку «Зиппо» и протянул мне. Я прикурил, попытался вернуть зажигалку, но он сказал:

– Оставьте себе. Я бросил курить.

– Она же серебряная.

– Давайте считать, что я даю ее в долг.

– Ладно.

Я присел на оконный карниз и спросил:

– Что вы хотели мне сказать?

– Вы меня знаете?

– Нет.

– Уверены?

– Я не забываю лиц.

– Я Трубочист.

Я снова взглянул в его лицо. Он не шутил.

– Не обижайтесь, приятель, но мне это ни хрена не говорит.

– Тинкеры?[1]

– Это что, шутка?

– У меня с юмором плохо, мистер Тейлор.

– Зовите меня Джеком. Итак… что вам нужно?

– Помощь.

– Не понимаю, чем я могу вам помочь.

– Вы помогли Энн Хендерсон.

Ее имя застало меня врасплох, царапнуло душу. Наверное, по лицу было заметно. Он сказал:

– Мне жаль, что я вас огорчил, мистер Тейлор.

– Джек, меня зовут Джек.

Я отбросил сигарету, проследил за ее полетом. Потом сказал:

– Послушайте, Трубо… Ну и имечко. Я этим больше не занимаюсь.

– Она сказала, вы поможете.

– Она ошиблась.

Я хотел встать, но он выставил вперед руки:

– Наших людей убивают.

Такой фразой кого хочешь остановишь. Без вопросов. Меня остановило. Я повернулся к нему. Он сказал:

– Вас долго не было. Я знаю. За последние полгода убили четырех тинкеров.

Он помолчал и с презрением в глазах продолжил:

– Эти полицейские, они ничего не делают. Я обращался к старшему инспектору, его зовут Кленси. Вы о нем слышали?

Я кивнул, и он сказал:

– Для них они всего лишь бродяги, цыгане… и все знают, что они всегда убивают друг друга.

– И что, по-вашему, я могу сделать?

– Выяснить.

– Что выяснить?

– Кто их убивает и почему.

2

Дети тупика.

Патрик Макджилл

Так вышло, что я задержался в пабе Джеффа еще на несколько дней. Главным образом из-за того, что не мог собраться с силами и сдвинуться с места. Было уже около полудня, когда я немного оклемался. Крикнул Джеффу, чтобы принес пинту.

– Не рано начинаешь?

– Господи, да я поднялся в восемь.

Он вгляделся в мои глаза и заметил:

– Заметно, что поднялся.

Я сел и огрызнулся:

– Не лезь, куда не просят.

Джефф не стал отвечать, начал наливать пиво.

– Чего такая спешка?

Я немного остыл и ответил:

– Пора перебираться в «Бейли».

– Поживи еще несколько дней. Кэти тебе рада.

Я смотрел, как он наливает кружку, потом рискнул:

– А ты, Джефф, какой у тебя интерес?

– Я твой друг, у меня нет никакого интереса.

Ну что на это скажешь?

Открылась дверь, и вошел Трубочист. Сегодня в синем костюме, рубашка тоже синяя, но потемнее, и шерстяной галстук. Если бы не золотая серьга, его можно было бы принять за полицейского. Ужасно захотелось его поддеть. Сказать что-то вроде: «Глядите-ка, какая машина приехала».

Но вместо этого я сказал:

– Присоединяйтесь.

– Минеральной, пожалуйста.

Джефф переспросил:

– «Клаб Орэндж»?

– Да, пожалуйста.

Мы некоторое время изучали друг друга, потом Трубочист отпил глоток воды. Захрустел льдом, продемонстрировав крепкие белые зубы. Спросил:

– Вам жилье не требуется?

– Нет… нет, не требуется. Я по уши в апартаментах.

Он коротко улыбнулся и заметил:

– У вас острый язык.

– Стараюсь.

Он вытащил связку ключей, положил их на стол, сказал:

– Вы должны знать Хидден Вэлли.

– Разумеется… Там живет Джон Арден.

– Кто?

– Номинировался на Букеровскую премию, известный драматург…

Он поднял руку:

– Я мало смыслю в книгах, мистер Тейлор.

– Никогда не поздно.

– Я не хочу сказать, что необразован… Я имел в виду совершенно другое.

Я заметил блеск в его глазах. Понял, что с ним шутить опасно. Но все равно не мог остановиться и вылез с предположением:

– Задело за живое, верно?

Он пропустил мое замечание мимо ушей, сказав:

– Один из моих людей купил там дом, но так и не переехал. Я готов предложить его вам. Он небольшой, но вполне пристойный.

– Вы отдадите его мне, если я соглашусь вам помочь.

– Да.

– А если я ничего не найду?

– Дом в вашем распоряжении на полгода.

Мой инстинкт подсказывал мне: «Скажи „нет“».

Я же сказал:

– Договорились.

Взял ключи и попросил:

– Расскажите, что случилось.

Он вытащил листок бумаги, положил на стол. Я взглянул:

3 января – Кристи Флинн

19 февраля – Сионн Флэхерти

2 апреля – Шейнин Браун

9 июня – Блэки Райн

– Все мертвы?

– Угу, найдены в Фэер-Грин, недалеко от Саймон-хауса.

– Как?

– Что «как»?

– Как они умерли?

– Им разбили головы молотком.

Он резко встал, подошел к бару и обратился к Джеффу:

– Маленькую рюмку «Джеймсона» и пинту для моего друга.

Я взглянул на список. Усталость шептала мне:

– Ты так притомился.

Вспомнилась строчка, которую я когда-то слышал: «Он пил не из-за тьмы в самом себе, а из-за тьмы в других».

Трубочист вернулся и спросил:

– Оплата?

– Что?

– Сколько наличными вы хотите?

– Разве вы уже не дали мне этот проклятый дом?

– Вам понадобятся деньги, они нужны всем.

Попробуй поспорь.

Он протянул мне толстый конверт, набитый банкнотами. Я сказал:

– Жаль, что не коричневый.

Он ничего не понял и сказал:

– Я ничего не понял.

– Коричневый конверт, как будто мы члены Ирландского парламента.

Шутка ему не понравилась. Он приник к виски с видом человека, мучимого жаждой. Виски обжигало мне глотку куда чаще, чем мне хотелось бы припомнить. Мы переглянулись, и он сказал:

– Я вынужден ограничивать себя.

– Эй, уж я-то последний человек, кому это надо объяснять.

– Я знаю.

– Простите?

– Энн Хендерсон рассказала мне о вашем пристрастии.

Меня охватил гнев. Я спросил:

– Пристрастии… она так сказала?

Он махнул рукой: мол, не придавайте значения.

– Мои люди тоже от этого страдают.

Я решил не обращать внимания… а пошло оно все.

Пора было собираться. Я сказал:

– Дайте мне пять минут на сборы.

Поднялся наверх, собрал сумку, спер бутылочку «Харлея». От Джеффа пахло славно. Мне же требовалась всяческая помощь. Надел лондонскую кожу, немного поскрипывает, но будем считать, что это придает мне значительности. Спустился вниз, протянул руку Джеффу и сказал:

– Я получил большое удовольствие.

– Куда ты направляешься?

Охранник поднял голову и крикнул:

– Он уходит с цыганом.

Джефф сурово взглянул на него:

– Эй!

Трубочист кивнул и вышел. Я сказал:

– У меня теперь дом в Хидден Вэлли.

– Тебе его дал этот мужик?

– Да.

– И чем будешь расплачиваться?

– Собираюсь разобраться с его неприятностями.

– Господи, Джек, я думал, ты это дело бросил… после последнего случая.

– Здесь все иначе.

– Разумеется, ты в еще худшей форме. Кэти! Джек уезжает.

Прибежала Кэти:

– Ой, Джек.

– Я буду рядом, практически за углом.

– Но у меня есть фильма.

Она так и произнесла. Когда англичане подделываются под местных, они часто перебарщивают.

– Какой фильм?

– «Жульен – мальчик-осел» Хармони Корин.

Я тупо уставился на нее. Она продолжила:

– Это тот, из группы кинорежиссеров «Догме». Он еще снял «Гаммо», помнишь?

– Что-то не вспоминается.

– Джек, ты должен его посмотреть. Он там писает вместе с Ларсом фон Триером.

Джефф уже уписывался за стойкой. Даже охранник улыбался. Я решил признаться честно и сказал:

– Все, что ты говоришь, для меня сплошная абракадабра.

Она расстроилась и протянула мне маленький пакетик. Я увидел надпись: «Живаго рекордс». Она сказала:

– Это тебе. С возвращением домой.

Я открыл пакет и обнаружил диск под названием «Ты снова взял верх» в исполнении Вэна Моррисона и Линды Льюис. Я постарался проявить энтузиазм и сказал:

– Bay!

Она немного повеселела и торопливо заговорила.

– Я знала, ты обрадуешься. Помнишь, перед тем как уехать, ты подарил мне ее альбом.

Я не помнил, но согласился:

– А как же.

Когда мы вышли, Трубочист сказал:

– У меня фургон.

Это был разбитый вдрызг «форд». Он заметил мое сомнение и проговорил:

– Мотор у него в порядке.

Открыл дверь и закинул туда мою сумку. Приблизился певец в белом, поздравлявший меня с возвращением, и спросил:

– На чашку чая не дадите, сэр?

Я протянул ему диск. Он удивился:

– Что это такое, мать твою?

– Новинка.

* * *

Меня арестовали в первый же вечер в Хидден Вэлли. Приехали они часиков в восемь, разбудили от крепкого сна. Я заснул перед камином.

Хидден Вэлли – небольшая возвышенность между Проспект-Хилл и Хедфорд-роуд. Тихое райское местечко в сошедшем с ума городе. С холма просматривается Лох-Корриб, и вы начинаете думать о детях, которых у вас никогда не было. За поворотом причал и магазины Роше. Дом современный, три этажа и подвал. И не поверите: деревянные полы и каменный камин. Полностью меблирован – тяжелые шведские кресла и диван. Даже книжные полки заполнены.

Трубочист сказал:

– Холодильник и морозильник полностью загружены. В буфете выпивка.

– Вы меня ждали?

– Мистер Тейлор, мы всегда кого-то ждем.

– Понятненько. Налить вам что-нибудь выпить?

– Нет, мне пора уходить.

Однажды мне попалось на глаза письмо Уильяма Берроуза[2] Аллену Гинсбергу:

В первый раз меня арестовали, когда я шлялся по берегу. Предполагалось, что я прибыл на бальсовом плоту из Перу с молодым парнишкой и зубной щеткой. (Я путешествую налегке, только самое необходимое.) Однажды вечером отставной капитан обнаружил меня в холле, сидящим после шести ампул долофина голышом на унитазе (который я свернул с места в туалете). Я болтал рукой в ведре с водой и распевал «Глубоко в сердце Техаса».

Я оглядел мой новый дом и подумал, что на этот раз я высадился в удачном месте. Я успел понежиться в ванне, разобрать вещи и познакомиться с помещением. В задней части дома я обнаружил уголь и решил разжечь камин. Собирался посидеть несколько минут, но задремал. Разбудил меня громкий стук в дверь. Я повозился с замком, открыл дверь и сказал:

– Полиция.

В форме. Лет по шестнадцать. Но вид грозный. Первый спросил:

– Джек Тейлор?

– Будто вы сами не знаете.

Тут вмешался второй:

– Мы хотели бы, чтобы вы с нами поехали.

– Почему?

Первый улыбнулся и сказал:

– Чтобы помочь нам в расследовании.

– Кофе я могу выпить?

– Боюсь, что нет.

Полицейская машина была припаркована прямо у парадной двери.

– Благодарю за такт. Мне хотелось произвести впечатление на соседей.

Полицейский, точно как в кино, положил мне руку на голову, когда я садился на заднее сиденье. Вроде бы заботился, но на самом деле умудрился стукнуть меня головой о крышу, проговорив при этом:

– Оп-ля.

Когда мы выходили из машины на Милл-стрит, подскочил местный фотограф Майк Шоке и спросил:

– Кто-нибудь интересный?

– Да нет, никто.

В участке меня провели в комнату для допросов. Я потер запястья, как будто только что избавился от наручников. В центре серого стола оловянная пепельница. Я вытряхнул из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой. Открылась дверь, и появился Кленси. Старший инспектор Кленси. Господи, как же длинна история наших отношений, только ничего хорошего не упомнишь. Он занимался тем делом, которое стоило мне карьеры. В те годы он был поджарым, как борзая. Мы были друзьями. Во время событий, приведших к моему увольнению, он вел себя как последний подонок.

Он достиг солидного возраста. При всех регалиях. Лицо багровое, на щеках пятна. Но глаза такие же подозрительные, как и раньше.

– Ты вернулся, – заметил он.

– Верно замечено.

– Я-то думал, что никогда больше тебя не увижу.

– Ну что мне на это сказать, братишка?

– Остается надеяться, что этот второй урод, Саттон, не объявится.

– Сильно сомневаюсь.

Саттон был мертв. Это я его убил, моего лучшего друга. Причем умышленно.

Кленси зашел мне за спину. Старый способ унизить человека. Первое правило допроса. И записано не в инструкции, выбито на камне. Я сказал:

– Не надо меня обижать, начальник. Я все скажу.

Спиной почувствовал поднятую руку, напрягся в ожидании удара. Но он сдержался. Я вытряс из пачки еще одну сигарету и прикурил. Он спросил:

– Какого черта ты путаешься с танкерами?

– С одним танкером.

– Не задирайся. Я тебя отправлю к черту на рога, не успеешь вспомнить об адвокате.

– А, ты имеешь в виду Трубочиста.

Он едва не лопнул от ярости и продолжил:

– Он мерзавец.

– Он тоже от тебя не в восторге.

Кленси плюхнулся на угол стола, штанины задрались. Над синим носком виднелась белая безволосая щиколотка. Он наклонился прямо к моему лицу.

– Послушайся моего совета, парень. Держись подальше от этой банды.

Я загасил сигарету и спросил:

– Ты не собираешься расследовать убийство четырех человек?

В углах его рта скопилась слюна. Он огрызнулся:

– Эти гребаные цыгане постоянно убивают друг друга.

Он встал и поправил с трудом застегнутый китель. Потом сказал:

– Убирайся.

– Я могу идти?

– Но не суй свой нос не в свои дела, понял?

Уже на пути к двери я заметил:

– Упаси Господи.

* * *

Оставив позади Милл-стрит, я направился на Шоп-стрит. Том Йорк из «Рэдиохед» как-то сказал:

«Каждый день ты думаешь, может, пора остановиться. Может, во всем этом нет смысла, потому что звуки, который ты издаешь и которые делали тебя счастливым, уже лишены всего, что когда-то значили. Только мозги себе запудриваешь».

Я постоял несколько минут на мосту. На противоположной стороне, рядом с Клэддафом, виднелся пирс Ниммо.

Тело Саттона так и не нашли. За его картинами теперь гоняются коллекционеры. Французы называют страшный сон словом «кошмар» – cauchemar. Алкоголику снятся сны, какими не может похвастать ветеран Вьетнама. Закрываете глаза и бормочете: «Вот сейчас…» – и вам не до шуток. Сначала, что обидно, алкоголь препятствует снам, или, по крайней мере, вы их не помните. Зато потом он питает их и поднимает до девятого уровня. Того самого, на котором не стоит задерживаться. По-ирландски сны – broingloidi, прекрасное мягкое слово. Пьянице хочется невозможного, хочется приятных снов. Напрасно. Но я никогда не видел во сне Саттона. Разумеется, днем я часто о нем думаю, но он со мной в светлое время суток. И слава богу.

Мне требовались Мертон и пинта пива. Необязательно в этой последовательности. Я направился к Чарли Бирну, владельцу магазина подержанных книг. Тот самый магазин. Когда я имел дело с библиотекарем Томми Кеннеди, который учил меня, что и как надо читать, он рассказал мне о Сильвии Бич. В те замечательные дни в Париже ее книжный магазин посещали

Джойс

Хемингуэй

Фицджеральд

Гертруда Стайн

Форд Мэдокс Форд.

Когда мистер Кеннеди рассказывал, в голосе звучала такая тоска. Когда он описывал эту почти мифическую атмосферу, я практически ощущал запах сигарет «Голуаз» и аромат настоящего французского кофе. Но я был юн, поэтому, естественно, спросил:

– А вы там тоже были, мистер Кеннеди?

И он ответил, пряча потухшие глаза:

– Нет, нет… я там не был.

Среди стихов я выделяю «Вопль» Гинсберга. Почему-то никто из тех, кому я об этом говорил, не удивлялся. Наверное, слишком часто слышали, как я вою. Книга поехала со мной в Лондон в кармане пальто. Еще одна книга-путешественница – «Гончая небес». Эта книга коллекционная, в переплете из мягкого сафьяна с золотым тиснением. Когда я сказал Томми Кеннеди, что решил стать полицейским, он жутко расстроился. И на прощание подарил мне книгу Томпсона. Пьяные ночи оставили след в этой книге.

Магазин Чарли Бирна приближался к идеалу Томми. Несколько лет назад я копался в книгах в отделе детективов. Студент держал в руках прекрасное американское издание Уолта Уитмена. Он глядел на цену. Проходивший мимо Чарли сказал:

– Возьми ее.

– У меня денег не хватит.

– А, сочтемся в другой раз.

И протянул ему «Избранное» Роберта Фроста, добавив:

– Тебе это тоже понравится.

Класс.

Винни Браун копался в книгах. Он поднял голову и сказал:

– Ты вернулся.

Они работали командой – Чарли, Винни и Энтони. За то, что я познакомил Энтони с Пеликаносом, он подарил мне полное собрание сочинений Гарри Крюса. Этот американец на удивление вжился в рутину Голуэя. Чего до сих пор не удалось мне.

Винни спросил:

– Как там Лондон?

Я недавно прочел «Лондон: Биография» Питера Акройда. Не желая выпендриваться, я сказал:

– Лондон – настоящий хаос, лабиринт, из которого нет выхода.

Винни задумался, потом сказал:

– Акройд?

Я ничего не знаю о прозорливости. Я не имею в виду мерзкую песню Стинга, только простое совпадение.

В детском отделе бродила женщина. Прикидывала разницу между Барни и «Плюшевым кроликом». Я кивнул ей, и она сказала:

– Мистер Тейлор?

Это «мистер» меня убивает. Я спросил:

– Все путем?

– В воскресенье будет повторение.

– Вот как?

– Я молилась, чтобы мы победили англичан. Вы думаете, это нехорошо?

– Против Керри я сам свечку поставлю.

Она взглянула мне в лицо. Это было не любопытство, а озабоченность. Она сказала:

– Вы бороду отрастили.

– Правильно.

– Вам идет.

3

Лондон

За шесть месяцев до своей поездки в Азию Томас Мертон записал в журнале:

«Я сознаю, что мне надо расстаться с прошлым – скопищем инерции, ошибок, глупости, гнили и мусора. Испытываю огромную потребность в ясности, в разумности или, скорее, в безрассудстве. Потребность вернуться к настоящему делу, к деяниям в нужном направлении. Потребность разделаться с великими сомнениями. Потребность увидеть свет в конце тоннеля».

Его убьет в середине путешествия подстроенная кем-то катастрофа с электричеством в Бангкоке.

Аура ушедших.

В Лондоне меня тянуло к пропащим. Моя аура непрерывного гниения служила маяком для бродяг, потерявших путь. Алкашей, наркоманов, бывших зеков, неудачников, потерянных ангелов. Идите ко мне все, кто потерял себя, и я найду для вас имя. Я особо возился с двумя людьми. Они находились на самой грани той группы, которую я описал.

Детектив сержант Киган был свиньей. Более того, он этим гордился. Он каким-то боком вел свое происхождение из Ирландии и предпочитал жить и работать в юго-восточном Лондоне, Брикстоне и Пекхэме. Он был громкоголосым и вульгарным, и его вот-вот должны были выгнать из полиции.

Я пил в кабачке на Рейлтон-роуд, страдая от похмелья и желания вмазать по кокаину. Посетители были в основном черные. И несколько белых, завернувших не за тот угол. Пили главным образом черный ром, с кокаином или без. Боб Марли разошелся не на шутку. Парень с дредами предложил продать мне «Ролекс». Я отказался:

– Мне плевать на время.

– Да ладно, мужик, подаришь своей бабе.

– Нет бабы.

Он откинул свои лохмы и запел «Нет бабы, нет слез».

Обожаю эту песню.

Ржание заглушило музыку и всколыхнуло дым. Я взглянул через плечо и увидел толстого мужчину, возвышающегося над группой людей. Его пиджак лежал на полу, брюхо уже разделалось с несколькими пуговицами на рубашке. Лицо красное, потное. Он рассказывал анекдот, сопровождая его непристойными жестами.

Я пробормотал:

– Красномордый.

Может, получилось громче, чем я собирался, потому что парень в дредах услышал и сказал:

– Ты не связывайся с этим мужиком, слышь?

Я уже выпил ту рюмку рома, которая лишила меня осторожности, поэтому спросил:

– Это почему?

– Так это Киган. От него одни пакости.

– По мне он жирная сволочь.

Парень с дредами взглянул мне в глаза и сказал:

– Не иначе как ты ирландец, мужик. – И поспешно ретировался.

Я жестом заказал еще выпивку. На мой вкус она была слишком сладкой, но проскальзывала в организм с легкостью складного вранья. Я снова взглянул на Кигана. Теперь он пел «Живу по соседству с Алисой». Я точно расслышал в тексте слово «минет», что можно считать достижением, хотя и бессмысленным. Я решил, что он одно из двух – со связями или полицейский. Не то чтобы одно исключало другое.

Я пытался восстановить в памяти слова из «Философского камня». Позднее, в моей поганенькой комнатенке, я попытаюсь вспомнить версию «Мадам Джордж» Марианны Фейтфул. Вот это песня так песня.

Кто-то толкнул меня плечом, расплескав мою рюмку. Я пробормотал:

– Какого черта…

Он услышал:

– Извини, приятель.

Я обернулся и уставился в лицо Кигана, который явно не чувствовал себя виноватым. По сути, его слова можно было перевести как: «А пошел ты на…» Он внимательно оглядел меня, что-то прикинул и сказал:

– Ты полицейский.

– Уже нет.

– Полицейский-ирландец. Это, как его, твою мать… «Гарда Чикини».

– Шокана.

– Ты о чем?

– Неправильно произнес, задом наперед.

На какой-то жуткий момент мне показалось, что он меня обнимет. Эта мысль светилась в его глазах, потом погасла, и он заметил:

– Люблю ирландцев, во всяком случае некоторых.

– Почему?

Он от души расхохотался. Посетители повернули головы, потом снова отвернулись. Все говорило о том, что он красномордое животное. Но за его смех можно было простить многое. Он смеялся утробно, и в его смехе чувствовалась боль. Он сказал:

– Я однажды ездил в отпуск в Голуэй, там были скачки, но мне так и не удалось увидеть хотя бы одну клятую лошадь.

– Я из Голуэя.

– Ты шутишь.

Никто никогда не врет по такому поводу. Либо ты оттуда, либо нет. Я мог покончить со всем одним махом, сказав: «Мы не любим англичан». Но, возможно, меня подкупил его смех, или на меня действовал ром, только я протянул руку и сказал:

– Джек Тейлор.

Он пожал мою руку:

– Киган.

– И все?

– Если не считать того, что я сержант сыскной полиции.

Он свистнул женщине, та послушно подошла. Никакое количество выпитого рома не заставило бы признать ее хорошенькой. Но от нее несло сексом, просто перло. Он положил руку ей на задницу и спросил:

– Как, ты сказала, тебя зовут, милочка?

– Рода.

– Рода, это Джек Тейлор, работает тут под прикрытием на ирландскую полицию.

Она широко улыбнулась. Ее ничем нельзя было удивить. Он снова шлепнул ее по заду и велел:

– Пойди попудри носик, дорогуша. Это мужской разговор.

Он проследил, как она отошла, и спросил:

– Ну как, Джек, желаешь на ней прокатиться?

* * *

Лондон предлагает вам почти все, о чем человек только может мечтать. Е.Б. Уайт так писал о Нью-Йорке: «Помимо прочего, он предлагает вам шанс на везение».

О Лондоне так сказать нельзя, но все равно это где-то близко. Он никогда не перестает удивлять.

Мне требовалось образование. Читал я очень много, но беспорядочно. Мне хотелось определиться. Я поступил на вечерние курсы Лондонского колледжа.[3]

Изучал литературу и философию. По крайней мере, у меня имелась борода. Я купил шарф в «Оксфаме» и стал смахивать на студента. Я не был там самым старым, но уж точно был самым потрепанным. В ноябре в Лондоне погода – мало не покажется. Просыпаешься в Лэдброук-гроув под завывание ветра и чувствуешь, что закоченел. Моя квартирка была такой убогой, дальше некуда. Кровать, кресло, электрический обогреватель и душ. Да, еще электроплитка. Обои висели клочьями, я не шучу. В довершение всего этого кошмара я читал Патрика Гамильтона «Площадь похмелья». Мрачная вещь. Он писал: «Те, кого оставил Господь, могут погреться у огня на Эрлзкорт». Мне тоже пора было туда подаваться.

Есть такое магическое ирландское слово sneachta. Произносится гортанно как «шникта». Означает «снег». В первый год моей учебы в колледже этого снега было хоть жопой ешь. Никакого не было от него спасенья. Я ходил в теплом белье, ботинках на толстой подошве, теплой рубашке, куртке. Сверху напяливал кожаное пальто, на голову кепку. И все равно мерз. Цвет лица всегда был синюшным. И все равно я нравился женщинам. По крайней мере, мне так казалось. Но меня это совершенно не интересовало. Энн Хендерсон – там, в Голуэе, – разбила мое сердце. Я не верил, что когда-нибудь подойду ближе, чем на милю, к другой женщине.

Лектор был сволочью. Кстати, тоже бородатый. Он обращался с нами, как с дерьмом. Меня это задевало. Он что-то блекотал насчет Троллопа, и я отключился. По крайней мере, там было тепло. Я обратил внимание на брюнетку слева. Немного за сорок, сильное лицо, впалые щеки. Под тяжелой паркой угадывалось крупное тело. Она заметила, что я на нее смотрю, задержала на мне взгляд, снова отвернулась. Занятия закончились, лектор принялся раздавать задания. Женщина повернулась ко мне и сказала:

– Guten tag, gedichte und briefe zweispachig.

– Что?

– Эмили Диксон, это ее стихи.

– Верю вам на слово.

Она протянула руку и представилась:

– Кики.

Ты немедленно выдаешь свой возраст, если тебе на ум приходит «Кики Ди». Я сказал:

– Джек Тейлор.

– Ну, Джек Тейлор, не хотите ли со мной выпить?

– Попытаюсь.

Она говорила с акцентом жительницы Европы, изучавшей английский в Америке. Довольно приятным.

У английских пабов есть определенное величие. Они совсем не похожи на своих ирландских собратьев. Как ни противно мне в этом признаться, в них уютно.

По дороге в паб мы молчали, сражаясь с холодом. Войдя внутрь, мы оттаяли во всех смыслах этого слова. Она остановилась у камина и принялась разоблачаться. Меня ломало. Я не нюхал кокаин вот уже четыре дня. Не то чтобы я решил бросить, просто мой торговец попал в руки полиции. Так что мое шмыганье носом не имело никакого отношения к температуре. Я промерз снаружи и изнутри.

– Что будем пить? – спросил я.

– Ну, я думаю, горячий пунш, я права?

– Разве вы когда-нибудь ошибаетесь?

Бармен был выпивохой. Выдавали его красное лицо, несвежий костюм и кольца, которые явно были ему малы. Он сказал низким басом:

– Добрый вам вечер, сэр.

– Дайте два горячих пунша, да побольше… И то, что вы сами пьете.

У англичан есть прелестное правило – можно пить на работе. Мне лично это стоило карьеры. Он пил бренди и заметил:

– С превеликим удовольствием.

Кики уселась практически в огонь. Я сказал:

– Вам жарко.

– Выдаете желаемое за действительное.

Я слишком стар для секса на людях. Но в тот момент я ощутил желание, близкое к этому. Протянул ей пунш и сказал:

– Slainte.

– Простите?

– Это по-ирландски.

– Звучит мило.

Обычно я виски ничем не порчу. Никакого льда или воды. Но эта горячая штука была что надо. Мы заказали еще по стакану, и я почувствовал, что пальцы на ногах согрелись. Я спросил:

– Вы откуда?

– Из Гамбурга.

Я уверен, что можно было найти достойный ответ, но у меня не получилось. Заклинило на сериале Джона Клиза и мысли: не говори о войне. Поэтому я произнес:

– А…

Она присмотрелась ко мне и заметила:

– Пятьдесят три.

– Что?

– Вам пятьдесят три.

Теперь я уже различал немецкий акцент. Возразил:

– Сорок девять.

Она не поверила.

Происходила странная вещь. В голове у меня звучали братья Фьюри, исполняющие «Когда тебе было всего шестнадцать». И не просто отрывок. Вся песня, целиком. На мгновение в ней все утонуло. Я видел, как шевелятся губы Кики, но не слышал ни звука. Тряхнул головой, музыка отдалилась. Она спрашивала:

– Вы будете со мной спать?

* * *

Убили еще одного тинкера.

Я проснулся поздно и не сразу понял, где я. Удобная кровать, чистая комната, ситцевые занавески. Хидден Вэлли. Мать твою. Я стал домовладельцем. Мне нравилось это ощущение. Я не торопясь принял душ, похмелье было вполне терпимым. Ничего не болело. Надел спортивные штаны, тонкий свитер. Прошелся босиком, чтобы насладиться деревянными полами. Сварил пару яиц всмятку и решил побаловать себя настоящим кофе. В кухне замечательно пахло. Я побрызгался «Харлеем», так что вполне вписался в общую атмосферу.

Включил радио и нашел станцию, передававшую старый рок. Прослушал «Чикаго» и «Супертрэмп». Словил кайф.

Зазвонил дверной звонок. Оказалось – Трубочист. Он ворвался в дом и заорал:

– Вы слышали?

– Что слышал?

– Убили еще одного из наших.

– О господи!

Я закрыл дверь и решил действовать осторожно. Он уставился на яйца всмятку. Я спросил:

– Будете есть?

– Чай, пожалуйста.

Он сел и достал сигарету. Не пачку, нет, одну мятую сигаретину. Я передал ему зажигалку. Он заметил:

– Полгода пытался бросить.

И закурил. Я налил ему чаю, закурил свою сигарету. Яйца уже остыли.

– Я испортил вам завтрак, – сказал он.

– Не беспокойтесь. Ненавижу яйца.

Я не стал расспрашивать о подробностях, пусть сам все выложит. Он сказал:

– Шон Нос был моим племянником. Я купил ему первый фургон. Прошлой ночью его нашли голым в Фэер Грин. Одна рука отрублена.

– Бог мой.

– Оставили его истекать кровью.

Он опустил руку и нашарил спортивную сумку «Адидас». Я не обратил на нее внимания сразу. Он толкнул ее ко мне и сказал:

– Откройте.

– Не стоит.

– Откройте, мистер Тейлор.

Я наклонился, глубоко вздохнул и расстегнул молнию. Увидел окровавленную кисть руки. Это сущее проклятие – быть наблюдательным. Хотя желудок мой переворачивался и накатывала тошнота, мозг запоминал детали. Ногти чистые, толстое обручальное кольцо на безымянном пальце, черные волосы по краю разреза. Я встал, кухня поплыла перед глазами. Повернулся, открыл холодный кран и сунул голову под струю. Не знаю, сколько я так простоял. Очнулся, когда Трубочист протянул мне полотенце и спросил:

– Налить выпить?

Я кивнул. Заметил, что сумка застегнута и снова стоит на стуле. Трубочист сунул мне в руку кружку. Я сделал глоток. Бренди. Когда я в последний раз пил бренди, я пришел в себя в психушке в Баллинсло. Если бы я был в состоянии подняться по лестнице, я бы добавил к бренди полоску кокаина. Черт, несколько полосок. В желудке потеплело, я ощутил искусственное спокойствие. Трубочист вытряс из моей пачки сигарету, прикурил ее и сунул мне в рот. Я сказал:

– Спасибо, не беспокойтесь, я в порядке.

Трубочист заварил еще чаю и заметил:

– Мне оставили это на пороге. Сумку мог открыть кто-нибудь из моих детей.

Я знал, что это бессмысленно, но решил действовать по правилам и спросил:

– В полицию звонили?

Он резко, со свистом втянул воздух и спросил:

– Разве вы сами не встречались вчера с их главным начальником?

– Откуда вы знаете?

– Вы на меня работаете, я должен знать, справляетесь ли вы.

Я не пришел в восторг от этого «вы на меня работаете» и решил, что пора расставить все по своим местам. Поставил кружку и сказал:

– Давайте кое-что проясним, приятель. Я вам помогаю. Я не работаю на вас, вы мне не босс, я не ваш служащий. Это понятно?

Он хмуро улыбнулся:

– Вы гордый человек, Джек Тейлор. Я имею понятие о гордости.

Он протянул мне что-то, завернутое в тряпку. Я попросил:

– Разверните сами.

Он послушался. Это был браунинг девятимиллиметрового калибра. Он объяснил:

– Здесь есть кнопка, видите?

Он нажал на кнопку, выскочила обойма. Он продолжил:

– Тринадцать выстрелов, одна пуля уже в стволе. Вот предохранитель. Нажмите на курок для проверки.

Он положил пистолет на стол.

Я спросил:

– По-вашему, что конкретно я должен с ним делать?

Он снова завернул пушку, прошел к раковине и открыл столик, расположенный под ней. Сунул сверток за трубу и заметил:

– Никогда не знаешь, что может понадобиться.

– Вы хотя бы догадываетесь, у кого может возникнуть желание убивать ваших людей?

– Читайте новости. Все ненавидят танкеров.

– Уже легче.

* * *

Мне требовались костюм и источники информации. «Оксфам» был мне не по карману. Как-то в Лондоне я зашел в их филиал на Хай-стрит в Кенсингтоне. Пиджаки там были прикреплены цепями, как в бутике на страдающей паранойей Риджент-стрит. Это что за дела? Нет уж, благодарю покорно.

Пошел в комиссионный магазин для пожилых людей, выбрал синий костюм. Немного великоват, но ведь я всегда могу поправиться. Повесь пушку – любой костюм подойдет. Запросили пятерку, причем добавили синюю рубашку и шерстяной галстук. Продавщица, естественно англичанка, извинилась:

– Простите, что так дорого.

– Вы это серьезно?

Она не шутила.

– Он совершенно новый, поэтому нам пришлось повысить цену.

Я задумался. Разумеется, она англичанка, но ведь и среди них встречаются люди с чувством юмора. Я сказал:

– Грабеж среди бела дня.

Широкая улыбка.

– Знаете что, я добавлю новый носовой платок.

– Ну, это уже чересчур.

Туфли у меня были. Кики купила мне пару мокасин.

Теперь предстояло самое трудное. Я презирал себя за то, что собирался сделать, но нами правит дьявол. Надо позвонить Кэти. Она сухо ответила:

– Джек, это ты?

Я сказал:

– Мне нужна твоя помощь, детка.

– Разумеется, Джек, что тебе нужно?

– Имя.

– Ох, Джек.

Она знала. Думается, она сама прошла через такое. Я подпустил умоляющих ноток:

– Мне плохо, Кэти.

Я ждал, что еще я мог поделать? Стоял в телефонной будке и держал в руке свой синий костюм. Как полицейский в отпуске. Потом услышал:

– Стюарт.

Еще она продиктовала адрес. Я спросил:

– Он будет дома?

– Он всегда дома.

Клик. Я держал в руке мертвую трубку. Джеффу она не скажет, но я поставил под угрозу нашу дружбу. Она выживет, но я сильно ее замарал.

Пошел по адресу, оказалось, что дом рядом с каналом. Самый обычный дом. Ничто на фасаде не подсказывало: «Торговец наркотиками». Я нажал кнопку звонка. Дверь открыл банковский служащий. По крайней мере, глаза у него были оценивающими. Я спросил:

– Стюарт?

– Кэти звонила, заходите.

Обыкновенная гостиная. Без летящих уток на стене, ну, вы понимаете, что я имею в виду. Стюарт спросил:

– Что-нибудь желаете?

– Да, грамм кокаина.

Он вежливо рассмеялся, поэтому я спросил:

– Вы случайно не работаете в Ирландском банке?

– Вряд ли. Хотя вас я знаю.

– Правда?

– Джек Тейлор, бывший полицейский. В прошлом году о вас писали в газетах.

– Стью, так как насчет кокаина?

Он извинился, вышел и вернулся с коричневым конвертом. Сколько их в этой стране, с ума сойти. Он сказал:

– Здесь полтора.

– Замечательно. На сколько потянет?

Оказалось многовато. Закрывая за мной дверь, он сказал:

– Заходите в любое время.

4

Вход на кладбище цыганам, бродягам и нищим запрещен.

Лондонское постановление

На похороны пришла толпа народа. Я такого ни разу в жизни не видел. А бог свидетель, похорон я повидал предостаточно. Иногда я сам себе кажусь старым кладбищем, забитым гробами. Ничто не может сравниться с похоронами бродяги. Практически хрустальная мечта нищего. Если правду говорят и ничто не идет вам так, как уход из жизни, тогда они по всем пунктам могут дать любому сто очков вперед. Если вы назовете это потрясающим зрелищем, вы не скажете ничего.

Первое, что следует знать, – расходы не имеют значения. Во-вторых, вы наверняка никогда не сталкивались с таким бурным проявлением горя. Считается, что арабские женщины – лучшие плакальщицы. Их даже близко нельзя поставить с этими кочевыми цыганками. И дело не в том, что они рвут на себе одежду. Они надрывают свои души. Дилан Томас, написавший о ярости по поводу умирания света, увидел бы, как его слова материализуются.

Я порадовался, что парня хоронили на кладбище Бохермор, потому что никто из моих там не похоронен. Моих всех уложили в Рахуне рядом с мертвым любовником Норы Барнакл. Надо будет как-нибудь туда смотаться.

Обычай идти пешком за катафалком почти устарел. Но не сегодня. Подошел Трубочист и предложил:

– Хотите, я попрошу кого-нибудь вас подвезти?

– Спасибо. Я пойду пешком.

Он был доволен. У могилы некоторые из тинкеров жали мне руку, хлопали по плечу. Видно, прошел слух, что я в порядке. Я в достаточной степени стоял вне закона, чтобы быть принятым ими. Они говорили:

– Да благословит вас Господь, сэр. Спасибо вам за вашу заботу. Да сохранит вас святая Богоматерь.

Вот таким путем. В их словах чувствовалась теплота.

Я пошел бродить между надгробиями и вот на что наткнулся:

Томми Кеннеди

Библиотекарь

1938–1989

Господи, до чего близко к моему теперешнему возрасту. Я не верю в дурные приметы, но кокаин верит. Я невольно поежился. И не расслышал, как сзади подошел Трубочист.

Он сказал:

– Джек.

Я подпрыгнул на два фута. Он кивнул на надгробный камень и сказал:

– Он был другом моих людей.

– Он был и моим другом.

– Лучшие уходят первыми.

– Так всегда говорят ирландцы.

Он взглянул на меня почти с сочувствием. Мужчины себе такое редко позволяют. Мы не любим выставлять свои чувства напоказ. Мне даже не хотелось догадываться, что вообще он может обо мне думать. Он сказал:

– Там в гостинице скромные поминки.

– Спасибо, я загляну.

– Я это знаю, Джек.

И ушел. Я положил дрожащую руку на надгробье Томми. Мало кто относился ко мне с такой теплотой и так многому научил. А я уехал в Темплмор учиться на полицейского и напрочь о нем забыл. К моему вечному стыду, я узнал о его смерти только через два года. Может, Господь и простит меня, это Его дело – прощать. Но я сам себя не прощу.

Присутствовавший на поминках священник был моим заклятым врагом. Отец Малачи. Приятель моей мамаши, который меня на дух не переносил. Он курил сигареты «Мейджер», которые когда-то недолго пользовались успехом, потому что их курил Робби Колтрейн в «Крекере». Настоящие гвозди в твой гроб, крепче, чем poitin, и в два раза более убийственные. Он сильно постарел, но чего ждать от заядлого курильщика? Малачи подошел и сказал:

– Ты вернулся.

– Верно замечено.

– Я бы убил за сигарету.

– Вы бросили?

– Господи, да нет же, просто забыл в церкви. Служки обязательно сопрут.

Я предложил ему свою сигарету. Он многозначительно взглянул на меня:

– А ты когда начал?

– Простите, святой отец, так вы будете курить или нет?

Он взял сигарету и сразу же оторвал фильтр. Я дал ему прикурить, и он жадно затянулся.

– Дерьмо.

– Милое выражение для священника.

– Ненавижу это дерьмо.

– Так не курите.

– Да не сигареты… похороны, особенно это сборище.

– Ведь все Божьи дети, так?

Он отбросил сигарету и заметил:

– Ничьи они дети, эти бомжи.

Он исчез, прежде чем я успел ответить.

Можете не сомневаться, в гостинице я появился первым. Как выразился человек получше меня: «Просто усраться можно, как это их сюда пустили».

В последнее время тинкеры восстали после долгих лет дискриминации, довольно успешно затевая судебные процессы против пабов, в которые их не пускали. Владельцам питейных заведений пришлось принять меры. Поскольку меня самого не пускали в большое количество заведений, мое сердце по этому поводу кровью не обливалось. Я подошел к стойке. Бармен с виду напоминал Робби Уильямса. Оставалось надеяться, что манеры у него получше.

– Доброе утро, сэр. Вы с похорон?

– Именно.

– В баре все бесплатно до половины третьего. Что вам налить?

– Пинту и рюмку «Джеймсона» вслед.

– Не желаете ли присесть, сэр? Я принесу заказ.

Я сунул в рот горсть арахиса. Странно, но в этот момент я думал о двух писателях. С ними меня познакомил Томми Кеннеди. Уолтер Макен, который и тогда уже был так же хорош, как и сейчас, и Поль Смит. Когда-то на моей полке стояли «Алтарь Эстер», «Упрямый сезон» и моя любимая книга – «Во мне поет лето». Не так давно в библиотеке Ламберт я отыскал «Крестьянку». С моей точки зрения, эта книга, изданная в 1961 году, превосходит и «Город проституток», и «Пепел Анжелы». С помощью Поля Смита я открыл для себя Эдну Сент-Винсент Миллей, а это что-нибудь да значит.

Бармен принес выпивку и сказал:

– Доброго здоровья.

– Спасибо.

Пиво оказалось едва ли не лучшим из того, что мне доводилось пить. Приходилось согласиться с Флэнном О'Брайеном: «Нет ничего лучше пинты простого пива». Легло на кокаин как пушинка. Будучи еще молодым полицейским, я как-то отправился посмотреть Имонна Морисси в «Брате». Еще я должен был посмотреть на Джека Макгоурена в «В ожидании Годо», но вместо этого надрался. Какая оплошность.

Я пригубил виски и вознесся почти до небес. В ресторане начали появляться тинкеры. Подошел Трубочист и сказал:

– Не сидите один.

– Это что, указание? Скажите, что вы сделали с кистью?

– Похоронили.

Я отпил добрый глоток виски. Обожгло, что надо, как доктор прописал. В ресторане уже собралась целая толпа. Я сказал:

– Много народа пришло.

– Мы отдаем честь нашим мертвым. Никто ведь больше о них не позаботится.

– Трубочист, не обижайтесь, но мне хотелось бы определиться, как вас называть.

– Не понимаю.

– Странники, бродяги, цыгане… как? Мне как-то неудобно называть вас танкерами.

– Нас все так зовут.

– Я же не о том спрашиваю, верно? Как мне вас называть?

– Племя. Братья.

– Да? Здорово.

В его глазах появилась задумчивость. Он сказал:

– После Великого голода, если кто-то из братьев умирал, они в отместку поджигали жилища друг друга, вот нас и выгнали.

Его окликнули сразу несколько голосов, он рывком вернулся в настоящее и сказал:

– Мне надо идти.

– Назад к племени.

Он слегка улыбнулся. Я заказал себе еще порцию выпивки и вдруг сообразил, что мне с ними легко. Я бы мог напиться в стельку, но понимал, что должен держаться в рамках. Сказал себе: «Дело совсем простое. Надо только обнаружить, кто это сделал и почему».

Прикончив виски, я решил: «Наплевать на „кто“. Достаточно узнать – „почему“».

Я стоял на Фэер-Грин. Взглянешь на север – там Саймон Комьюнити. Мне недоставало всего нескольких рюмок, чтобы оказаться там на койке. Если они меня примут. Из-за спины манили братья. Бог мой, как они манили, взывали, упрашивали: «Вернись, нажрись, мы о тебе позаботимся».

Я был уверен, что позаботятся. Разумеется, я пошел на восток, миновав, как минимум, четыре пивнушки, где мне если бы и не были рады, то по крайней мере пустили бы. Если по-честному.

Так уж повелось, что каждый раз, когда я принимал определенную дозу спиртного, меня охватывало желание. Мне хотелось всего лишь чипсов в газетном кульке, сдобренных уксусом и пахнущих божественно. Отзвуки детства, которого, к сожалению, у меня не было, а так бы хотелось.

Самым приятным воспоминанием детства были чипсы вечером в пятницу. В школу два дня ходить не надо, в воскресенье матч, и в кармане шесть пенсов на чипсы. Когда наконец наступало это время, ты почти никогда не бывал разочарован. Галопом мчался в лавку, где готовили чипсы, и с наслаждением вдыхал магический аромат уксуса и жира. Трудно было стоять на месте от нетерпения. Наконец подходила твоя очередь, и ты заказывал:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Tinkers – в переводе с английского «жестянщики», «лудильщики», бродячие ремесленники, иногда «цыгане». Но автор предпочитает не называть их цыганами, хотя по образу жизни и отношению к ним местного населения они ближе всего именно к цыганам. Автор сам поясняет, что он имеет в виду под этим словом, имеющим явный презрительный оттенок, людей, не имеющих постоянного места жительства, кочующих группами и живущих в трейлерах и машинах. – Примеч. пер.

Вернуться

2

Барроуз Уильям Сьюард – американский писатель, очеркист, автор произведений о жизни наркоманов. – Примеч. ред.

Вернуться

3

Имеется в виду Кингз-колледж, самостоятельное высшее учебное заведение в составе Лондонского университета.

Вернуться