Эрик Нёхофф
Безумное благо

Leave no regrets on the field.[1]

Надпись у входа в раздевалки на американских футбольных стадионах.

Предупреждаю: вам не понравится. Неважно. Прочтите внимательно это письмо. Очень вам советую. Некоторые детали вас заинтересуют. Вы меня здорово надули. Теперь вы за это заплатите. Самое время. Это не пустые слова. Я-то ведь не писатель. Для меня слова имеют смысл. И у них есть последствия. Вы увидите, я уверен, что все это вам не понравится.

Вы узнали мой почерк. Вы вскрыли большой конверт из крафт-бумаги этим своим разрезным ножом, с которым вы так носитесь, потому что вам подарила его одна знакомая голливудская актриса. Аккуратно достаньте листки. Вот так. Хорошо. Спокойно. Вы слишком торопитесь. То, что я намерен вам сказать, может подождать пару лишних секунд. Слишком поздно что-либо менять.

Кстати, как ваши дела? Сейчас утро? Вас больше не беспокоят проблемы с кровообращением? Ладно, из-за меня сегодня не ваш день. Знаете ли, вам крупно повезло. Вы даже не подозреваете, рядом с чем вы прошли. Я вам объясню.

У нас полно времени. Садитесь за свой письменный стол. Поверните вращающееся кресло. Еще рано. Мод выпила свой первый кофе, и ее пустая чашка так и стоит на кухонном столе. Мод снова легла. Ей это больше всего нравится: вновь засыпать, позавтракав в одиночестве посреди пока еще тихого дома, где погашены все огни, за исключением света в открытом холодильнике. Я заходил в ее спальню. Ее волосы на подушке казались длиннее, чем я думал. Они действительно удлинялись. Она решила их отращивать. Ее лица совсем не было видно под простынями. Она спала на животе, ее дыхание было едва уловимым. Когда-то она обвиняла меня в том, что я храплю. Я не верил ей. Сегодня мой храп уже никому не мешает.

Признаюсь, мне тяжело говорить о ней в прошедшем времени. Так надо. Я недостаточно смотрел на нее. Всегда нужно больше смотреть на людей. Я не был этому обучен. Нас в нашей профессии заставляют держать людей за придурков. Это вопрос жизни и смерти.

Никакой пощады. Я брошусь очертя голову. Я буду вами, я не стану читать дальше. Я должен выложить вам все, что у меня на сердце. Великий писатель, как же! Старый мерзавец, да. Я знаю, нарушив окружающее вас молчание, я не сдержу свое слово. Но ведь и вы не вполне сдержали свое. Правда, вы мне никогда ничего не обещали.

И все-таки как же я любил вас! Когда я говорю: «вас», я имею в виду ваши книги. Потому что я увидел изнанку – и благодарю покорно.

Назовем вещи своими именами: вы были сволочью. Да и Мод не так уж кристальна. В этом мы абсолютно согласны.

Честно говоря, когда я вас в первый раз увидел, я вас не узнал. Мне это простительно. Все ваши фотографии – столетней давности. И все черно-белые. Вы на них такой чуть сутулый господин, уже седой, в твидовом пиджаке с замшевыми заплатами на локтях. И что вы забыли в Италии тем летом? Ностальгия замучила? Дудки! Положим, ваш старший брат был ранен в Анцио.[2] Но кроме этого – никаких зацепок. Ваши родители были евреями с Парк-авеню. У них водились денежки. Такие элегантные, культурные денежки. Они жили в достатке и ни о чем не тужили. Ваша самая известная книга начиналась такой фразой: «Я ничего не хочу сказать, но мои родители были действительно богаты». По-английски это звучит еще лучше.

Люди в гостинице не знали, кто вы такой. И не они одни. Я сам даже не догадывался, что мой сосед – самый загадочный из современных американских писателей. Для меня эти каникулы под Римом были ошибкой. В дальнейшем все это подтвердилось.

Сначала вы не сказали нам, кто вы такой. Ваша легендарная осторожность. Мод резвилась вовсю. Она играла с собаками, бросая им теннисные мячи. Вы нам сразу солгали. Вы-де приехали из Чикаго. Вы и впрямь параноик. Как будто настоящий адрес мог нас насторожить. Мы, вообще-то, не знаем наизусть карту Соединенных Штатов. Вермонт нам ни о чем таком не говорит. Мы всего лишь французишки. Чикаго? Почему Чикаго? Из-за озера, открытого всем ветрам? Из-за гангстерских историй? «Я из Чикаго»: ложь была ни к чему. Уверяю вас, если бы вы просто сказали: «Я живу в Вермонте», мы бы не подумали немедленно: «О, должно быть, это Себастьян Брукинджер».

Факт остается фактом. Вы довольно интересный мужчина для ваших лет. Я должен это признать. Вас нельзя не заметить. Эта белая шевелюра, эта чуть согбенная фигура человека, чей рост превышает метр восемьдесят пять. Что вы делали на Понце? Вы читали вслух маленькой девочке туристическую брошюру на террасе. На дорожке, ведущей к пляжу, лежал перевернутый трехколесный велосипед желтого цвета. Официант принес вам пиво. Налил его осторожно, наклоняя стакан, чтобы пена не была слишком густой. Девочка подняла велосипед. Он был чересчур мал для нее. Это была одна из ваших внучатых племянниц. Лет этак десяти. Светловолосая, загорелая, уже безо всяких детских округлостей. Зоэ – так ее звали. Еще немного, и она начнет разбивать сердца. Эти бедные богатенькие девочки очень скоро начинают разбивать сердца парней. Они инстинктивно умеют это делать. Я наблюдал за ней. Закрытый темно-синий купальник, черные босоножки, она часто зевала. Скучала, понятное дело, в чужой стране с типом вроде вас. Она не знала ни слова по-итальянски. Вы тоже не слишком в этом преуспели. Вы заговорили с нами как раз для того, чтобы узнать, как будет «виноград». Зоэ надоело мороженое. «Uva», – сказала Мод. «Виноград» будет «uva». Вы пригласили нас вместе заказать десерт. Мод снова взяла тирамису. Вот что в ней было действительно здорово – она не следила за своим весом. Питалась, как хотела, и не полнела. Последние клиенты закончили обедать. Никто не купался в бассейне. Сиеста соблюдалась строго. Тогда-то вы и сказали нам, что вы из Чикаго. Я заказал еще кофе. Где-то над нами зазвонил мобильный телефон. Бело-голубая рубашка хорошо сочеталась с вашей обгоревшей на солнце кожей. Вы только что приехали на Понцу и провели все утро на пляже, не намазавшись кремом. Мод прекрасно разбиралась в кремах. Она посоветовала вам самую-самую, по ее словам, марку. Тут можно доверять. Мод или крему для загара «Клаусвиц». Она загорала до черноты за два дня. Прибегала к разным изощренным хитростям, чтобы загореть быстрее. Она встала, попрощалась с вами, сказала, что поднимется в номер почитать газеты. Я смотрел, как она удалялась в своем парео. Вы заказали порцию траппы. Зоэ попросила разрешения искупаться в бассейне. Вы взглянули на свои часы и сказали «да». Я не был особенно уверен в своем английском. В кино я понимаю почти все диалоги, даже не читая субтитры. В разговоре все не так очевидно. Между нашими фразами было много пробелов. На остатки растаявшего мороженого села оса. Мы наблюдали за ее безуспешными попытками снова взлететь. Ее крылышки увязли в ванили. Вы велели Зоэ выходить из воды. Подошел официант.

– Виски, синьор?

Вы сделали вид, что раздумываете, и затем отказались.

– Они думают, что, раз я американец, я непременно должен любить виски.

Официант, не понимая его слов, улыбался и переминался с ноги на ногу.

– Принесите лучше «кровавую Мэри».

Ее не оказалось. На этот раз вы недолго думали.

– Тогда «джин-физз». А вам?

– То же самое.

Вы подписали счет. Я, в свою очередь, откланялся. Thanks for coffee.[3] В номере Мод принимала душ. Она делала это трижды в день. Порой мне казалось, что я Норман Бейтс[4] в своем мотеле. Она слышала, как в соседнем номере шестнадцать раз прозвонил телефон. Сиеста была испорчена. Я улегся на кровать, чтобы почитать в журнале статью про английского миллиардера, скончавшегося в прошлом месяце. Он так прочно сидел на наркотиках, что, когда решил завязать, ему пришлось платить дилеру, чтобы тот не приходил. Мод выскочила из ванной и потребовала, чтобы я подвинулся и дал ей лечь рядом. Я отложил чтиво. Когда я снова взял журнал, он был весь измят.

Гостиница находилась недалеко от пляжа. Нужно было спуститься по извилистой тропинке. Дальше было нечто вроде тоннеля, в котором изрядно пахло мочой. Бухту окружали желто-зеленые скалы. Иногда мы с Мод обедали в ресторане на пляже. Ели что-нибудь легкое, салат из помидоров и желтые персики. Официант в своей кепке козырьком назад был похож на американского актера, имя которого я забыл. У меня облезал нос. Мод ругала меня за то, что я не мазался кремом. Ночью приходилось спать на боку. Малейшее движение заставляло меня стонать, как от пыток.

На следующий день Мод одолжила у вас свежую газету. Она сказала мне: «Скоро увидимся». Соломенная шляпа покрывала ее лицо клетчатой тенью. Небо было синим до боли, до ощущения несправедливости. Я присоединился к Мод на пляже. Тучная дама, закутавшись в огромное махровое полотенце, силилась снять купальник. Это было непросто. Наконец, купальник ярко-розового цвета оказался на уровне ее лодыжек. Она сбросила его на песок быстрым движением ноги. Натянуть юбку стоило ей меньших усилий. Такса с лаем бежала за воздушным змеем.

Вечером вы пригласили нас поужинать в порту. Ресторан был забит до отказа. Вы правильно сделали, что заказали столик заранее. В зале подростки играли в американский бильярд по сто лир за очко. Метрдотель проводил нас к столу на террасе. Он вытащил из бокала бумажку, на которой было написано имя – совсем не то, которое вы нам назвали. Я спросил себя, уж не шпион ли вы. Не дожидаясь, вы заказали для всех «Кампари».

– Жаль, что здесь нет кинотеатра. Я хотел бы посмотреть итальянский фильм в кинотеатре под открытым небом.

Мод, доедавшая пиццу, кивнула с набитым ртом. Она весь день не причесывалась. Волосы ее выцвели от солнца. А может, от морской воды? За ужином она легонько стучала кулаком вам в плечо. У нее такая привычка'с людьми, которых она ценит. Как бы проявление нежности. Поначалу Мод все время так со мной делала. В первый раз вас это немного обескуражило. Вы почесали лопатку. Ваша племянница пришла в восторг от моих часов с наклонными цифрами на циферблате. Она хотела такие же.

Если Мод суждено было меня бросить ради другого, я готов был держать пари, что она уйдет к тому парню, ужасно обгоревшему на солнце. Особенно досталось его плечам. Она приметила его, когда он сидел на своем полотенце с зеленым рисунком. Он хорошо плавал. Было видно, что он с детства участвует в соревнованиях. Баттерфляй, брасс, кроль на спине – он умел по-всякому. Больше мы его не видели.

Острова. Не говорите мне больше про острова. А ведь когда-то я их любил. До вас у меня были только приятные воспоминания. Я так и вижу Мод на Джиглио, на надувном матрасе в тот день, когда появились медузы, огромные серебристые медузы размером с купол Дворца инвалидов. Я так и вижу ее на Форментере, на надувной лодке, у которой спускал один из баллонов. Она тщетно дергала за веревку мотора, пытаясь привести в действие девять с половиной лошадиных сил. Я вижу, как она пьет капуччино на пирсе на Фанареа, в окружении маленьких повозок, поджидающих вечерний катер и его пассажиров. Вижу ее на Сими, как она с гримасой отвращения жует лапку осьминога, сочащуюся оливковым маслом. Вижу ее на Понце – нет, я не вижу ее на Понце. Когда я возвращаюсь мыслями к Понце, я вижу только вас. Вы мне все испортили. Вы загораживаете мне экран. Отойдите, черт побери. Да отвали, старик. Если ты поторопишься, тебя, может быть, простят. Давай шевелись, говорю тебе.

Билетами занималась Мод. Она заметила фотографию этого места в витрине туристического агентства. Этого ей было достаточно, чтобы открыть дверь и войти. Она назвала даты, я согласился. Понца поразила дикой красотой. Пляжи, по большей части недоступные со стороны суши, отвесные прибрежные скалы, двурогие утесы, словно выцарапанные каким-то доисторическим чудовищем, бесконечный тропический горизонт, белесый от жары. Почти нет машин. При большом желании остров можно было обойти пешком за день. Тем не менее пришлось арендовать скутер. В порту размалеванная брюнетка продавала рыболовные снасти. Оборудование для подводного плавания располагалось у стены справа. В глубине рядами стояли удочки разной длины. Спиннинговые катушки были выставлены в застекленном шкафу. В углу несли караул желтые баллоны с кислородом. Неплохой выбор масок и трубок. Мотки тросов свешивались с потолка.

Отель нависал над бухтой. Ночью на балконе раздавался треск неведомых насекомых. Это был мягкий и волнующий шум в темноте. Мод ко мне прижималась, несмотря на мои солнечные ожоги. Вдали над морем блестели огни. Видимо, там было побережье. Неужели побережье так близко? Днем ничего нельзя было различить.

Поначалу наши отношения сохраняли этот характер нерешительности. Мы не осмеливались сделать некий шаг. Всякий раз мы словно начинали с нуля. Нередко возникало молчание. Можно было подумать, вы что-то скрываете. Мы часто ужинали за одним столом. Ваша племянница засыпала, даже не дождавшись десерта, уронив голову к вам на колени. Через какое-то время я заметил, что у вас никогда не было с собой книги. Мне это показалось странным. Все читают на отдыхе. О чем вы думали весь день? Как вам удавалось не скучать? После пляжа Зоэ шла смотреть по телевизору мультики на итальянском языке. Они одинаковы во всем мире, не обязательно понимать слова.

Кроме шуток: я никак не рассчитывал наткнуться на соперника Набокова. Мод, знаете ли, слегка старовата для Лолиты. Она скрывает свой возраст. А вы? Скоро восьмой десяток. У семидесятилетних писателей еще стоит? У меня нет времени подробно излагать вам все, что у меня на сердце.

Я тут подумал: я никогда вам не рассказывал, как познакомился с Мод. Хотите послушать? Отлично. Тогда вернемся на несколько лет назад. Это было весной в Париже, в один из таких бодрящих дней, когда солнце перестает быть робким. Я подыскивал жилье. Мне не продлили аренду. Я должен был съехать с улицы Сирк. В направлении левого берега Сены. Мод работала в агентстве недвижимости. Она показала мне один вариант на улице Бак. Слишком большая площадь, требовался ремонт. Огромные балки, с которыми ничего нельзя было сделать. Я же хотел две комнатки со стенными шкафами и шкафом для книг. Мод перезвонила на следующей неделе. Она нашла то, что мне нужно. Я просил рассказать поподробнее. Она ни в какую не соглашалась. Ни слова. Сюрприз, сюрприз, сказала она тоном Шарлотты Рэмплинг[5] в «Сиреневом такси». Доверьтесь мне. Адрес узнать так и не удалось. Встреча была назначена на следующий день: завтрак во «Флор». Я не посмел сказать ей, что предпочитаю «Дё Маго».

Я сказал себе, что Париж – действительно потрясающий город. Красивые девушки встречаются даже в метро. Мы живем в такое время, когда, похоже, всем женщинам тридцать пять. Впрочем, в этом городе слишком много интересных женщин. Меня это убивает. Я постоянно вижу, как они поднимают руку в кафе, чтобы попросить счет, вижу в офисах или когда они ждут на стоянках такси. Я слышу их по телефону с этой их ноткой обещания в голосе. Я встречаю их в отделе DVD книжного магазина «ФНАК». Я обнаруживаю, что они ведут передачи на кабельном телевидении. Они обладают удивительной способностью ежедневно вновь творить себя. Я убежден, что все они могли бы рассказать захватывающие истории о любви и отчаянии. Я никогда не узнаю этих историй, этого нагромождения потрясающих судеб и глупо растраченных возможностей.

Я не узнал ее. Она пришла раньше меня, а я ее не узнал. Так бы и врезал себе по морде за это. Я осмотрел террасу, поднялся на второй этаж, но и там ее не увидел. Я окинул взглядом зал и уселся за столик. Через минуту передо мной возникла темноволосая девушка. Я подумал, что сумочка, лежавшая на банкетке около меня, принадлежит ей и она хочет забрать ее. Она заговорила, и только тут до меня дошло. Надо придумать специальные таблетки, чтобы не краснеть. Я предположил, что она постриглась, но ничего подобного. Она засмеялась и покачала головой.

– Пошли?

Я оставил недопитый кофе остывать. Возле газетного киоска я дал десять франков бездомному, который торчит там дни напролет. Апрель уже заставил деревья на бульваре Сен-Жермен распустить свои свеженькие зеленые листочки. Загорелые мужчины в футболках, открывающих мускулистые руки, выгуливали терьеров породы «Джек Рассел». DINK. Double Income No Kids.[6] Все больше и больше вызывающие интерес рекламодателей. Станьте голубым, и вам продадут еще больше дерьма, чем другим.

Она прищурилась и, порывшись в сумочке, достала очень модные солнечные очки. Я просто смотрел на нее. Мне сразу понравилась ее манера представать чужим взглядам. Я шел за ней по тротуару. Она обошла собачью какашку, сделав танцевальное движение. Очень гармонично. Походка, фигура. На лице неизменное выражение удивления, как будто ее ослепили вспышкой. Она накрыла мою руку своей ладонью. Ладонь была прохладной. Это был тот тип жгучих брюнеток, который другие девушки неминуемо находят вульгарным. Они всегда это говорят. Пускай другие говорят, что хотят. Рядом с Мод другие девушки просто не котировались. Она была создана для меня. Она еще не знала этого, но я видел в ней женщину своей жизни. Вы ничего не придумали. Не только в ваших книгах парень может встретить в симпатичном месте девушку, которая ему понравится. Ее «мини» стоял на подземной парковке. На улице Гренель она проехала на красный свет.

Мод бросила машину прямо на тротуаре. Набрала код, сверяясь с записями в своем еженедельнике. Лифт не работал. У Мод были ключи. Четвертый этаж, вид на церковь Святой Клотильды, большая доплата за мебель, оставленную предыдущими жильцами. Предложение было заманчивым, но события развивались как-то чересчур быстро.

– Как будете проводить отпуск? – спросила Мод около двери на балкон.

Все началось именно так. Она любила принимать решения в последний момент. Все складывалось удачно, у меня не было никаких планов. Она отменила все назначенные на тот день встречи. Мы пообедали в ресторане в районе Дворца инвалидов. В машине я повернулся к ней.

– Даже не знаю, как бы мне вас поцеловать.

– Вот так, – ответила она, придвигаясь.

После обеда я погрузился в путеводители. Мы провели уикэнд на Нуармутье,[7] в гостинице «Буаде ля Шэз».

В следующий понедельник я отправился к Мод. Последний этаж углового дома на улице Мезьер с балюстрадой из тесаного камня. Высунувшись подальше, можно было увидеть башни церкви Святого Сульпиция. Прощай, святая Клотильда. Я оставил одну церковь ради другой. Грешок-с.

– Только не говорите мне, что вы ходите к мессе, – сказала Мод.

– Только на отпевание. Я обожаю похороны. В кои-то веки люди могут подумать о чем-то, кроме ближайших распродаж или как дотянуть до конца месяца.

– О-о, да вы философ.

Кожа на ее щеках морщинилась совершенно невероятным образом, когда она улыбалась. Я тотчас же влюбился в эти десятки мелких морщинок, регулярно появлявшихся на ее лице.

– Мы так и не переспали.

– И чего мы ждем?

Первая ночь с Мод.

– Что это за шрам? – спросила она, проводя пальцем по моей левой ноге.

– Моя испанская война. Nopasaran![8]

– То есть?

– Авария на мотоцикле. Пятнадцать лет тому назад, на Коста-Брава.[9] Я не люблю говорить об этом.

– Вы вообще ни о чем не любите говорить. Что вы чувствуете, когда я делаю вот так?

– Нечто вроде дрожи. Не знаю, приятно это или невыносимо. Перестаньте, пожалуйста.

Она послушалась, натянула простыню до самого подбородка.

– Вам удалось продать особняк на улице Нева?

Это был большой лот. Четыре этажа, терраса, все требует ремонта.

– Продано.

– Как вы умудрились?

– Моя грудь. Вы теперь с ней знакомы.

Она протянула руку вдоль покрывала. На ночном столике лежала биография герцога и герцогини Виндзорских.

– Может, перейдем на «ты»? – сказала Мод, опершись на локоть.

Я очень скоро переехал. В подъезде была просто потрясающая входная дверь, достойная какого-нибудь мушкетерского фильма. Посреди внутреннего дворика – фонтан. Лифт старинный, с решеткой и распашными дверями. У нее в квартире был громадный серый диван. Она частенько спала на нем, когда не хватало сил разобрать кровать, или, скорее, когда ее заранее удручала мысль о том, что потом кровать снова придется застилать. Стена позади дивана была целиком зеркальная. Мод утверждала, что раньше здесь наверняка был бордель. Она не видела иной причины появления подобного декора. На низком столике возвышалась бутылка минеральной воды, рядом лежали компакт-диски без коробок, в прозрачной вазе стояли белые цветы. Книжка карманного формата висела, раскрытая домиком, на ручке кресла, служившей закладкой. Это была «Тетушка Мэйм» Патрика Денниса.[10] Складная лесенка стояла около этажерки коричневого цвета, на которой не было ничего, кроме безделушек и музыкального центра. Фотографии сцен корриды в коричневых рамках расположились на каминной полке рядом со стареньким латинско-французским словарем «Гаффио», принадлежавшим еще ее отцу Ткань каштанового цвета совсем пообтрепалась. Переплет держался лишь чудом. ПьерЛе-Тан[11] нарисовал когда-то ее портрет. В квартире было множество коридоров. В ванной пахло ирисовым мылом. В кухне плакат расхваливал на английском языке достоинства пива «Гиннесс». На барной стойке в американском стиле стояла орхидея в горшке. Паркет скрипел при каждом шаге. Здесь (Париж, VI округ) жило счастье. В то же время я сказал себе, что, если Мод бросит меня, с ее профессией ей не составит труда найти новую квартиру.

Для меня Мод была чем-то совершенно новым. Она часто ходила по квартире босиком. У нее были большие ступни с длиннющими пальцами. Ногти выкрашены в розовый цвет. Ей было очень тяжело носить остроносые лодочки, которые тогда считались жутко модными. «Мои стопы!» – говорила она. Я улыбался и не мог поверить, что живу с девушкой, которая говорит «стопы» в 1990-каком-то году. Я утыкался носом в ее шею, между волосами; вдыхал фруктовый аромат ее духов, к которому примешивался запах шампуня, и чувствовал, как подступает головокружение. Она мягко отталкивала меня и трясла головой: я мешал ей звонить по телефону.

Я поставил диск «Роллинг Стоунз» и спросил Мод, не хочет ли она потанцевать.

– Ты что, того? – сказала она, покрутив указательным пальцем у виска.

Я настаивал. На самом деле она не умела танцевать. Пришлось ее учить. Мик Джаггер надрывался в динамиках. Мод нехотя встала. Я схватил ее за руку и заставил повернуться кругом. Мало-помалу стало получаться. Она хохотала. Ее чувство ритма не казалось ей убедительным. Я не мог поверить, что эту девчонку никто никогда не приглашал на быстрые танцы. Через какое-то время она сняла свою кожаную куртку. Слишком жарко. Ей начинало нравиться, она училась со всей серьезностью. Песня закончилась.

Я нажал на кнопку повтора. Я показал ей все движения, которые знал. Она быстро схватывала. Через полчаса она уже практически вела в танце Танцевала она отлично: ловко и непринужденно Она остановилась посреди гостиной, провела рукой по лбу. Из-под фиолетовой футболки показался пупок. Мик Джаггер бесконечно повторял одно и то же. Мод снова начала танцевать. Ее робость испарилась. Ее тело изгибалось в такт музыке, ноги переступали, как положено. Мы очаровывали друг друга слаженностью наших движений. Мы гордились собственной легкостью. Я стал уставать. Возраст уже неподходящий для таких марафонов. Она воображала себя героиней «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?».[12] Я сдался. Она пахла свежестью, мылом, вербеной. Мы перестали танцевать и отправились в спальню. Она не сопротивлялась. В постели ей не нужны были уроки. Я сумел соответствовать ситуации. Мелкие капельки пота выступили у нее на шее.

У Мод были проблемы с ее домработницей Бенедиктой. Та исчезла с ключами от квартиры, прихватив с собой содержимое одного из шкафов. Мод рвала и метала. Она дорожила своими кашемировыми свитерами. Пришлось сменить замки.

– Эта Бенедикта, она из Заира?

– Нет, прыщавая бретонка.

– Где ты ее нашла?

– Мне ее порекомендовала одна рыжая дылда с работы. А теперь еще и защищает эту девицу.

– Никогда нельзя доверять рыжим дылдам.

Я взял все на себя. Адвокат, заказные письма, визит к отчиму девицы, военному со стрижкой ежиком, которого я сперва принял за бортпроводника «Эр Франс». Это длилось два месяца. Мод отблагодарила меня, пригласив в «Спун».[13] Не знаю, как ей удалось раздобыть места.

Вы уехали раньше нас. Прежде чем вернуться в США, вы собирались ненадолго заскочить в Париж. Мы, в свою очередь, тоже не собирались особо задерживаться. Было решено увидеться там. Мы проводили вас до катера. Зоэ махала рукой, стоя на корме. Катер оставлял за собой широкую полосу пены. Он исчез вдали.

Мод пошла прогуляться по пляжу. Ей хотелось побыть одной. Я знал такие моменты. Море у ее ног было теплым. Она наклонилась, чтобы подобрать отшлифованную морем ракушку и поднесла ее к уху, а потом отдала какой-то девочке, сидевшей на песке. Сняла через голову открытую маечку и погрузилась в воду, как всегда аккуратно, чтобы не намочить затылок. Она почти сразу вышла из воды. Горизонт поблескивал. Силуэт Мод выделялся на солнце. Я хотел бы взять ее за руку, чтобы почувствовать пульс. В воздухе висела голубая и горячая летняя дымка, палящая полуденная жара.

Мод проснулась после сиесты. Было заметно, что она спала на левой щеке. Щека была красная и вся сплошь в линиях, пересекающихся, точно детские каракули. Она сказала мне, что в соседнем номере плакала женщина. Мод попыталась разобрать слова, но женщина говорила слишком быстро и по-итальянски. Должно быть, по телефону. Вечером в ресторане мы стали гадать, которая из женщин плакала в телефонную трубку после обеда. Крашеная блондинка с синими тенями на веках и сигаретой в мундштуке? Или мать семейства, которая не притрагивалась к своей тарелке, пока ее сынишка катал по скатерти хлебные шарики? Ее слегка ожиревший муж разделывал свою дораду[14] с хирургической тщательностью и поминутно требовал у официанта перец. Была еще дама на костылях, которая никогда не ходила на пляж. Она ужинала с газетами, пила безалкогольное пиво и всегда выходила из-за стола, не дожидаясь десерта. Мод так много говорила, что во время еды она прикрывала набитый рот рукой, чтобы продолжить разговор.

У стойки портье нас ждал сюрприз. Вы оставили нам записку. На неуверенном французском вы просили прощения за то, что не сказали нам правду. Так вот: вы – Себастьян Брукинджер. Вы дали нам адрес своей гостиницы в Сен-Жермен-де-Пре. Ну и попали же мы. Тысячи читателей во всем мире дорого заплатили бы, чтобы оказаться на нашем месте, а мы-то, простофили, даже и не сообразили ничего. Так, лишь «симпатичный американский дедок», правда?

В последний день случился шторм. Наш отъезд едва не сорвался. Ветер поднимал громадные волны. Катеру на подводных крыльях пришлось остаться у причала. Мы были вынуждены сесть на большой корабль, который шел до побережья ужасно долго. Я помню, что мы ждали отплытия на террасе кафе в порту, и какая-то собачонка подняла заднюю лапу прямо над сумочкой Мод от «Лоншан». Это немедленно вызвало у нее дикий приступ хохота. На Понце она еще много смеялась. Мод засунула монетки в щель автомата, и банка вывалилась с грохотом. Кока-кола в ее руке была ледяной. Она откупорила банку.

– Хочешь?

Я покачал головой. Мод отпила прямо из банки.

– Знаешь, никогда не нужно так делать летом на улице.

– Да? Почему это?

– Потому что в банку может незаметно проскочить оса. Можешь себе представить следующий глоток.

Мод пожала плечами. Она никогда не думала о таких вещах.

Корабль ужасно качало. Волны казались многометровыми. Мод было плохо. Она прилегла на скамейку на верхней палубе. Я тоже был не в форме. Не стоило есть бутерброды с салями. Корпус судна неохотно врезался в волны. Нос медленно раскачивался. Наши желудки изображали йо-йо. Я не притронулся к детективу, который захватил с собой в дорогу. Все это длилось несколько часов. Мод была совсем белая, почти до синевы. На берегу трудность состояла в том, чтобы поймать такси. Осталась одна-единственная машина. Мы разделили ее с израильской парой, которая также направлялась в Рим. Мы сделали глупость, сказав шоферу, что не хотим опоздать на самолет. Он гнал, как Витторио Гассман[15] в «Фанфароне», делая двойные обгоны и непрерывно сигналя. У него был отвратительный гудок в три такта. Поездка не улучшила состояние наших внутренностей. Мод корчилась на сиденье. В какой-то момент израильтянин, сидевший впереди, повернулся к нам с перекошенной физиономией и сказал: «You want to take your plane or you want to die?»[16]

В Париже мы с вами разминулись. Я сказал себе, что мы никогда больше не увидимся. Вам пришлось спешно возвращаться в Штаты с племянницей, У которой учебный год был на носу. Всего лишь отложенная партия.

Мы не приехали вовремя в аэропорт Фьюмичино. Мод захотела остаться в Риме, чтобы попробовать тальятелли с базиликом, которые подавали на пьяцца дель Пополо. На террасе сидел тот бородатый актер, который часто играл в фильмах Бергмана.[17] После обеда я показал Мод улицу Маргутта, где когда-то жил Феллини.[18] В «Хэсслере» она сперла зелено-белую фарфоровую пепельницу, на которой черными буквами было выгравировано название отеля. Она была способна на такие штучки.

В сентябре Мод прочитала одну за другой все ваши книги. Мне бы тогда уже следовало заподозрить что-то. Она получила из Соединенных Штатов громадный пакет «ФедЭкс»: полное американское издание ваших романов. Вы надписали для нее каждый экземпляр этим вашим неровным, едва разборчивым почерком. Мод сочла это весьма трогательным. А ведь вы славились тем, что никогда не давали автографов.

В агентстве Родольф был в крайнем возбуждении. Он рассказал мне про свою прошлую ночь. Он питает слабость к актрисам и манекенщицам. По его словам, самые дуры вовсе не те, что мы думаем. На сей раз он поимел веснушчатую девчонку, которая рекламирует на каждом углу духи от Калвина Кляйна (между прочим, весь бюджет достался конкурентам).

– И знаешь что? Знаешь, что было у нее в сумочке?

– Нет. Что же?

– «Мораважин» Сандрара.[19] Ara. Представляешь?

– Она думала, что это пособие по контрацепции?

– Хочешь ее телефон? У меня есть, я тебе дам, ага. Ты же знаешь, я никогда не сплю дважды с одной и той же девчонкой.

– Нет, спасибо.

Родольф требовал, чтобы я познакомил его с Мод. Я не спешил совершать эту ошибку. Честно говоря, я мог бы. Мне не его следовало опасаться.

– Ага. Ладно. Чао белло! Не хочешь пообедать со мной в «Мезон Бланш»?

– Говорю тебе, нет. Отстань.

Родольф постоянно говорит «ага», носит черные рубашки «Лакост» под антрацитовыми костюмами от Пола Смита и никогда не надевает носки, даже зимой. У него дома, на площади Терн, шкаф завешан одними и теми же шмотками в тридцати шести экземплярах. Вопрос элегантности решен для него раз и навсегда. Он слишком много пьет, слишком много курит, слишком сильно поливается одеколоном, слишком много говорит о Поле Моране.[20] Я помню, как он радовался, узнав, что автор подписал рекламные брошюры для фармацевтических лабораторий. Он был буквально на седьмом небе. Его надежды начинали материализовываться. Родольф до глубины души презирает свою профессию, и именно поэтому он в своем деле лучший. Правда, он мечтает написать серию романов, действие которых разворачивалось бы в отелях. Он также начал некий роман под заглавием «Эпиляция области бикини». Он не слишком любит себя, что в нашем кругу является редким качеством. Развод его совсем вымотал. Его бывшая жена вышла замуж за адвоката, который защищал ее. У Родольфа никогда не будет детей. Он завязал с кокаином. Когда-нибудь он сдаст на водительские права. Я его очень люблю. Когда я познакомился с ним, он был из тех, кто всегда готов устроить революцию, если только это случится не раньше одиннадцати утра. В телефонной книжке его мобильного записано шестьдесят девять номеров. Это число его завораживает. Он ужинал в «Капри» с Сидни Роум.[21] Она по-прежнему блондинка. Глаза все такие же голубые. Я принадлежу к поколению, которое грезит о ножках Сидни Роум. Вы даже не знаете, кто она такая.

Не забыть бы про Мюзара. Борис Мюзар, наш генеральный директор, – лысый и оранжевого цвета. Он загорает под лампой. Публикует книги, эссе о современности. Его часто приглашают на телевидение. Его «негры» обходятся ему в целое состояние.

В агентстве, впрочем, все хотят написать книгу. Это слово не сходит у них с языка. У каждого есть замысел романа, который они лелеют, храня в своем компьютере несколько первых строчек. Им недостаточно придумывать рекламные слоганы. Они выше этого, бедолаги. Послушать их, так они все занимаются рекламой «пока». Их истинное призвание в другом. Все эти будущие гонкуровские лауреаты[22] корпят над кампаниями по продвижению прокладок! Лично меня это никогда не смущало. Я как-то выкручиваюсь. Никаких перепадов настроения. Были периоды, когда некоторые всерьез задавались вопросом, не следует ли бойкотировать меха, не стоит ли прекратить работать на нефтяников, которые провоцируют экологические катастрофы. Эти приступы совестливости быстро проходили. У них был свой срок годности, как у йогуртов. Очередной чек, и все успокаивались, забывали минутное помешательство, и все возвращалось на круги своя. Когда-нибудь они расскажут об этом в своих шедеврах. Вот тогда все всё узнают. Увидят, какими чистыми душами они были на самом деле. Однако те редкие писатели, которых мне доводилось встречать, просто мечтали работать на нас. Наши расценки приводили их в восторг.

Мы погружались все дальше в осень. Париж вновь привык к дождю, к ночам, которые все больше и больше поглощали дни. Мод в ее агентстве поручили организовать размещение американских актеров, приехавших в столицу на съемки. Я же неожиданно получил заказ от одной биржевой фирмы. Время от времени мы говорили о вас.

Затем наступили ощутимые перемены. Мод стала отсутствующей, далекой. Я не привык к такому. Она реже смеялась, думала о чем-то другом. Перестала покупать себе разную одежду – ту, дорогую, которую приносила домой в больших картонных пакетах с ручками из бечевки. Я подарил ей водонепроницаемые часы из одного ювелирного магазина неподалеку от площади Вандом. Нельзя сказать, что нам вас не хватало. Просто иногда один из нас спрашивал у другого, нет ли от вас новостей. Я готов был поспорить, что вы больше не подадите признаков жизни. Мод была уверена в обратном. Шло время. Мы вас понемногу забывали. Мод познакомила меня с новыми друзьями. Она знала дантистов-гомосексуалистов, архитекторов из Тулузы, пресс-атташе из мира высокой моды. Мы отметили ее тридцатилетие за городом, в доме, когда-то принадлежавшем одной кинопродюсерше 60-х годов. Теперь дом занимал некий издатель. Там был теннисный корт, но не было бассейна. Множество ос. Торт пришлось накрыть огромным сетчатым колпаком для сыра. Мод соврала насчет своего возраста: она намеренно состарила себя. Никто ничего не заподозрил. Она бросила на меня взгляд и быстро приложила палец к губам. Я помню ее улыбку в тот момент. Она предназначалась мне одному. Рыжая романистка взвизгнула. Оса укусила ее в руку. Пострадавшую пришлось уложить на траву. Лысый мужчина в легком пиджаке в полоску заявил, что он врач. Отправился за медицинским чемоданчиком к багажнику своего «БМВ»-универсала и всадил автору бестселлера «Большие девочки не любят малышей» укол после того, как муж этого синего чулка объявил всем присутствующим, что у Маривонн аллергия на укусы ос. Все переключились на другое. Мод захотела танцевать. Кто-то поставил диск. Литературный критик предложил издателю сразиться в теннис. Удары мяча разметили вечер. Романистка-которая-не-переносила-укусов-ос пришла в себя и спросила, остался ли еще торт. Никто не обратил на нее внимания. По одной из ее книг был снят сериал для первого канала. Ришар пришел весь взмыленный с ракеткой в руке.

Потом мы получили от вас письмо. Первое из длинного списка. Вы очень поднаторели в написании писем. Это были прекрасные письма на тонкой, почти прозрачной бумаге, написанные заморскими чернилами. Они приходили в небесно-голубых конвертах с чудесными американскими марками. Наш адрес был напечатан на машинке. Вы сообщали нам свои новости. Зоэ получила на день рождения собаку. Отель прислал вам цветной рекламный проспект, и вы думаете, не поехать ли туда снова на будущий год. А мы? Нам, знаете ли, сложно строить столь долгосрочные планы. Как мы смотрим на то, чтобы приехать в Вермонт? Ну, об этом можно подумать. Мод была на сто процентов «за». Я колебался. Я был, как другие: уважал ваше уединение. Мод в очередной раз взяла все в свои руки. Было решено: мы приедем в середине октября. Пока бабье лето не закончилось.

После этого Мод стала учить английский язык по методу Берлица. Полное погружение. Лучше и не скажешь.

Прыщавую бретонку сменила марокканка, которой не было равных в приготовлении пастильи. На второй день она приклеила скотчем на дверь гардеробной записку для меня:

«Мсье, простите, что не сложила ваши рубашки, как вы обычно. Надеюсь, моя работа вам подходит. Скажите мне завтра. Спасибо. Зара».

Мы часто ходили на приемы как супружеская пара. Это были 90-е годы. Добро пожаловать на борт. Деньги переходили из рук в руки. Никто больше не знал их запаха. Мод купила себе новую блузку «Экуипмент». Компакт-диски окончательно заменили винил. Каролина Монакская[23] снова вышла замуж. Мы как-то забыли, что в нее надо влюбляться. То же самое было с Изабель Аджани.[24] Некоторые люди умирали – даже те, кто не были знаменитыми. В одно из воскресений сгорела штаб-квартира банка «Креди Лионнэ». Было разрешено прерывать телевизионные фильмы рекламными вставками. Все веселились. Друзья доверяли вам свои секреты. Люди привыкали к уродству. Стены покрылись граффити. Песни превратились в рэп. Временами появлялся страх. Не хотелось больше об этом думать. Банкоматы выплевывали новенькие купюры. Все больше женщин закрывали себе лица. Другие же увлеклись пластической хирургией. В обоих случаях их невозможно узнать. Все эти девицы в мини-юбках, выходящие из правой двери красных кабриолетов. Город был полон незнакомцев, которые голосили на тротуарах. Что нам готовила эта эпоха?

Только этого не хватало. Я опять схлопотал штраф. На этот раз целиком и полностью виновата была Мод. Как-то в воскресенье мы поехали на обед к ее друзьям в лес Рамбуйе.[25] Там отлично готовили баранину на вертеле. Дом фотографировали для журнала «Интерьеры». В сарае стоял настоящий настольный футбол, как в бистро. На обратном пути пробка на шоссе началась еще до Поншартрэна.[26] Мод показала мне объездной путь справа. Дорога вела в какую-то деревню.

– Черт, – сказала Мод. – Они сделали одностороннее движение. Козлы! В прошлый раз знака не было.

Я сказал, что это неважно, все равно надо ехать. Мод меня не отговаривала. Дорога, покружив по полю, привела нас к рощице. Там – сюрприз: нас встретил фургон жандармерии. Усатый тип в фуражке сделал нам знак остановиться. Нарушение было налицо. Я подписал бумаги, которые дал мне инспектор. Два месяца спустя я распечатал заказное письмо. Штраф был немыслимый. Мод сказала, чтобы я не платил. Она делала немало глупостей.

Ваши указания были четкими. Я в точности им следовал. После Ганновера я выехал на 89-е шоссе. У прокатного «лексуса» была автоматическая коробка, и сперва я по привычке вместо сцепления жал на тормоз. Машина останавливалась как вкопанная посреди дороги. Всякий раз я едва не влетал носом в руль. А Мод – в приборную панель. Она бросала на меня негодующие взгляды. Я пересек Виндзор, затем проехал по мосту через реку. Далее, как вы и указывали, следовал городок. На центральной площади был музей, рядом магазин «Томми Хилфигер». Я узнал церковь, отмеченную вами на плане. Сразу за муниципальной библиотекой повернуть налево.

Видимо, уже совсем близко. «Упрямая пантера» – гласила раскрашенная деревянная вывеска. На стоянке перед отелем не более десятка автомобилей. День клонился к вечеру, а дождик все никак не решался начаться. Мод вздрогнула и вышла. Ворча, вытянула руки вверх. Медленно пошла ко входу.

У стойки портье хозяйка протянула нам факс от вас: «Добро пожаловать в Вермонт! Надеюсь, путешествие было приятным. Было бы хорошо, если бы вы приехали сегодня в шесть вечера на ужин. Как только доберетесь, позвоните мне и скажите, придете вы или нет. Напоминаю мой домашний номер: (802) 362-5623. Жду с нетерпением. Ваш друг Себастьян».

Уже стемнело. Гроза разразилась, как раз когда мы выходили из отеля. Я вел машину, возможно, с излишней осторожностью. Дворники делали нелепые широкие жесты на лобовом стекле, силясь отразить литры воды. Ничего не было видно Я зажег свет в салоне, чтобы свериться с планом, который вы присовокупили к факсу. Вот этот самый супермаркет, рядом с «Макдоналдсом», чья желтая «М» взирала на окрестности с высоты своей опоры. На ближайшем перекрестке я повернул направо. Так. Школа на вершине холма. Теперь нужно свернуть на дорогу, обсаженную живой изгородью. Через километр дорога перешла в проселочную. Через равные промежутки появлялись почтовые ящики на колышках. Нам нужен был ящик с номером 802. На ящике никакого имени, только цифры. Чуть дальше табличка «No trespassing»,[27] которая напомнила мне начало «Гражданина Кейна».[28] Владения окружала изгородь. Вы сказали, чтобы я дал два гудка и просигналил фарами. Высокая решетка открылась автоматически. Землю сменил гравий. Мы прибыли на место. Добро пожаловать к самому таинственному писателю столетия. Мне, наверное, следовало быть взволнованным? Не всем дано проникнуть в ваши владения на границе Вермонта. Мод молчала, надев солнечные очки. Как же я ни о чем не догадался? И впрямь вообразил, будто я для вас столь интересен, что вы решили пригласить меня, вы, избегающий любых вторжений, как чумы боящийся посторонних? По траве прогуливался павлин. На веранде стоял старый диван со сломанными пружинами, слишком продавленный, чтобы иметь право оставаться в доме.

Я не мог поверить своим ушам: вы поставили «Strangers in the Night». Вы посмели. Вы встретили нас, качая головой и широко улыбаясь, с криком «Фрэнки!». Просто Фрэнки, как будто больше и добавить было нечего. Я ничего не имею против Синатры,[29] но вы могли хотя бы не навязывать нам его самый заезженный шлягер, эту тягомотину, которую бубнят все пианисты в отелях. Если уж на то пошло, почему бы не «Feelings»! Есть люди, чья немодность – их достоинство. Честное слово, вы не из их числа.

– Здорово, – сказала Мод.

– Да уж. Черт возьми, как же приятно видеть вас.

Дом был одноэтажным, но просторным. На крыше красовалась новенькая параболическая антенна. В конце коридора был гимнастический зал с резиновыми матами и шведской стенкой.

– Хотите сыграть в сквош?

– Нет, спасибо.

– Предпочитаете настольный теннис?

В углу у стены стояла пара лыж. С их носков свисали палки, связанные петлями. Я провел пальцем по кантам. Они были покрыты пылью. На моей коже остался черный след.

– Я частенько катался в Аспене[30] с Джеком Николсоном.[31] Хвастать особо нечем. Мы ложились слишком поздно. Спускались по трассам, как дикари. Джек мне все говорил, что хочет экранизировать один из моих романов. Не уточнял, какой именно. Меня не проведешь. Я в той компании был самый старый. В семидесятые я совсем перестал кататься.

Я после своей аварии не мог больше кататься на лыжах. Это было одной из самых больших моих потерь. Каникулы для меня всегда ассоциировались с горами: всякие романтические эпизоды, поцелуи на подъемниках, одинокие девушки в красных куртках, лавировавшие по сухому снегу испанских Пиренеев, вечера в отеле перед камином под водку с апельсиновым соком, инструкторши в темно-синих свитерах, диски «Стили Дэн»,[32] разведенные дамы с зачесанными назад волосами. При удачном стечении обстоятельств бурные ночи выматывали больше, чем десять черных трасс без остановки. Еще было время блинчиков, краткий послеобеденный отдых, запах травяных шампуней и смягчающих кремов, длинный стел за ужином, приятные местные вина. Вот так-то. Я не позволял себе смотреть на снег. Иногда он просто слепил глаза. До головокружения. Как только в Париже выпадал снег, я вновь представлял себе нетронутые склоны по утрам, перед открытием, снова слышал металлический лязг бугелей, рев ратраков, скрежет кантов по льду. Мне двадцать; моя нога еще цела и невредима, мне хочется рассказать об этом детям, которых у меня не будет.

У вас в руке был уже третий бокал вина – австралийского шардоннэ. Вы спросили, понравилась ли нам гостиница, и пустились в причудливые разъяснения происхождения названия «Упрямая пантера»: якобы охотникам никак не удавалось убить зверя. Вы сами приготовили тот первый ужин: зеленая спаржа, морские гребешки, кукурузные лепешки. И красное бордоское вино. Господин знал правила хорошего тона. Синие таблички с названиями парижских улиц украшали кирпичные стены. В рамке под стеклом красовалась косынка Джона Форда,[33] раритет, купленный вами на торгах. В соседнем штате школьники перестреляли своих товарищей. Вас это чрезвычайно беспокоило. У меня не было своего мнения по этому поводу. Мод подлила вина. Вы хотели знать, возможно ли такое во Франции, находится ли у нас оружие в свободной продаже. На ваш взгляд, запреты ни к чему не ведут. Вся проблема в воспитании. Вся американская образовательная система требует пересмотра.

– Забавная у нас страна: разносчики пиццы приезжают быстрее, чем полиция и «скорая помощь».

Я покачал головой. Разница часовых поясов давала о себе знать. Красное вино ничуть не улучшало ситуацию.

Мод была внимательной слушательницей. Ваши истории пленяли ее. К тому же она говорила по-английски гораздо лучше меня. Временами я терял нить разговора.

– Можно? – спросили вы, указывая на пачку сигарет.

– Да, если вы позволите и мне взять одну, – ответила Мод.

Вы зажгли две сигареты и протянули одну Мод. Я жестом показал, что не курю. От вас исходила странная аура ностальгии и одиночества. Вы, несомненно, мучились от этого сильнее, чем хотели показать. Иначе зачем вся эта выпивка? Зачем все эти бесчисленные предосторожности, чтобы сохранить ваше уединение? Откуда все эти белые пятна в вашей биографии? Какой демон не дает вам печататься? Эти вопросы остаются без ответа. Я мог бы задать их вам тогда, пока еще было время. В тот момент я вас еще не презирал. Да, презрение пришло позднее.

Вы проводили нас до машины, сказав, что оставаться в этом отеле – просто идиотизм. Завтра же нужно переехать сюда. Вы поцеловали Мод в обе щеки. Я пожал вам руку. Вы посоветовали нам быть осторожнее. На одном из поворотов я проколол колесо. Десять километров до гостиницы мы проехали на ободе.

Проснувшись на следующее утро, я первым делом подумал о машине. Вы прислали нам механика, который потребовал с нас пятьдесят долларов за смену колеса. Солнце заливало ослепительным светом стоянку, на которой маневрировал механик на своем грузовике с краном. В небе как-то некрасиво парила птица. Мод вдавила в асфальт сигарету и вернулась в отель. Она достаточно насмотрелась.

Она вела машину до вашего дома. Мчалась по узкой дороге, врубив радио на полную катушку. Я сказал, чтобы она следила за указателями. Одна ее рука была на руле, другая отбивала такт по бедру. Когда песня закончилась, она достала сигарету и нажала кнопку прикуривателя, но он не работал. С обеих сторон был колючий кустарник, возможно, ров. Мод не допустила ни единой ошибки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Покидай поле без сожалений (англ.) – Здесь и далее прим. переводчика.

Вернуться

2

22 января 1944 г. войска союзников высадились на итальянском побережье в районе Анцио в тылу германских войск.

Вернуться

3

Спасибо за кофе (англ.).

Вернуться

4

Норман Бейтс – персонаж фильма А. Хичкока «Психоз» (1960).

Вернуться

5

Шарлотта Рэмплинг (р. 1946) – английская актриса. «Сиреневое такси» (1977) – фильм французского режиссера И. Буассе.

Вернуться

6

Двое работающих без детей (англ.)

Вернуться

7

Остров в Вандее (центральная часть Франции).

Вернуться

8

Они не пройдут! (исп.)

Вернуться

9

Курорт на Средиземноморском побережье Испании.

Вернуться

10

Патрик Деннис (1921–1976) – американский писатель. «Тетушка Мэйм» – культовый роман 50-х гг.

Вернуться

11

Пьер Ле-Тан (р. 1950) – французский художник-иллюстратор.

Вернуться

12

Фильм (1969) американского режиссера Сидни Поллака.

Вернуться

13

Гастрономический ресторан в Париже.

Вернуться

14

Золотистый морской лещ.

Вернуться

15

Витторио Гассман (1922–2000) – итальянский актер, режиссер, сценарист. «Фанфарон» (1962) – фильм режиссера Д. Ризи.

Вернуться

16

Хотите успеть на самолет или хотите погибнуть? (англ.)

Вернуться

17

Ингмар Бергман (р. 1918) – шведский кинорежиссер.

Вернуться

18

Федерико Феллини (1920–1993) – итальянский кинорежиссер.

Вернуться

19

Блез Сандрар (Фредерик Заузер, 1887–1961) – французский писатель. «Мораважин» (1926) – его роман, посвященный русской революции 1905 г. Французское название созвучно с «вагиной».

Вернуться

20

Поль Моран (1888–1976) – дипломат и писатель; член Французской академии с 1969 г.

Вернуться

21

Сидни Роум (р. 1951) – американская киноактриса.

Вернуться

22

Братья Гонкуры, Эдмон (1822–1896) и Жюль (1830–1870) – французские романисты, представители «натуральной школы». Эдмон основал Гонкуровскую академию, присуждающую ежегодные премии в области литературы.

Вернуться

23

Каролина (р. 1957) – старшая дочь монакского князя Ренье III и его супруги, актрисы Грейс Келли.

Вернуться

24

Изабель Аджани (р. 1955) – французская киноактриса.

Вернуться

25

Городок к юго-западу от Парижа в департаменте Ивлинн; известен своим замком и окрестными лесами.

Вернуться

26

Городок в 35 км от Парижа и 18 км от Версаля.

Вернуться

27

Посторонним вход воспрещен (англ.).

Вернуться

28

Фильм, снятый в 1941 г. режиссером Орсоном Уэллсом.

Вернуться

29

Фрэнк Синатра (1915–1998) – американский певец и киноактер. «Странники в ночи» и «Чувства» (англ.) – песни из его репертуара разных лет.

Вернуться

30

Горнолыжный курорт в штате Колорадо (США).

Вернуться

31

Джек Николсон (р. 1937) – американский киноактер.

Вернуться

32

«Стили Дэн» – американская полистилистичная группа, пик популярности которой пришелся на 1970-е годы.

Вернуться

33

Джон Форд (1894–1973) – американский кинорежиссер.

Вернуться