# 1977. Кошмар Чапелтауна

Дэвид Пис

1977 год. Год «двух семерок». Британия готовится к серебряному юбилею – 25-летию коронации Елизаветы II. В моде панк-рок – «Клэш» и «Секс Пистолз». Авиакомпания «Бритиш Эруэйз» совершает регулярные полеты Лондон-Нью-Йорк на сверхзвуковых «Конкордах». Опубликован роман Джона Ле Каре «Почетный школьник». Йоркширский Потрошитель собирает кровавую жатву.

В графстве Йоркшир убивают проституток. Сержант полиции Боб Фрейзер и журналист Джек Уайтхед пытаются во что бы то ни стало найти и остановить серийного убийцу. Их связывает одно: и полицейский и журналист влюблены в представительниц древнейшей профессии из йоркширского Чапелтауна. По мере того как убийства множатся, становится очевидным: Фрейзер и Уайтхед – единственные, кто подозревает, что чапелтаунский убийца действует не и одиночку.

> Эта книга посвящается всем жертвам Йоркширского Потрошителя и членам их семей.

> Эта книга также посвящается мужчинам и женщинам, которые пытались предотвратить эти преступления.

> Однако история, описанная в этой книге, была и остается вымышленной.

* * *

> Если праведник отступает от правды своей и делает беззаконие и за то умирает, то он умирает за беззаконие свое, которое сделал. И беззаконник, если обращается от беззакония своего, какое делал, и творит суд и правду, – к жизни возвратит душу свою.

> Книга Пророка Иезекииля, глава 18, стих 26–27

УМОЛЯЙ ЕЩЕ

> Вторник, 24 декабря 1974 года:

> Вниз по стрэффордской лестнице, на улицу, синие огни в черном небе, сирены на ветру.

> Черт, черт, черт, черт.

> Бегом, проклят навсегда – выручка из кассы, мелочь из их карманов.

> Черт, черт, черт.

> Надо было довести начатое до конца; легавые еще дышат, и барменша, и эта старая падла. Надо было сделать все, как следует, похерить всю компанию.

> Черт, черт.

> Последний автобус на запад, на Манчестер и Престон, последний выход, последний танец.

> Черт.

## Часть первая. Тела

> Звонок в студию: Значит, подъезжаем мы к ее дому, и тут она говорит, что у нее нет бабок. Типа вообще ни цента. Я такой: ну и что мы будем делать с оплатой за проезд! Я и так тут последний белый таксист. Я ж не благотворительностью занимаюсь, а?

> Джон Шарк: Вы – последний из могикан.

> Слушатель: Ну да. Так и что она, короче, сделала? Одна туда, другая – сюда, ну и показала мне всю свою красу Давай, говорит, достань. Я, бля, прямо глазам своим не поверил.

> Джон Шарк: Дышите ровнее, приятель. Ну и как же вы поступили?

> Слушатель: Как я поступил, на хер? Я достал свое хозяйство и отделал ее как следует, вот как я поступил. Прямо там, на заднем сиденье. Как следует. У нее давно такого не было, она так и сказала, да.

> Джон Шарк: Вот женщины, а? И жить с ними невозможно, и убить нельзя. Кроме как в окрестностях Чапелтауна.

> Передача Джона Шарка

> Радио Лидс

> Воскресенье, 29 мая 1977 года

### Глава первая

Лидс.

Воскресенье, 29 мая 1977 года.

Все начинается снова:

Когда столкнутся две семерки…

Прожигая лысую резину навстречу новому жаркому восходу, в сторону очередного старинного парка с его мертвым секретом, от Поттерс Филд до Солджерс Филд. Парки расстаются со своими мертвецами. Все начинается снова.

Воскресное утро, окна открыты, сегодня опять будет пекло, красный почтовый ящик покрыт росой, собаки лают на восходящее солнце.

Включаю радио – оно живет смертями.

Стереоэффект – машина и рация:

Двигаемся по направлению к Солджерс Филд.

Голос Ноубла из другой машины.

Эллис поворачивается ко мне и смотрит так, словно хочет сказать, что нам надо ехать побыстрее.

– Она мертва, – говорю я, зная, о чем он думает:

Утро воскресенья, значит, у НЕГО – день форы, у нас – еще целый день, у нас – еще целая жизнь. До завтрашнего утра ни в одной газете не будет ничего, кроме чертова Юбилея,[1] и никто не вспомнит про очередной субботний вечер в Чапелтауне.

Чапелтаун – моя территория в течение последних двух лет; зеленые улицы, помпезные старые дома, расчлененные на убогие маленькие квартирки, забитые матерями-одиночками, торгующими собой ради своих ублюдочных детей и мужиков, ради ублюдочных привычек.

Чапелтаун – мое дело: ОТДЕЛ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ УБИЙСТВ.

Дела, которые мы делаем, ложь, которую мы продаем, секреты, которые мы держим, молчание, которое они получают.

Я включаю сирену – отбойный молоток воскресным утром. Этот звук и мертвого поднимет.

– Всех черномазых перебудишь, – говорит Эллис. Но она-то и ухом не поведет на своей сырой от росы постели в целой миле отсюда.

Эллис улыбается так, как будто в этом – весь кайф, как будто именно на это он и повелся.

Но он еще не знает, что лежит на траве в Солджерс Филд.

А я знаю.

Я знаю.

Я тут уже бывал.

И сейчас, сейчас все начинается снова.


– Где Морис, мать его?

Я иду к ней по траве через парк Солджерс Филд. Я говорю:

– Он скоро будет.

Старший следователь-инспектор Ноубл, протеже Джорджа, прямо из-за своего нового рабочего стола на Милгарт-стрит – между мною и ею.

Я знаю, что он скрывает: она лежит под плащом, на ее бедрах стоят ботинки или туфли, трусы болтаются на одной ноге, бюстгальтер задран вверх, живот и грудь разодраны отверткой, череп пробит молотком.

Ноубл смотрит на часы.

– Ну, в общем, я берусь за это дело.

Мужик в спортивном костюме блюет у высокого дуба. Я смотрю на часы. Время – семь утра, и от травы по всему парку поднимается легкий пар.

В конце концов я говорю:

– Опять он?

Ноубл отходит в сторону.

– Сам посмотри.

– Черт, – говорит Эллис.

Мужик в спортивном костюме поднимает голову, он весь в слюнях. Я думаю о своем сыне, и у меня сводит желудок.

У обочины съезжаются машины, собираются люди.

Старший следователь-инспектор Ноубл говорит:

– На какой хрен ты включил эту чертову сирену? Сейчас сюда такая толпа сбежится.

– Потенциальные свидетели, – улыбаюсь я и наконец смотрю на нее.

На тело наброшен бежевый плащ, из-под него торчат белые ноги и руки. На плаще – темные пятна.

– Посмотри-посмотри, – говорит Ноубл Эллису.

– Не стесняйся, – добавляю я.

Младший следователь уголовного розыска Эллис медленно надевает две белые целлофановые перчатки и садится возле нее на корточки.

Он поднимает плащ, сглатывает и смотрит на меня снизу вверх.

– Он.

Я стою, киваю, разглядываю какие-то крокусы.

Эллис опускает плащ.

– Ее вот этот нашел, – говорит Ноубл.

Я смотрю на мужика в спортивном костюме, на мужика, которого тошнит. Я ему благодарен.

– Заявление будет?

– Если вас не затруднит, – улыбается Ноубл.

Эллис встает.

– Ну и смерть, е-мое.

Старший инспектор Ноубл прикуривает и выдыхает.

– Глупая шалава, – говорит он сквозь зубы.


– Я – сержант уголовной полиции Фрейзер, а это – младший следователь Эллис. Мы хотели бы получить от вас заявление. После этого вы сможете пойти домой.

– Заявление, – он снова бледнеет. – Вы думаете, что я каким-то образом…

– Нет, сэр. Нам просто нужно ваше заявление, подробно объясняющее, как вы сюда попали и почему обратились в полицию.

– Ясно.

– Давайте сядем в машину.

Мы идем к дороге и садимся на заднее сиденье. Эллис садится вперед и выключает радио.

Сегодня жарче, чем я ожидал. Я достаю блокнот и ручку. От мужика воняет. Предложение сесть в машину оказалось не самым блестящим.

– Давайте начнем с вашего имени и адреса.

– Дерек Пул, одно «у». Стрикленд-авеню, дом 4, Шадвелл.

Эллис оборачивается:

– Это же недалеко от Ветерби-роуд?

– Да, – отвечает мистер Пул.

– Приличная пробежка, – говорю я.

– Да нет, я приехал сюда на машине. Я бегаю только в парке.

– Каждый день?

– Нет, только по воскресеньям.

– Во сколько вы сюда приехали?

Он задумывается, потом говорит:

– Около шести.

– Где вы поставили машину?

– Вон там, метрах в ста отсюда, – отвечает он, кивая в сторону Раундхей-роуд.

Ему есть что скрывать, этому Дереку Пулу, и я прикидываю шансы:

Изменяет жене – два к одному.

Ходит к проституткам – три к одному.

Голубой – четыре к одному.

В любом случае это как-то связано с сексом.

Дерек Пул – одинокий человек, ему часто бывает скучно. Но сегодня у него на уме совсем другое.

Он смотрит на меня. Эллис снова оборачивается.

– Вы женаты? – спрашиваю я.

– Да, женат, – отвечает он так, как будто обманывает.

Я записываю: женат.

– А что? – спрашивает он.

– В каком смысле «что»?

Он ерзает в своем спортивном костюме.

– В смысле почему вы спрашиваете?

– По той же причине, по которой сейчас спрошу, сколько вам лет.

– А, такие правила, да?

Мне не нравится Дерек Пул, не нравятся его скрытность и высокомерие, поэтому я говорю:

– Мистер Пул, о каких правилах может идти речь, когда молодой женщине распарывают живот и разбивают голову?

Дерек Пул смотрит в пол. Его кроссовки запачканы рвотой. Я боюсь, что его снова вырвет, и от нас будет вонять еще неделю.

– Давайте закругляться, – бормочу я, зная, что перегнул палку.


Младший следователь Эллис открывает мистеру Пулу дверь, и мы снова оказываемся на солнцепеке.

Сюда уже сбежалась куча легавых, я смотрю на них и думаю: слишком много начальников.

Мой начальник инспектор Радкин, старший полицейский офицер Прентис, старший следователь Олдерман, бывший начальник уголовного розыска Лидса Морис Джобсон, новый начальник – Ноубл и, наконец, в центре всей этой возни сам: заместитель начальника полиции Джордж Олдман.

Над телом склонился профессор Фарли, начальник Отдела судебной медицины Лидского университета. Его ассистенты собираются ее уносить.

Старший следователь Олдерман, с дамской сумочкой в руках, забирает с собой женщину-констебля и одного рядового полицейского.

У них есть имя и адрес.

Прентис распоряжается рядовыми, отгоняет зевак.

Колесо фортуны поворачивается в нашу сторону. Похмельный следователь Радкин орет:

– Отдел расследования убийств, тридцать минут!


Отдел расследования убийств.

Мил гарт-стрит, Лидс.

В комнатушку на втором этаже набилось около сотни мужиков. Окон нет, завеса дыма, белые лампы, мертвые лица.

Входит Джордж и его ребята, они только что из парка. Кто-то похлопывает кого-то по плечу, пожимает руки, подмигивает, как будто мы пришли на какой-то дурацкий вечер встреч.

Я смотрю на стену за спиной заместителя начальника полиции, я смотрю поверх столов, телефонов, мокрых от пота рубашек, пятен, я смотрю на два до боли знакомых лица. Я вижу их каждый день, каждую ночь, во сне, наяву, я вижу их, когда трахаю свою жену, когда целую своего сына:

Тереза Кэмпбелл.

Джоан Ричардс.

Фамильярность рождает презрение.

Ноубл начинает свое выступление:

– Господа, он вернулся.

Драматическая пауза, понимающие улыбочки.

– Во все полицейские отделения города и прилегающих районов был только что послан приказ следующего содержания:

Сегодня, в шесть часов пятьдесят минут утра, в восьмом микрорайоне Лидса, в парке Солждерс Филд на Раундхей-роуд, недалеко от Уэст-авеню, было обнаружено тело миссис Мари Уоттс, уроженки Лидса, проживавшей по адресу Фрэнсис-стрит, дом 3, микрорайон 7, дата рождения – 7 февраля 1945 года. На теле были обнаружены обширные черепно-мозговые травмы, резаная рана горла и колотые раны в области живота.

Потерпевшая проживала в Лидсе с октября 1976 года. По всей видимости, миссис Уоттс переехала сюда из Лондона, где работала в различных гостиницах. Миссис Уоттс считалась без вести пропавшей по заявлению ее мужа, сделанного в Блэкпуле в ноябре 1975 года.

Все граждане, имеющие пятна крови на одежде, должны быть задержаны и допрошены. Мы также просим всех сотрудников химчисток срочно обратиться в полицию, если им будут сданы вещи, запачканные кровью. Все заявления следует направлять в отдел расследования убийств полицейского участка на Милгарт-стрит. Конец приказа.

Начальник уголовного розыска Ноубл стоит с листком бумаги в руках и ждет.

– Добавьте к этому следующую информацию, – продолжает он. – Приятелем потерпевшей был некий Стивен Бартон, 28 лет, чернокожий, также проживающий по адресу Фрэнсис-стрит, дом 3. Имеет судимость за ограбление со взломом. Вероятно, был сутенером покойной миссис Уоттс. Работает вышибалой в гостинице «Интернационал» в Брэдфорде, иногда в «Космосе». Вчера не явился ни на одно из вышеуказанных рабочих мест. Его никто не видел с шести вечера вчерашнего дня. В это время он покинул казино «Корал», расположенное на Скиннер-лейн, где он непосредственно перед уходом проиграл около пятидесяти фунтов.

Аудитория под впечатлением. Еще и двух часов не прошло, а у нас уже есть имя и предыстория.

Какой-то шанс.

Ноубл опускает глаза, облизывает губы.

– Найдите его, ребята, – тихо говорит он.

Кровь, бьющаяся в жилах сотни мужиков, подстрекает нас, травит, как запах охоты, как кровавые пятна на наших лбах.

Олдман встает с места.

– Дело обстоит следующим образом. Как вам известно, это – жертва номер три, в лучшем случае. Плюс возможны новые нападения. Вы все принимали участие в расследовании хотя бы одного из этих преступлений, так что начиная с сегодняшнего дня вы все официально приписаны к следственной группе и будете заниматься расследованием убийств этих проституток под руководством начальника уголовного розыска Ноубла.

РАССЛЕДОВАНИЕ УБИЙСТВ ПРОСТИТУТОК.

Аудитория гудит, жужжит, поет: все получили то, что хотели.

Я тоже —

К черту ограбления почтовых отделений и помощь пожилым гражданам-идиотам: дула у висков почтальонов, револьверы, направленные им в лицо, женщины в ночных рубашках, связанные и избитые, только Скрудж не сдается, за что и получает удар прикладом и путевку в страну инфарктов.

Одна жертва.

– Отдел по расследованию убийств будет разделен на две команды, которые возглавят старшие офицеры Прентис и Олдерман и следователи Радкин и Крей-вен соответственно. Следователь Крейвен также возьмет на себя решение всех административных вопросов здесь, в милгартском отделении. Старший следователь Уайт отвечает за коммуникации, следователь Гаскинс назначается ответственным по округу, следователь Эванс будет заниматься связями с общественностью и прессой. Все трое будут сидеть в Уэйкфилде. Олдман выдерживает паузу. Я осматриваю комнату в поисках Крейвена, но его нигде нет.

– Я и старший следователь Джобсон также будем принимать участие в данном расследовании.

Клянусь, я слышу вздохи.

Олдман оборачивается:

– Пит?

Начальник уголовного розыска Ноубл снова делает шаг вперед.

– Я хочу, чтобы вы прощупали каждого черномазого холостяка младше тридцати лет. Мне нужны имена. Какой-то умник сказал, что наш дружок ненавидит женщин – это неожиданное открытие надо поместить на первую полосу всех газет.

Смех в аудитории.

– Ладно, значит, давайте проверим заодно и всех голубых, черт их дери. То же самое касается наших постоянных клиентов – проституток и сутенеров. Мне нужны имена, я хочу, чтобы они были у меня не позже пяти часов вечера. Спецназ проведет облаву. Дамочек отправим в Квинс, остальных – сюда.

Тишина.

– И достаньте мне Стивена Бартона. Сегодня.

Я грызу ногти. Я хочу уйти.

– Так что позвоните домой, предупредите, что вернетесь поздно. ПОТОМУ ЧТО ВСЕ ЭТО ЗАКОНЧИТСЯ ЗДЕСЬ И СЕГОДНЯ.

Одна мысль: Дженис.

Прямиком через всю эту свалку, прочь из комнаты, вдоль по коридору, Эллис застрял в другом конце, кричит мне что-то вслед.

Звонок из автомата у столовой – никто не отвечает. Я швыряю трубку как раз в тот момент, когда он появляется рядом со мной.

– Куда это ты, блин, собрался?

– Давай, поехали, пора за дело, – я снова прибавляю шагу, вниз по лестнице и прочь из участка.

– Я хочу за руль, – ноет он позади.

– А хрен.


Педаль в пол, пролетаю через центр обратно к Чапелтауну, рация все еще бьет в набат.

Эллис потирает руки, говоря:

– С паршивой овцы хоть шерсти клок: по крайней мере, нам заплатят приличные сверхурочные.

– Если только профсоюз не проголосует за возобновление запрета на ненормированный рабочий день, – бормочу я, думая: мне надо как-то от него избавиться.

– Кто хочет перерабатывать – ради бога.

– Когда приедем на место, нам лучше разделиться, – говорю я.

– На какое место?

– Спенсер Плейс, – отвечаю я, думая: неужели он и впрямь такой тупой, каким кажется?

– Зачем?

Мне хочется дать по тормозам и вышвырнуть его из машины, но вместо этого я улыбаюсь и говорю:

– Чтобы пресечь херню в зародыше. Чтобы они поменьше тявкали.

Я поворачиваю направо и снова выезжаю на Раундхей-роуд.

– Ты – начальник, тебе виднее, – говорит он, как будто это всего лишь вопрос времени.

– Ага, – говорю я, не снижая оборотов.


– Ты возьми правую сторону. Начни с Ивонн и Джин в пятом.

Мы припарковались за углом, на Леопольд-стрит.

– Вот блин. Это что – обязательно?

– Ты слышал, что сказал Ноубл? Имена, ему нужны их сраные имена.

– А ты?

– А я пойду к Дженис и Дениз во втором.

Он смотрит на меня искоса:

– Конечно, кто бы сомневался.

Я подмигиваю ему в ответ, от греха подальше. Он тянется к двери.

– А потом что?

– Иди дальше, по порядку. Когда закончишь – подходи сюда.

Он выходит из машины, вздыхая и почесывая яйца. Уже определился.

Мне кажется, что у меня вот-вот взорвется сердце.


Я жду, когда Эллис войдет в дом номер пять, затем открываю дверь и поднимаюсь по лестнице.

В доме тихо и воняет куревом и наркотиками.

Я останавливаюсь на лестничной площадке второго этажа и тихо стучу в ее дверь.

Она открывает, ее темные волосы и кожа мокры от пота, она выглядит так, будто только что трахалась, и трахалась по-честному.

Ночи, наполненные снами о ней.

– Ко мне нельзя. Я работаю.

– Произошел новый случай.

– Ну и что?

– Тебе нельзя здесь оставаться.

– Может, я тогда к тебе перееду, а?

– Ну пожалуйста, – шепчу я.

– Ты ведь хочешь спасти мою честь, правда, господин полицейский?

– Я серьезно.

– Я тоже. Мне нужны деньги.

Я достаю купюры, мну их, пихаю ей в лицо.

– Вот так, да?

– Да, вот так, – киваю я.

– А как насчет колечка, а, Принц Бобби?

Я вздыхаю и открываю рот, чтобы что-то сказать.

– Такого, которое ты своей жене подарил?

Я смотрю себе под ноги, на ковер, на глупый узор из птиц и цветов.

Я поднимаю глаза. Дженис дает мне пощечину.

– Убирайся.


– Раскалывайся, мать твою!

– Отстань от меня!

Эллис толкает ее голову назад, она стукается о стенку.

– От…бись!

– Не валяй горбатого, Карен, – говорю я. – Просто скажи нам, где он, и мы пойдем.

– Да не знаю я, мать вашу.

Она плачет, и я ей верю.

Мы работаем уже больше шести часов. Младший следователь Майкл Эллис не способен узнать правду, даже если она сама подойдет к нему и ударит его по морде. Поэтому он подходит к Карен Бернс, белой, двадцати трех лет, матери двоих детей, имеющей судимости за проституцию, страдающей от наркозависимости, и бьет ее по лицу.

– Полегче, Майк, полегче, – говорю я сквозь зубы.

Она сползает по обоям, рыдая и трясясь от злости.

Эллис теребит свои яйца. Ему скучно, он обломался и чувствует прилив похоти; я знаю, что он хочет стянуть с нее трусы и отделать как следует.

– Перерыв, Майк? – говорю я.

Он шмыгает носом, закатывает глаза и направляется прочь по коридору.

Окно открыто, играет радио. Жаркое майское воскресенье, обычно в такое время слушают чертова Боба Марли, но сегодня Джимми Савайл[2] крутит «юбилейные» хиты последних двадцати пяти лет. Каждая сволочь прячет свои заначки под кроватью, ждет, пока не прекратится вой сирен, пока не закончится все это.

Карен закуривает и поднимает глаза.

– Ты знаешь Стива Бартона? – спрашиваю я.

– К сожалению, да.

– Но ты понятия не имеешь, где он может сейчас быть?

– Если у него есть хоть капля мозгов, то он уже давно нарисовал ноги.

– А у него есть хоть капля мозгов?

– Капля есть.

– А куда он мог свалить?

– В Лондон. В Бристоль. Понятия не имею, блин.

В квартире Карен воняет. Интересно, где ее дети? Наверное, их опять у нее отобрали.

– Думаешь, это он сделал?

– Нет.

– Тогда дай мне наводку, и я отвалю.

– Или?

– Или я пойду пообедаю, а мой напарник тебя тут пока допросит по своей собственной технологии. Потом я вернусь, и мы отвезем тебя на Квинс-стрит.

Она вздыхает и говорит:

– Кто вам нужен?

– Тот, кто любит что-нибудь необычное. Странное.

– Странное? – смеется она.

– Во всех смыслах этого слова.

Она тушит сигарету в пластмассовой тарелке с чипсами и соусом карри, встает и берет свою записную книжку из ящика письменного стола. Теперь в комнате воняет паленой пластмассой.

– Держи, – говорит она, швыряя мне маленький блокнот.

Я просматриваю имена, телефонные номера, номерные знаки автомобилей, вранье.

– Выбери мне кого-нибудь.

– Смотри на Д – Дейв. У него белый «Форд-кортина».

– Ну и что?

– Он трахает без резины, любит засадить в зад.

– Ну и что?

– Как тебе сказать, он не спрашивает разрешения.

Я достаю свой блокнот, переписываю номерной знак.

– Кроме того, я слышала, он не всегда платит.

– Кто-нибудь еще?

– Есть таксист, который любит кусаться.

– Про него мы уже знаем.

– Тогда это – твои клиенты.

– Спасибо, – говорю я и выхожу из квартиры.


Я кидаю монеты.

– Джозеф?

– Да.

– Фрейзер.

– Бобби-легавый! Я же говорю: вопрос времени, и разве я не прав?

Я стою в автомате, в двух шагах от Азад Ранка, и смотрю, как пара пакистанских ребятишек швыряют друг в друга мячом. Эллис отсыпается в машине после своего воскресного обеда: пара банок пива и жирный бутерброд с сыром. По радио передают воскресный крикет и прогноз новых жарких дней, с террасы доносится щебет и чириканье птиц.

Так долго продолжаться не может.

Человек на другом конце провода – Джозеф Роуз, Джо Роуз, Джо Ро. Еще один пакистанчик вступает в игру.

Я говорю:

– Сегодня придет спецназ и заберет вас всех с собой. И, между прочим, не в землю обетованную.

– Вот мать их ети.

– Попробуй – а я посмотрю, – смеюсь я. – Ты можешь дать мне какие-нибудь имена, наводки?

Джозеф Роуз: на полставки – пророк, на полставки – мелкий воришка, на полную ставку – обитатель Спенсер Плейс, перепродающий наркотики, чтобы удержаться на плаву.

– Это как-то связано с миссис Уоттс? – спрашивает он.

– Точно.

– Что, ваш пират все никак не уймется?

– Нет. Ну так что?

– А то, что люди все равно будут бояться.

– Его?

– Да не-ет. Двух семерок, приятель.

Черт, опять начинается.

– Джозеф, назови мне имена, черт тебя побери.

– Я слышал одно: девочки говорят, что он – ирландец. Как тогда.

Ирландец.

– Кен и Кит что-нибудь знают?

– Только то, что я тебе уже рассказал.

В тот момент, когда я повесил трубку, мимо меня промчались два спецназовских фургона, и я подумал: ну, держитесь, жители Спенсер Плейс:

НА ВАС ОПУСКАЕТСЯ ТЯЖЕЛАЯ РУКА ЗАКОНА.


Времени – почти восемь, машина будто сжимается, свет тускнеет. По всему седьмому микрорайону зажигаются костры, но не в честь Юбилея. Мы с Эллисом все еще дежурим у Спенсер Плейс, сидим без движения, потеем и действуем друг другу на нервы.

Нам не по себе, как и всему этому чертову городу.

Эллис источает зловоние. Мы опустили стекла и вдыхали запах горящего дерева, горящего Рима, в черном раскаленном воздухе носятся кошачьи вопли; те, до кого мы еще не добрались, баррикадируются, задраивают все ходы и выходы.

Не по себе:

Я думаю о том, что надо подарить Луизе кольцо. Интересно, она уже вернулась из больницы? Мне стыдно перед маленьким Бобби, стыдно за вчерашний день, за то, что я вернулся к Дженис, меня охватывает возбуждение, и вдруг все обламывается:

ЖЕСТКО:

Бьющееся стекло, визг тормозов, красная машина без лобового стекла мчится по улице, ее заносит из стороны в сторону, кидает на бордюр, и она приземляется на крышу возле уличного фонаря.

– Господи! – кричит Эллис. – Это же наши, из борьбы с проституцией!

Мы выскакиваем из машины и бежим через Спенсер Плейс к перевернутому автомобилю.

Я окидываю взглядом улицу: чуть дальше на пустыре горит костер, освещающий небольшую кучку карибцев, черные тени танцуют и улюлюкают, готовятся довести начатое дело до конца, добить, допинать.

Я пялюсь в черную ночь, на костры и баррикады, на высокое пламя, заряженное болью.

Гордый негритос, весь в дредах, делает шаг вперед с видом воина мау-мау: давай, если не слабо.

Но я уже слышу сирены, спецназ, специальные и резервные, наши наемные чудовища уже спущены с цепи. Я поворачиваюсь к красному автомобилю.

Эллис наклонился, разговаривает с двумя мужиками, висящими внутри вниз головой.

– С ними все нормально, – кричит он мне.

– Вызови скорую, – говорю я. – Я побуду с ними, пока не подтянется кавалерия.

– Черномазые суки, – говорит Эллис, возвращаясь трусцой к нашей машине.

Я встаю на четвереньки и заглядываю внутрь автомобиля.

В темноте я не сразу узнаю застрявших ребят. Я говорю им:

– Не шевелитесь. Через пару минут мы вас оттуда достанем.

Они кивают и что-то бормочут.

Я снова слышу рев двигателей и скрип тормозов.

– Фрейзер, – стонет один из мужиков.

Я заглядываю внутрь, пытаюсь разглядеть лицо человека на пассажирском сиденье.

Крейвен, черт его побери. Следователь Крейвен.

– Фрейзер!

Я притворяюсь, что не слышу его, говорю:

– Потерпи, приятель. Потерпи.

Я снова оглядываю улицу и вижу фургон, выплевывающий спецназовцев. Они бегут за карибцами прямо через костер.

Эллис возвращается.

– Радкин приказал вернуться в участок, как только приедет скорая. Говорит, что там – полный дурдом.

– Тут не лучше. Посиди с ними, – говорю я, вставая на ноги.

– А ты куда?

– Я скоро вернусь.

Эллис тихо матерится себе под нос, а я бегу обратно к дому номер два, обратно к Дженис.


– Какого хрена?

– Пусти. Я просто хочу поговорить.

– Неужели? – говорит она, но открывает дверь пошире и пускает меня в квартиру. Она босиком, в длинной цветастой юбке и футболке.

Я стою посреди комнаты. Окно открыто, за ним – запах дыма и начало облавы.

– Кто-то кинул кирпич в машину наших ребят из отдела по борьбе с проституцией, – говорю я.

– Да ты что?! – говорит она, как будто подобное не происходит почти каждый, блин, вечер.

Я затыкаюсь и обнимаю ее.

– А-а, так вот чего ты, оказывается, хочешь, – смеется она.

– Нет, – вру я, обламываясь и чувствуя, что у меня встает.

Она садится на корточки и расстегивает молнию на моих брюках. Я падаю на спину и утопаю в кровати.

Она начинает сосать. В моей голове – черное небо в мерцающих звездах, я слышу сирены и крики, я знаю – настоящее дерьмо еще впереди.


– Где ты был, мать твою?

– Заткнись, Эллис.

– Ты знаешь, что в машине был Крейвен?

– Чего?!

Я сажусь в машину, улица еще полна синих огней и спецназа. Костры потушены, черномазые сгинули, Крейвен и второй – в больнице Св. Джеймса, а младшему следователю Эллису все мало.

Я пускаю его за руль.

– Так где же ты был, а?

– Отстань от меня, – тихо говорю я.

– Радкин нас прибьет, вот бля, – стонет он.

– Не ссы, – вздыхаю я.

Я смотрю в открытое окно на черный Лидс, воскресенье, 29 мая 1977 года.

– Ты что, думаешь, никто не знает про тебя и эту шлюху? – неожиданно говорит Эллис. – Все это знают. Позорище.

Я не знаю, что ему ответить. Мне наплевать, знает он или нет, наплевать, кто знает, но я не хочу, чтобы узнала Луиза. У меня перед глазами лицо маленького Бобби, и я не могу от него избавиться.

Я поворачиваюсь и говорю:

– Сейчас не время. Оставь на потом.

Он, как ни странно, следует моему совету. Я поворачиваюсь обратно к окну, он – к дороге, мы настраиваемся на схватку.


Милгартский полицейский участок.

Десять вечера, средневековье.

Прямо из моего собственного смутного времени:

Вниз по лестнице – в темницы, поворот ключа в замке, звон кандалов и цепей, лай людей и собак.

Да здравствует Инквизиция:

Инспектор Радкин с короткой стрижкой, без пиджака – в конце коридора из белого света и белой жары.

– Спасибо, что соизволили присоединиться к нам, – ухмыляется он.

Эллис с кривой рожей и зудящими ладонями виновато кивает.

– Как дела у Боба Крейвена, все нормально?

– Да, отделался парой синяков и порезов, – бормочет Эллис.

– Нашли что-нибудь? – спрашиваю я.

– Полный набор.

– Есть что-нибудь конкретное?

– Возможно, – подмигивает он. – А у вас?

– То же самое, что и раньше: ирландец, таксист и мистер Дейв Кортина.

– Ну тогда ладно, – говорит Радкин. – Заходи.

Он открывает дверь в камеру, а там… твою мать.

– Это – твой, да, Боб?

– Да, – говорю я через силу, не чувствуя желудка.

Кенни Д., спенсерский парень в дешевых клетчатых трусах, распят на столе, как черный Христос: голова и спина прижаты к столешнице, руки вытянуты, ноги раскинуты в стороны, хрен и яйца открыты всему миру.

Радкин закрывает дверь.

Белки глаз Кенни лезут из орбит, он старается рассмотреть, кто вошел в его перевернутый вверх тормашками ад.

Он видит меня, и до него доходит: он один против пяти белых полицейских: Радкин, Эллис и я, плюс двое рядовых, прижимающих его к столу.

– Мы тут его немного допросили по инструкции, – ржет Радкин. – Но у нашего Самбо, видать, рыльце в пушку, так что он решил поиграть в черного Роджера, мать его, Баннистера.[3]

Кенни пялится на меня снизу вверх, зубы сжаты от боли.

За моей спиной открывается и снова закрывается дверь. Я оглядываюсь. Ноубл стоит прислонившись к дверям, наблюдает.

Радкин улыбается мне и говорит:

– Он хотел тебя видеть.

У меня пересохло во рту. Я спрашиваю срывающимся голосом:

– Он что-нибудь еще говорил?

– В том-то все и дело, – Радкин ржет вместе с двумя рядовыми. – Объясните следователю Фрейзеру, почему вы хотели поговорить с Самбо.

– Мы нашли его вещи в доме номер три по Фрэнсис-стрит, – выпаливает один из них, явно стараясь угодить начальству.

Он затыкается, до меня доходит:

Миссис Мари Уоттс, проживающая по адресу Фрэнсис-стрит, дом три, микрорайон семь, Лидс.

– И после этого он отрицает, что был знаком с покойной Мари Уоттс, – каркает Радкин.

Я стою посреди камеры, стены сжимаются вокруг меня, жара и вонь усиливаются, я думаю: Кенни, твою мать.

– Я ему объяснил, – говорит Радкин, – что его черная кожа скоро станет синей, если он не начнет отвечать на наши вопросы.

Распятый на столе Кенни закрывает глаза.

Я наклоняюсь и шиплю ему в ухо:

– Расскажи им.

Он не открывает глаз.

– Кенни, – говорю я. – Эти мужики разделают тебя под орех и не спросят, как звали.

Он открывает глаза, пытается заглянуть в мои.

– Поднимите его, – говорю я.

Я подхожу к стене напротив двери. К ней приклеена газетная вырезка.

– Ближе.

Они подтаскивают его, прижимают лицом к серой масляной краске.

– Читай, Кенни, – шепотом говорю я.

У него на зубах кровь.

– Смерть арестованного от руки полицейского остается безнаказанной, – читает он заголовок вслух.

– Ты что, хочешь стать следующим Лиддл Тауэрсом,[4] мать твою?

Он судорожно глотает.

– Отвечай мне.

– НЕТ! – кричит он.

– Значит, садись и начинай рассказывать, – ору я, толкая его на стул.

Ноубл и Радкин улыбаются, Эллис внимательно следит за моими действиями.

– Итак, Кенни, нам известно, что ты был знаком с Мари Уоттс, – говорю я. – Каким образом твое барахло оказалось у нее дома? Это все, что мы хотим знать.

Его лицо опухло, глаза покраснели, и я надеюсь, что у него хватит мозгов, чтобы понять, что в данный момент я – его единственный друг.

– Я потерял свои ключи, – говорит он в конце концов.

– Да ладно, Кенни. Мы ж не в угадайку играем.

– Я правду говорю. Я забрал кое-какие вещи у своих родственников, а потом потерял ключи, и Мари сказала, что я пока могу оставить все это у нее.

Я смотрю на Эллиса и киваю.

Следователь Эллис изо всех сил бьет Кенни кулаками по лопаткам.

Кенни с воплем падает на пол.

Я наклоняюсь к нему, смотрю ему прямо в глаза.

– Расскажи нам все как есть, лживый ты кусок черного дерьма.

Я снова киваю.

Двое рядовых втаскивают Кенни обратно на стул.

Он раззявил свой пухлый розовый рот, вывалил белый язык, прижал руки к плечам.

– Но чего-о же мы ждем в этот ра-адостный миг, – запеваю я, остальные присоединяются.

В камеру заглядывает какой-то полицейский и со смехом закрывает дверь.

– Но чегоо же мы ждем в этот ра-адостный миг, но чего-о же мы ждем…

Я подаю сигнал, и все прекращается.

– Ты ведь ее трахал. Так и скажи.

Он кивает.

– Не слышу, – шепотом говорю я.

Он сглатывает, закрывает глаза и шепчет:

– Да.

– Что да?

– Я…

– Громче.

– Да, я ее трахал.

– Кого?

– Мари.

– Какую Мари?

– Мари Уоттс.

– Что, Кенни?

– Я ее трахал, Мари Уоттс.

Он плачет большими жирными слезами.

– Глупая ты обезьяна, мать твою.

Я чувствую руку Радкина на своей спине.

Я отворачиваюсь.

Ноубл подмигивает.

Эллис смотрит на меня не отрываясь.

Вот и все.

На сегодня.

Я стою в коридоре, возле столовки.

Я звоню домой.

Никто не отвечает.

Они все еще в больнице или уже спят. В любом случае она – в отключке.

Я вижу ее отца на койке, вижу, как она ходит взад-вперед по отделению, носит Бобби на руках, пытается укачать его, чтобы не плакал.

Я кладу трубку.

Я звоню Дженис.

Она отвечает.

– Опять ты?

– Ты одна?

– Пока да.

– А потом?

– Надеюсь, что нет.

– Я постараюсь приехать.

– Еще бы.

Она кладет трубку.

Я смотрю на истертый пол, на следы ботинок и грязь, на свет и тени.

Я не знаю, что делать.

Я не знаю, куда идти.

* * *

> Звонок в студию: Вы вчера это видели? (Читает) Вопящая толпа окружила Королеву. Королевская прогулка по парку Кэмпердаун закончилась ужасной массовой истерией. Тысячи орущих людей прорвались через хлипкие веревочные заграждения и обступили Королеву и Герцога Эдинбургского со всех сторон. Полиция пыталась разогнать толпу и восстановить порядок. Одна женщина, попав в самую гущу толпы, кричала: «Я дотронулась до Королевы!»

> Джон Шарк: Несчастная дуреха.

> Слушатель: Слушайте дальше (читает): Утром того же дня муниципальные служащие были вызваны на работу: им было приказано стереть надписи антироялистского содержания со стен и заборов, расположенных вдоль маршрута Ее Величества.

> Джон Шарк: Вот сволочи, хуже ирландцев.

> Передача Джона Шарка

> Радио Лидс

> Воскресенье, 29 мая 1977 года

### Глава вторая

Грязный старинный английский городишко? Как этот старинный английский городишко оказался здесь? Знаменитый массивный серый дымоход его самой старой фабрики? Ему здесь не место! С какой стороны ни загляни, между ним и смотрящим не торчит никакое ржавое копье. Так что же и это за копье, откуда оно взялось? Может быть, по приказу Ее Величества, для казни целой оравы грабителей из разных концов Империи? Так и есть, и цимбалы звенят вслед длинной королевской процессии, следующей во дворец. Десять тысяч шпаг сверкают на солнце, три тысячи танцовщиц рассыпают цветы. За ними следуют белые слоны в сине-бело-красных попонах и полчища слуг. И все же труба маячит позади, там, где ее не может быть, и на пике никто не корчится в страшных муках. Останься! Неужели фабричный дымоход – такое же недостойное зрелище, как и ржавая железная пика рамы старой перекосившейся кровати? Останься! Мне двадцать пять и больше, в честь этого – праздничный звон колоколов. Останься.


Телефонный звонок.

Я знал, что это – Билл. И я знал, что ему от меня нужно.

Я потянулся через коричневую подушку, старые желтые романы, россыпь серого пепла, снял трубку и сказал:

– Резиденция Уайтхедов.

– Произошел еще один случай. Ты нужен мне здесь. Я положил трубку и рухнул в мелкую канаву, которую сам себе вырыл в простынях и одеялах.

Я уставился на потолок, на парчовый абажур, на облезшую краску и трещины, напоминающие сплетение вен.

Я думал о ней, я думал о нем, колокольня церкви Св. Анны возвещала рассвет.

Телефон зазвонил снова, но я уже закрыл глаза.


Я проснулся в поту, словно насильник, после снов, в которых сам себе не мог признаться. Деревья за окном висели в раскаленном воздухе, раскачиваясь, как плакучие ивы, черная река, похожая на лаковую шкатулку, луна и звезды, вырезанные из гардин, заглядывали сверху в мое темное сердце:

Мальчик, забытый всем миром.

Я подтащил свою старую сумку по вытертому ковру к комоду, замер на секунду перед зеркалом, набитый жалкими костями потрепанный костюм, в котором я спал, в котором меня посещали сновидения, в котором я прятал свою шкуру.

Люблю, люблю, люблю.

Я сел перед комодом на табуретку, которую смастерил своими руками в студенческие годы, приложился к виски и стал размышлять о Диккенсе и его Эдвине,[5] обо мне, о моем и обо всем твоем:

Эдди, Эдди, Эдди.

Я подпевал:

«Однажды мой принц придет ко мне», или, кажется, это было «Если б знала я, что ты придешь, пирог бы испекла»?

Ложь, которую мы произносим вслух, и ложь, которая остается недосказанной:

Кэрол, Кэрол, Кэрол.


Какой замечательный человек:

Надрочившись вдоволь, лежа на спине на полу ванной, пытаясь дотянуться до туалетной бумаги.

Я стер сперму с живота и смял бумагу в комок, пытаясь выкинуть их из головы.

Искушения Святого Джека.


Опять этот сон.

Опять мертвая женщина.

Опять вердикт и приговор.

Опять, все начинается опять.


Я проснулся, стоя на коленях на полу возле кровати, с руками, сложенными в благодарственной молитве Спасителю за то, что я – не убийца из собственных снов, за то, что он жил и простил меня, за то, что ее убил кто-то другой.

На двери загремела крышка почтового ящика.

Детские голоса запели в щель:

Джека объелся крэка, Джекоман – наркоман, иди в жопу, Джек Говноед.

Я не мог понять, утро это было или день, может быть, это была просто кучка школьников, прогуливающих уроки, которых принесло сюда, чтобы вынуть из меня мои нервы и выбросить их на солнцепек, на съедение муравьям.

Я лег на другой бок, вернулся к «Эдвину Друду» и стал ждать, пока кто-нибудь не придет и не заберет меня отсюда.

Снова зазвонил телефон.

Пока кто-нибудь не спасет мою душу.


– У тебя все нормально? Ты знаешь, сколько сейчас времени?

Времени? Я не знал даже, какой, бля, сейчас год, но кивнул и сказал:

– Я просто никак не мог проснуться.

– Все с тобой ясно. Ну, главное, что ты здесь. Спасибо, что сделал одолжение.

Можно было подумать, что за время отсутствия я успел соскучиться по суете нашей редакции, по ее звукам и запахам, но я ненавидел их, они вызывали у меня панику. Ужас и ненависть сродни тем, которые вызывали у меня классы и коридоры нашей школы, их звуки и запахи.

Меня трясло.

– Давно в запое?

– Да уже лет сорок. Билл Хадден улыбнулся.

Он знал, что я ему должен, знал, что пришел час расплаты. Я сидел, разглядывая свои руки, и никак не мог понять почему.

Цену, которую мы платим, долги, в которые мы влезаем.

И все в рассрочку.

– Когда ее нашли? – спросил я, поднимая глаза.

– Вчера утром.

– Значит, я пропустил пресс-конференцию?

Билл улыбнулся:

– Как же, размечтался.

Я вздохнул.

– Вчера вечером полиция сделала заявление, но конференцию отложили до одиннадцати утра.

Я взглянул на часы.

Они остановились.

– Сколько времени?

– Десять, – ухмыльнулся он.

Я взял такси у здания редакции «Йоркшир пост», поехал на Киркгейтский рынок и сел у его ограды в компании таких же ангелочков, греясь в лучах низкого утреннего солнца и пытаясь разобраться в ситуации. Но от ширинки моих штанов воняло, мой воротник был усыпан перхотью, и я никак не мог избавиться от навязчивого мотива «Маленького барабанщика». Вокруг были бары, которые открывались не раньше чем через час, и из глаз моих лились слезы, кошмарные слезы, которые не кончались целых пятнадцать минут.


– Смотри, какие люди, мать твою.

Сержант Уилсон сидел за столом и осматривал меня с головы до ног.

– Сэмюэл, – кивнул я.

– Сколько лет, сколько зим, – присвистнул он.

– Не так много, как хотелось бы.

Он засмеялся.

– Ты на пресс-конференцию?

– Нет, я тут для укрепления здоровья и повышения тонуса.

– Джек Уайтхед? Для укрепления здоровья? Да никогда, – он указал мне наверх. – Дорогу ты и сам знаешь.

– К сожалению, да.

Народу было меньше, чем я ожидал, и я не узнал никого из присутствующих.

Я закурил и сел в последнем ряду.

Передняя часть зала была заставлена стульями. Женщина в полицейской форме расставляла стаканы с водой. Интересно, дала бы она мне или нет? Я знал, что нет.

Зал начал заполняться мужчинами, похожими на футболистов, вошли две женщины, и мне на секунду показалось, что одна из них – Кэтрин, но она обернулась, и я понял, что обознался.

Я закурил вторую сигарету.

Дверь открылась, в зал вошли полицейские: мокрые костюмы и галстуки, красные шеи и невыспавшиеся лица.

В помещении неожиданно стало тесно, стало не хватать воздуха.

Был понедельник, тридцатое мая тысяча девятьсот семьдесят седьмого года.

Я вернулся.

Спасибо, Джек.

Джордж Олдман, сидевший в центре стола, заговорил:

– Спасибо. Я уверен, что вы уже в курсе того, что вчера, рано утром, в парке Солджерс Филд на Раундхей-роуд был найден труп женщины. Пострадавшая была опознана как миссис Мари Уоттс, урожденная Оуэнс, тридцати двух лет, проживавшая в Лидсе, на Фрэнсис-стрит. Миссис Уоттс стала жертвой чрезвычайно жестокого нападения, подробности которого на данной стадии расследования мы не можем вам сообщить. Скажу только, что предварительная медэкспертиза, проведенная профессором Фарли из Отдела судебной медицины Лидского университета, показала, что миссис Уоттс погибла в результате мощного удара тяжелым тупым предметом по голове.

Мощного удара хватило, чтобы я понял, что зря я пришел, и продолжал слушать:

Солджерс Филд: дешевый плащ, водолазка и розовый бюстгальтер задраны, обнажая плоскую белую грудь и змей, ползущих из ран на ее животе.

Олдман продолжал:

– Миссис Уоттс жила в городе с октября прошлого года. Она переехала сюда из Лондона, где, предположительно, работала в ряде гостиниц. Нам бы очень хотелось поговорить с теми, кто располагает более подробной информацией о миссис Уоттс и ее жизни в Лондоне. Мы также хотим обратиться к гражданам, находившимся недалеко от Солджерс Филд в субботу вечером или в воскресенье утром, с просьбой дать нам о себе знать. Это очень помогло бы нам сузить наши поиски. Нас особенно интересуют водители следующих автомобилей: белый «Форд-Капри», красный или бордовый «Форд-корсар» и темный «лендровер». Я еще раз хочу подчеркнуть, что мы пытаемся определить местонахождение вышеуказанных автомобилей и их владельцев только для того, чтобы сузить поиски преступника, и что любая переданная нам информация будет использоваться в строго конфиденциальном порядке.

Олдман сделал глоток воды и продолжил:

– Далее, мы хотели бы связаться с мистером Стивеном Бартоном, проживающим в Лидсе, на Фрэнсис-стрит. Считается, что мистер Бартон был другом потерпевшей и может располагать ценной информацией о последних часах жизни миссис Уоттс.

Олдман сделал паузу и улыбнулся.

– Я еще раз повторяю, что это необходимо исключительно для конкретизации наших поисков, и хочу подчеркнуть, что мистер Бартон не является подозреваемым по данному делу.

Он снова сделал паузу и заговорил шепотом с двумя сидящими с ним рядом мужчинами. Я пытался понять, кто есть кто: я знал Ноубла и Джобсона, но остальные четверо были мне незнакомы.

– Как некоторые из вас уже, конечно, знают, – продолжил он, – между этим преступлением и убийствами Терезы Кэмпбелл в июне семьдесят пятого года и Джоан Ричардс в феврале семьдесят шестого, имеется некоторое сходство. Обе потерпевшие были проститутками и работали в районе Чапелтаун.

Зал взорвался. Меня поразило то, что Олдман сравнил эти три преступления публично. Это было совсем не похоже на его обычный стиль работы.

Джордж замахал руками, пытаясь успокоить собравшихся:

– Господа, если вы позволите мне закончить…

Но он не мог закончить, как, впрочем, и я.

Это было хуже, чем я думал, больше, чем я ожидал: белые трусы болтаются на одной ноге, сандалии стоят на раздвинутых бедрах.

Олдман выдержал паузу, буравя своим коронным директорским взглядом аудиторию до тех пор, пока все не угомонились.

– Как я уже сказал, – продолжал он, – между этими случаями есть сходство, на которое нельзя закрыть глаза. При этом мы не можем категорически заявлять, что все три убийства – дело рук одного и того же преступника. Хотя одна из версий нашего расследования основана на возможной связи между ними. Исходя из этого, я объявляю о формировании специального подразделения под руководством старшего инспектора Ноубла.

Вот и все. Хаос. Зал не выдерживал натиска этих людей и их вопросов. Вокруг меня стояли мужики и что-то орали Олдману и его команде.

Джордж Олдман смотрел прямо на свору, улыбаясь. Он указал на одного из репортеров и приложил к уху ладонь, в притворном ужасе от того, что не может расслышать вопроса. Затем он поднял руки, как бы говоря: все, хватит.

Шум стих, люди присели на краешки стульев, в любой момент готовые снова вскочить.

Олдман указал на мужчину, который все еще стоял посреди зала.

– Да, Роджер?

– Значит, эта последняя жертва, Мари Уоттс, она тоже была проституткой?

Олдман повернулся к Ноублу, тот наклонился к его микрофону и сказал:

– На данной стадии расследования мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть подобные заявления. Однако мы располагаем информацией о том, что миссис Уоттс была известна в городе как девушка легкого поведения.

Девушка легкого поведения.

Весь зал думал одно и то же: шлюха.

Олдман указал на следующего журналиста.

Тот встал.

– В чем именно заключается то сходство, которое навело вас на мысль о связи между этими преступлениями?

Олдман улыбнулся.

– Как я уже сказал, мы не в состоянии обнародовать некоторые детали этих преступлений. Однако, в частности, сходство заключается в месте происшествия, возрасте и образе жизни жертв, а также в способе убийства.

Я тонул:

Кровь, густая, черная, липкая кровь, смешанная с осколками кости и кусочками серого мозга в ее волосах, капающая на траву в Солджерс Филд, капающая на меня.

Я поднял руку над водой.

Олдман посмотрел на меня поверх голов, на секунду нахмурился, затем улыбнулся.

– Джек? – сказал он.

Я кивнул.

Несколько человек в первых рядах обернулись.

– Да, Джек? – повторил он.

Я медленно встал и задал вопрос:

– Это – единственные убийства, по которым в настоящий момент ведется расследование?

– В настоящий момент – да.

Олдман кивнул и указал на следующего.

Я откинулся на спинку стула без сил, чувствуя облегчение. Вокруг меня все еще летали вопросы и ответы.

Я на минуту закрыл глаза и позволил себе расслабиться.

Мощное сновидение, сначала черное и ослепляющее, затем медленно замирающее, тихо парящее за моими веками.

Если открою глаза, то увижу ее:

Белая ночная рубашка из универмага «Маркс и Спенсер», дочерна пропитанная кровью из наделанных им дыр.

Январь тысяча девятьсот семьдесят пятого года, месяц спустя после Эдди.

Вспышки света внутри моих глазниц, я вижу вспышки света в глазницах и я знаю, что она там, играет со спичками там, внутри моих глазниц, зажигает свои костры.

Все в дырах, все эти головы в дырах. Все в дырах, все эти люди в дырах. Кэрол вся в дырах.


– Джек?

Я почувствовал руку у себя на плече и вернулся.

Это был Джордж. Полицейский придерживал для него дверь, зал был пуст.

– Мы тебя, кажется, на минутку потеряли тут в задних рядах.

Я встал, во рту у меня было гадко от спертого воздуха и слюны.

– Джордж, – сказал я, протягивая руку.

– Я рад тебя видеть, – снова улыбнулся он. – Как у тебя дела, все в порядке?

– Да вы и сами знаете.

– Ну да, – кивнул он, потому что действительно знал, как у меня дела. – Надеюсь, что ты не перенапрягаешься.

– Вы же меня знаете, Джордж.

– Ладно, передай от меня Биллу, чтобы он получше о тебе заботился.

– Хорошо.

– Я рад тебя видеть, – повторил он, направляясь к выходу.

– Спасибо.

– Позвони нам, если тебе что-нибудь понадобится, – крикнул он уже от двери, затем сказал молодому офицеру:

– Этот человек – самый блестящий журналист, которого я знаю.

Я снова сел. Самый блестящий журналист, которого знает заместитель начальника полиции Джордж Олдман. Один в пустом зале.


Я шел пешком через центр Лидса – экскурсия по спекшемуся, сухому, как пустыня, аду.

Мои часы снова остановились, и я пытался разобрать звон соборных колоколов в городском шуме: в оглушительной музыке, несшейся из каждого магазина, мимо которого я проходил, в злобных гудках автомобилей, в ругани на каждом углу.

Я смотрел на шпиль в небе, но видел одно лишь пламя – полуденное солнце, высокое и черное, не в бровь, а в глаз.

Я закрыл глаза руками, и в этот момент кто-то сильно толкнул меня, проходя мимо. Я обернулся и увидел черную тень, исчезающую в глубине аллеи.

Я кинулся было за ней, но услышал за спиной быстрый топот лошадиных копыт по мостовой. Я обернулся, но увидел лишь груженый пивом фургон, осторожно пытающийся повернуть в узкий переулок.

Я на секунду прижался лицом к каменной стене, надеясь, что сейчас все пройдет. Я сделал шаг назад и увидел, что мои руки и костюм вымазаны красной краской. Я уставился на старинную стену, на слово, написанное красными буквами:

Тофет.[6]

Я стоял в аллее, в тени деревьев, глядя на высыхающее слово, зная, что уже был здесь когда-то, зная, что уже где-то видел эту тень.


– Сегодня хороший денек, нечего пугать кровищей, – засмеялся Гэз Уилльямс, спортивный редактор газеты.

А одной из машинисток, Стефани, было не смешно; она грустно посмотрела на меня и спросила:

– Что случилось?

– Вляпался в свежую краску, мать ее, – улыбнулся я.

– Ну-ну, рассказывай, – сказал Гэз.

Шутки были беззлобные, как всегда. Джордж Гривз, единственный, кто работал здесь дольше меня и Билла, храпел, положив голову на стол, после сытного обеда. Откуда-то доносились позывные местной радиостанции, звенели телефоны и пишущие машинки, а у моего стола уже поджидала сотня привидений.

Я сел, снял чехол с машинки, взял чистый лист бумаги и заправил его, готовый к работе, вернувшийся в свою стихию.

Я стал печатать:

ПОЛИЦИЯ ОХОТИТСЯ ЗА УБИЙЦЕЙ-САДИСТОМ

> Следователи охотятся за преступником, убившим миссис Мари Уоттс тридцати двух лет и выбросившим ее тело в парке недалеко от центра Лидса. Труп миссис Уоттс, проживавшей в Лидсе, на Фрэнсис-стрит, был обнаружен вчера рано утром мужчиной, совершавшим пробежку по парку.

> Тело находилось в Солджерс Филд на Раундхей-роуд, неподалеку от средней школы и больницы. Начальник уголовного розыска Лидса Питер Ноубл заявил, что потерпевшей были нанесены тяжелые травмы головы и прочие ранения, о подробностях он предпочел умолчать. Убийца – садист и, по всей видимости, сексуальный извращенец.

> Заместитель начальника полиции Джордж Олдман сделал сенсационное заявление о том, что сотрудники уголовного розыска расследуют возможные связи между этим и двумя другими убийствами жительниц Лидса, а именно: двадцатишестилетней Терезы Кэмпбелл, матери троих детей, проживавшей на Скотт Холл-авеню и найденной мертвой в парке Принца Филиппа в июне 1975 года, и сорокапятилетней Джоан Ричардс, матери четверых детей, проживавшей на улице Нъю-Фарнли и обнаруженной мертвой в одном из тупиковых переулков Чапелтауна в феврале 1976 года.

> Известно, что новая жертва, миссис Уоттс, переехала в Лидс из Лондона в октябре прошлого года. Сотрудники полиции хотели бы связаться с гражданами, располагающими любой информацией о Мари Уоттс, урожденной Оуэнс. Полиция также хотела бы установить контакт с неким Стивеном Бартоном, другом миссис Уоттс, проживающим в Лидсе, на Фрэнсис-стрит. У полиции есть основания полагать, что мистер Бартон владеет важнейшей информацией о последних часах жизни миссис Уоттс. Однако полиция подчеркивает, что мистер Бартон не является подозреваемым по данному делу.

> Заместитель начальника полиции Олдман также обратился ко всем гражданам, находившимся неподалеку от Солджерс Филд в субботу вечером, с просьбой обратиться в правоохранительные органы. Сотрудники уголовного розыска особенно интересуются водителями белого «Форда-капри», темно-красного «Форда-корсар» и «лендровера». Мистер Олдман подчеркнул, что полиции необходимо установить личности этих граждан исключительно для сужения поисков преступника и что любая полученная от населения информация будет использоваться в строго конфиденциальном порядке.

> Граждане, располагающие какими-либо сведениями, должны обратиться в ближайший полицейский участок, либо связаться напрямую с отделом убийств по телефону 461 212.

Я вытащил лист из машинки и перечитал написанное.

Кучка маленьких ржавых слов, скованных между собой в цепочку кошмара.

Мне хотелось выпить и покурить, но не здесь.

– Уже закончил? – спросил Билл Хадден, заглядывая мне через плечо.

Я кивнул и протянул ему листок, как будто случайно его подобрал.

– Ну как?

За окном сгущались тучи, окрашивая день в серый цвет, окутывая город и офис какой-то внезапной тишиной. Я сидел и ждал, пока Билл не закончит читать; мне было одиноко как никогда.

– Отлично, – улыбнулся Билл. Его ожидания оправдались.

– Спасибо, – сказал я, предвкушая туш, слова и слезы благодарности.

Но момент истек, не успев начаться.

– Чем ты теперь собираешься заняться?

Я откинулся на спинку стула и улыбнулся:

– Я бы не отказался выпить. А ты?

Этот здоровый краснолицый и седобородый мужик вздохнул и покачал головой:

– Для меня еще рановато.

– Рановато не бывает. Бывает только поздновато.

– Значит, увидимся завтра? – спросил он с надеждой.

Я встал, устало подмигнул ему и улыбнулся:

– Без сомнения.

– Ладно.

– Джордж, – крикнул я.

Джордж поднял голову со стола.

– Джек? – спросил он, щипая себя.

– В Пресс-клуб пойдешь?

– Давай, ненадолго, – ответил он, сконфуженно улыбаясь Биллу.

Направляясь к выходу, он помахал коллегам, а я отвесил поклон, думая: мотать срок можно по-разному.


В Пресс-клубе темно, как дома.

Я не мог вспомнить, когда я был там в последний раз, но мне помог Джордж:

– Да, бля, очень смешно.

Я понятия не имел, о чем он.

Бет посмотрела на меня из-за стойки. Она слишком хорошо понимала, что происходит.

– Давненько тебя не было, Джек.

– Ага.

– Как дела, дорогой?

– Нормально, а у тебя?

– Мои ножки не молодеют.

– Не беспокойся, – засмеялся Джордж. – Мы любим, когда дамочки уже не стоят, да, Джек?

Мы смеялись все вместе, а я вспоминал Бет и ее ноги, и те времена, когда мне казалось, что я могу жить вечно, когда мне хотелось жить вечно, когда я еще не понимал, что это – проклятие.

– Виски? – спросила Бет.

– И чтоб лилось рекой, – улыбнулся я.

– Я уж постараюсь, как всегда.

Мы снова засмеялись. Я – с эрекцией и стаканом виски в руках.


Снаружи я – пьяный, я – прислонившийся к стене, на которой белой краской было написано слово НЕНАВИСТЬ.

Ни подлежащего, ни сказуемого, просто НЕНАВИСТЬ.

Оно расплывалось, крутилось, и я потерялся между строк, между слов, которые я должен был написать, и слов, которые я написал.

Истории, я снова рассказывал в баре истории:

Йоркширские бандиты и йоркширские полицейские, случай в Кэнноке и Черная Пантера.

Истории, одни истории. Не касаясь настоящих историй, правдивых историй, тех, благодаря которым я оказался здесь, оказался у этой стены, на которой написано НЕНАВИСТЬ.

Клер Кемплей и Майкл Мышкин, стрэффордская перестрелка и убийство во время ритуала изгнания дьявола.

У каждой сволочи был свой звездный час, у каждого кота – масленица, но у каждого Ахиллеса была своя пята, и у каждого Наполеона – свое Ватерлоо.

Правдивые истории.

В черно-белом варианте на фоне стены с надписью НЕНАВИСТЬ.

Я провел пальцами по краске.

Я стоял и думал: интересно, где же наши братаны, бравые ребята?

И тут они появились, обступили меня со всех сторон:

Бритые головы и запах перегара.

– Эй, дедуля, – сказал один из них.

– Отвали, пидор, – ответил я.

Он сделал шаг назад, к своим приятелям.

– Зачем же так? – сказал он. – Я же тебя, старого козла, сейчас, бля, отымею.

– Попробуй, – сказал я за секунду до того, как он одним ударом отключил мою память, ненадолго прервав мои воспоминания.

Но лишь ненадолго.


Я держу ее в объятиях посреди улицы, мои руки в крови, ее лицо в крови, мои губы в крови, ее рот в крови, мои глаза в крови, ее волосы в крови, мои слезы – это кровь, и ее– кровь.

Но никакие старинные заклинания нас уже не спасут. И я отворачиваюсь, с трудом поднимаюсь на ноги. Кэрол говорит: «Останься!» Но прошло уже двадцать пять лет и больше, и мне надо уйти, надо оставить ее одну здесь, на этой улице, в этой кровавой реке.

И я смотрю вверх, а там – лишь Закон, Великий Закон, луна и Он.

Кэрол больше нет.


Я стоял в своей комнате, открытые окна были иссиня-черными, как ночь.

Я держал в руках стакан виски и полоскал рот от крови.

Я поднес к губам карманный диктофон «Филипс»: – Сегодня 30 мая 1977 года, нулевого года. Лидс. Я вернулся к работе…

Я хотел сказать что-то еще, еще немного, но слова не слушались меня, поэтому я нажал на «стоп», подошел к комоду, открыл нижний ящик и уставился на все маленькие кассеты в маленьких коробочках, с аккуратно подписанными датами и адресами, похожие на мою юношескую библиотеку, на моих Джеков-Потрошителей и докторов Криппенов,[7] на Седдонсов[8] и Бака Ракстона.[9] Я достал одну из них наугад (так, по крайней мере, мне хотелось бы думать) и лег на спину, закинув ноги на грязные простыни, глядя на старый-престарый потолок. Комната наполнилась ее криками.


Я проснулся один раз, в темной сердцевине ночи, и подумал: а что, если он жив?

* * *

> Звонок в студию: В течение последних двух-трех десятилетий криминалисты в США предпринимали систематические попытки измерить и проанализировать рост преступности, вычислить ее темные цифры…

> Джон Шарк: Темные цифры преступности?

> Слушатель: Ну да, темные цифры, но есть количество преступлений, о которых не было заявлено в правоохранительные органы, или которые остались нераскрытыми. Проведя систематическое исследование преступлений, совершаемых на сексуальной почве, доктор Раазинович обнаружил, что до сведения полиции доводится не более пяти случаев из ста.

> Джон Шарк: Какой кошмар.

> Слушатель: В 1964 году он предположил, что полностью раскрытые преступления, виновники которых были наказаны, составляют не более пятнадцати процентов от общей массы совершенных.

> Джон Шарк: Всего пятнадцать процентов!

> Слушатель: И это в 1964 году.

> Передача Джона Шарка

> Радио Лидс

> Вторник, 31 мая 1977 года

### Глава третья

Отдел убийств Милгартского полицейского отделения.

Радкин, Эллис и я.

Время – начало седьмого утра. Сегодня вторник, 31 мая 1977 года.

Мы сидим вокруг большого стола, барабаня пальцами по столешнице. Телефоны молчат.

Через двойные двери входят заместитель начальника полиции Джордж Олдман и начальник уголовного розыска Ноубл, они кидают на стол две большие желтые папки.

Инспектор Радкин щурится на верхнюю и вздыхает:

– Да сколько же можно, черт их возьми.

Я читаю: Престон, ноябрь тысяча девятьсот семьдесят пятого года.

Черт.

Я знаю, что это значит:

Два шага вперед, шесть шагов назад -

Ноябрь 1975: еще никто не забыл стрэффордскую перестрелку, все сыты по горло внутренними расследованиями, Питер Хантер и его свора принюхиваются к нашим задницам. Сотрудники окружного полицейского управления Западного Йоркшира – спиной к стене, заткнув глотки, если ты понимаешь, что не нужно плевать в колодец, кусать руку, которая тебя кормит и т. п., Майкл Мышкин идет на дно, судья выкидывает ключ.

– Клер Стрэчен, – бормочу я.

Ноябрь 1975: ВСЕ НАЧИНАЕТСЯ ПО НОВОЙ.

Эллис не въезжает.

Радкин собирается его просветить, но влезает Джордж:

– Как вам известно, Клер Стрэчен, ранее судимая за проституцию, была найдена изнасилованной и избитой до смерти в Престоне в ноябре 1975 года. С тех пор прошло почти два года. Тогда к нам сразу же приехали ребята из Ланкашира, чтобы ознакомиться с делом Терезы Кэмпбелл, а Джон и Боб Крейвен ездили к ним в прошлом году, после убийства Джоан Ричардс.

Я думаю: они оттесняют Радкина от дела. Интересно, почему?

Я смотрю на него, он кивает, изо всех сил пытается участвовать в разговоре.

Но Олдман ему не дает:

– Короче, я не знаю, что вы там себе думаете, считаете ли вы Клер Стрэчен частью этой цепочки или нет, а мы снова поедем в Престон и выясним все подробности этого чертова дела.

– Только время терять, – вставляет наконец Радкин.

Олдман багровеет, Ноубл – темнее тучи.

– Простите, сэр, но мы с Бобом провели там в прошлый раз два дня – два, да? – и я вам точно говорю: это другой. Хотел бы я, чтобы это был один и тот же, но увы.

– Вы хотели бы, чтобы это был один и тот же? Что вы хотите этим сказать? – заблеял Эллис.

– Он оставил кучу улик, мать его. Я просто поражаюсь, что этого мудака до сих пор не взяли.

Ноубл хмыкает, всем своим видом говоря: это же Ланкашир, что там говорить.

– А почему вы так уверены, что это не он? – спрашивает Эллис.

– Ну, для начала он ее изнасиловал, а потом еще и вставил ей в задницу. Оба раза кончил, хотя, глядя на нее, я просто не понимаю, как ему это удалось, мать его.

– Уродина?

– Не то слово.

Эллис с полуулыбкой сообщает всем то, что мы уже и так знаем:

– Тогда это не наш паренек, на него это совсем не похоже.

– Да ему все равно, что трахать, лишь бы дырка была, – кивает Радкин.

– Что-нибудь еще? – спрашиваю я.

– Ага, значит, сначала он с ней как следует поразвлекся, а потом стал прыгать по ней, пока у нее не лопнула грудная клетка. Веллингтоны десятого размера.

Я смотрю на Олдмана.

Олдман улыбается.

– Ну что, закончили?

– Да, – говорит, пожимая плечами, Радкин.

– Это хорошо, потому что опаздывать вам не стоит.

– А-а, твою мать.

– Альф не любит, когда его заставляют ждать.

Альфред Хилл, начальник уголовного розыска ланкаширской полиции.

– Опять я? – спрашивает Радкин, оглядывая комнату.

Ноубл указывает на Радкина, Эллиса и меня:

– Вы трое.

– А что со Стивом Бартоном и ирландцем?

– Потом, Джон, потом, – говорит Олдман, вставая.

На стоянке Радкин швыряет Эллису ключи.

– Садись за руль.

Эллис от радости вот-вот кончит прямо в свои портки.

– Всегда пожалуйста, – отвечает он.

– А я пока вздремну, – говорит Радкин, садясь на заднее сиденье «ровера».

Солнце светит. Я включаю радио.

Пожар в ночном клубе «Кентаки» – двести жертв, пятеро обвиняются в убийстве капитана Найрака), двадцать один цветной подросток арестован в связи с серией уличных краж на юго-западе Лондона, двадцать три миллиона телезрителей смотрят Королевский конный кубок.

– Вот придурки, – смеется Эллис.

Я опускаю стекло и высовываю голову навстречу ветру. Мы набираем скорость и выезжаем на шоссе М62.

– Ты хоть знаешь, как ехать-то? – кричит с заднего сиденья инспектор Радкин.

Я закрываю глаза. Всю дорогу играли «1 °CС» и «ELO».

Где-то посреди поросших вереском пустошей, я внезапно проснулся, словно меня кто-то толкнул.

Радио молчит.

Тишина.

Я смотрю на легковушки и грузовики справа и слева от нас, на равнину за обочиной. Мне трудно сосредоточиться на чем-то другом.

Радкин просовывает голову между сиденьями.

– Ты бы видел, что тут творилось в прошлом году, в феврале, когда мы ездили к ним с Бобом Крейвеном. Попали в буран. Видимость – два метра. Жуть, мать твою. Я тебе клянусь, мы их слышали. Пересрали, бля, до смерти.

Эллис на секунду отрывается от дороги и смотрит на Радкина.

– А Альф Хилл был одним из главных, да? – спрашиваю я.

– Ага. Он первый ее допрашивал. Это его ребята нашли кассеты и все такое.

– Твою мать, – присвистывает Эллис.

– Ненавидит ее больше, чем Брейди.[10]

Мы пялимся на вересковые пустоши, солнечный свет отливает серебром, темные пятна нежданных туч, могилы без крестов.

– Этому, бля, конца не будет, – говорит Радкин, откидываясь на спинку сиденья. – Никогда.


Время – половина девятого. Мы въезжаем на стоянку главного ланкаширского полицейского управления в Престоне.

Инспектор Радкин вздыхает и надевает куртку.

– Охренеем от скуки.

В здании Радкин говорит с дежурным полицейским, а мы обмениваемся рукопожатиями, передаем приветы и поднимаемся по лестнице в кабинет Альфа Хилла.

Сержант в форме стучит в дверь, мы входим.

Начальник уголовного розыска Хилл – невысокий мужичок, похожий на старика Стептоу[11] после бурно проведенной ночи. Он кашляет в грязный носовой платок.

– Садитесь, – говорит он, отплевываясь в свою тряпку.

Никто не подает никому руки.

– Вот вы и вернулись, – криво улыбается он Радкину.

– Ага, прямо как бумеранг.

– Я бы так не сказал, Джон, я бы так не сказал. Мы вам всегда рады.

Радкин подается вперед.

– Есть что-нибудь новенькое?

– По Клер Стрэчен-то? Нет, что-то ничего не припоминаю.

Он снова начинает кашлять, снова вынимает платок и, наконец, говорит:

– Вы очень заняты, я знаю. Так что давайте приступим прямо к делу.

Мы встаем и все вместе направляемся по коридору, как я предполагаю, в их отдел расследования убийств. Справа и слева от нас закрываются двери.

Большая комната с большими окнами и видом на холмы. Я уверен, что у них тут бывали Бирмингемские террористы.[12]

Альфред Хилл открывает ящик шкафа.

– Прямо как вы ее и оставили, – улыбается он.

Радкин кивает.

Помимо нас в комнате сидят несколько следователей без пиджаков и курят под надзором своих мертвецов, глядящих на них с желтеющих фотографий.

Их дела. Они смотрят на нас так, как мы смотрели бы на них.

Хилл поворачивается к какому-то усатому толстяку и говорит:

– Это – ребята из Лидса, приехали ознакомиться с делом Клер Стрэчен. Если им что-нибудь понадобится, поможешь. Сделаешь все, что попросят.

Мужчина кивает и докуривает свою сигарету.

– Обязательно загляните ко мне, когда поедете, ладно? Обязательно, – говорит Альф Хилл, выходя обратно в коридор.

– Спасибо, – говорим мы хором.

Он уходит, Радкин обращается к толстяку:

– Слышал, что он сказал, Фрэнки? Так что давай, принеси-ка нам газировки или чего-нибудь холодненького. И оставь свои папиросы.

– Отвали, Радкин, – ржет Фрэнки, кидая ему пачку «Джей-Пи-Эс».

Радкин садится, поворачивается к нам с Эллисом и говорит:

– За дело, ребята.

Клер Стрэчен: в ее двадцать шесть ей можно дать шестьдесят два.

Опухшая и затраханная еще до того, как он до нее добрался.

Дважды замужем, двое детей в Глазго.

Предыдущие судимости за проституцию:

Полностью разложившееся существо, как сказал судья.

В конце концов попала в ночлежку Св. Марии, где жила с такими же, как она, проститутками, наркоманами и алкоголиками.

В четверг, 20 ноября 1975 года Клер вступала в половую связь с тремя мужчинами. Полиции удалось установить личность только одного из них. И исключить его из списка подозреваемых.

Утром в пятницу, 21 ноября 1975 года Клер была мертва.

Исключена.

С ботинком во влагалище и плащом на голове.

Я смотрю на Радкина и говорю:

– Я хочу поехать в ночлежку, а потом к гаражам. Эллис перестает писать.

– Зачем? – вздыхает Радкин.

– Не могу себе всего этого представить.

– Вот и не надо, – говорит он, туша сигарету.


Мы говорим дежурному сержанту, куда направляемся, и выходим на стоянку.

Фрэнки бежит, задыхаясь, за нами следом.

– Я вам помогу.

– Да ладно, не надо, – говорит Радкин.

– Начальник говорит – надо. Типа проявить гостеприимство.

– А заодно и пообедать, да?

– Думаю, можно что-нибудь сообразить, ага.

– Чудненько, – улыбается Радкин.

Эллис кивает, как будто мы, бля, замышляем что-то запретное.

А меня тошнит.


Ночлежка Св. Марии оказалась в двух шагах от Престонского полицейского отделения. Заведению – сто лет в обед.

На стене над входом написано: Кровь и Огонь.

– Кто-то из прежних сотрудников еще работает? – спросил я Фрэнки.

– Сомневаюсь.

– А как насчет постояльцев?

– Шутишь? Тут уже через неделю было никого не найти.

Мы проходим по темному вонючему коридору и заглядываем в каморку коменданта.

Мужчина с прямыми сальными волосами до плеч что-то пишет. Работает радио.

Он поднимает глаза, поправляет на носу очки в черной оправе и шмыгает носом:

– Чем могу?

– Полиция, – говорит Фрэнки.

– А-а, – кивает он, как бы говоря: ну что они опять натворили, мать их?

– Есть пара вопросов.

– Конечно, пожалуйста. О чем речь?

– О Клер Стрэчен. Где мы можем поговорить?

Он встает.

– Там, в комнате отдыха, – отвечает он, указывая на дверь.

Мы во главе с Радкиным идем в очередную загаженную комнату с незакрывающимися окнами и вонючими диванами в сигаретных подпалинах и засохших пятнах.

Фрэнки продолжает:

– А ты кто такой будешь?

– Колин Минтон.

– Ты – комендант?

– Заместитель. Тони Холлис у нас за старшего.

– А Тони на месте?

– Он в отпуске.

– Наверное, поехал в какое-нибудь хорошее место? – тихо-тихо спрашивает он.

– В Блэкпул.

– Недалеко.

– Ага.

– Садись, – говорит Фрэнки.

– Когда это случилось, меня тут еще не было, – неожиданно говорит Фрэнки так, словно ему все это уже надоело.

Инициативу перехватывает Радкин:

– А кто был?

– По-моему, Дейв Робертс и Роджер Кеннеди, да еще вроде какой-то Джилиан.

– Они все еще здесь?

– Нет.

– Они по-прежнему числятся как муниципальные служащие?

– Понятия не имею, извините.

– А ты когда-нибудь работал с ними вместе?

– Только с Дейвом.

– Он что-нибудь говорил о Клер Стрэчен и о том, что с ней произошло?

– Что-то говорил.

– Ты помнишь что-нибудь конкретное?

– Например?

Фрэнки тут – на своей территории, поэтому мы молчим, когда он снова вступает в разговор.

– Да все, что угодно. О Клер Стрэчен, об убийстве, вообще хоть что-нибудь?

– Ну, он говорил, что она была типа не в себе.

– В каком смысле?

– Чокнутая. Дейв говорил, что ей самое место – в психушке.

– Да?

– Она все время смотрела в окно и гавкала на поезда.

– Гавкала? – переспросил Эллис.

– Ага, лаяла, как собака.

– Ни хрена себе.

– Да, так он и говорил.

Радкин ловит мой взгляд и ведет дальше:

– А о ее приятелях Дейв ничего не говорил?

– Ну, как вам сказать, она же была девушка популярная.

– Так, – киваю я.

– И еще он говорил, что она все время была бухая и давала всем здешним мужикам и что иногда из-за нее тут бывали драки и все такое.

– Как это происходило?

– Я не знаю, это вам надо спросить у тех, кто здесь тогда тусовался. Вроде бывало, что кто-то ее ревновал.

– А она-то сама была не особенно разборчива, так ведь?

– Да нет, не особенно.

– Она и персоналу давала, – говорит Радкин.

– Такого я не знаю.

– Зато я знаю, – продолжает он. – В тот день, когда ее убили, она успела принять твоего приятеля Кеннеди, Роджера Кеннеди.

Колин промолчал.

Радкин наклоняется вперед и говорит:

– А что, у вас здесь все те же порядки?

– Нет, – отвечает Колин.

– Смотри-ка, а ты покраснел, – смеется Радкин, вставая.

– В какой комнате она жила? – спрашиваю я.

– Я не знаю. Но могу показать вам второй этаж.

– Спасибо.

Мы с Колином поднимаемся наверх вдвоем.

На втором этаже я говорю:

– Значит, из прежних постояльцев здесь никого не осталось?

– Нет, – отвечает он, – хотя подождите…

Он доходит до конца узкого длинного коридора и стучит в дверь, затем открывает ее.

Он говорит с тем, кто находится в комнате, потом подзывает меня.

Пустая светлая комната, пустой стол и стул, залитые солнечным светом. На кровати лицом к стене, спиной ко мне лежит человек. Колин указывает мне на стул, потом говорит:

– Это Уолтер. Уолтер Кендалл. Он был знаком с Клер Стрэчен.

– Мистер Кендалл, я – сержант Фрейзер, сотрудник Лидского уголовного розыска. Мы расследуем возможную связь между убийством Клер Стрэчен и недавним преступлением, совершенном в Лидсе.

Колин Минтон кивает, уставившись на спину мистера Кендалла.

– Колин говорит, что вы знали Клер Стрэчен, – продолжаю я. – Я был бы вам очень благодарен, если бы вы рассказали мне что-нибудь о мисс Стрэчен или о дне, когда она была убита.

Уолтер Кендалл не шевелится.

Я смотрю на Колина Минтона и говорю:

– Мистер Кендалл?

Не отворачиваясь от стены, Уолтер медленно и четко говорит:

– Я помню вечер среды и утро четверга, когда проснулся от жутких криков, доносившихся из комнаты Клер. Это был настоящий животный вой. Я встал с постели и побежал по коридору. Она жила на втором этаже, в комнате рядом с лестницей. Дверь была заперта, и я минут пять барабанил по ней, пока она наконец не открыла. Она была одна, в слезах и в поту. Я спросил ее, что случилось, и все ли в порядке. Она сказала, что ей просто приснился дурной сон. Я спросил, что за сон? Она сказала, что чувствовала страшную тяжесть, как будто на ее грудь давила страшная сила, и она не могла дышать. Как будто из нее выдавливали саму жизнь. Она думала, что больше никогда не увидит своих дочерей. Я сказал, что она, наверное, просто что-нибудь съела. Ерунда, конечно, я и сам в это не верил, но что мне еще было говорить? Клер улыбнулась и сказала, что этот сон снится ей каждую ночь уже целый год.

Комната затряслась от проходящего мимо поезда.

– Она попросила, чтобы я остался у нее на ночь. Я лежал сверху, на покрывале, гладил ее по голове и спрашивал, не выйдет ли она за меня замуж. Я и раньше это часто говорил, но она только смеялась и отвечала, что принесет мне одно несчастье. Я сказал, что мне все равно, но она меня не хотела. Так – не хотела.

У меня пересохло во рту. В комнате было жарко, как в духовке.

– Она знала, что скоро умрет, сержант Фрейзер. Знала, что однажды они до нее доберутся. Доберутся и убьют.

– Кто? Что вы имеете в виду – убьют?

– В тот день, когда я с ней познакомился, она была пьяная, и я не обратил на это внимания. То есть в таком заведении, как это, можно наслушаться всякого. Но она не унималась и все время повторяла: «Они меня найдут и убьют». И она оказалась права.

– Простите, мистер Кендалл, но я не уверен, что правильно вас понял. Она не говорила, кто именно должен был ее убить и почему?

– Полиция.

– Полиция? Она сказала, что ее собираются убить полицейские?

– Особая полиция. Так она и сказала.

– Особая полиция? Но почему?

– То ли она что-то видела или знала, то ли они думали, что она что-то видела или знала.

– Она не рассказывала, что именно?

– Нет. Не рассказывала. Говорила, что не хочет втягивать нас в эту историю и подвергать опасности.

– А полицейским, расследовавшим ее убийство вы, конечно, ничего такого не рассказывали?

– Как будто они стали бы слушать. Они меня и так всерьез не воспринимали, особенно после того, что со мной случилось.

– Почему? Что с вами случилось, мистер Кендалл? – спрашиваю я.

Уолтер Кендалл переворачивается на другой бок и улыбается: его глаза – два бельма. Он слепой.

– Как это произошло? – спрашиваю я.

– Пятница, 21 ноября 1975 года. Я проснулся слепым. Я смотрю на Колина Минтона, он пожимает плечами.

– Раньше я видел, а теперь я слепой, – смеется Кендалл.

Я встаю.

– Спасибо, что уделили нам время, мистер Кендалл. Если вам придет в голову что-нибудь еще, пожалуйста…

Кендалл неожиданно вытягивает руку и хватает меня за рукав пиджака.

– Что-нибудь еще? Да я ни о чем другом и думать не могу.

Я отстраняюсь.

– Позвоните нам.

– Будьте осторожны, сержант. Это ведь с каждым может случиться. В любой момент.

Я иду по узкому коридору, на секунду приостанавливаясь у двери рядом с лестницей. Там холодно, туда не попадает солнечный свет.

Колин Минтон поднимает на меня глаза и начинает извиняться.


– Особая полиция? А дальше полный бред, а? – смеется инспектор Радкин.

Мы идем по Черч-стрит в сторону гаражей.

– Все-таки люди – скоты. Никогда не признаются, что дерьмо, в котором плещутся, они замесили своими руками. Алкоголики и наркоманы вечно ищут виноватых.

Фрэнки тоже смеется:

– Этот мудак ослеп, потому что глотнул неразбавленного ацетона.

– Вот видишь? – говорит Радкин.

– Ага, – ржет Эллис. – Не то, что приятель Боба.

– Умник хренов, – говорит Радкин, качая головой.

Мы поворачиваем на Френчвуд-стрит.

По левой стороне тянутся гаражи и склады.

Престон внезапно кажется очень тихим.

Опять эта тишина.

– Это было здесь, – шепчет Фрэнки, указывая на самый дальний гараж в конце улицы, рядом с многоэтажной автостоянкой.

– Он заперт? – спрашивает Эллис.

– Сомневаюсь.

Мы идем по направлению к гаражу.

Мне сдавило грудь. Боль.

Радкин молчит.

Впереди нас три пакистанки в черном.

Солнце заходит за облако, и я чувствую ночь, бесконечную жуткую ночь, которая преследует меня неотступно.

– Записывай, – говорю я Эллису.

– Что?

– Впечатления. Ощущения.

– К черту, – ноет он. – Уже два года прошло.

– Делай, как тебе говорят, – поддакивает Радкин.

Я ничего не могу поделать:

Я поднимаюсь в гору, качаясь. В руках у меня пакеты. Полиэтиленовые пакеты из универсама «Теско».

Мы подходим к гаражу, и Фрэнки толкает дверь.

Она открывается.

Я дрожу от холода.

Фрэнки закуривает и остается снаружи.

Я захожу внутрь.

Чертова чернота, мрак.

Мухи, мерзкие жирные мухи.

Эллис и Радкин идут за мной.

Такое ощущение, что мы на дне океана, я чувствую давление отвратительной воды, застывшей над нашими головами.

Радкин судорожно глотает.

Мне тяжело.

Все время смотрела в окно и гавкала на поезда.

Мне и раньше приходилось это чувствовать, но нечасто:

Уэйкфилд, декабрь семьдесят четвертого.

Тереза Кэмпбелл, Джоан Ричардс и Мари Уоттс.

Сегодня – среди вересковых пустошей.

Слишком часто.

На улице пахло душистым мылом, сидром и презервативами.

От головной боли темнеет в глазах.

В помещении – лавка, стол, деревянные ящики, бутылки, тысячи бутылок, газеты, одеяла, ветошь.

– Они ведь тут все уже обыскали? – спрашивает Эллис.

– М-м, – бормочет Радкин.

Проходящие поезда, собачий лай.

У меня во рту вкус крови.

Я опустилась на колени, и он выскользнул из меня. Его это разозлило. Я пытаюсь повернуться, но он держит меня за волосы, бьет меня раз, другой, а я говорю ему, что не надо, пытаюсь отдать ему обратно деньги, но он вставляет свой член мне в зад, и я думаю: ничего, по крайней мере, так все скорее закончится, а он снова целует мои плечи, стягивает с меня черный лифчик, улыбается, глядя на мои толстые дряблые руки, и вдруг откусывает большой-пребольшой кусок моей левой груди, а я не могу сдержать крик, я знаю, что и не надо, потому что теперь ему все равно придется меня заткнуть, я плачу, потому что знаю, что все кончено, что они меня нашли, что вот такой он – конец, что я никогда больше не увижу своих дочек – ни сейчас, ни потом.

Я поднимаю глаза. Эллис пялится на меня.

Вот такой он – конец.

Радкин, в целлофановых перчатках, вытаскивает из-под лавки заляпанный грязью мешок.

«Теско».

Он смотрит на меня.

Я присаживаюсь рядом с ним на корточки.

Он открывает его.

Порножурналы, новые и зачитанные.

Он закрывает мешок и швыряет его обратно под лавку.

– Ну что, хватит? – спрашивает он.

Ни сейчас, ни потом.

Я киваю, и мы снова выходим на свет.

Фрэнки закуривает очередную сигарету и спрашивает:

– Обед?


Заглядывая в темные кружки, думая тяжелые думы, если от меня хоть что-то зависит, мне – конец.

Фрэнки приносит совсем не аппетитный на вид «обед пахаря».[13]

– Это еще что за дерьмо? – спрашивает Радкин, вставая со стула и направляясь к барной стойке.

Эллис поднимает бокал:

– На здоровье.

Радкин возвращается к столу, доливает себе в пиво виски до самых краев кружки и садится.

– Впечатления? – с улыбкой спрашивает он Эллиса.

Эллис отвечает ему улыбкой. Он не понимает вопроса:

– Я тебе что, турбюро, на хрен?

– Ага, и пользы, бля, от тебя столько же.

Инспектор Радкин больше не улыбается. Он поворачивается ко мне.

– Ты что, Боб, ничему его не научил?

– Я тебя понимаю. Мужик не тот.

– Почему?

– Нападение совершено в закрытом помещении. Она была изнасилована, в том числе и в задний проход. Ей были нанесены серьезные черепно-мозговые травмы тупым предметом, но ни одна из них не стала причиной ее смерти и даже не привела к потере сознания.

Фрэнки склонил голову набок:

– Значит?

– Убийца или убийцы Терезы Кэмпбелл и Джоан Ричардс напали на своих жертв на улице, нанеся им сзади один сильный удар по затылку. Они были мертвы или без сознания еще до того, как упали на землю. Предварительное заключение показывает, что то же самое произошло и с последней жертвой, Мари Уоттс.

– А может, это был тот же самый, просто в этот раз он действовал по-другому?

– Тут что-то не сходится. Если здесь и есть какое-то сходство, то оно заключается в том, что жертвы сопротивлялись, боролись, и это еще больше его возбуждало.

– Возбуждало? – переспрашивает Эллис.

– Да. Он явно насиловал и до этого. И, вероятно, после.

– Так зачем же ему было ее убивать?

У меня на это только один ответ:

– Просто так.

Радкин вытирает пиво с губ.

– А как насчет местоположения обуви и плаща?

– Похоже.

– Как это? – спрашивает Фрэнки.

Эллис уже готов встрять, но Радкин не дает ему открыть рот:

– Похоже.

Фрэнки улыбается и смотрит на часы:

– Ну, нам пора.

– Не обижайся, дружище, – говорит Радкин, похлопывая его по спине.

– Да я не обижаюсь.

Мы допиваем и грузимся в машину.


Времени почти три, я пьян, к тому же устал как сволочь.

Мы собираемся отвезти Фрэнки обратно в участок, попрощаться и ехать домой.

Задремывая, я думаю о Дженис.

Эллис рассказывает Фрэнки о Кенни Д.

– Тупая, бля, обезьяна, – смеется он.

У меня перед глазами раскинутые ноги Кенни, дешевые трусы и съежившийся хрен, в его глазах – мольба.

Радкин распространяется о том, что мы будем держать его под арестом, пока не найдем Бартона.

Я представляю Кенни в его клетке, употевшего и обосравшегося от страха.

Все смеются. Мы въезжаем на автостоянку.


Начальник уголовного розыска Хилл уже поджидает нас.

– Можно вас на минуту? – говорит он инспектору Радкину.

– В чем дело?

– Не здесь.

Мы с Эллисом остаемся стоять у стола, а Альф Хилл уводит Радкина на второй этаж.

Мы ждем, Фрэнки крутится вокруг, болтая о пресловутом соперничестве между Ланкаширом и Йоркширом.

– Фрейзер, сюда, живо! – орет Радкин с лестничной площадки.

Я поднимаюсь по ступенькам, в животе – пусто.

Эллис дернулся было за мной.

– Жди здесь, – отрезал я.

Радкин и Хилл в Отделе расследования убийств ланкаширской полиции.

Одни.

Хилл кладет телефонную трубку.

– Достань эту чертову папку! – кричит Радкин.

Я вытаскиваю из ящика протокол.

– Дознание на месте?

– Ага, – говорю я.

– Какая там стоит группа крови?

– Третья, – говорю я по памяти, листая документы.

– Проверь.

Я проверяю и киваю.

– Прочитай мне, что там написано.

Я читаю:

– Определение группы крови по анализу спермы из влагалища и заднего прохода потерпевшей: третья группа.

– Дай-ка сюда.

Я передаю ему протокол.

Радкин пялится на листок, держа его на ладонях.

– Твою мать.

– Вот черт, – вторит Хилл.

Радкин просматривает листок на свет, переворачивает обратной стороной и передает начальнику уголовного розыска Хиллу.

Радкин набирает номер.

Хилл ждет, закусив нижнюю губу.

– Третья, – говорит Радкин в трубку.

Долгое молчание.

В конце концов Радкин повторяет:

– Девять процентов населения.

Снова пауза.

– Хорошо, – говорит Радкин и передает трубку Альфу Хиллу.

Хилл слушает, затем говорит:

– Так и сделаю, – и кладет трубку.

Я стою.

Они сидят.

Минуты две никто ничего не говорит.

Радкин поднимает на меня глаза и качает головой, словно хочет сказать: «Этого, бля, просто не может быть».

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Фарли снял анализ спермы с плаща Мари Уоттс.

– И?

– Третья группа крови.

Девять процентов населения.

Времени где-то около восьми или девяти вечера, еще не стемнело.

От писанины у меня болят глаза, плечи и пальцы.

Звонки в Лидс не прекращаются.

Отделение паники.

Радкин все время посматривает на меня, как бы говоря: «Ни хрена себе», и я клянусь – иногда в этом взгляде сквозит обвинение.

Мы продолжаем выписывать, переписывать, проверять, перепроверять, как кучка червяков-монахов, корпящих над священными книгами.

А я, я все думаю: «Неужели Радкин этого не знал? Какого лешего они тогда тут с Крейвеном делали?»

Эллис сидит и строчит, совершенно обалдев, крутя головой, как герой фильма «Экзорцист»[14] во время ритуала изгнания дьявола.

Я делаю наброски места преступления, обозначаю ботинки и плащ. Я поднимаю глаза и говорю:

– Я пойду еще раз туда схожу.

– Сейчас? – спрашивает Эллис.

– Мы что-то упустили.

– Мы что, собираемся тут на ночь оставаться? – спрашивает Радкин.

Все смотрят на часы и пожимают плечами.

Радкин снимает трубку.

– Я организую вам ночлег, – говорит Фрэнки.

– Только, смотри, найди что-нибудь поприличнее – говорит Радкин, прикрывая трубку рукой.

Вверх по Черч-стрит, уже почти совсем стемнело, поезд, изгибаясь, отползает от вокзала.

Желтые огни, мертвые лица за стеклом.

Я ищу пропавших, пытаюсь найти четверг двухлетней давности.

Четверг, двадцатое ноября 1975 года.

С утра зарядил дождь, из-за чего Клер весь день просидела в пабе у подножия холма. Паб «Святая Мария», как и ночлежка.

Слева – многоэтажная стоянка и Френчвуд-стрит.

Я перехожу улицу.

За моей спиной тормозит машина, затем объезжает меня.

На углу – бомж, он спит на постели из жестяных банок и газет.

От него воняет.

Я закуриваю и смотрю на него сверху вниз.

Он открывает глаза и вскакивает с тротуара.

– Пожалуйста, не ешьте мои пальцы, возьмите лучше мои зубы. Возьмите, мне самому они уже не нужны. Но мне нужна соль, нет ли у вас соли, ну хоть щепоточки?

Я прохожу мимо него и поворачиваю на Френчвуд-стрит.

– СОЛЬ! – вопит он мне вслед. – Чтобы мясо не испортилось!

Черт.

Улица погрузилась в темноту.

Предположительно смерть наступила между одиннадцатью вечера и часом ночи. Примерно в это время ее вышвырнули из паба.

После дождя на улице было еще темнее, чем сейчас. Потом поднялся ветер.

Кирпичи у гаража почти вывалились, они влажные и не высыхают даже в мае.

И тут я снова чувствую это. Я жду.

Я открываю дверь.

Оно там, смеется:

А тебя так сюда и тянет?

У меня в руке фонарик, я включаю его.

Она задирает юбку и спускает коричневые колготки, из которых вываливаются ее дряблые ляжки.

Я осматриваю помещение, на меня словно что-то давит.

Я не смогу

Снаружи из машины доносится музыка, громкая, быстрая, плотная.

Она улыбается, пытается надрочитъ мне, чтобы у меня встало.

Музыка прерывается.

Сейчас встанет.

Тишина.

Я разворачиваю ее, стягиваю блестящие черные трусы в белых полосках, я увеличиваюсь в размерах, вот, уже лучше, она начинает насаживаться на мой член.

Здесь есть крысы.

Но я не этого хочу, я хочу в задницу, но она протягивает руку и направляет меня в свою огромную растопыренную мохнатку.

Огромные крысы у меня под ногами.

Я вхожу в нее и выхожу, она опускается на колени…

Обратно наружу, меня рвет, пальцы в стену, в крови.

Я смотрю вдоль по улице – никого.

Я утираю слюни и рвоту, слизываю кровь с пальцев.

Вдруг крик:

– СОЛЬ!

Я подскакиваю.

Черт.

– Чтобы мясо не испортилось.

Бомж стоит рядом, смеется.

Сука.

Я толкаю его к стене, он спотыкается, падает, пялится снизу вверх на меня, в меня, сквозь меня.

Я размахиваюсь, мой кулак впечатывается в его щеку.

Он сворачивается в клубок, поскуливая.

Я снова бью его. Мой кулак словно сам по себе отскакивает от его затылка к стене.

От досады я пинаю, пинаю, пинаю его до тех пор, пока не чувствую крепко обхватившие меня руки, не слышу шепот Радкина:

– Тихо, Боб, тихо.


В углу фойе старинной почтовой гостиницы я упрашиваю, умоляю в телефонную трубку:

– Ну прости, мы думали, что вернемся в тот же день, но они хотят, чтобы мы…

Она не слушает, я слышу плач Бобби, она говорит, что я его разбудил.

– Как отец?

А как я, блин, думаю? И вообще, мне, как видно, наплевать. И поэтому не стоит зря сотрясать воздух.

Она бросает трубку.

Я стою, вдыхаю доносящийся из ресторана запах жареного, слушаю голоса сидящих в баре: Радкин, Эллис, Фрэнки и еще человек пять престонских полицейских.

Я рассматриваю свои пальцы, костяшки, царапины на ботинках.

Я снова снимаю трубку и набираю Дженис, но у нее по-прежнему никто не отвечает.

Я смотрю на часы: второй час.

Она работает.

Трахается.

– Они уже закрываются, мать их растак. Нет, ты представляешь? – говорит Радкин, направляясь к сортиру.

Я возвращаюсь в бар и допиваю свое пиво.

Они все уже нажрались, и серьезно.

– А что, бля, нету в ваших краях приличных клубов, да? – спрашивает Радкин, возвращаясь из туалета, застегивая на ходу ширинку.

– Ща-ас что-нибудь организуем, – говорит заплетающимся языком Фрэнки.

Народ пытается встать, обсуждают такси, одно место, другое, рассказывают байки про какого-то мужика и бабу.

Я отделяюсь от компании и говорю:

– А мне пора на сеновал.

Меня обзывают гребаным пидором и говнюком, я соглашаюсь, притворяюсь пьяным и ухожу, спотыкаясь, прочь по слабо освещенному коридору.

Неожиданно Радкин снова меня обнимает.

– Все нормально? – спрашивает он.

– Все путем, – отвечаю я. – Просто вымотался, как собака.

– Не забудь: я всегда рядом.

– Я знаю.

Он еще крепче сжимает мое плечо:

– Ты, главное, не бойся, Боб.

– А чего мне бояться?

– Вот этого всего, – говорит он и взмахом руки охватывает разом все вокруг, потом указывает на меня.

– Да я не боюсь.

– Тогда греби отсюда, пидор ты вонючий, – ржет он, уходя прочь.

– Желаю как следует повеселиться, – говорю я.

– Смотри, осторожно, а то ослепнешь, – кричит он из другого конца коридора. – Как твой старый приятель Уолтер.

Дверь открывается, на меня смотрит какой-то мужик.

– Тебе чего?

Он закрывает дверь.

Я слышу, как в ней поворачивается замок, как он проверяет его.

Я изо всех сил стучу в его дверь, жду, потом иду в свою комнату, тыкая ключом себе в руку.


Среди ночи я сижу на краю гостиничной койки, горит свет, телефон Дженис звонит и звонит, не переставая; на постели рядом со мной лежит телефонная трубка.

Я подхожу к кровати Радкина и беру папку.

Листаю страницы, копии, которые мы повезем с собой.

Я дохожу до протокола дознания.

Я смотрю на одно-единственное одинокое несчастное слово.

Что-то не то, третья выглядит как-то не так.

Я подношу листок к лампе.

Это – оригинал.

Черт —

Радкин оставил им копию.

Я кладу листок обратно в папку и закрываю ее.

Я беру с кровати трубку.

Телефон Дженис все еще звонит.

Я кладу ее на место.

Я снова беру листок.

Снова кладу его обратно.

Я выключаю лампу и лежу в темноте престонской почтовой гостиницы, в невыносимо жаркой комнате, под гнетом.

Мне страшно, я боюсь.

Мы что-то упустили. Или кого-то.

В конце концов я закрываю глаза.

Думаю: главное, не бояться.

* * *

> Звонок в студию: Вы это видели (читает): «Сборы в честь Серебряного Юбилея достигли одного миллиона фунтов стерлингов»?

> Джон Шарк: А вы что, Боб, чем-то недовольны?

> Слушатель: Конечно нет, черт побери. В тот же день представители МВФ приезжают в Лондон, чтобы встретиться с Хили.[15]

> Джон Шарк: Да, странновато.

> Слушатель: Странновато? Да это же полный привет, Джон. Вся страна сбрендила на хрен.

> Передача Джона Шарка

> Радио Лидс

> Среда, 1 июня 1977 года

### Глава четвертая

Узкий внутренний двор образован шестью зданиями, побеленными до второго этажа. На оконных рамах – остатки зеленой краски. Вход во двор – через узкую, похожую на тоннель арку, расположенную между домами номер 26 и 27 Доссет-стрит. Оба дома принадлежат мистеру Джону Маккарти, 3 7-летнему мужчине, родившемуся во Франции, впоследствии получившему британское подданство. В доме номер 27, расположенном слева от арки, находится свечная лавка мистера Маккарти, а над ней и позади нее – меблированные комнаты. В доме номер 26 также имеются комнаты для постояльцев. Первый этаж в задней части здания разделен перегородками так, чтобы образовалась дополнительная комната. Это ее комната, номер 13.

Комната маленькая, около двенадцати квадратных футов. Вход в нее расположен в самой глубине арки, с правой стороны. Помимо кровати в комнате стоят два больших стола и один маленький, а также два стула из столового гарнитура, у одного из которых сломана спинка. В очаге некоторое время тому назад что-то жгли, в оставшемся пепле обнаружены фрагменты одежды. Над очагом, расположенном напротив двери, висит гравюра под названием «Вдова рыбака». В маленьком настенном шкафу, висящем рядом с гравюрой, стоят несколько пустых бутылок из-под имбирного пива и посуда, лежит кусок черствого хлеба. Одно из двух окон, выходящих во двор и расположенных под прямым углом ко входу, занавешено мужским кителем.


Я проснулся до рассвета, дождь барабанил по окну, женские каблуки – по темной аллее.

Я сел в постели и увидел, что они сидят на шкафах – шесть белых ангелов с дырками в ногах, дырками в руках, дырками в головах. Они поглаживают свои волосы и крылья.

– Ты опоздал, – сказал самый высокий из них, подходя к кровати.

Она легла рядом со мной, взяла мою руку и, сунув ее под белый хлопок своего одеяния, крепко прижала к своему животу.

– У тебя идет кровь, – сказал я.

– Нет, – прошептала она. – Это у тебя.

Я дотронулся пальцами до своего лица – они оказались в крови.

Я заткнул нос старым грязным носовым платком и спросил:

– Кэрол?

– Ты не забыл, – ответила она.


– Спасибо, что так быстро отреагировали на мой запрос.

– Не за что, – ответил заместитель начальника полиции Джордж Олдман.

Мы сидели в его новеньком суперсовременном кабинете.

Была среда, 1 июня 1977 года.

Одиннадцать утра. Дождь кончился.

– Слышишь? – сказал Джордж Олдман, кивая в сторону открытого окна, из которого доносились крики и топот кадетов, выходящих из полицейского училища.

– В ближайшие пять лет мы потеряем половину этих ребят.

– Так много?

Он посмотрел на бумаги, лежавшие на его столе, и вздохнул:

– Может, и больше.

Я оглядел комнату. Интересно, чего он от меня ждет? Интересно, зачем я попросил Хаддена устроить эту встречу?

– Похоже, тебе тоже пришлось несладко, Джек?

– Вы же меня знаете, – сказал я, дотрагиваясь до синяка под глазом.

– Нет, серьезно, у тебя все в порядке?

Пораженный настоящей заботой в его голосе, я улыбнулся:

– Нормально. На самом деле. Спасибо.

– Времени-то сколько уже прошло.

– Да не так уж и много. Три года.

Он снова посмотрел на стол:

– Всего лишь?

Он был прав: сто лет.

Я хотел вздохнуть, лечь лицом вниз на полу его кабинета. Я хотел, чтобы меня уложили в постельку.

Джордж обвел рукой свой стол и печально спросил:

– Но ты ведь в курсе происходящего?

– Ага, – соврал я.

– И Билл хочет поручить это дело тебе?

– Ага.

– А ты сам?

Думая о выборе и обещаниях, о долгах и вине, кивая и продолжая лгать:

– Ага.

– Ну, в каком-то смысле это и хорошо, потому что чем больше этот случай будет освещаться в прессе, тем лучше для нас.

– Это на вас непохоже.

– Нет. Но ведь это тоже…

– По-моему, дальше все может быть только хуже. Джордж протянул мне толстую белую папку и сказал:

– Так оно и есть.

Я прочитал:

> Убийства и нападения на женщин в Северной Англии.

Я открыл дело на первой странице. Оглавление, мать его:

> Джойс Джобсон, место нападения – Галифакс, июль 1974 года.

> Анита Берд, место нападения – Клекхитон, август 1974 года.

> Тереза Кэмпбелл, место убийства – Лидс, июнь 1975 года.

> Клер Странен, место убийства – Престон, ноябрь 1975 года.

> Джоан Ричардс, место убийства – Лидс, февраль 1976 года.

> Ка Су Пен, место нападения – Брэдфорд, октябрь 1976 года.

> Мари Уоттс, место нападения – Лидс, май 1977 года.

– Совершенно секретно.

Я кивнул:

– Естественно.

– Мы передали этот список во все правоохранительные органы страны.

– И вы считаете, что все эти женщины стали жертвами одного и того же человека?

– Абсолютно точно, по крайней мере, в тех трех случаях, связь между которыми мы признали публично. Но и остальные преступления нельзя списать со счетов просто потому, что у нас нет доказательств ни за, ни против.

– Черт.

– С каждым днем становится все более вероятно, что случай с Клер Стрэчен тоже его рук дело. Если мы сможем установить четкую связь между ней и остальными, нам это очень сильно поможет.

– Улики?

– Больше, чем тут, у нас.

Я перелистал страницы, пробежался глазами по строчкам:

Крестовая отвертка, брюшная полость, тяжелые прорезиненные ботинки, влагалище, маленький закругленный молоток, череп.

В глаза бросились черно-белые фотоснимки:

Аллеи, веранды, пустыри, помойки, гаражи, детские площадки.

– Что я должен со всем этим делать?

– Прочитать.

– Я бы хотел взять интервью у тех женщин, которые остались в живых.

– Ради бога.

– Спасибо.

Он посмотрел на часы и встал.

– Как насчет раннего обеда?

– С радостью, – снова соврал я, убивая очередного ангела.

В дверях Джордж Олдман остановился.

– Я тут болтаю-болтаю, а ведь это ты хотел взять у меня интервью, черт тебя побери.

– Прямо как в старые добрые времена, – улыбнулся я.

– А о чем ты хотел спросить-то?

– Вы мне как раз уже все объяснили. Я просто хотел узнать, не связываете ли вы с последним случаем какие-нибудь прошлые убийства или нападения.

– И?

Мы стояли в дверях, застряв между кабинетом и коридором. Женщины в синих комбинезонах драили стены и пол.

– И не пытался ли он выйти на связь.

Олдман оглянулся на свой письменный стол.

– Нет, не пытался.


Джордж принес кружки.

– Жрачка будет минут через пять.

В училище было тихо, пара полицейских, увидев нас, быстро допили свое пиво. Большинство посетителей – адвокаты и бизнесмены.

Джордж был знаком со всеми.

– Как Уэйкфилд? – спросил я.

– Ты знаешь, хорошо.

– Скучаете по Лидсу?

– О да, но я ведь все равно езжу туда каждый божий день. Особенно сейчас.

– А Лилиан и девочки? У них все в порядке?

– Да, спасибо.

Стена была на месте, высокая, как и прежде.

Автокатастрофа четыре-пять лет тому назад. Его единственный сын погиб, одна из дочерей парализована. По городу ходили всевозможные слухи.

– Вот и хорошо, – сказал Джордж, когда перед нами оказались две тарелки с печенью.

Мы ели молча, украдкой поглядывая друг на друга, обдумывая вопросы, забраковывая их под весом тысячи запретных тем, кошмарных воспоминаний, трясин и ловушек. И на секунду, на одно-единственное мгновение, где-то между печенкой и луком, мишенью для дротиков и стойкой бара мне стало жалко этого крупного мужика, сидящего передо мною, жалко, как будто он не заслужил те неприятности, которые ему пришлось пережить, те уроки, которые ему еще предстояло усвоить, как будто никто из нас не заслужил наших жестоких городов и неверующих священников, наших бесплодных женщин и несправедливых законов. Но я вспомнил все, что мы натворили, чем мы поступились, я вспомнил жизни, которые мы украли и потеряли, и я понял, что был прав, когда сказал, что дальше будет только хуже, намного хуже; уроки, которые нам всем еще предстоит усвоить.

Он бросил вилку и нож на пустую тарелку и спросил:

– А почему ты хотел знать, не пытался ли он вступить с нами в контакт?

– Предчувствие, ощущение.

– Вот как?

Я проглотил остатки своего обеда, первого за долгое время.

– Если это один и тот же мужик, то он захочет, чтобы вы это знали.

– Почему ты так думаешь?

– А вы разве не захотели бы?


Обратно в Лидс я поехал длинной дорогой, по пути заехав в паб «На полпути», чтобы выпить еще одну, третью кружку пива.

– Отнюдь. Тайны должны оставаться тайнами.

И еще одну.

Радио:

> Во время торжественного открытия здания Администрации Кенсингтона и Челси принцессу Анну приветствовали шумные демонстранты. В полицию поступают просьбы не переходить к новой процедуре подачи заявлений. Азиату присудили три года лишения свободы за убийство европейца.

Три года, ни больше ни меньше.


Была среда, 1 июня 1977 года.

Редакция – в лихорадке по поводу предстоящих скачек.

– Что у тебя, Джек? – крикнул Гэз.

– Я еще не смотрел.

– Он не смотрел, мать твою! Ты что, Джек? Это же скачки! И притом юбилейные!

– Это – скачки для простого народа, – вторил ему Джордж Гривз. – Не то, что этот ваш Королевский кубок.

– Ожидается более двухсот пятидесяти тысяч зрителей, – сказала Стеф. – Будет здорово.

Я развернул листок, пряча под ним дело.

Билл Хадден заглянул мне через плечо и присвистнул:

– Министрель, пять к одному.

– Если Лестер выиграет, это будет уже его восьмая победа, – сказал Гэз.

Я хотел свернуть листок, но не хотел снова видеть папку.

– А если не выиграет – ты этого не переживешь, да?

– Давай Джек. Ставь на Бодлера, – улыбнулся Билл.

Я сделал над собой усилие.

– А ты что думаешь, Джордж?

– Я предпочитаю покрупнее.

– Дай ему по морде, Стеф, – закричал Гэз. – Пусть не говорит о тебе в таком тоне.

– Джек, дай ему как следует, – засмеялась Стеф.

– Роял Плюм, – сказал Джордж.

– Кто жокей?

– Джо Мерсер, – ответил Гэз.

Джордж Гривз разговаривал сам с собой:

– Роял Плюм в год Юбилея – это судьба.

– Ну давай, Джек. Мне хотелось бы попасть на ипподром до старта.

– Подожди, Гэз. Подожди.

– Хочешь выиграть миллион? – смеялась Стеф.

– Нашего Джека только могила исправит, – сказал Гэз.

– Хот Гроув, – объявил я.

– Так тому и быть: Карсон и Хот Гроув, – сказал Гэз, выходя из редакции.


Час спустя Пиггот выиграл восьмые скачки подряд. Мы все проиграли и пошли в Пресс-клуб заливать свои беды.

– Проблема со скачками в том, что они похожи на секс: отличный разгон, но через две минуты тридцать шесть целых и сорок четыре сотых секунды все уже закончилось, – сказал Джордж.

– Говори за себя, – ответил Гэз.

– Если ты не француз, – подмигнула Стеф.

– Да, у тех даже разгона нет.

– А ты-то откуда знаешь, Джордж Гривз, – взвизгнула Стеф. – У тебя последний раз был десять лет тому назад и, готова спорить, ты даже не удосужился снять носки.

– Ты сама так просила, сказала, что это тебя возбуждает.

Я взял дело и собрался идти.

– Надо было ставить на тройку лидеров, Джек! – крикнул Гэз.


Серое вечернее небо, духота от надвигающегося дождя, листья, зеленые, прелые стучат в мое окно: Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ.

Луна – внизу. Протокол – на столе.

Убийства и нападения на женщин в Северной Англии.

Сахар рассыпан, молоко скисло.

В голове чисто, в глазах пусто.

Невезучие звезды попадали на землю, они издевались надо мной, мучили меня своими идиотскими детскими присказками.

Джек Смирный не ел жирное.

Джек – ловкий, Джек – на веревке.

Джек-обжора залез на гору.

Джек и Джилл выбились из сил.

Никакой Джилл нет, все Джилл пропали, остались только Джеки.

Джек-попрыгунчик, Джек-молодец.

Джек, Джек, Джек.

Да, я – Джек.

Юнион Джек.[16]


Та же комната, всегда одна и та же комната.

Имбирное пиво, черствый хлеб, пепел в камине.

Она – в белом, она чернеет до кончиков ногтей, она пытается подтащить мраморный умывальник к дверям, спотыкается, не держится на ногах от усталости, падает на стул со сломанной спинкой, бредит, говорит непонятно что, слова в ее рту, образы в ее голове, в них ничего не разобрать, она потерялась в своей собственной комнате, как будто свалилась откуда-то, раскололась на части, и никто не может собрать ее в единое целое, ее послания, которые никто не получает, не расшифровывает, не переводит.

– Чем мы заработаем себе на жизнь? – поет она.

Всего лишь послания из ее комнаты, застрявшие между живыми и мертвыми, мраморный умывальник перед дверью.

Но осталось недолго, теперь недолго.

Всего лишь комната и девушка в белом, чернеющая до кончиков ногтей и дыр в голове, всего лишь девушка, прислушивающаяся к шагам за окном по мостовой.

Всего лишь девушка.


Я проснулся, задыхаясь, я горел, я был уверен, что они уже ждут.

Они улыбнулись и взяли меня за руки и за ноги.

Я закрыл глаза и позволил им утащить меня прямо в комнату, в ту самую комнату, всегда в одну и ту же комнату.

Разное время, разные места, разные города, разные дома и всегда одна и та же комната.

Всегда одна и та же чертова комната.


Обнаженное тело лежит на спине в центре кровати, повернутое слегка влево по своей оси. Левая рука, согнутая в локте под прямым углом, лежит близко к туловищу, ее предплечье прижато к животу. Правая рука, слегка согнутая в локте, лежит на матрасе в некотором удалении от туловища ладонью вверх, ее пальцы сжаты в кулак. Ноги широко раскинуты, левое бедро расположено под прямым углом к туловищу, правое – под тупым углом к лобковой кости.

Кожные покровы живота и бедер полностью сняты, брюшная полость очищена от внутренних органов. Грудь вырезана, руки иссечены несколькими рублеными ранами, лицо изуродовано до неузнаваемости. Ткани шеи разрезаны по всей ее поверхности до позвонков.

Внутренние органы обнаружены в разных местах: матка, почки и одна грудь – под кроватью, вторая грудь – у правой стопы жертвы, печень – между стоп, кишечник – справа от тела, селезенка – слева, лоскуты кожи, снятые с живота и бедер, – на столе.

Постельное белье по правую сторону от тела пропитано кровью. На полу обнаружена лужа крови площадью приблизительно в два квадратных фута. Стена справа от кровати, расположенная параллельно шее потерпевшей, забрызгана кровью.

Лицо изрезано во всех направлениях. Нос, щеки, брови и уши частично удалены. Губы обожжены кипятком, несколько неровных разрезов тянутся к подбородку. Черты лица жертвы изуродованы до неузнаваемости.

Кожа и мягкие ткани шеи разрезаны до позвоночника, пятый и шестой шейный позвонки отмечены глубокими зарубами. Порезы на передней поверхности шеи окружены крупными кровоподтеками.

Дыхательные пути перерезаны в нижней части гортани по крикоидному хрящу.

Обе груди удалены с помощью почти правильных круговых разрезов, грудные мышцы рассечены до ребер. Ткани между четвертым, пятым и шестым ребрами прорезаны насквозь таким образом, что сквозь образовавшиеся отверстия видно содержимое грудной полости.

Кожа и ткани живота от реберной дуги до лобковой кости разделены на три крупных лоскута и полностью удалены. Передняя поверхность правого бедра препарирована до кости, кожа снята единым лоскутом, включающим внешние половые органы и часть правой ягодицы. С левого бедра снята кожа, фасция и мышцы до колена. Левая икра обнаруживает длинный глубокий порез кожи и тканей до глубоких мышц, тянущийся от колена и заканчивающийся в пяти дюймах от голеностопного сустава.

Оба плеча и предплечья имеют многочисленные рубленые раны.

На правом большом пальце обнаружен небольшой поверхностный порез длиной приблизительно в один дюйм, окруженный кровоподтеками; на тыльной поверхности руки имеются ссадины сходного характера.

Вскрытие грудной полости показало, что в верхней части правого легкого имеются старые плотные спайки. Нижняя его часть вырвана.

Левое легкое уцелело, спайки имеются в самой верхней его части, а также по краям. В содержимом легкого обнаружено несколько уплотнений.

Сердечная сумка открыта снизу.

В брюшной полости обнаружены остатки не до конца переваренной пищи; рыба, картофель и прочая пища находятся также в остатках желудка и кишечника.

Спиталфилдс, 1888 год.

Сердце жертвы отсутствует, дверь комнаты заперта изнутри.


Я проснулся и увидел их, они по-прежнему сидели на диване.

Я вскочил с кровати и, сметя их в сторону, распахнул досье Олдмана:

Убийства и нападения на женщин в Северной Англии.

Я читал и читал до тех пор, пока глаза мои не покраснели и не начали кровоточить от всего прочитанного.

И тогда я стал печатать, печатать под их болтовню, кружившую по комнате в кошмарном диссонансе, а Кэрол насмехалась надо мной, ругала меня:

– Ты опоздал, ты опоздал, ты всегда сильно опаздываешь.

Заткнув ухо укушенным пальцем, я продолжал печатать, переписывая текст подходящими по случаю яркими, свежими кроваво-красными чернилами.

В самый глухой час ночи, до зари и рассвета, я закончил работать. Мне осталось одно:

Я снял трубку и поволок цифры по телефонному диску, чувствуя, как с каждым его поворотом мой желудок закручивается все туже и туже.

– Это я, Джек.

– Я уж думал, ты никогда не позвонишь.

– Мне так тяжело.

– А легко никогда не бывает.

– Мне надо с тобой увидеться.

– Лучше поздно, чем никогда.


Я снова проснулся с рассветом и новым мягким дождем. Они спали, увянув на моей мебели.

Я лежал в одиночестве, глядя на трещины на потолке, трещины в краске, и думал о ней, думал о нем, ждал, когда подаст голос святая Анна.

Я встал и на цыпочках прошел мимо них к столу.

Я вытащил лист из печатной машинки.

Я держал слова в руке и чувствовал, как кровоточит мой живот.

Йоркшир, 1977 год.

Сердце потерпевшей отсутствует, дверь комнаты по-прежнему заперта изнутри.

Она подошла ко мне сзади, заглянула через плечо, обдавая теплом мое ухо, глядя на написанные мною слова:

Вчерашние новости, завтрашние заголовки.

Йоркширский Потрошитель.

* * *

> Звонок в студию: Я бы хотел спросить доктора Рабиновича…

> Джон Шарк: Раазиновича.

> Слушатель: Ну да. Я бы хотел спросить его, вот он типа говорит, что все эти преступления были совершены, а о них никто не знает…

> Доктор Раазинович: Да, это так. Свыше восьмидесяти пяти процентов.

> Слушатель: Ясно. Короче, я вот что хочу спросить: а где же тогда все жертвы?

> Доктор Раазинович: Жертвы? А жертвы – везде.

> Передача Джона Шарка

> Радио Лидс

> Четверг, 2 июня 1977 года

### Глава пятая

Копать:

Двадцать четыре часа непрерывного рытья.

Без сна с тех пор, как мы покинули Престон —

Обратный путь в среду утром, Радкин и Эллис – похмельные черти – без сознания на заднем сиденье автомобиля.

Дома. В Милгарте все по-прежнему – хаос и тела, информация поступает со скоростью одна единица в минуту, и ни у одной сволочи нет времени, чтобы проверить ее как следует. Я думаю: его имя может быть уже здесь, в этой комнате, оно здесь, написанное черным по белому, оно здесь, оно ждет меня.

Я гонюсь за списками, охочусь на звонки.

Три часа тридцать минут – звонок, которого я меньше всего ждал: очередное почтовое отделение, очередной почтальон.

Радкин достает Ноубла:

– А какое, черт побери, отношение это имеет к Бобу?

– У нас больше никого нет.

– У меня тоже.

Запрет на ненормированный рабочий день снова вступает в силу. Пока мы были за холмами, в Престоне, рядовые проголосовали за его повторное введение. Радкин толкает свою речь типа: «А за что их винить?»

– Ты ведешь себя как настоящий мудак, Джон. Это же всего на пару дней.

– Это – дерьмо собачье. У нас нет пары дней. Он должен работать на Отдел расследования убийств проституток.

Но Ноубла уже и след простыл, а я возвращаюсь к своим чертовым почтовым делам:

На мне – Хэнгинг-Хитон, Скиптон, Донкастер и теперь вот Селби.

Черт, провалы от начала до конца.

Дело пошло бы в отдел ограблений, и эти гребаные мудаки получили бы по пять лет максимум, если бы не начали палить из своих дурацких пушек в Скиптоне и не избивали бы каждый раз старперов до полусмерти.

Убийство: жизнь за жизнь.

Молодцы, ребята:

Считается, что подозреваемых было четверо, они были в масках и перчатках и говорили с местным акцентом.

Возможно, цыгане: вот это сюрприз.

Возможно, черные: никаких сюрпризов.

Характер насилия указывал на белых в возрасте от семнадцати до двадцати пяти лет, с опытом и чрезмерным увлечением «Заводным апельсином».[17]

Селби на проводе:

Мистер Рональд Прендергаст, шестьдесят восемь лет, закрывал свой почтовый филиал на углу Нью Парк-роуд, когда в помещение вторглись трое вооруженных людей в масках.

Началась борьба, во время которой мистеру Прендергасту было нанесено несколько ударов тупым предметом, в результате чего он получил серьезные черепно-мозговые травмы и потерял сознание.

Пять часов тридцать минут – я уже на месте. Вечер проходит между местом преступления и больницей в ожидании того, что дедуля Прендергаст придет в себя.

Жена занималась цветами в церкви, сучка везучая.

Восемь вечера – я хожу взад-вперед по больничным коридорам, звоню, звоню и звоню:

Звоню Дженис.

По нулям -

Зная, что она работает, я готов ползти по улицам, готов па все на свете, лишь бы ее увидеть, лишь бы ее остановить.

Звоню домой.

По пулям -

Луиза и Бобби в одной больнице, я – в другой, не в той, в которой должен быть.

Звоню в Милгарт.

Хуже нуля —

Крейвен снимает трубку, Ноубла и Радкина днем с огнем не сыщешь, горы записей с информацией и никого, кто мог бы ею заняться. Крейвен кладет трубку, я вижу, как он хромает в сторону Отдела по борьбе с проституцией, я думаю, все это придумано специально для него, вот для этой его идиотской усмешки.

Девять часов – и, похоже, мистер Рональд Прендергаст мало что сможет мне рассказать. У него текут слюни, он похож на давно заждавшуюся смерть, а я молюсь и молюсь, чтобы он держался, чтобы эта история не превратилась в двойное убийство, теперь я знаю, я знаю, как сильно я этого хочу:

Отдел расследования убийств проституток.

И теперь зная, теперь зная почему:

Дженис.

Спустя два часа получаю ответ на свои молитвы. Ответ положительный:

– Сержант Фрейзер, пройдите, пожалуйста, в приемную.

Вдоль по коридору, из реанимации обратно в ад – Радкин из Лидса призывает меня на базу:

– Мы нашли Бартона.

Наступаю на педаль, обратно в город, весь Милгарт жужжит, звенит, горит. Полуночное собрание:

– ВЕДИТЕ ЕГО.


Рация оживает:

– Пора, – трещит голос Ноубла в ночи. Четверг, 2 июня 1977 года.

– Слава богу, мать его, – подвывает Эллис.

Мы выходим из машины и переходим Мариголд-стрит. Это – Чапелтаун, город Лидс.

Радкин, Эллис и я:

Пистолет, кувалда и топор.

С крыльца я вижу парней Крейвена, идущих по улице. Остальные заходят с черного входа.

Нам достался парадный.

Эллис держит в руках кувалду.

Радкин глядит на часы.

Мы ждем.

Четыре утра.

Большой Джон кивает Эллису.

Заходи – не бойся, выходи – не плачь.

Тот поднимает кувалду над головой, орет:

– Вставай-поднимайся, черномазый мудак! – и обрушивает ее на зеленую дверь, щепки летят во все стороны, а он вытаскивает кувалду из прорехи и размахивается снова, потом Радкин открывает дверь носком ботинка, и мы входим, я стремаюсь, не дай бог, придется разрядить пушку, и тут же чуть не помираю со смеху, увидев, что один из парней Прентиса застрял в кухонном окне, его жирная задница не лезет ни туда, ни сюда, а мы уже несемся вверх по лестнице, на второй этаж, где наш засоня Стив Бартон стоит в чем мать родила, трет свои зенки, чешет яйца и обделывается – и все это ровно за пять секунд, которые понадобились ему для того, чтобы засечь меня с топором, которым я бью по ступенькам и ору на этого придурка, за мной – Радкин, Эллис и два комплекта пуль, озвучивающие четыре часа, которые мы просидели в машине, просидели в непроглядной адской тьме без телефона, без Дженис, без ничего, просидели в ожидании команды, и я бью Бартона без предупреждения, он сгибается пополам и катится вниз по лестнице, прямо на Радкина и Эллиса, а те помогают ему пинком и ударом и рвут за ним, потому что не хотят, чтобы их опередили Прентис и Крейвен, и я присоединился бы к ним незамедлительно, но какая-то баба – то ли сестра Бартона, то ли мать, то ли тетка, или еще какая-нибудь представительница его бесчисленного, бля, племени – спешит ему на подмогу, высовывается из спальни, но я хватаю ее за сиську, потом сую ей руку между ног и заталкиваю обратно в комнату, где начинает плакать младенец, а баба боится к нему подойти, она думает о том, где бы спрятаться, думает, что сейчас ее изнасилуют, а я как раз и хочу, чтобы она так думала, чтобы сидела в комнате и не мешалась, а еще я хочу, чтобы она заткнула своего чертова ублюдка, чтобы он перестал напоминать мне о Бобби, чтобы я перестал ненавидеть и его, и ее, и Бобби, и Луизу, и всех на этом блядском белом свете, кроме Дженис, но особенно – чтобы я перестал ненавидеть себя.

Я хлопаю дверью.

Они уже выволокли Бартона на улицу, голого – прямо на дорогу, в домах вдоль по улице зажигается свет, открываются двери, а Ноубл, начальник уголовного розыска Питер Ноубл, храбрый, как и полагается большому начальнику, стоит посреди улицы, как у себя дома, руки в боки, как будто ему по хер, кто все это видит, он подходит прямо к Бартону, пытающемуся сжаться в маленький комочек, скуля, как крохотная собачонка, а Ноубл оглядывает собравшихся, чтобы убедиться, что все смотрят, и чтобы убедиться, что все знают, что он знает, что все смотрят, потом он наклоняется и говорит что-то Бартону на ухо, после чего поднимает его с асфальта за дреды, плотно наматывая их на кулак, поднимая его на цыпочки, хозяйство парня в предрассветной мгле и не разглядеть, а Ноубл смотрит на окна, на дергающиеся занавески вдоль по Мариголд-стрит и спокойно так говорит:

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Здесь: двадцатипятилетний юбилеи царствования Елизаветы II, отмечавшийся в 1977 году.

2

Джимми Савайл – знаменитый британский радио– и телеведущий.

3

Роджер Баннистер – знаменитый британский бегун.

4

Лиддл Тауэрс – британский тренер по боксу, скончавшийся в 1977 году от травм, полученных во время полицейского допроса.

5

Речь идет о незаконченном романе Чарльза Диккенса «Тайна Эдвина Друда».

6

Тофет – в Ветхом Завете место под Иерусалимом в долине Хинном, где находился крупный языческий храм с алтарем для человеческих жертвоприношений; в современном языке слово стало нарицательным и обозначает место казни или ад.

7

Доктор Криппен – Питер Хоули Харви Криппен, американский гомеопат, в 1910 году отравил свою жену, похоронил ее обезглавленное и расчлененное тело под полом погреба.

8

Седдонс – Фредерик Генри Седдонс, в 1911 году в Лондоне отравил мышьяком Элайзу Бэроу, одинокую пожилую состоятельную женщину, которая сделала его наследником всего имущества.

9

Бак Ракстон – врач, в 1935 году убил свою жену и горничную и похоронил их расчлененные и обезображенные до неузнаваемости трупы в разных местах в окрестностях города.

10

Иан Брейди – знаменитый серийный детоубийца-садист, действовавший в паре с Майрой Хиндли.

11

Альберт Стептоу – главный герой комедийного телесериала «Стептоу и Сын» (Би-би-си, 1962–1974).

12

«Бирмингемские террористы» – шестеро ирландцев, приговоренные к пожизненному заключению по обвинению во взрывах двух пабов в центре Бирмингема 21 ноября 1974 года.

13

Традиционное английское блюдо, подаваемое в пабах: большой кусок сыра, ломоть хлеба с маслом, соленый огурец и овощной салат.

14

«Экзорцист» – скандальный фильм режиссера Уильяма Фридкина (США, 2000 год) о нравах современной церкви.

15

Барон Денис Уинстон Хили – британский политик, лейборист, с 1974 года министр финансов Великобритании, впервые обратившийся в Международный валютный фонд с просьбой о выделении кредита для поддержания слабой экономики страны.

16

Юнион Джек – название государственного флага Великобритании.

17

«Заводной апельсин» – фильм Стэнли Кубрика (1971) по одноименному роману Энтони Берджесса, герои которого – подростки, совершавшие вооруженные ограбления магазинов и частных домов и отличавшиеся особой жестокостью по отношению к своим жертвам.