Кингсли Эмис
Девушка лет двадцати

Посвящается Мери и Маку Кили

Глава 1
Империалист, расист, фашист

– Неужто этот малый и впрямь так хорош, как вы его расписываете? – спросил Гарольд Мирз.

– Вроде да. Может, и лучше. В том смысле, что пока еще трудно сказать определенно. На этой стадии нелегко оценить, насколько он…

– Вы технику его имеете в виду?

– Не только, – сказал я. – Просто… Он соображает, что играет. Сами увидите, я не…

– Разве не все музыканты соображают?

– Как правило, нет, уверяю вас!

– На то они и музыканты! – внезапно и как бы в удивлении произнес Гарольд. – Он, кажется, из Восточной Германии?

– Совершенно верно.

– Там самый отсталый, продажный и деспотичный режим на планете. Разумеется, не считая Черной Африки.

– Несомненно. Что не помешало этому Колеру сделаться классным пианистом. Могло бы, но не помешало.

– Настоятельно напоминаю вам, я не без оговорок согласился на музыкальную колонку. Теперь на концерты никто не ходит, покупают пластинки. Все домоседами заделались. Такая вот теперь у нас публика. Здесь по крайней мере. В Манчестере. В Бирмингеме. В кои-то веки материал публикуем! Сколько можно твердить, у нас не лондонская, у нас общегосударственная газета. Он еврей?

Гарольд говорил с обычной размеренностью и обычным своим тоном, при этом его кургузые ручки (с кургузыми предплечьями при кургузых же плечиках) застыли ладошками вверх на письменном столе и слабый солнечный луч покойно мерцал на его практически лысом черепе. Обычна была и манера разговора: несколько напрягать внимание и память собеседника. Одна фраза в самом деле заставила-таки меня здорово напрячься. Я и не подозревал, что у Гарольда были сомнения, когда пару месяцев тому назад он взял меня в газету музыкальным критиком, точнее, репортером музыкальной жизни. Тогда он уверял, что подобное новшество он лично задумал как первый прорыв в кампании по всеобщему подъему культурного уровня журналистики, лично отвоевав свое детище в суровой борьбе как с собственным патроном, так и с редактором текущих новостей и даже с лифтером. Глядя Гарольду в глаза в его просторном и по-современному убогом кабинете, я честно ответил на его вопрос:

– Не знаю!

– Надо ли пропагандировать всякий сброд? Например, что там раздули из истории, помните, с боливийским ансамблем песни и танца? Понаписали, как на концерт ворвались хулиганы, как их арестовывала полиция и все такое прочее, а что все-таки они играли-то? Всякую заумь вроде Телемана, или Прокофьева, или кого там еще?

– Они и Бетховена играли. Я был у этих боливийцев на репетиции; и не думаю, чтоб они в самом деле…

– Не надо в критике перебарщивать с похвалой! – Лучистый взгляд карих глаз Гарольда упал на мою рукопись, лежавшую прямо перед ним, и на мгновение показалось, будто он погрузился в чтение. – Мы не должны мешать искусство с политикой, – почти не прерываясь, продолжал он. – Это те мешают. Неужели вам не ясно, что малого пустили за границу только потому, что он верный и преданный слуга их кошмарного, возмутительного режима? Его ходячая пропаганда!

– Ясно или нет, к моим задачам это не имеет никакого отношения. Вы меня взяли, чтобы я отражал в прессе важнейшие явления музыкальной жизни, важнейшие с точки зрения музыкальных достоинств, а не всяких…

Один из телефонов Гарольда слабо затренькал, и Гарольд, подхватив трубку одной своей маленькой ручкой, другой махнул, чтобы я сел.

– Да! – произнес он фальцетом. – Да! Кто? Пусть оставит номер телефона, – и, положив трубку, сказал: – Хорошо-хорошо, но, может, все-таки не упоминать, из какой он страны?

– Просто указать, мол, немец и все?

– Вообще ничего о нем не говорить. К чему нам широко его рекламировать?

– Послушайте, Гарольд, если вы против стран Восточного блока, так и…

– Хорошо! – снова сказал он: ни раздраженно, ни с подвохом, просто без всякого выражения. – Хорошо! Не будем. Но, я считаю, надо поменьше специфических терминов. Не забывайте, пишете не для профессионалов.

– Могу я хотя бы упомянуть о смене темпа или пройтись насчет темы с вариациями, ведь это элементарно даже для…

– Идет! Звякните, как обычно, в районе полшестого в редакцию, вдруг придется слегка подсократить материал. Все! А звонили, между прочим, вам.

– Кто?

– Китти Вандер… дальше не разобрал. Не супруга ли сэра Роя Вандервейна, случаем?

– Похоже, что она.

– Должно быть, присуждение титула повлияло на него не лучшим образом. Похоже, служение музыке оборачивается прислуживанием премьер-министру.

– Что вы, Гарольд, он не такой!

– Ах да, ведь вы работали у него, верно?

– При его оркестре.

– Чудно! Ну, пока!..

В коридоре редакции я соединился по коммутатору с номером, оставленным Китти, сообразив или припомнив, что Вандервейны переехали на несколько миль к северу от Хэмпстеда, где я в последний раз навещал их год или больше тому назад, – и, по слухам, в весьма шикарный дом на окраине сельской части Хартфордшира. Примерно полминуты я пережидал гудки, потом где-то на том конце провода сняли трубку, однако привычного обращения не последовало. Вместо этого я услышал нечленораздельный вой, довольно громкий, хотя и не прямо в трубку, а также приглушенный мужской голос, утверждавший, что от этого воя можно с ума сойти. Вой слегка поутих, и последовал долгожданный вопрос:

– Алло! Да! Извините, кто говорит? – раздраженно произнес в трубку мужской голос. Судя по интонациям, принадлежавший цветному.

– Это Дуглас Йенделл. Мне звонила леди Вандервейн.

Я не удостоился ничего такого, из чего можно было бы заключить, что моя информация достигла цели; наступила пауза, вой сник до едва уловимого; наконец трубку взяла Китти:

– Дуглас, это вы?

– Я, Китти!

В этом начальном вопросе было столько стоически подавляемого надрыва, что вполне реально было ожидать его продолжением бурный всплеск типа: «Ах, слава богу, слава богу, ты жив, любовь моя, мое счастье, и, значит, я снова могу вернуться к жизни!» Однако я знал, что Китти всегда изъясняется с таким накалом, и за сим впрямь последовала всего лишь фраза, произнесенная с царственным укором, приправленным невыразимо глубокой скорбью:

– Мы не виделись целую вечность!

Возразить мне было нечего, и тут же с ходу, без всякой формалистики насчет того, какие я имею планы на остаток дня, Китти принялась подробнейше излагать, как добраться от меня до места, где находится она. Китти утверждала, что жизненно необходимо повидаться, в том смысле, что я ей очень нужен, а значит, без всяких разговоров обязан явиться как можно скорей. Что ж, может, заодно таким образом удастся повидать и Роя?

– А Рой дома? – спросил я, едва сумев вставить слово.

– Нет, его нет, сейчас нет. По правде говоря, как раз… – тут я мгновенно представил взгляд, который она горделиво бросает исподволь через плечо, – …как раз на этот счет мне необходимо с вами лично переговорить. По-моему, Дуглас, у него назревает очередное увлечение. Если уже не началось…

– Он что, сам сказал?

– Нет, я это поняла!

– Неужели снова по белью?

– Именно! Надо же, вы помните!

– Как же, как же!

Такое забудешь! Не вонючка от природы, Рой не был и каким-то отъявленным чистюлей, за исключением тех случаев, когда устремлялся или же только-только погружался в одно из своих «увлечений», как именовала Китти его любовные похождения. За годы их случившейся в 1961 году женитьбы Китти выучилась определять эту фазу по стопочке трусов в его бельевом ящике. Внезапное и мгновенное похудание этой стопочки, сопровождаемое равно внезапным шквалом назначаемых в неурочное время и вне дома интервью с иностранными журналистами, безрезультатными встречами с представителями компаний грамзаписи и т. п., являлось для нее сигналом к началу очередного «увлечения». Несколько лет назад, когда я еще служил секретарем при оркестре, постоянным дирижером которого был Рой, Китти доверилась мне. Из соображений чисто мужской солидарности я походя намекнул тогда Рою про такой его явный прокол, о чем, видимо, он, в отличие от меня, уже успел позабыть. А может, не забыл? Разве такое забывают?

Слушая и отвечая Китти, я обдумывал свое положение. Как раз полдень. Я планировал прогуляться до Флит-стрит, пропустить в «Эль вино» пару стаканов пива под бутерброды с копченой лососинкой, затем приятно провести дневные часы у себя дома, прослушивая новые записи, на которые предстояло написать рецензию в журнал «Проигрыватель», потом не поздно поужинать в «Бьяджи» и, наконец, посетить на южном берегу довольно рядовой концерт из произведений Баха и Генделя. И еще, как всегда, вернуться (а может, и нет) к работе над своей монографией о Вебере, чтобы вырваться наконец за пределы главы «Юные годы». Однако ощутимого внутреннего сопротивления призыву Китти я не испытывал. Странно, но я всегда оказывался уступчив перед мощным давлением проблем Вандервейнов, хотя в данный момент что-то подсказывало мне не вмешиваться. Расспрашивать Китти по телефону, чем ей помочь, повлекло бы за собой кучу беспрерывных, еще минут на двадцать, патетических недомолвок. Я сказал, что приеду немедленно, поинтересовавшись из чистого любопытства:

– Откуда вы узнали, где я сейчас работаю?

– Ах, это Гилберт! В таких делах он просто чудо!

– Кто такой Гилберт?

– Сами увидите.

Я уж было повернулся уходить, но редактор текущих новостей, толстяк Коутс, спросил, заходясь отчаянным кашлем:

– Что босс?

– Будто ты не знаешь?

– Знаю-знаю! Просто интересно твое мнение. Немного подумав, я сказал:

– Как бы ты назвал мастера от всего отмахиваться и ни в ком не видеть ничего хорошего?

– Я бы сказал: дерьмецо, но я-то мужик простой! Он что, колонку твою снял?

– Пока не снял. Снова в политику ударился.

Коутс сделал затяжку и жестоко закашлялся. Казалось, толстяк не уловил никакой связи между двумя вышеуказанными действиями. Откашлявшись, он сказал:

– Слабо из греческих полковников сваять симфонический оркестр и с этим заявиться? Тут бы ему и крышка! Увидимся на будущей неделе, если я доживу.

Проехавшись по Стрэнду на автобусе номер одиннадцать, я сел в метро на поезд в направлении Норт-Вестерн. Когда поезд грохоча выбрался из тоннеля позади Голдерс-Грин и апрельское, теперь более щедрое солнышко принялось высвечивать наугад убегавшие назад деревья и кусты, а также временные на вид постройки, я погрузился в размышления по поводу увлечений Роя.

Их нынешний цикл начался, должно быть, года через четыре после его женитьбы, которая тоже в свою очередь была результатом застоявшегося увлечения, так как последовала за разводом Роя с его первой женой. Когда мы в последний раз виделись с Китти, она говорила, что дела у них все хуже и хуже, в том смысле, что девицы у Роя с каждым разом все моложе и чудовищней, а Рой с каждым разом увязает все глубже и глубже, и я чувствовал, что так оно и есть. В ту пору Рой как раз только что возвратился домой, весь уикенд – впервые за второе супружество – проведя с некой особой, назвавшейся актрисой и певицей, хотя никто и никогда не видел и не слышал ее ни в одном из названных качеств. Китти утверждала, будто живет в жутком страхе, что Рой буквально в любой момент может уйти, причем насовсем, и что пребывает в полном отчаянии, чему бы я с готовностью поверил, не имей она обыкновения представлять все свои проблемы в виде нагромождения кошмаров и не повергай ее каждый раз в прострацию запаздывание женщины, прибирающей в доме. И все же, мне кажется, я понимал переживания Китти в ее сорок шесть или сорок семь и никак не мог понять, почему Рой, дожив почти до пятидесяти четырех (через неделю он станет старше меня ровно на двадцать лет), с каждым годом впадает во все большую дурь, так что на его примере сложно утверждать, будто с возрастом люди становятся мудрее.

Поезд остановился у дальнего конца платформы, я сошел в числе других немногочисленных пассажиров. Следуя указаниям Китти, позвонил из автомата у входа на станцию и доложился, теперь уже женскому (хотя, может, и не женскому) голосу, что прибыл. Мне было велено направиться вперед по шоссе и идти, пока меня не подхватит автомобиль. На вопрос, как я выгляжу внешне, я вполне честно сообщил, что ростом шесть футов, рыжий и в очках. И пошел, сперва круто вверх, затем вниз по сельскому шоссе, миновал садик с искусственным водоемом, на глади которого колыхалось множество раскрашенных гипсовых уток.

Но вот показался огромный, блиставший хромом автомобиль и, поравнявшись со мной, резко притормозил. За рулем сидел молодой чернокожий в строгом черном костюме, белой рубашке и при галстуке, и в тот же миг меня осенило, что это и есть Гилберт и что это его голос отвечал мне по телефону. Я уселся на сиденье рядом с ним. Не удостоив меня взглядом и не ответив на мое приветствие, чернокожий водитель развернул машину и стремительно газанул с места.

– Какой прекрасный автомобиль! – сказал я. – Ваш?

– Полагаете, тупой черномазый может заработать на эдакий символ благосостояния?

– Раз уж вы сами обмолвились, не скрою, было б удивительно.

– Это автомобиль Роя, если вам угодно.

– У него превосходный вкус!

Мы свернули в сторону, поднялись по пологому холму и влились в магистраль, по одну сторону которой сначала живописно тянулся лес, потом выгон, а по другую изредка мелькали большие виллы.

– Откуда вы? – полюбопытствовал я.

– Из Лондона.

– Ах вот как!

– Вам не все равно?

Посреди выгона возник пруд, на сей раз настоящий, и машина свернула с шоссе к внушительного вида дому с гипсовыми вазонами и огромными кустами рододендронов перед ним. Помнится, Рой говорил, что купил этот дом за одну свою песню: ну да, как же, ораторию – для смешанного хора, большого симфонического оркестра и органа. В этот момент я обнаружил, что автомобиль стоит перед деревянными, выкрашенными голубой краской воротами, а мой попутчик сидит рядом, не двигаясь с места.

– Вы хотите, чтобы я открыл ворота?

– Если, конечно, не боитесь замарать свои нежные пальчики.

– Рискну!

Я открыл ворота и вступил на мощеный двор, обрамленный деревцами весьма заморенного и худосочного вида. Едва я сделал шаг, как по дому разнесся дикий лай, временами перемежающийся каким-то захлебывающимся скрежетом. Я узнал голос Пышки-Кубышки, принадлежавшей Вандервейнам рыжей суки кавалер-спаниеля. Мне всегда казалось несколько странным, что человек с такими политическими взглядами, как Рой, может терпеть рядом с собой, больше того, именно обожать такое реакционное существо в собачьем обличье: деспотичное, чувствительное к иерархии, высокомерное, утверждающее приоритет семьи, заведенный порядок, презирающее перемены, отстаивающее неприкосновенность собственности, а также, как я вскоре обнаружил, непреложность расовых барьеров.

Непосредственный объект последнего из предрассудков стремительно въехал во двор и резко остановился, словно перед невидимой рытвиной на своем пути. Хлопнул дверцей, подошел ко мне и сказал:

– Вы – империалист, расист и фашист!

– Помилуйте, с чего вы взяли?

Последовало упоминание о моей работе в газете, редакцию которой я не так давно покинул.

– Ну и что из этого?

– Это рассадник крайне расистских и колониалистских взглядов!

– Пусть так, но я же не штатный сотрудник, просто регулярно пишу для газеты. А называть колониалистской музыку, это уж что-то…

– Пока вы работаете на эту газету, знайте, иначе, как фашистом и всем отсюда вытекающим, вас никто и не назовет!

– Что ж, придется с этим смириться!

Несмотря на вышепроизнесенное, пока тон Гилберта был на удивление далек от враждебности. В особенности последнее замечание, казалось, содержало чисто назидательный подтекст. Но внезапно в выражении его лица, на мой взгляд в чем-то более европейского, чем африканского, а также в его тоне, в целом дружелюбном, послышался вызов:

– Неужели вас вовсе не уязвляет, что вас назвали фашистом?

– Нисколько! Пусть зовут хоть коммунистом, хоть буржуа, хоть кем угодно. Видите ли, мне на все это совершенно наплевать.

Гилберт уставился на меня, явно обескураженный:

– Так ведь это же главные темы нашего времени!

– Вы хотите сказать, вашего времени! Основные темы моего – мои собственные интересы, преимущественно из сферы музыки. Не пора ли нам войти в дом?

В сопровождении притихшего, с побитым видом Гилберта я прошел через застекленную веранду недавней пристройки со свалкой поношенных старых пальто, старой вешалкой на одной ноге и множеством пустых бутылок из-под вина и виски. Дверь выводила в коридор. Открылись ближняя и дальняя лестницы, а также прибитая к стенке пустая плексигласовая коробка с наклейкой «Фонд в помощь антиапартеиду». Сперва возвещая о себе, а затем сопровождая свое появление истошным лаем и рычанием, из-за угла, цокая коготками, явилась Пышка-Кубышка и завертелась под ногами. Склонившись к ней, я отметил, что с момента нашей последней встречи она еще более разрослась в пышку-кубышку (только с приросточками сосков). Псина то ли признала меня, то ли сочла, что я, по ее представлениям, свой, ибо, оборотившись на Гилберта, слегка рыкнула. Я мог бы заверить его, что, как бы собака свирепо ни лаяла, она в жизни никого не укусит, однако на Гилберта, несомненно, все еще шарахнутого моими откровениями, казалось, ее рык произвел устрашающее воздействие. В этот момент появилась Китти и, поздоровавшись со мной, более или менее незамедлительно собаку прогнала. Мы прошли в гостиную с огромным, во всю стену, окном в глубине и с роскошным старым концертным творением Швандера, «Блютнером», – чуть правее центра. На диване сидели, беседуя, молодой человек с девушкой. Юноша взглянул на меня, дернул головой то ли в приветствии, то ли подавляя отрыжку, отвел взгляд, и лишь тогда я узнал в нем Кристофера, двадцатилетнего сынка Роя. Девушка в платье – я бы даже не сказал «как у», именно «в платье» – гувернантки времен королевы Виктории и головы не подняла.

– Узнаешь, Кристофер, – это Дуглас Йенделл! – сказала Китти. – Дуглас, познакомьтесь – Рут Эриксон.

Молодой человек явно – на сей раз уж вне всякого сомнения – кивнул. Молодая особа глянула на него, потом на меня, снова на него в каком-то заторможенном испуге. Лицо Китти выразило немой призыв ко мне не судить о молодежи слишком строго по первому взгляду.

– Привет! – сказал я. – Как тебе Нортэмптон? Я намекал на тамошний университет, вдохновляясь своей попыткой блеснуть памятью.

– Да ну, обычное дерьмо! Ничего особенного.

– Что изучаешь?

– Я? Социологию, политику, экономику и социологию… антропологию то есть.

– Ага! Звучит впечатляюще и, гм, масштабно! – Я силился не допустить старческого дребезжания в голосе, чего эта парочка, несомненно, от меня ждала. – Вы тоже там учитесь?

– Нет! – отрезал Кристофер на вопрос, который я адресовал Рут.

– Ах так!

– Дорогой, – вставила Китти, улыбаясь и моргая, – если хочешь успеть показать Рут до обеда наш сад, тебе следует поторопиться!

– Угу, потороплюсь!

И эти двое возобновили свой еле слышный разговор. Китти потащила меня к окну, откуда открывался вид на скользящие вниз лужайки, на залитую солнцем кирпичную изгородь с деревьями вдоль нее и дальше – на огромные деревья, кедры всяких разновидностей. Совсем вдалеке крыши домов городка довольно скорбно проглядывали над верхушками дальних деревьев. В ближайшем поле зрения повсюду валялись детали для игры в крокет.

– А Гилберт где? – бросил я небрежно.

– Знаете, на самом деле он совсем не такой, каким кажется, – сказала Китти, подтверждая истину, что не всем эгоистам свойственно отсутствие наблюдательности. – Он считает, что вести себя надо только вызывающе. Иначе его запрезирают друзья. Скорее даже белые, чем черные. Он ужасно милый, стоит узнать его поближе.

– Это приятно!

– Он, должно быть, вернулся наверх к Пенни и Эшли. Они изумительно ладят.

Я исключительно зримо представил себе Пенни, старшую дочь Роя от первого брака; скажем прямо, если бы я обладал хоть малейшим даром рисовать, я смог бы в тот миг сделать легкий набросок внешнего очертания ее грудок, которые как-то раз безуспешно попытался потискать в такси в промежутке между концертом Роя и приемом в Хэмпстеде. Насчет Эшли дело обстояло совсем иначе; то было относительно недавнее произведение Роя и Китти, его я видел мельком всего однажды и успел совершенно позабыть, какой он из себя. Что и попытался скрыть.

– Ему, э-э-э, сейчас, должно быть, года четыре?

– На днях исполнилось шесть!

Взгляд, брошенный Китти на меня, отразил сложные чувства, и трудно было понять, относится она к своему единственному отпрыску со смесью гордости и рабской признательности или же с чувством вины и страха. Тут она не без энтузиазма предложила:

– Не хотите ли осмотреть дом?

– Может, после? – рискнул я с надеждой избежать этого испытания. – Хотя… гм, внешне он просто великолепен. Должно быть, недешево вести такое хозяйство?

– Мы управляемся. Знаете, Дуглас, Рой просто кошмарно много сейчас зарабатывает. Он поистине достиг вершин. Ну, разумеется, уже многие и многие годы он пользовался уважением в музыкальном мире, но сегодня сделался фигурой государственной важности, по высшему счету. Причем не снизив своих художественных критериев.

Тут юная пара с дивана, видимо решив, что они выдержали достаточно времени, чтоб не показалось, будто ушли, едва их попросили, встала и удалилась. Китти немедленно метнула на меня пронзительно многозначительный взгляд, но, так же быстро погасив его, заметила, что неплохо бы выпить. Когда я запротестовал, умоляющим голосом заверила: чтобы выложить все, что накипело, ей просто необходимо чего-нибудь выпить, а пить одна она не может, или не должна, или не будет, или что-то в этом роде. Я заикнулся насчет пива, и Китти вышла.

Мне было приятно видеть и слышать, что у Роя все обстоит прекрасно. Он того заслуживал, особенно в «музыкальном мире», где так редко можно заработать себе даже на ежедневное пропитание. Более сомнительным представлялось то, что этот мир когда-либо питал к нему уважение, однако Роя неизменно, хоть и со скрипом, признавали добросовестным профессионалом. Ему удавалось и со средненьким оркестром добиться большего исполнительского блеска, чем иным дирижерам, превосходившим его в смысле музыкальности, и все за счет собственного обаяния, а может, и за счет определенной толики добродушной ругани во время репетиций, подпаивания активистов, а также всяких прочих хитростей. Его так и не получившая должного признания карьера в качестве скрипача-солиста оборвалась рановато, хотя не слишком давно он предпринимал достойные похвал выступления, исполнял Моцарта или Вивальди на благотворительных и тому подобных сборищах. Кроме того, Рой был, а может, и остался, как утверждали злые языки, композитором околорахманиновской ориентации, хотя, на мой взгляд, подобная локализация отнюдь не зазорна. Его собственные произведения исполнялись не часто, если не считать Nocturne, сладковатого, из ранних, опуса для скрипки, струнного оркестра и ксилофона, а также двух-трех новинок того же, если не более раннего периода. Где-то году в 1950-м Nocturne перевоплотился в популярную песню, а совсем недавно обрел новую жизнь, если не сказать тягучее бытие, преобразившись в досадно отличную от популярной – в поп-песню. И в качестве последней, должно быть, немало содействовал увеличению суммы заработка Роя до устрашающих размеров.

В пору нашего наиболее тесного знакомства Рой как раз пытался предстать композитором, причем самого серьезного толка. Но уже тогда было очевидно, что по времени он чуть-чуть запоздал с демонстрацией вершин своего вкуса и таланта. Кое-кто считал, что Вандервейн отлично бы вписался – и, как мне всегда казалось, не просто благодаря имени – в эпоху, когда композиторы в Англии имели преимущественно неанглийские фамилии: Делиус, Хольст, Ван Дирен, Мэран, Руббра. Однако Рой возродил к жизни добрую половину музыкантов следующего поколения, но опять-таки характернейшим для себя образом не смог полностью вписаться и в него по причине англизации своей фамилии, произведенной его дедом ван дер Вейном по прибытии в Англию из Роттердама столетие назад. (Иногда Рой горячо отстаивал англизацию своего имени, порой огорчался и грозился все восстановить, – все зависело только от его настроя, вовсе не от того, как воспринимали или не воспринимали его соотечественники.)

Не успел я пуститься в мысленные рассуждения насчет нынешнего уровня художественных критериев Роя, как вернулась Китти, неся мне пиво, а себе бокал, содержимое которого по виду напоминало разбавленный на глазок джин. При ближайшем рассмотрении Китти показалась мне слегка сдавшей со дня нашей последней встречи, несмотря на то что еще оставалась привлекательной в своей румяной, не в моем вкусе, упитанности. Наверное, она была просто измотана и взвинчена – взвинчена гораздо сильнее и круче, чем обычно. Поношенная линялая ковбойка и грязноватые джинсы – на той, кому к завтраку надлежало разряжаться не иначе как Марии Стюарт, – свидетельствовали о тяжелом моральном состоянии их обладательницы. А сухость истончившейся кожи в уголках глаз говорила уже о процессе необратимом.

Мы уселись рядышком на диване, освободившемся после ухода Кристофера и бессловесной особы женского пола. Подавшись ко мне, втянув голову в плечи и, как боксер в низкой защитной стойке, выставив вперед кулак со сжатым в нем стаканом и сигаретой меж пальцев, Китти начала рассказ:

– После вашего звонка я просмотрела трусы на полке. Их оказалось определенно на три пары меньше, чем в конце недели. Но что меня крайне ужасает, так это открытость, с которой все делается. Ведь он знает, что на мне стирка и все такое прочее. Должен же он понимать… Он даже как бы не прочь, чтобы я знала! Хочет, чтобы я знала. Бравирует этим. Буквально перед носом моим размахивает! Демонстрирует, до какой степени меня ненавидит! – выкрикивала она еле слышно, подтверждая в привычных для нее красках уже зародившееся у меня предположение.

– Не думаю! Он поступает так без всякой задней мысли…

– Почему же тогда не купит пару трусов и не переоденется где-нибудь? Нет, вы ответьте… ответьте! – угрожающе наседала на меня Китти. – Что ему мешает купить в магазине пару новых и надеть, скажем, в своем клубе? Ну, скажите, что?

– Китти, я не знаю! Просто ему это не приходит в голову. Его это не заботит.

– Господи, как бы мне узнать, кто она! Или нет, не надо. Особенно после той художницы-ювелирши!

– А что, у него еще и художница-ювелирша была?

– Специалистка по поясам, браслетам и всяким этим штучкам. Да вы, должно быть, слыхали. Он возил ее в Глайндборн, в Ковент-Гарден, в Олдборо,[1] повсюду. Это-то меня и спасло. У них уже все было готово, чтобы ехать в Байрейт,[2] а она только под конец узнала, что это за место.

– В каком смысле?

– Про Байрейт. Что это Вагнер! Опера! Музыка! Клянусь, Дуглас!

– Сочувствую. Где же он сейчас?

– Спросите что-нибудь полегче! – И Китти продолжала, изображая интонацией курсив, зримо помечая кавычки, жирный шрифт и заглавные буквы: – На каком-то деловом обеде, сам не знает где, ведь и тот, с кем он обедает, этого точно не знает, и имя его Рой не помнит, потому что как-то сложно произносится, но у этого непонятно кого есть кое-какие соображения по поводу предстоящего турне в Бразилию, которые Рою кажутся, наверное, даже наверняка, малостоящими, но все равно надо же выслушать человека, да к тому же тот платит за обед, который неизвестно сколько продлится, и так далее…

– Ясно. Похоже, что и в самом деле…

– Я не против, чтоб Рой иногда имел увлечения. Наверное, это ему необходимо. Или он думает, что необходимо. Ведь не он же девиц тащит в постель.

– Не он? – как и положено, переспросил я.

– То есть да, разумеется, он тоже… В общем, хоть для меня все это – ножом по сердцу, я сумею с этим примириться. Но что меня повергает в кромешный ужас, так это мысль, что он уйдет совсем!

– Но сейчас, конечно же, ничто этого не предвещает? Этот ужин, разговор о Бразилии. Он действует в высшей степени не нарочито. Во всяком случае, пытается действовать. Не похоже, будто собирается в очередной раз в Байрейт…

– Это все впереди! Ах, дорогой Дуглас, я знаю все наперед! Видите ли, я сама через это прошла. Изучила по собственному опыту.

– Он и вас возил в Байрейт?

– Вроде того. Словом, я с ним поехала. Это была моя победа. После первой его жены я оказалась лучшей слушательницей его рассказов о музыке. Так явственно помню: он наигрывает на рояле всякие фрагменты, потом это прослушивается в записи. А когда он брал меня с собой на концерт, я узнавала знакомые темы и репризы, ну и так далее… Впрочем, почему бы мне не помнить? Ведь прошло всего-навсего лет десять.

Глаза Китти наполнились слезами, хотя такое с ней случалось частенько. Неужели Рой и в самом деле женился на ней потому, что она умела слушать?

– Скажите, Китти, вам и в самом деле это нравится? Музыка, я хочу сказать…

– А как же, конечно! – официально-сдержанно отозвалась она. – Я обожаю музыку. Всегда обожала.

– Ну и… Скажите, вы что-нибудь знаете об этой новой девице? Сколько ей лет?

– Ничего я о ней не знаю, только в последние годы у него стали появляться двадцати-двадцатидвухлетние. С годами они все юнее. Похоже, с каждым его лишним десятком будут становиться вдвое моложе прежнего. Когда ему стукнет семьдесят три, начнет заглядываться на десятилетних.

Прикинув в уме, я отметил, что, пожалуй, последнее наблюдение Китти при определенных посылках верно. Мне показалось невероятным, чтобы человек, способный поставить именно эти посылки во главу угла и затем подвести их к соответствующему «логическому» выводу, мог (что в случае с Китти было очевидно) представлять себе финал исключительно в трагических и неприглядных тонах.

– И когда стукнет восемьдесят три – на пятилетних? – испытующе поинтересовался я.

– Вот именно! – согласилась она, обрадованная, что я внемлю ее логике.

Продолжать я не стал.

– Собственно, я говорю, если ему нужна ученица, не там ищет. Это поколение совершенно музыкой не интересуется. За исключением чересчур пресных любительниц лошадей, а также строчить по списку открытки к Рождеству. За нынешними молодыми Рою не угнаться.

– Возможно, в его возрасте учить музыке не так уж важно, – сказала Китти и как бы походя спросила: – Скажите, поп – это музыка?

– Нет! Так все-таки, чем я могу помочь? Я готов, но не совсем себе…

– Милый, милый Дуглас! Первым делом разузнайте, кто она такая и…

– Но ведь вы сказали…

– …и насколько далеко это у них зашло, а потом мы сможем наметить кое-какой план действий.

– Но это же шпионаж! А что за план?

– Я не против, чтобы вы сказали Рою, что я просила вас переговорить с ним об этому. Убеждена, вы сделаете все возможное, чтобы его образумить, разве вы не согласны, что глупо ему кидаться на прыщавую дикарку-малолетку? Ведь это же просто преступление, это так ужасно для всех: для меня, для детей и, разумеется, будет для него самого, когда она ему надоест, и еще, например, для молоденького виолончелиста, в ком он принимает такое участие, для стольких людей, которые находятся на его попечении, для всех, по отношению к кому у него есть обязательства…

Ну да, до кучи – и для этих, которые ведут переговоры начет разоружения!

– Наверное, вы правы. То есть, конечно же, правы; я тоже так считаю. И все же не вижу, как могу я или вообще кто-либо остановить его, если он решил.

– Но если вы что-то этакое разузнаете, чтобы в конце концов можно было…

Из глубин верхнего этажа послышался, быстро нарастая, какой-то беспокойный гул, слагавшийся из бессловесного, уже слышанного мною в телефонной трубке воя, громкого, захлебывающегося скрежетом лая Пышки-Кубышки, раздраженных реплик Гилберта, какого-то четвертого голоса, а также топота многочисленных ног. Китти вскочила, на несколько мгновений приняв облик жертвы грядущего артобстрела, затем переместилась на, похоже, заранее подготовленные позиции. И тут в комнату, все громче и визгливей заходясь ревом, ворвался мальчишка в ладненьком бархатном костюмчике бутылочно-зеленого цвета и уткнулся к ней в колени: насколько я понял, то был Эшли Вандервейн. Следом за ним явился Гилберт с последующей перебранкой. В процессе выяснилось, что Эшли удирал от Гилберта всего-навсего затем, чтобы заручиться поддержкой матери в отстаивании за собой чего-то – то ли одиннадцатого за день шоколадного батончика, то ли бутылки с соляной кислотой, – чему гнусно противился Гилберт.

Но особо в суть я не вникал, так как мое внимание было целиком приковано к Пенни Вандервейн, также представшей в общей группе, – и главным образом к ее груди, обозреть которую особого труда не составляло, в том смысле, что она хорошо просматривалась в глубоком V-образном вырезе темно-коричневой, с пестрым шотландским рисунком кофточки, или рубашки, или, может, даже пижамной блузы. Грудь Пенни поражала не столько своей величиной, сколько своей чрезвычайной выпуклостью, и еще тем, что торчала высоко и была какая-то монолитная, так что, казалось, ткни ее пальцем, и упрешься во что-то жесткое, как в коленку. Именно так: грудки ее походили на пару коленок изумительной формы, обтянутых новенькой первоклассной нежнейшей кожей. Теперь я отметил, что крепились они на довольно высокой, с длинными руками и ногами фигурке, увенчиваемой аккуратно подстриженной головкой с личиком, поражавшим глазами удивительной широты и голубизны.

Последние скользнули в ответ на мой пристальный взгляд, на мгновение задержались на мне, не отражая ни малейшего узнавания и даже с меньшим любопытством, чем пассажир в лифте уделяет своему попутчику. Что из того: мне уже было ясно – вот она, причина мгновенно вспыхнувшего во мне любопытства, едва Китти утром пригласила ее посетить. Однако было так же очевидно, что мне предстоит ждать долго, может быть бесконечно долго, того момента, когда можно будет изложить Пенни свои соображения насчет ее грудей.

Заключенный в материнские объятия, Эшли, засунув большой палец одной руки в рот, растопыренными большим и указательным другой – жеста в такой комбинации, ей-богу, я ни у кого доселе не встречал – размахивал в воздухе. Он вынул изо рта большой палец, только чтобы сообщить матери, что Гилберт его стукнул. Гилберт это отрицал, и я ему поверил, однако Пышка-Кубышка, порыкивая на лодыжки Гилберта, придерживалась явно иного мнения. Китти разрешила эту проблему тем, что увела сына из комнаты в сопровождении собачонки, увязавшейся вслед за ними.

– Вы воспитываете мальчика в нездоровом духе, – заметил Гилберт.

– Насчет его воспитания – это не ко мне! – отозвалась Пенни своим вывернутым выговором, точнее, совмещая худшее из по крайней мере двух диалектов.

– Похоже, это никого не интересует. Игрушки, подарочки, конфетки, мороженое. Почему он сегодня не пошел в школу?

– Не захотелось – не пошел.

– Надо было заставить! Ему еще шесть, его пока винить нельзя. Что можно ожидать от ребенка, которому позволяют спать в родительской постели!

Пенни повела плечами, что благотворно отозвалось колыханием верхней части ее торса, и вот уж было повернулась в мою сторону, но передумала и сохранила прежнее положение.

– Я Дуглас Йенделл! – произнес я, решив, ведь надо же с чего-то начать.

Криво усмехнувшись, Пенни бросила:

– Знаю!

Гилберт устремил на нее осуждающий взгляд и не отрывал, пока Пенни взгляд не перехватила. После чего мне сказал:

– А я – Гилберт Александер!

И протянул руку, которую я пожал.

После тяжкого минутного колебания я спросил у Пенни:

– Как ваш отец?

– Кирюха-то? Прекрати идиотничать, Гилберт, не выставляй себя чистоплюем, это всего-то допотопный шантанный жаргон. На самом деле никакой он не кирюха. Нет, папаша вполне молодцом, по птенчикам ударяет, чтоб взбодриться.

Издав негодующий возглас, Гилберт покинул комнату.

– Правда, обхохочешься с этими? – Пенни начала уделять мне прямо-таки преувеличенное внимание. – Гляди, какой аристократ! Этот даже в постели малость версаль изображает. Правда, поначалу, когда мы только сошлись. С тех пор здорово поднаторел. Знаешь, у него такой прибор! Клянусь, в полном порядке!

Меня слегка взволновало то обстоятельство, что Пенни взяла на себя труд выдворить Гилберта и тут же с ходу применила, на мой взгляд, запрещенный прием – ниже пояса, хотя я вполне отдавал себе отчет, что другой на моем месте мог бы воспринять это как поощрение к действию. Я прикидывал, что это: просто так или безупречный инстинкт. Канув взглядом в глубину ее голубых глаз, я твердо решил, что инстинкт.

– Дико рад за тебя! – сказал я весело. – Что ж у Роя за птенчик на сей раз?

– Без понятия. Зелененький. Это она вас сюда зазвала, чтоб… как это… повлиять на него?

Я смекнул, что теперь речь о Китти.

– Она мучается.

– Да ты видал когда, чтоб она не мучилась? Такая натура. Такая, старик, идиотская натура! Наверное, и этого сопляка, Эшли, родила, чтоб прибавить себе мучений. Чуть что – трагедь! Понятно, что этот за птенчиков принялся, – продолжала Пенни в своей навороченной манере. – Потом все этой выложит, и опять по-новой. Не сомневайся, теперь тем же кончится. Прямо скажем, никаких особых волнений.

– Ты с ними живешь?

– На халяву, – ответила она на мой мысленный вопрос.

– Ну а Гилберт? Он что, тут живет или так?

– Ну, он считает, что здесь.

– А ты как считаешь?

Она снова пожала плечами, поймала мой взгляд и придвинулась чуть поближе.

– А ты где живешь?

– На Мейда-Вейл. У меня там квартира.

– Один?

– В настоящий момент, к сожалению, да.

– Угу!

Пенни прикрыла позелененные веки.

Даже абстрагируясь от ее похвал в адрес физических достоинств Гилберта, я прекрасно понимал, что меня ждет на этом этапе, однако есть ситуации, когда приходится с копьем бросаться на броневик. Раздались шаги, кто-то приближался к нашей двери по дощатому, не покрытому ковром коридору.

– Можно тебя как-нибудь пригласить к себе? – спросил я.

– Нельзя! – отвечала она, расплываясь в улыбке и качая головой. И повторила: – Нельзя!

Вошла Китти, не только всем видом, но и голосом смахивавшая на человека, только что перенесшего допрос в тайной полиции. Сказала, что можно, если угодно, отобедать вместе со всеми, и мы отправились в гостиную. Я раздумывал про себя, с чего это у Пенни ко мне такая неприязнь: ведь не из-за того же, что пару лет назад я тискал ей грудь. Она, то есть грудь, наверняка с тех пор обрела надлежащий опыт в таких вещах. И еще, я чувствовал, здесь дело посложней, чем просто настороженное отношение ко мне как к возможному союзнику мачехи. Не исключено, что я просто противен ей сам по себе. Затем я подбодрил себя мыслью, что мне решительно необходимо, пусть формально, из чистого тщеславия, возобновить свой приступ, памятуя о непреложной истине, что, чем дольше оставлять девушку без внимания на первом этапе, тем дороже это обойдется впоследствии, когда дойдет до дела.

Я проследовал за дамами через комнатушку с множеством паровых котлов, баков, труб и иного сопутствующего оборудования в очередное помещение.

– Пригнитесь, Дуглас! – предупредила Китти как раз в тот самый момент, когда я с размаху пришелся лбом о притолоку.

Обожгла резкая боль. Спустившись на пару ступенек вниз, мы оказались в просторной и величественной кухне с видом во двор. Присутствующие в целом отреагировали на приключившееся со мной несчастье – Китти бесконечными аханьями и прикладыванием мокрого кухонного полотенца к моему лбу; Гилберт довольными взглядами в процессе доставания из буфета и расставления посреди накрытого стола всяких бутылочек с соусами и баночек с чатни и маринадами; пожилая прислуга участием и сочувствием; Рут и Пенни соответственно с тайной и явной насмешкой. Лишь Кристофер остался безучастен, спешно и шумно нагружая снедью и посудой на двоих свой поднос. Каковой мгновение спустя в сопровождении Рут и вынес из кухни; прислуга вскоре также покинула комнату, восприняв выражение признательности со стороны Китти как знак очистить помещение. Таким образом, за столом остались лишь Китти, да я, да Гилберт, да Пенни. Гилберт находился при исполнении, протягивая тарелки с супом, передавая мясные закуски и салат, извлекая из кладовки, исторгавшей дыхание Арктики, жестянки с пивом. У женщин осведомлялся, не хотят ли чего, при помощи слов, у меня – при помощи вздымания бровей или подбородка, а иногда и того и другого одновременно. В ответ на приказание Китти поведать мне о своих занятиях изрек в весьма, если так можно выразиться в данных обстоятельствах, учтивой манере, дескать, является работником сцены (вероятно, передвигает туда-сюда декорации, домыслил я) и что почти закончил работу над книгой о проживании выходцев из Вест-Индии в Лондоне.

– Роман? – осведомился я.

– Ни в коем случае! Культура, вызвавшая к жизни роман, умирает. Нечто по форме более свободное от традиционных рамок и вместе с тем более смелое. Близко к музыке и изобразительному искусству. Я постепенно осваиваю трактовку книги как некой «Лондонской сюиты», трехцветной и в трех частях.

Я подумал про себя, если он еще только в процессе осваивания, стоило бы, пока не поздно, остановиться, однако удержался, чтобы произнести это вслух.

– Книга в целом автобиографическая?

– Считаю вопрос бессмысленным. Мы способны воспроизводить только то, что чувствуем, или испытываем, или переживаем в жизни.

Пока я, не вполне осознанно, пытался совместить его высказывание со звучавшей увертюрой к «Поэту и крестьянину» Суппэ, Китти полюбопытствовала:

– В ней есть сюжет?

– Сюжет! Ритм! Персонажи! Пластика! Форма! Мелодика! Композиция! – припечатал Гилберт столь патетически, что никак нельзя было разобрать, то ли он издевается над этими понятиями, то ли утверждает, что в его «Лондонской сюите» этого всего – сколько душе угодно. Похоже, Китти, как и я, осталась в недоумении. Вид сидевшей по другую сторону от меня Пенни свидетельствовал, что та с момента своего появления на свет никогда и ни по какому поводу недоумения не испытывает.

– А какие у тебя планы на ближайшие дни, Пенни? – с трудом выдавил я из себя.

– Жаль, тебе не видно, какую ты себе на лоб здоровую впендюрил шишку! – Смех Пенни прозвучал весьма непринужденно, даже как-то обаятельно-наивно. – Так и торчит, прямо накладной носина! Вот умора!

Гилберт прищелкнул языком, а Китти обескураженно и с осуждением произнесла:

– Пенни! – и тут же добавила: – Она учится в колледже домоводства, это…

– Ни в каком собачьем колледже, никакого домоводства! Бросила, ясно? Никуда не хожу. Завязала. Хотя чего было вязать-то. Теперь полная свобода. Не делаю ни-че-го.

В голосе Пенни, можно сказать определенно и без всяких сомнений, прозвучала только холодная ярость. Глаза тоже злобно блеснули, хотя взгляд не был направлен ни на кого конкретно. Почувствовав, что к этому обеду душа у меня как-то не лежит, поскольку привык днем перехватывать что-нибудь легкое, я принялся раздумывать, как бы удрать. Но тут заметил, как чья-то тень мелькнула в окне и как кто-то направился к застекленной веранде, но кто именно, я разобрать, не смог. Через мгновение откуда-то из глубины дома послышалось громкое мужское пение, сочные гортанные звуки лились, как бы подражая валлийскому говору, хотя в замысел исполнителя это, очевидно, не входило:

Я вно-авь с тобо-ай душо-ай, англис-с-ски са-адик,
Среди кусто-ав ма-аих англис-с-ски красных ро-аз…

Музыканты в большинстве своем глуховаты к произнесению или звучанию слов, а многие и к мелодике текста, однако для Роя, который столько раз в моем присутствии пел эту песню и в этой самой манере, характерно утрированное «англис-с-ски» вместо «английский» как бы содержало намек на тех, кто произносит наши слова так, как они пишутся. В самом деле, это все приближавшееся и приближавшееся к нам, сидевшим за столом, пение производилось в явно издевательски-обидной, уничижительной манере, хотя вряд ли Рой предполагал, будто в его отсутствие в дом тайно просочились обладатели вокального стиля, который он в данный момент пародировал. Однако ярость к отсутствующим и зачастую воображаемым врагам составляла часть его сущности. Разумеется, самым очевидным объяснением такой выходки было стремление рассмешить, если бы не тот факт, что нередко подобное в его исполнении никто, да и сам он, как шутку не воспринимал. Аналогичный ход рассуждений мог привести к предположению, что это просто рисовка. Скорее всего, Рой просто забавлялся, не более, привыкнув, должно быть, – дитя уже немолодых родителей, явившееся на свет младшим в подростковом коллективе сестер и братьев, – так забавляться с детских лет. Но почему Рой именно в данный момент завел песню про «англис-с-с-ки садик»? Заострить внимание на своем нежданно раннем возвращении домой еще до фактического появления, почти так, как однажды проделал Джонас Чеззлвит, совершив проступок куда серьезней, чем тот, на который мог отважиться Рой.

Дверь в кухню отворилась, и вошел Рой, большой и неуклюжий, в двубортном пиджаке с широкими лацканами, который в соответствии с последней модой производил странноватое впечатление, весьма и весьма смахивая на короткое пальтецо, в рубашке о двух тонах с переливом и ворсистых брюках в очень широкую полоску. Внешне он не изменился, все то же лицо, казавшееся всегда монолитным слепком: прямой, внушительного вида нос, полные губы, острый, слегка покатый подбородок, – похожая физиономия частенько встречается средь фото знаменитостей 30-х годов, в особенности актрис; это сходство сейчас, отметил я с некоторой озабоченностью, подчеркивалось небрежной короткой стрижкой, которой подверглись его густые, темные, без тени седины волосы. Решительно ничего актрисоподобного в Рое быть не могло, при всем том, что повсюду такого у нас было в избытке, – Рой был мужчина до мозга костей; однако сегодня я смотрел на него, испытывая легкий внутренний дискомфорт, которого, клянусь, никогда прежде не ощущал. В руке Рой держал большой бокал с напитком коричневатого цвета.

Рой, по крайней мере внешне, изобразил крайнюю радость при виде меня и тут же выразил глубокую, хотя и непродолжительную озабоченность видом моего лба, хотя мог бы сосредоточиться на этом подольше, дабы нивелировать собственную моральную неловкость. Китти и Пенни молча и внимательно слушали подробный рассказ Роя о том, как бразилец внезапно почувствовал недомогание, вызванное приступом, – в этом месте Рой недоуменно фыркнул, – какой-то болезни от какого-то тропического микроба, подхваченного этим малым во время путешествия по Амазонке. И я с грустью подумал: дойдет ли до Роя когда-нибудь, что выдавать объяснения, полагая их убедительными на том основании, что те слишком очевидны и неизобретательны, чтобы считаться придуманными, – типичная мужская ошибка, которую многие успевают изжить еще до завершения среднего образования. Очередное появление Эшли, на сей раз в пижамке и в сопровождении Пышки-Кубышки, спасло Роя от семейного скандала. Тут отец и сын с неаполитанской – по крайней мере со стороны отца – страстью слились в объятии; вскоре сынок принялся вырываться из рук папаши, любопытствуя, что тот ему принес. Тотчас подношение было извлечено из огромного накладного кармана пиджака-пальтеца – миниатюрная пожарная машинка с, как тут же обнаружилось, пронзительнейшей сиреной. Мальчишка принялся забавляться с машинкой на полу под столом, прямо у нас под ногами. Гилберт, не преминувший продемонстрировать свое неодобрение происходящим, осведомился у Роя, успел ли тот отобедать.

– Нет, разумеется! Я тут же со всех ног поспешил домой, – с серьезным видом отвечал Рой. – Но вы на мой счет не беспокойтесь – мне совсем чуть-чуть чего-нибудь!

– Как же ты добирался домой от станции? – спросила Китти, впервые открыв рот с момента появления мужа. Голос ее прозвучал откуда-то издалека, как будто она сидела много дальше всех.

– А?

– Как… ты добирался… домой… со станции?

Она как бы сплевывала пережеванные куски, тряся головой, точно церковный голубь.

– Как добирался? А пешком. Славный денек! Что-нибудь на перехват, Гилберт, спасибо. Кусок говядины попостнее в самый раз. А после – можно этих, как их, баночных ананасов и слив, если есть. И порядок!

Когда мы только познакомились, у Роя был легкий северный акцент, который неизменно исчезал, преображаясь в речь английского школьника в те нередкие моменты, когда на него находило возбуждение. Сообразив, вне всякого сомнения, на неком промежуточном этапе самосознания, что такая несуразность слишком очевидна даже для непритязательного слуха иных преуспевающих социалистов, с кем Рой проводил большую часть своего времени, он, должно быть, решил переключиться на новую небрежную манеру разговора, сочтя ее наиболее легкой для воспроизведения, более насущной в политическом смысле, а также похожей на ту, которой изъясняется молодежь.

Не произнеся более ни слова, дамы удалились в сопровождении Гилберта, успевшего поставить перед нами на стол досточку с нарезанными сырами. С преувеличенной страстью Рой принялся уплетать мясо с салатом. Затем сказал:

– Не могли бы вы задержаться чуть-чуть? Кое-что надо с вами обсудить. Хотел просить, если возможно, об одной услуге.

– Вообще-то я уже завербован Китти в программу содействия ей.

Стул Роя тряхнуло от врезавшейся пожарной машинки.

– Черт! Круто! – рявкнул он, как бы перекрывая вой сирены и яростный лай Пышки-Кубышки.

Я мотнул головой:

– Не хотелось, чтоб вы решили, будто я действую за вашей спиной.

– Да нет, отчего же! Надо сказать, до меня дошли слухи, что к вам намерены обратиться. У нас в доме всем все про всех известно, даже если что-то скрывается. Что, мой номер не слишком удачно прошел? Я про Амазонку и все прочее.

– Прямо скажем, не блестяще.

– Я было решил, что версия – высший класс. Хотя не мне судить. Разве они способны хоть чему-нибудь поверить! Вы только подумайте, лечу как идиот со всех ног в родное гнездышко и, опоздав к обеду, давлюсь холодным мясом и всякой этой отравой, принимаюсь лебезить перед бабами, вместо того чтобы деликатесничать в своем клубе или где-нибудь в Сохо, а под утро заявиться домой пьяным в стельку в половине шестого! Видали идиота? Уж лучше был бы совсем в другом месте и занимался совсем другим делом. Отлично выглядите, Даггерс. Если не считать лба. Кошмар. Ну что, как жизнь?

– Средне. Как всегда, в погоне за средствами.

– От кого-то я слыхал, будто с Энн вы расстались?

– Она вернулась к мужу. Ради детей.

– Бред! Ну почему люди так поступают? Такая тоска! Невыразимая тоска. И все потому, что читают книги и смотрят сериалы по телевидению. Кто бы помыслил, чтоб вернуться, если бы годы и годы кругом постоянно не твердили, что возвращаются все, – даже не что следует возвращаться, а просто: все возвращаются. Это так угнетает. До сих пор. И что, есть замена?

– Частичная, – сказал я, прикидывая, прилично ли нагнуться, чтобы одернуть или ущипнуть Эшли, который бесконечно крутил своей пожарной машинкой вокруг передней ножки моего стула. – Она живет на противоположном берегу реки, так что на дорогу к ней уходит довольно много времени.

– Прекрати, Эшли!

– Отвали, сучий потрох!

Я выслушал эту ремарку с затаенным восторгом, предвкушая последствия. Рой по праву славился своим умением давать отпор любому нахалу, будь то всемирно известный музыкант-солист, навязывающий ему свое непререкаемое мнение насчет rubato, или наглый официант. Однако я буквально остолбенел, когда Рой безмятежнейшим тоном предложил Эшли подойти, сесть к нему на колени и съесть совершенно особенную шоколадку, которую Рой ему принес. Данное указание было выполнено. Пышка-Кубышка, теперь отпускавшая с ближайшего кресла в мою сторону томные взгляды, многозначительно тявкнула.

– Ах ты, глупая старая придворная собачина-спаниелька! – сказал Рой, а мне добавил: – Там около вас стоит сыр. Не дадите ли ей вон тот кусочек чеддера? Нет, не такой большой, только порежьте меленько и проследите, чтоб она ела не лежа. Ух ты, смешная старая кляча!

Собака ела, наклонив голову и по-прежнему поглядывая на меня; маленькая, зато прожорлива, как боров.

После некоторого подозрительно затянувшегося раздумья Рой произнес:

– Разумеется, мы с вами диаметрально противоположно относимся… ну… к таким, как Энн, и вообще. Ведь вас никогда сильно не притяаугивало, да? (Я близко к оригиналу воспроизвожу протяжность, с которой он это слово произнес, коверкая в стиле, чтимом и популярном в данный момент.)

– Хотите сказать, что вас притянуло?

– Его вечно кто-нибудь притяаугивает, – немедленно вставил Эшли. – Мамочка говорит, сотню фунтов бы отдала, чтоб узнать, кто на этот раз.

– Мы говорим о мистере Йенделле, дорогой!

– Угу! – отозвался мальчишка точь-в-точь как его сводная сестрица.

– Может, нам лучше бы… – начал я было.

– Нет-нет, все нормально. Так как насчет вас? Притяаугивает или нет?

Я хотел было сказать, что – то ли в силу природных качеств или врожденной предусмотрительности, то ли в силу внутренней черствости, трусости или удачливости – я считаю, что до сих пор сумел избегнуть наиболее опасных, по крайней мере, симптомов подобного притяаугивания. Однако Рой, по-прежнему задумчиво, продолжал гнуть свое:

– Никогда не мог понять, что все-таки ищут люди, подобные вам.

– Ничего я не ищу. Во всяком случае, ничего, кроме того, что подворачивается само собой, если ты холостяк и обладаешь кое-каким темпераментом и имеешь собственное жилье.

– Вы не собираетесь жениться?

– Не собираюсь. Во всяком случае пока.

– А может, и вообще?

– Не знаю.

– Боитесь ответственности?

– Если угодно. К тому же это недешево.

– Возможно, все просто зависит от вашего физического склада.

– Что именно?

– То, что вы ищете.

Не прерываясь, он сжал одной рукой оба запястья Эшли, успев вовремя спасти его костюмчик от обмазывания значительной массой шоколада, и потащил отпрыска к кухонному крану, где и принялся трудиться над грязнулей с помощью полотенца, ранее обвивавшего мою голову. В процессе этой деятельности он избавил себя от необходимости встречаться со мною взглядом.

– Я хочу сказать, Даггерс, меня всегда изумляло, черт побери, до какой степени вы всеядны, сами понимаете, в каком смысле. Большинство…

– Послушаешь вас, я будто их коллекционирую. Просто подхватываю первую попавшуюся. Как повезет, какие возможности, только и всего…

– Понятно, понятно! Я просто хотел сказать, и с этим вы не можете, стоит вам хоть каплю напрячься, не согласиться, что, пожалуй, большинство мужчин предпочитает какой-то определенный тип…

– …птенчиков! – подсказал Эшли, уже явно обретший свободу движений и голоса.

– А ну цыц, маленький мерзавец! – вскинулся Рой, вновь обретая долю утраченного достоинства. – Так вот, гм, сами прекрасно знаете, иным нравятся высокие, другим коротконогие, или там блондинки, или… в общем, ясно. С вами все не так. С вами совершенно невозможно понять, что именно вы предпочитаете. – Он произнес это серьезным тоном и вид при этом имел также серьезный. – Я даже не могу определить ваш основной критерий, именно основной. – Старательным взмахом он завершил работу над умыванием Эшли. – Скажем, как вы оцениваете прелести малышки Пенни? Ну, что она…

– Бросьте, Рой! Не знаю, на что вы намекаете, но бросьте! Даже слышать ничего такого не хочу.

– Ваша реакция мне совершенно непонятна, – заметил он холодно. – Я просто спросил. Ладно. Ну что, маленький бандит, – произнес он, тиская сынка, – что, маленький хулиган, что нам теперь с тобой делать? Пойдем-ка мамочку поищем, а?

Мы быстро обнаружили мамочку в гостиной, где она то ли слушала, то ли просто тихо замерла под пластинку Майлза Дэвиса. Гилберт с хозяйским видом сидел у граммофона, что отлично дополняло эту уютную стихийную атмосферу отчаяния и ненависти. Пенни жестом профессионала-антиквара брала и уплетала шоколадные конфеты, почитывая книжку в мягкой обложке: кажется, стихи, во всяком случае, не прозу. Сбыв с рук Эшли, который с виду так изрядно насытился шоколадками, что даже на время позабыл про свою пожарную машину, Рой повел меня в сопровождении Пышки-Кубышки в сад.

– Раздевалки! – махнул он рукой на какие-то сарайчики.

– Это для будущего бассейна?

– Точно!

– Рой, а что за услуга?

– Услуга?

– Вы сказали, что хотели просить меня об одной услуге.

– Ах да! Просто так, потерпеть мое общество и болтовню. Приятельское общение. В этом доме мне и поговорить-то практически не с кем.

– Вот как? Тоже мне услуга!

Рой завел меня в сарай, забитый пустыми картонными коробками и досками, собранными здесь для какой-то уже забытой цели.

– Хотел переоборудовать эту хибару в лабораторию музыки.

– До или после бассейна?

– Послушайте, Даггерс, да не будьте вы таким мещанином! Хотите вы или нет, а времена меняются. Согласен, Вебер чертовски хорош, но он едва ли так современен, как Веберн. Этот смог бы выдать такое, отчего бы вы так и присели, если бы его не прикончили янки.

– К черту вашу современность, к тому же он умер от несчастного случая, к тому же в возрасте шестидесяти трех лет, к тому же присесть…

– Верди было за восемьдесят, когда он…

– …Если присесть, неловко накренясь, можно громко пукнуть! Рой, прекратите, снова за старое!

– Все, умолкаю!

Мы вышли из сумрачного сарая и направились по невзрачной аллее, там и сям усыпанной сухими ветками. Тени мягкими полосами покрывали ее. Пышка-Кубышка, носом в землю и слегка повиливая вытянутым до упора хвостом, трусила меж придорожных кустов.

– Как вы теперь, присаживаетесь за клавиатуру? – спросил Рой.

– На концертный уровень едва ли потяну, но раз в неделю почти весь день провожу за фортепиано.

– Может, попозже сегодня сбацаем чего?

– Что-что?… Ах, ну да… Конечно, было бы великолепно!

– Как насчет ре-минорной Брамса?

– Тут необходимо соответствующее настроение.

– Ну что ж, тогда подберем что-нибудь менее притязательное. Моцарт – есть возражения?

– Напротив, с радостью! Да, пока не забыл, ради бога, прекратите вы свои штуки с трусами!

Тут я принялся излагать ему проблему, причем не жалея подробностей, чтобы сэкономить время, и лишая его возможности медленно и туго входить в суть вопроса и все такое прочее.

– Чертово гестапо! – произнес он, когда я умолк.

– Китти недоумевает, почему бы вам не купить лишнюю парочку, и, должен признаться, не могу с ней не согласиться. От стольких хлопот бы себя уберегли…

– Ну да, чтобы торгаш-мерзавец крякал: «Не угодно ли еще чего, сэр Рой? Может, дезодорантик или упаковочку пилюлек от импотенции?» А все это дурацкое телевидение. Клянусь, половина моих бед оттого, что никогда не знаешь, какая скотина и где тебя узнает. Всего лишь накануне вечером пробираюсь я по одному жилому кварталу в… неважно где, как вдруг из окна высовывается идиот привратник и орет: «Лифт не работает, сэр Рой, боюсь, придется вам подниматься по лестнице!» Не соблаговолите ли, черт бы вас подрал! И все из-за моих прошлогодних концертов по лондонскому телевидению. Из-за них и еще этой, чтоб ее, дурацкой викторины. Господи, зачем только я позволил себя уболтать в ней участвовать!

Тут я был с ним солидарен, хоть по иным и, возможно, более шкурным соображениям. Однако вслух заметил:

– Если вы считаете, хотя я этого не разделяю, что покупка пары трусов может внушить подозрение, покупайте дюжину. Или же боитесь, этот тип заподозрит, что вы развлекаетесь с дюжиной девочек кряду? Ну и пусть его! Не понимаю, вам-то от этого что?

– Не могу я повсюду таскать за собой дюжину трусов!

– Так и не нужно! Оставьте в своем клубе.

– Это исключено!

– Тогда хотя бы…

– Не желаю больше это обсуждать!

Аллея оборвалась, упершись в калитку о пяти металлических прутьях, за которой было видно поле с двумя беспородными лошадьми посредине. Видимо, Рой посчитал, что его политический престиж пострадал бы, если бы я решил, что лошади принадлежат ему. И он принялся пояснять, что это не его лошади, что те принадлежат тому-то и тому-то. Я же принялся размышлять, а не содержит ли в конце концов воинствующая теория Китти насчет трусов некоего в себе резона. Всякий, кто знал Роя, мог бы ожидать, что в ответ на мое предупреждение в нем возникнет тягостное чувство вины, слегка приправленное смущением, только не эта увертливость, граничащая с вызовом. Кроме того, мысль о неясной услуге не давала мне покоя. Вероятно, в тот момент я не был в подходящем состоянии, чтобы переходить к подробностям, и Рой ждал момента, когда мое сознание притупится похотью, алкоголем или страхом перед грозящим угасанием чувств, преимущественно похоти: тут как раз пришлась бы к месту тема Пенни. Я решил рискнуть, для его же блага, и подвести его к сути поближе, раз уж ему так трудно сдерживаться, и первый запустил в ход пешку:

– Если для вас покупка пары трусов сродни маскировке типа накладной бороды, как же вы с вашей пассией появляетесь на людях?

– Вовсе нет! Нигде я с ней не появляюсь. Вы что, считаете меня полным идиотом?

– Ну и как же тогда? – спросил я в надежде, что он не станет сопротивляться и ответит на этот вопрос.

– Никуда носа не показываем. Иногда прихожу к ней на квартиру, хотя возникает немало проблем с ее соседкой. Чем дальше, тем больше. Или одалживаю у кого-нибудь ключи. Но это по-своему тоже нелегко. У меня мало знакомых с квартирами, к кому можно обратиться с такой просьбой, большинство также знают Китти и, стоит мне заикнуться, начинают корчить из себя почтенных британцев. Притом те, к кому я обращаюсь, как правило, болтуны. Просто до странности все так нелепо сходится.

В философической печали Роя потянуло вбок по заросшей тропинке, наши ноги по щиколотку увязали в толще нападавших листьев.

– Если в этом проблема, то… в общем, прошу ко мне в любое время, только предупредите заранее. А рот свой я, как вам известно, умею держать на замке.

– Большущее спасибо, Даггерс, буду иметь вас в виду, – сказал Рой так, что мне стало совершенно ясно, смысл услуги вовсе не в том, чтобы просто выслушивать все эти его откровения, и угасшие дурные предчувствия с новой силой зашевелились во мне.

– Сколько ей лет?

– Девятнадцать.

– Ну надо же! – воскликнул я больше из восхищения перед прозорливостью Китти.

– А что такое?

– Да нет, все, собственно, в порядке, хотя, по правде говоря, поражает столь юный возраст.

– А что такого? Я бы просил по возможности оставить вашу вечную привычку все расставлять по полочкам. Всякие разговоры о разнице между поколениями не более чем выдумка прессы, радио и телевидения, а также янки. Вы, верно, даже не представляете себе, что такое молодежь в полном смысле слова. Понятия не имеете, какая она, что у нее в голове, на что она способна.

Дорожка сделала поворот и устремилась подъемом по направлению к дому. Мы брели к нижнему каскаду лужаек, земля под ногами была мягковата. Я наслаждался и садом, и воздухом, и солнцем, однако ни на шаг не продвинулся в определении смысла услуги. Тем не менее снова рискнул:

– Так вы это о ней или о молодежи вообще?

– О них обо всех. Она так много открыла мне, о чем до нее я даже не подозревал.

– Да что вы говорите! Что же именно?

– Ах, да все… умение чувствовать, умение видеть.

– Надеюсь, на ваш слух она не оказала влияния?

– Ну вас, Дуглас! Да-да, она обожает поп; все они обожают. И если вглядеться попристальней – именно в лучшее, что там есть, а это не «Херманз Хермитз», а, скажем, «Лед Зеппелин», – то здесь можно обнаружить на удивление приличную музыку. Только, по-моему, это все не для вас.

– Не для меня.

– Философская школа!

Я узнал эту фразу: к ней Рой прибегал в патетический момент в качестве скабрезоподавителя или ради выдрючивания. Тот факт, что при этом он в любой компании не гнушался употреблять, притом в избытке, явные непристойности, натолкнул меня на мысль, что данный его возглас был произнесен не из стыдливости, а, скорее, был отголоском детской еще привычки, изначально возникшей как следствие домашнего или школьного запрета. Если же подозревать выдрючивание, значит, это выражение когда-то в прошлом вызвало в нем раздражение, что в некоторых случаях определяется довольно точно. Скажем, сочетание слов «философская школа» само по себе могло всплыть где-то в процессе образования; еще одна его любимая фразочка, «спортивный дух», восходила к более раннему периоду. Как я установил путем исследования, «правоверный христианин» – было любимое прозвище генерала Франко эпохи Гражданской войны в Испании, и я частенько представлял себе, как Рой, лишенный всякой возможности активно сопротивляться, выдает в сердцах этот эпитет с больничной койки в Барселоне, где провалялся с приступом аппендицита и последующими осложнениями осенью 1937 года, – таковым оказалось его пребывание в этой стране, не считая пары часов по приезде и пары при отъезде.

Выдержав паузу, Рой продолжал:

– Она и джаз тоже любит. Она в нем слышит иное, не то, что мы, и все же любит.

– Рад за нее. Так кто она?

– Не из вашего круга, – сказал Рой, интонационно подчеркивая своеобычность подразумеваемой особы.

– И все же должен вам заметить: неплохо для мужчины, гм, для мужчины вашего…

– Для старого петуха вроде меня завести и плести амуры с крошкой девятнадцати лет?

– Именно. Я бы даже больше сказал. Не просто плести амуры, но делать ее счастливой, даже не выходя с нею на люди, без всяких вечеринок или шикарных ресторанов, не теша ее самолюбие явлением там и сям в обществе сэра Роя Вандервейна. Такого прежде с вами не бывало, – верно, Рой? – чтоб скрывать тайну от всех, кроме домашних. Китти мне говорила…

– Тут обстоятельства особые.

– Несомненно. Но, должно быть, ваше девятнадцатилетнее создание само по себе необыкновенное, особенно учитывая нынешний стандарт, если она примирилась с тем, что ее держат вот так взаперти. Если только у нее нет кого-то еще, кто выводит ее в свет?

Мы добрели до самой верхней лужайки и двинулись по ней по направлению к внутреннему дворику. И тут внезапно, но как-то машинально Рой развернулся и зашагал в направлении, откуда мы шли. Я устремился следом, убежденный, что настал момент раскрытия сути услуги.

– Вовсе она не примирилась. С каждой новой встречей все настойчивей выговаривает мне за то, что я ее прячу. Теперь она в любой момент может отказаться лечь со мной в постель, если я не выведу ее на люди. А этого мне никак нельзя. Во всяком случае, выходить только вдвоем.

– Стало быть, вы предлагаете, чтобы мы выходили вчетвером, вы, она, Пенни и я под видом того, что она – подруга вашей дочери, а я приятель подруги вашей дочери, который по счастливой случайности оказался вашим старым приятелем. Очень мило. К тому же так удобно!

Он даже не оценил моей сообразительности.

– Это единственное, что можно придумать. Я уже был в полном отчаянии, если бы не ваше внезапное появление в нашем доме. Понимаете, она меня сегодня выставила, и все из-за этого самого. Дьявольская нервотрепка!

– Я нахожу, что Гилберт гораздо больше бы вам подошел. Он нравится Пенни. По-моему. Ну и потом, гм, и возраст более подходящий, и вообще.

– Я уже к нему обращался.

– И он вам отказал?

– Категорически. Сами знаете, эти… молодчики способны корчить из себя истинных пуритан. Вот вам результат, мы сами начинили их пошлой фрондерствующей идеологией, чтоб заткнулись и не мешали их спокойно эксплуатировать.

– Насколько я знаю, немало таких, кого не затронула эта идеология.

– А Гилберта затронула. Он содействовать отказывается.

Рой яростно пнул ногой уже почти сгнивший крокетный мяч и затих в ожидании бесконечного шквала возражений с моей стороны.

– Это нелепо!

– Возможно, для вас на этом этапе это звучит довольно-таки нелепо. Но если вы, прежде чем вынесете свое решение, обдумаете мое предложение, как я надеюсь, то увидите, что в нашем случае это вовсе не будет выглядеть нелепостью, даже в глазах общих знакомых, поскольку мы можем попасть именно в их поле зрения.

– Но я буду нелепо себя чувствовать!

– Вы постепенно привыкнете.

– Гилберту не понравится, что я увлекаю его девушку в вылазку, которую он уже заклеймил как аморальную.

– Вылазка всего одна. Нет, ей-богу, Даггерс, я вам обещаю! Дайте мне просто передышку. И что нам Гилберт? Что он, за вами с Пенни с ножом погонится? Он не из таких.

– Пожалуй, с ним все ясно. Ну а Пенни? Она же меня не выносит!

– Ах, оставьте, все они выламываются одинаково! Сами знаете, им все по фигу. Надеюсь, вам известно это выражение? Отправится как миленькая, если я… подкачу к ней должным образом.

– Вы собираетесь подкупить свою дочь, чтобы та против воли своего друга и за спиной у мачехи стала прикрытием для вас и вашей любовницы, намерившихся вместе на людях провести вечер?

– Фу-у, «любовницы»! Окститесь, сэр. Какой подкуп! Гилберту даже полезно, если его слегка бортанут. Ну а мачехе насолить Пенни будет даже приятно.

– Не надо ее втягивать, не надо ставить ее в такое положение!

– Глядите-ка, еще пуританин объявился! Нет, клянусь, вы не так поняли. Поверьте, меня не трогает даже, как Пенни относится к Китти. Не любит, и пусть. Она, Пенни, как раз из тех, что, насолив, станет даже лучше к ней относиться. Ладно. Я понимаю, что выгляжу как порядочная дрянь, а может, именно порядочная дрянь я и есть, и меня от всего такого воротит. Но что поделать, я влюблен в это удивительное маленькое создание, и пусть это ничего не оправдывает, но вы не можете себе представить, с каким нетерпением я жду каждого следующего дня и как неистово меня тянет работать, а такого не случалось со мной уже многие годы, уверяю вас! Видите ли, все это так, к юным должен быть особый подход, выдержка и понимание, потому что они молоды и агрессивны и иначе смотрят на мир, только бедные старые развратники моих лет требуют того же подхода, да что там, нам это необходимо, когда начинаешь привыкать к мысли о смерти или о старости. Таким, как вы, пока беспокоиться не о чем. Вы в самом расцвете сил. Эх, если б остановить время! Ну да хватит об этом. Как насчет К-четыреста восемьдесят первой?

– Это что, ми-бемольная? – подхватил я.

– Угу. Пошли!

Он увлек меня в дом, в гостиную. При виде нас Кристофер с Рут почтительно встали и удалились. Осталась лишь Пенни, покончившая с шоколадом, однако продолжавшая читать свою книгу или, по крайней мере, делавшая вид, что читает, пока мы с Роем бренчали, разыгрываясь, и не встроились наконец в ногу с Моцартом. Но вот во время непритязательного аккомпанемента я углядел, что с момента, как мы начали играть, Пенни застряла на одной и той же странице. Очень немногие женщины из непрофессионалок проявляют интерес к музыке, и мысль о том, что такая девица, как Пенни, втайне, возможно, поклонница музыки, изумила меня настолько, что я чуть было не напортачил со скромненьким бравурным пассажем, поджидавшим впереди. С этого момента я старался изо всех сил, и мы завершили первую часть воистину вполне достойно.

– Прекрасно, черт возьми! – похвалил Рой. – Отлично сработано, старина. Видно, что перед этим вы зря времени не теряли.

– Вы тоже!

– Рад, что старался не зря! Я довольно много упражнялся последние пару месяцев. И в результате, гм, ощущение полноты жизни.

– Планируете публичное выступление?

Я явно попал в точку, однако внутренняя аварийная служба Роя сработала немедленно:

– Что вы, где уж! Просто так играю, для личного удовлетворения. Возможно, предстоит осенью одно благотворительное мероприятие, но это пока еще неопределенно. Непонятно, где я к тому времени окажусь.

Пенни перевернула страницу, чем привлекла к себе внимание Роя.

– Слушай, Пен, прошу, обрати внимание на то, что мы сейчас сыграем. По-настоящему здорово. Непонятно, почему эту вещь так мало знают! Совсем коротенькая.

Трудно придумать более яркий посыл к выдворению. Направившись к двери, Пенни буркнула, мол, надо пойти помочь Китти, что, на мой взгляд, было уже чересчур.

– Скажите, пожалуйста, какие мы чувствительные, а? – заметил Рой, когда Пенни исчезла. – Ну, как к такой подступиться!

– А Гилберту не удается?

– Наверное, кое в чем удается, только от этого менее колючей она не сделалась. И все же винить ее в этом не стоит, правда?

– Это почему же?

– Виновато наше чудовищное общество, черт бы его побрал! Что хорошего оно может предложить натуре хоть сколько-нибудь яркой, творческой или… Знаю, вы скажете, что тут уж, разумеется, ничего поделать нельзя.

– Меня это просто не волнует.

– Именно! Так что, продолжим?

Следующая медленная часть получилась у нас менее удачно, главным образом потому, что в отсутствие Пенни мое освободившееся внимание сосредоточилось на мысли об услуге и на том, соглашаться мне или отказать. Любопытство, как водится, подсказывало положительный ответ. Активней всего протестовало во мне предчувствие невыносимости этого совместного вечера. Сегодняшнее поведение Пенни усиливало это ощущение. За меня решило появление Китти в момент нашего приближения к финалу. Нет!

Китти так восхитительно старалась нас не сбить, не потревожить наше музицирование – сжав губы, прикрыв в упоенности музыкой глаза, она достала шкатулку, открыла ее, вынула шитье, развернула и принялась за работу, – что нам с Роем стоило немалого труда не превратить финальные такты в сплошную кашу. Закончили мы более или менее одновременно. Китти свернула свое шитье и захлопала нам, по-детски сложив ладошки вместе, а не скрестив под прямым углом.

– Как жалко, что я поздно пришла и не слыхала с самого начала! – произнесла она томно, демонстрируя весь драматизм несбывшихся желаний.

– Что-что? – Рой приложил руку к уху, то ли не расслышав, то ли распознав ее тактику с томностью в голосе.

– Говорю, жалко, что поздно пришла и не слыхала с самого начала! – рявкнула Китти, уже не заботясь о качестве звучания.

– Ну, спасибо!

Рой спрятал в футляр свой страдивариус. Китти, шея у которой сделалась как бы длиннее, чем мгновение назад, снова развернула свое шитье. Я поднялся и окинул взглядом гостиную: высококлассный проигрыватель, сервант красного дерева с мраморным верхом, едва проглядывавшим средь частокола бутылок, пара гигантских, фантастического вида лилий, несколько жирных фарфоровых котов, дешевые портретики в рамочках с ликами Че Гевары и Хо Ши Мина, нагая совокупляющаяся парочка и прочие характерные атрибуты времени.

Китти за моей спиной произнесла (вполне явственно):

– Скажи, милый, ты говорил с Эшли насчет ванной?

– Насчет чего? – переспросил Рой.

– Я спросила, говорил ли ты с Эшли.

– Это я понял! О чем, я имею в виду. Об «говорил» я слышал.

– Насчет ван-ной…

– Так что насчет ванной?

– Милый… – Китти говорила так вяло, что, казалось, вот-вот начнет клевать носом. – Не поговоришь ли ты с Эшли об этом?

– Да слышал я, слышал! Надо поговорить с ним о ванной! Но что, собственно? Черт побери… о чем именно в связи с ванной ты хочешь, чтоб я с ним поговорил?

– Ну же, милый! Чтоб он не писал в ванной. Вот о чем я прошу тебя с ним поговорить. Если ты не против.

Рой издал рык наподобие волчьего, выражая этим запоздалое понимание:

– Ах вот оно что! Ты хочешь, чтоб я поговорил с Эшли о том, что он писает в ванной!

– Именно так! – произнесла Китти голосом, вобравшим в себя все: и сморщившийся от напряжения лоб, и подернутый слезой взор и натянувшуюся на скулах кожу.

Наступила пауза; Рой так долго кивал, что меня впервые в жизни охватило смятение: неужто человек, сумевший прослушать всю от начала и до конца Восьмую симфонию Брукнера, не сможет в данном случае найтись, чтобы хоть что-нибудь сказать. Наконец Роя прорвало:

– Ну и что?

– Как что? Скажи ему, чтоб не писал!

– Уже говорил, он продолжает.

– Используй свой авторитет!

– О чем ты? Какой авторитет? Мы ведь условились, что не будем его наказывать, обратного пути нет. Я даже представить себе такое не могу! Нет, в самом деле, что я ему скажу? Это не риторический вопрос, уверяю тебя. Я действительно желал бы это знать.

– Можно мне позвонить? – спросил я.

– Ну разумеется, дружище!

Рой проводил меня по коридору в свой кабинет и вышел. Это была небольшая комната с кое-какой звукоизоляцией, недостаточной, однако, для поглощения доносившихся сверху слабых завываний и увесистых шлепков. Для отбора и размещения здесь различных предметов потребовалась фантазия, и немалая, я бы даже сказал, незаурядная: фотографии Брамса и Кастро, бюстики Бетховена и Мао, издания Хатчингса фортепианных концертов Моцарта, а также трактатов Маркузе о свободе, афиша концерта Никиша 1913 года и плакат антиамериканской демонстрации 1969 года. Я позвонил в авиакомпанию, где работала некая Вивьен (и где, между прочим, я с ней и познакомился), и условился, что заскочу за ней домой после концерта, поскольку это, к счастью, неподалеку, и мы поедем куда-нибудь ужинать. Во время разговора мой взгляд упал на нотную рукопись, лежавшую на миниатюрном пианино в конце комнаты, и, повесив трубку, я с любопытством поспешил на нее взглянуть.

Это была незавершенная рукопись в семь страниц, исписанных рукою Роя: квартет или камерный концерт для скрипки и соло ситара, бас-гитары и барабанчиков-бонго. Вверху первой страницы было выведено «Элевации № 9», вероятно, обозначая название. Меня почему-то возмутила именно эта девятка: значит – либо имелось еще восемь других элевации, либо данное число имело произвольный характер, либо, что не лучше, являлось чистым украшательством. Я стал просматривать партию скрипки. Насколько можно было определить, и, вероятно, определил я достаточно точно, она претендовала на некоторую, хоть и не слишком значительную виртуозность, – не слишком значительную, сказал бы я, для модного скрипача, старого кретина, кто еще совсем недавно обладал если не чувством здравого смысла, то хотя бы чувством стиля, чтоб удержаться от таких музыкальных авантюр, как совмещение мотивчика в стиле поп (каковой я здесь обнаружил) с классическим obbligato для виолончели, предназначая все это – для кого же еще? – для себя самого. Превосходный пример верности высоким художественным критериям, о которой толковала Китти.

И тут мне захотелось скорей бежать отсюда куда глаза глядят. Что еще эти «Элевации № 9», как не пустое упражненьице, каприз или даже пародия, созданная так, смеха ради, элемент дурацкой сборной солянки на каком-нибудь благотворительном концерте! Но для Роя в его нынешнем положении это же недопустимо, пошло. Не может быть, чтоб такое сочинил он. Ведь у него такой грандиозный опыт! Так отчего же…

Я тихонько вышел в коридор и немедленно увидел то, что как раз и ожидал там увидеть: отличный телефонный аппарат и, как выяснилось, в превосходном рабочем состоянии. Я вернулся в кабинет и уставился на разложенную рукопись. Ну как же! Боже ты мой! Я (как приверженец традиционной классики) с этой вот рукописью – это как бы эстетический дубликат ситуации Китти с теми пресловутыми трусами. Ярчайший! Я стоял, уставившись в ноты невидящим взором.

Через пару минут я взглянул на часы. Ровно половина шестого. Я набрал номер редакции, вскоре услышал в трубке кашель Коутса, затем его голос:

– Пришлось подсократить на полдюйма, Дуг!

– На те самые, где говорится, откуда приехал Колер, где он учился и тому подобное?

– Именно. Причина, как водится, в нехватке места.

– Ты решал или он?

– В какой-то степени мы оба. Когда подгоняли, он был у нас. Прости, я не сразу сообразил.

– Он сейчас у себя?

– Пять минут назад был. Послушай, если хочешь, мы все можем восстановить. Только придется тебе в другом месте подсократиться. Копия у тебя с собой? Может, вымарать тот кусок ближе к концу про раннее творчество того малого на «Я», как его…

– Яначек. Не стоит, мне это нужно.

– Ну, тогда… Потом ведь не всунешь, верно?

– Ладно. Пусть. Оставь, как есть.

Я повесил трубку. Последние дни я то и дело твердил себе, что, если Гарольд урежет меня материально, как он уже дважды проделывал, больше я в газете работать не буду. Но теперь я как-то вдруг осознал, что бросать эту работу не стану. С чего бы? Кто сказал, что я непременно должен уведомить пять миллионов читателей, что Генрих Колер родом из Восточной Германии? Их затянувшееся неведение на этот счет никак не может повредить ему, разве что его стране, что также не вполне очевидно, а она, хочу я того или нет, может хоть завтра возгордиться первенством по испусканию за свои пределы отменных музыкантов и певцов, а также музыкальных инструментов. Единственное, к чему я всегда стремился, – восхвалять музыкантов и музыку, которые мне нравятся, и отбраковывать то, что не нравится. А значит, мне определенно не стоит уходить от Гарольда хотя бы потому, что я могу потихоньку отваживать всяких шарлатанов, слегка прохаживаясь по ним в промежутке между литературным обзором и самым престижным разделом – ресторанной колонкой.

В коридоре хлопнула дверь и кто-то с огромной скоростью метнулся вверх по лестнице – Китти! В глубине дома еще раз хлопнула дверь. Я почесал задницу. Кто сказал (в самом деле!), что я только и должен исключительно угождать истеричкам вроде Китти? Главным я счел для себя во что бы то ни стало встать на пути «Элевациям № 9». Потому изменил свое решение по поводу упомянутой Роем услуги, так как хотел воспользоваться возможностью внедриться в его нынешние музыкальные прожекты. При этом проблема с Пенни не исчезала, просто я отодвинул ее подальше.

На письменном столе затренькал телефон. Недолго думая, я направился в коридор. Там с телефонной трубкой в руке стоял Рой. Завидев меня, взглядом и кивком пригласил подойти; я подошел; он водил пальцем по странице приоткрытого потрепанного телефонного справочника. На обложке я углядел вечно казавшееся мне пустым утверждение, будто только здесь и можно обнаружить любой необходимый номер телефона.

– Уж давно собирался это сделать, – сказал Рой с видом серьезным, сосредоточенным. – Нельзя им позволять скрываться вот так с… Отдел справок? Добрый день. Простите, не поможете ли?… Уверен, поможете. Так вот: на днях вечером, если точнее, то во вторник, где-то в Челси на одном из приемов я познакомился с одним очень симпатичным типом и его женой. Лет сорок – сорок пять, чуть полноват, темноволосый, волосы редковаты, представился сотрудником рекламного агентства. Что еще… курит сигару. Жена на пару лет моложе, пожалуй, скорее худощава. Позвольте, я закончу, я почти договорил. Ага, на ней было зеленое платье с широким поясом, клипсы, вроде такие, как носили в конце восемнадцатого века; у них двое детей, мальчик и девочка, оба школьного возраста. Пожалуй, это все, что я помню. Надеюсь, этого достаточно… Разумеется, надо, чтобы вы назвали их фамилию, чтоб я мог найти в справочнике номер их телефона. Видите ли, мне необходимо с ними связаться… Но если бы я знал фамилию, то смог бы узнать их телефон, как любезно сообщает пухлый справочник, который у меня в руках. Потому-то в первую очередь к вам и обратился, что не знаю их фамилии… Не можете назвать? Тогда какого черта вы существуете?

И с видом победителя он бросил трубку.

– Даже чуточку жалко девицу. Ей-богу, милый такой голосок. Надо было сказать, чтоб позвала начальство. Ладно, завтра. Мне необходимо их разыскать. Что это с вами?

– Ничего. Думаю, таких данных вы ни в одном новейшем справочнике не найдете.

– Нет, я из принципа! Хотите выпить?

– Нет, благодарю. А вы пейте.

– Уж я-то выпью, будьте уверены!

Он провел меня слегка вперед по коридору, после чего щелкнул выключателем в небольшом закутке (во всем доме было довольно темно), и передо мной возник приземистый холодильник и пара полок, заставленных немытыми в массе своей стаканами, а также пустыми в массе своей бутылками. Морозильник был сущий айсберг в миниатюре, однако Рою все же удалось вытянуть оттуда формочку со льдом, и он кинул несколько кубиков в относительно чистый стакан. Затем увлек меня в гостиную, налил поверх льда граммов сто пятьдесят скотча и хватил значительную часть. Замечу, с той же решительностью, с какой говорил по телефону. Мы открыли рот одновременно, но Рой кивнул мне, уступая очередь.

– Простите! Так вот, Рой, я передумал насчет услуги, о которой вы просили. Можем договариваться, называйте удобный вам вечер.

Он повернулся, нацелившись на меня своим носом, и разразился характерным для себя глубоким утробным смешком.

– Как раз собирался вам сообщить, что ничего уже не надо. Инцидент исчерпан.

– Как так?

– Решил с ней порвать. Начисто. Будет лучше для всех. По-моему, и вы так тоже считаете, верно? Только что я все напрямик выложил Китти.

– Что, судя по всему, не прошло у вас слишком гладко. Уж простите, невольно услышанные мною звуки…

– О нет, все не так страшно. Кажется, я несколько переусердствовал с описанием чар, под которые подпал. Ничего, забудем! Самой невыносимое – выкладывать всю историю целиком.

– Но зачем вы это?

– О, христианин-аристократ! Как зачем? Чтоб самому не чувствовать себя виноватым и чтобы она больше не дергалась. Неужели не ясно?

– Расставить все точки над i, все забыть, начать жизнь с чистого листа? Куда как ясно! Вы просто не в своем уме. Я-то думал, вы влюблены в ту девчонку! Или с любовью тоже покончено?

– Как вы не понимаете, ведь ясно же, сколько неприятностей мне это сулит!

– Все я понимаю, невзирая на ваши прежние увлечения, только если вы почувствуете, что вас снова затягивает или вот-вот затянет, тогда поймете, сколько лишних сложностей сами себе создали. Стоит вам начать откалывать свои номера с трусами, как Китти неизбежно…

– К черту трусы! Вы с Китти прямо-таки помешались на этой идиотской теме! Она и сейчас мне про них ввернула. Это все такая чушь! – Он явно притормаживал в намерении закрыть тему. – Почему бы вам не остаться поужинать, Даггерс? Будет парочка соседей; так, обычная публика…

– Благодарю, я иду на концерт. Своими же руками воздвигли себе непреодолимое препятствие, притом что никому от этого лучше не стало.

– Ну, не знаю… А что за концерт? Может, я заскочу.

– Что ж ваши… Ах, концерт? Лондонские любители Гайдна под управлением Матесона. Ваши подробности вовсе не принесли Китти ничего…

– Да ужин у нас вовсе никакой не званый. Зайдут посидеть, и все. К тому моменту, как Матесон взмахнет палочкой, гости успеют вдоволь насидеться. А что исполняют-то?

– Даже если вы в жизни больше не притронетесь ни к одной юной особе, вы себе этого никогда не простите! Бах и Гендель. Первая сюита. Кончерто гроссо из Шестого опуса, не помню точно. И что-то еще. Ну почему вы не способны держать язык за зубами! Вы…

– Все это у меня есть в записи, и в лучшем исполнении. Пожалуй, не пойду. И для Китти будет лучше, если я останусь дома.

И чтоб не вступать в обсуждение еще и с Китти, которая уже входила в комнату, а за нею – Эшли, Пышка-Кубышка, Гилберт и Пенни, я, как и Рой в момент намыливания улизнуть, поспешил отказаться от приглашения. Голова в том месте, которым пришлась о притолоку, уже перестала болеть. Мне предстоял долгий обратный путь, в основном в метро. Я откланялся, получив в ответ от Пенни молчаливую ухмылку в направлении моего лба. В полном молчании Гилберт подбросил меня до станции метро. Поезд только что отошел. Тот, на который я сел, с четверть часа простоял в тоннеле под рекой. Я спешил на концерт со всех ног и добрался как раз вовремя. С началом запоздали минут на десять. Играя Гайдна, солист-скрипач порвал струну. После концерта мне пришлось под моросящим дождем прошагать примерно милю, пока не набрел на укрытие. Вивьен, от природы отменным вкусом не отличавшаяся, встретила меня в кошмарном брючном костюме, сшитом, как мне показалось, из чехлов автомобиля новейшей марки. Она была слегка насуплена и озабочена, но объяснять причин не стала. В ресторане ей подали пересушенный и пересоленный омлет, я же опрокинул на скатерть бокал вина. В постели было чуть удачней. Не настолько, насколько я имел веские основания ожидать. На следующее утро я обнаружил, что мой материал в газете сокращен на две строчки, а фамилия Колера напечатана с ошибкой. После столь многообещающей вылазки в сельскую глушь жизнь, казалось, постепенно вошла в свое обычное русло.

Глава 2
Что-нибудь помягче

Месяца полтора о Рое не было никаких известий. Собственно, от него лично. Однако я постоянно натыкался на его имя, и не только. Его подпись стояла в числе других под письмом в «Таймс», ультимативно требовавшим от режима Смита в Родезии передать черным лидерам в двадцать четыре часа всю полноту власти во избежание нашей воздушной интервенции. Рой дал интервью в одну из воскресных газет, где и нашли развитие те мысли насчет нынешней молодежи, какими он делился со мной в парке, и где, в частности, он заявлял, что она, то есть молодежь, сейчас в процессе открытия чего-то грандиозного, вроде христианской веры, и что у тех, кто препятствует свободной торговле гашишем и прочими наркотиками, у самих рыльце в пушку. Рой возник в теледискуссии о будущем искусства, явно позабыв, к каким неприятностям подобное появление на экране привело его в недавнем прошлом. Эту передачу я не видел, но рассказывали, что она имела политический уклон и показала широкий спектр взглядов, от Роя до одного американского скульптора, который будто бы призвал покончить со всяким искусством, если оно не становится прямым разрушителем общества. С чувством облегчения я прочел в разделе культурных сплетен, что знаменитый дирижер сэр Рой Вандервейн готовит с Новым Лондонским симфоническим концертную программу из симфоний Малера. Пусть модно, заметил я про себя, но все-таки много, много лучше, чем «Элевации № 9».

За это время у меня не произошло ничего из ряда вон выходящего. Обзвонив всех рецензентов посолидней меня и от всех получив отказ, «Проигрыватель» прислал мне здоровенный ящик с двумя десятками симфоний Гайдна вкупе с целой библиотечкой: восемь больших долгоиграющих пластинок, то есть шесть часов слушанья допотопного наследия, не говоря уже об утомительном чтении с немереным количеством сведений о жизни и эпохе композитора при полном презрении к подробностям касательно самих произведений. Всю неделю Гайдн стоял у меня в ушах, точнее, в одно ухо влетал, в другое вылетал. Гарольд Мирз в целом вел себя прилично, всего лишь раз запретив хотя бы мимоходом упомянуть об успешных гастролях нашего струнного квартета в Польше. Наконец-то я, изъяв Вебера из Зальцбурга, переместил его в Вену. Заставил прачечную вернуть мне мою рубашку, которую они держали, а может, и носили, месяца два. Вызвал настройщика и привел в порядок инструмент. Угрюмо-озабоченный вид Вивьен, обычно нарочитый не до такой степени, чтобы отравить любую встречу, сохранялся, эволюционируя по установленной схеме: усугубляясь к концу недели, исчезая к середине дня в субботу, когда мне случалось везти ее куда-нибудь во взятом напрокат автомобиле, и снова мало-помалу проступая к исходу воскресенья. Как-то раз в воскресенье около восьми я решил изменить своему обыкновению сидеть (или в данном случае лежать) и ждать, пока не пройдет у Вивьен ее женская хандра, и спросил:

– В чем дело, с тем твоим другом проблемы?

– Нет! – сказала Вивьен.

Ответ свидетельствовал о восхитительной особенности ее характера. Хотя тот другой тип начал маячить на горизонте где-то с Рождества, деля с ней большую часть ее свободного времени, а также, по вторникам и четвергам, постель, и хотя она знала, что мне это известно, вплоть до нынешнего момента тот субъект отдельной темой ни разу не внедрялся в наш разговор. Замечательно, что теперь не потребовалось прорубаться сквозь джунгли ненужного «не понимаю, о чем ты» и я просто назвал все своими именами. Должен признать, что отзывчивость на факты сочеталась в Вивьен с нежеланием самой оглашать их, и потому, скажем, выведывание у нее, чем ее папаша зарабатывает на жизнь, превращалось буквально в игру, где фигурируют только «да» и «нет». Но невозможно, а в данном случае и ненужно, чтобы человек состоял из одних достоинств.

– Он богат?

– Нет. Примерно как ты.

– Ясно. Женат?

– Нет.

В голосе ее я уловил некое раздражение.

– А что, собственно, кругом полно женатых! Симпатичный?

– Неужели ты думаешь, я выбрала бы несимпатичного? Довольно симпатичный. Я бы даже сказала, более чем. Нечто среднее между довольно симпатичным и крайне симпатичным. Он невысокий, ну, наверное, только чуточку выше меня. И еще у него борода. Но усов нет. Такая круглая борода во все лицо, но без усов.

– Судя по твоему описанию, я гораздо привлекательней.

– Ты прав. Он не такой, как ты. Зато очень добрый и заботливый. То есть, я хочу сказать, ты тоже добрый, если захочешь, а он всегда. Это в нем самое замечательное. И еще он надежный. На него я во всем могу положиться.

– Не сердись, но, судя по твоим словам, он большой зануда.

– Пожалуй, да, – сказала Вивьен.

Мы помолчали, затем я спросил:

– Он обо мне знает?

– Ну конечно!

– Как он узнал?

– Спросил, и я сказала.

– Так! И он спокойно с этим мирится?

– Думаю, нет, но утверждает, уж лучше так, чем потерять меня, говорит, пусть будет все, как я хочу. Эту сторону дела он целиком предоставляет мне.

– Ну, а как тебе на два фронта? Ты уже практиковала подобное?

– Да так почему-то само собой получается, однажды даже попробовала с тремя, так что, наверное, для меня это нормально. По-моему, и для тебя, ну, или ты не очень против, ведь так? И значит, я могу воспринимать нашу связь не слишком серьезно. Вообще-то, вроде бы, на два фронта – это как-то нехорошо, верно? Я имею в виду именно наши отношения. Может, так оно и есть, только прежде чем начать, я прикинула про себя и не нашла ничего предосудительного, если только следовать правилам: говорить правду и не знаться с женатыми.

– А почему не знаться с женатыми?

– Чтоб не огорчать жен. Да и какая радость мужчине, встретившему девушку, на которой, если б мог, с радостью женился, если жена отказывается давать развод? Но ты ведь не против, да? Не против, что меня устраивает на два фронта?

– Да ради бога!

– Ну да, это ведь так увлекательно! О, милый! – произнесла она, прильнув ко мне и заиграв всем телом и при этом сразу же, я бы сказал, с налета, страстно задышав. Мне ничего не стоило отреагировать, поскольку мы с ней лежали в тот момент в постели у меня в комнате. Как всегда, на адекватную ответную реакцию с моей стороны потребовалось гораздо больше, чем пара минут. Вивьен стартовала необычайно стремительно, однако она была готова равным образом стремительно стартовать еще бесчисленное множество раз, и без передышки. Ее склонность общаться на два фронта, несомненно, диктовалась утилитарными мотивами.

Но была и еще одна сторона дела, в чем мы – я и, по всей видимости, тот другой тип – воздавали ей должное: и это момент, когда мужчина достигает своего кайфа. В тот вечер, как всегда, Вивьен восхитительно подхватила его. Довольно скоро после этого, воскликнув: «Господи, неужели уже так поздно?» – она скакнула из постели и ринулась в ванную.

Лежа на спине, я надел, чтобы сосредоточиться, очки, и мало-помалу ко мне пришла мысль, что, должно быть, причина угрюмости Вивьен вкупе с озабоченностью заключается в прежде отличавшем меня обидном отсутствии интереса к этому самому типу. Мне бы следовало время от времени справляться, как он там у нее, при этом, разумеется, всякий раз подчеркивая, как счастлив я, что тот пребывает в добром здравии.

Когда Вивьен вышла из ванной, я направился туда, а выйдя, застал ее одевающейся. Она стояла ко мне спиной, но к этому я уже привык; по правде говоря, лишь недавно после многократных увещеваний мне удалось убедить ее не бегать одеваться в ванную. Белье на ней, как всегда, смотрелось новым и одновременно застарелым, будто она только что выудила из какого-то тайника ненадеванный, герметически запечатанный комплект приданого своей мамаши. Затем последовали переливчатая шелковая блуза в сиреневых, огненных, горчичных и темно-синих пятнах, затем довольно-таки длинная юбка из толстой ткани в мелкую черную ломаную клеточку по розово-бежевому фону, бледно-зеленые чулки и коричневые туфли. Пояс-цепочка, янтарные бусы, чудненький браслет – источник оглушительных бряцаний, золотые сережки в виде золотых птичьих клеток с яркими попугайчиками, это – пока я натягивал свою одежду. При всех своих достоинствах подобный наряд полностью погребал под собой выразительный бюст, тонкую талию и крутые бедра. Вивьен надругалась над своими угольно-черными (без преувеличения) волосами, воздвигнув из них на макушке съехавшую на один бок некую прямоугольную пирамиду, и теперь, презрев истинный контур, размалевывала губы розово-лиловой помадой. По счастью, она не додумалась заляпать краской карие глаза, изуродовать оспой кожу, свернуть на бок нос, измазать или выломать зубы. Именно эти ее упущения, а также то, чего форменному костюму оливкового цвета скрыть не удалось, побудили меня однажды утром в агентстве авиакомпании положить на Вивьен глаз. (Как-то она, без тени самоанализа, призналась, что мужчины почему-то обращают на нее внимание только в рабочее время.)

– Не хочешь ли выпить чего-нибудь? – спросил я.

Вивьен взглянула на часы, на крупном циферблате которых красовалась исполненная в стиле поп-арт голова космонавта.

– Только побыстрее, Дуг. Мне бы не хотелось очень поздно возвращаться домой. Может, немного бьянко с содовой?

Я приготовил пару бокалов заказанного напитка. Мы пили в гостиной, как вдруг зазвонил телефон. После серии идиотских потренькиваний, свидетельствовавших, что звонят из автомата, в трубке раздался голос Роя:

– Будьте добры, можно мистера Йенделла? (Он до сих пор не усвоил нынешнюю манеру телефонного общения – без всякого миндальничанья просто называется нужное имя.)

– Да, Рой, это я!

– Даггерс? Отлично! Как поживаете? Послушайте, дружище, вы у меня последняя спасительная соломинка. Вы что, не один?

– Не один.

– Ах ты, вот невезуха! Что ж, ничего не поделаешь. – Он был явно раздосадован. – Ну да, никогда…

– Мы уходим, собираемся поужинать.

– Ах вот как! Видите ли, я тоже не один. У нас кое-что сорвалось. Скажите, нельзя ли…

– Где вы сейчас?

На другом конце трубки я услышал тоненькое женское хихиканье, затем приглушенные слова Роя – судя по всему, он кого-то увещевал. После чего вернулся к разговору: – А? Мы за углом от вас. На Карлтон-хилл.

– Так давайте немедленно ко мне! Я вас впущу, и мы тут же исчезнем.

– Правда?

Я заверил, что это серьезно, повесил трубку и кое-что объяснил Вивьен. Как я и ожидал, она вмиг и невозмутимо восприняла сказанное мной, согласившись на то, что, если понадобится, я могу потом разделить с ней постель, куда она так или иначе непременно возвращалась в воскресенье к вечеру, чтобы начинать рабочую неделю на своей, по ее выражению, территории – и, как выяснилось потом, в аккурат с шести утра. Тогда я объяснил, кто такой этот Рой, который сейчас явится.

– Как, сам сэр Рой Вандервейн? Который выступает по телевизору?

– Да, частенько. К тому же дирижирует разными оркестрами. Музыкант, мой старый приятель. Только прошу тебя, Вив, не говори никому, хорошо?

– Какой разговор! Ну а все же, он женат?

– Да. Это все…

– И что жена? Смотрит сквозь пальцы или как?

– Думаю, что нет. Тут трудно сказать. Должно быть, нет. Скорее всего. Видимо, просто не знает. Почти наверняка.

– Жены знают всегда.

Вивьен осуждающе смотрела на меня, и я не знал, что сказать, но как раз в этот момент раздался звонок, и я поспешил вниз открывать. По первому беглому взгляду, один из силуэтов, поджидавших за матовым стеклом двери, принадлежавший, по-видимому, Рою, был так сильно выше второго, что на мгновение мне подумалось: вдруг Китти ошиблась в своих подсчетах и Рой уже дошел до совращения малолетних? Мои гости переступили порог, и я обнаружил, что дело еще не приняло столь серьезного оборота; однако, подобно библиофилу, который тянет время и протирает очки, прежде чем приняться листать редкий том, я отсрочил обстоятельный обзор вплоть до того момента, как мы все предстали друг перед другом в гостиной.

– Знакомьтесь, Сильвия! – сказал Рой тоном, не оставлявшим ни малейшего сомнения, что ему совсем не хочется называть ее фамилию.

Не давая себя вовлечь в бессмысленные мистификации, я представил Вивьен как Вивьен. Возникший в памяти эпизод с трусами представился мне во много раз красноречивей утаивания фамилии, и меня так и подмывало заметить Рою: если б он заделался шпионом, то тут же наверняка побежал бы к полицейскому спрашивать, где площадка для запуска бактериологических ракет. Но я сдержался: он не так поймет, к тому же это помешает моему изучению Сильвии; словом, я смолчал, в то время как Вивьен, осуждающий взгляд которой горел любопытством, обменивалась с Роем любезностями.

Интересно, та ли это большая любовь Роя, которая началась еще пару недель назад или же эту он подцепил только что на каком-нибудь сборище? Скорее всего, именно так, изо всех сил надеялся я, оглядывая ее лицо (круглое, бледное, тонкие губы), волосы (гладкие, длинные – до пояса), одежду (джинсы, свитерок с рыбака-недоростка, длинная кожаная безрукавка), фигуру (ничего особенного, по сравнению с этой Вивьен просто вызывающе соблазнительна). От Сильвии как-то странно попахивало, чем-то вроде прелой соломы. Я смотрел, как она озирается, обводя взглядом полки с книгами, проигрыватель с усилителем, рояль, ряды пластинок, пишущую машинку так, словно все эти предметы казались ей не просто слегка непонятными, но явно не отличимыми друг от друга. Она то и дело откидывала назад две длинные, падавшие на лицо пряди разделенных прямым пробором волос, но те тотчас возвращались на привычное место; хлопотно, нет слов, но, видно, удобней так, чем прибегать к пошлой и унизительной помощи ножниц или ленты. В довершение всего Сильвия кого-то мне напоминала, а может, просто ее фотография, одна из многих фотографий девиц до двадцати пяти, на днях мелькнула в газетах.

– Дико потрясная хата! – произнесла она с модным на тот момент грудным прононсом. Голосок у нее был тонкий и звонкий, а выговор как раз такой, от которого Рой в своей речи пытался избавиться. – Вы сам по себе тут живете?

– В основном да.

– Тут у вас, смотрю, книг, пластинок всяких прямо жуть.

– Что поделаешь. Такая работа.

– Рой рассказывал! – бросила она.

Тут, едва я начал осваиваться с мыслью, что предстоит проскучать всего-навсего пару минут, Сильвия, громко фыркнув, уставилась прямо мне в физиономию, как бы с намерением отыскать в ней изъяны; мне немедленно вспомнилось отношение Пенни к шишке у меня на лбу, но если Сильвия минуту назад и напомнила мне кого-то, то только не Пенни.

Внезапно Роя прорвало:

– Я вам обоим так признателен за эту любезность!

– Не за что! Ну что, Вив, пошли?

– Куда вы так бежите? – Рой украдкой адресовал мне сердито-многозначительный взгляд. – Задержитесь хоть на несколько минут. Быстренько выпьем вместе и пойдете.

– Что вам дать? – спросил я Сильвию.

Девицу, которая, видно, еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться, мой вопрос развеселил окончательно. Дернув узкими плечиками, Сильвия звучно прыснула. Сотрясаясь от смеха, она повторяла мои слова, при этом медленно, рывками, поворачиваясь и взглядывая на каждого из нас по очереди, но как бы вскользь. На ее щеках блестели то ли слезы, то ли пот.

– Ей чего-нибудь помягче, – проговорил Рой с видом явно обескураженным. – Думаю, вы не держите кока-колы или пепси? Тогда не важно что, тоник, горькая лимонная, сухое имбирное, что-нибудь из этого.

– Мне ничего, Дуглас! – Вивьен явно считала, что никто не замечает ее критических взглядов в сторону Сильвии.

– Ей что-нибудь помягче! – вся вибрировала Сильвия. – Помягче!

– Мне, если можно, виски, Даггерс! Позвольте, я помогу.

– Она что, такая всегда? – спросил я у Роя в кухне.

– Нет, иногда только. Не часто, клянусь! Понимаете, только когда под кайфом.

– Под кайфом? Вы хотите сказать, она употребляет этот мерзкий гашиш?

– Помилуйте, старина, вечно вы с вашими буржуазными предрассудками! Прямо слова нельзя сказать!

– Чтоб здесь не смела курить! У вас-то предрассудки чьи?

– Извините. Ладно, прослежу, чтоб не курила.

С непоколебимо решительным видом он махнул примерно половину налитого ему мною виски. Даже в те годы, когда Рой стригся короче и время от времени высказывался негативно о рок-н-ролле, о России и тому подобном, он никогда своими обещаниями и заявлениями вне музыкальной сферы большого доверия не внушал. И сейчас бесполезно было говорить ему, что я в свое отсутствие невольно окажусь правонарушителем, если он не сумеет предотвратить выкуривание своей жуткой подружкой сигаретки с марихуаной. Попутно я на мгновение засомневался насчет стойкости и нынешних музыкальных его вкусов.

– Да, кстати, это та самая? – спросил я, выливая тоник из бутылки и намереваясь плеснуть в нее жидкого мыла.

– Та самая?

– Ну та, Рой! Та, про которую, что влюбились, вы рассказывали мне у себя дома.

– А! Да, она самая. Ну как же, это было в тот день, когда я решил с ней порвать, верно? Теперь вспомнил. Как видите, ничего из этого не вышло.

– Что заставило вас передумать?

– Уже не помню. Ах да! Китти принялась меня в чем-то обвинять. Да-да, теперь я ясно припоминаю. Все из-за Китти. Возмутилась, что я напился в стельку накануне, когда к нам заявился один малый из уже поднадоевших, с женой. Венгр, переселился к нам после их гражданской войны. Отпетый реакционер. К вашему сведению, я к ним обоим, помнится, отнесся весьма по-доброму, оба раза. Сердечней некуда.

– А как насчет трусов?

– Ах, этот игривый сюжет! Снова общались с Китти?

– Она позвонила мне назавтра после моего посещения, я сказал, что ничего не смог выяснить, и это была правда. С тех пор ни звонка.

– Я бы предпочел, если не возражаете, чтобы в моем белье не копались! Хотя, по правде говоря, я взял это под контроль. Теперь у меня их, трусов этих, целая стопка, а также маек и носовых платков. Это ж надо талант иметь выслеживать! Побудьте еще немного, если вам не слишком противно, Даггерс, помогите мне ее утихомирить. Славная девушка – эта, ваша. Сколько ей, двадцать восемь? Не возражаете, если я допью до того, как мы к ним вернемся?

Вернувшись, мы обнаружили, что Вивьен не только жива-здорова, но и с видимым вниманием слушает, как ей что-то втолковывает Сильвия, сидя на диване и с частотой гимнастического упражнения смахивая с лица волосы.

– Мы не такие! Мы другие! – Абсолютно не глядя в мою сторону, она вскинула длань с растопыренными пальцами, направив прямо в меня, так что вмиг и без особых усилий я вставил ей в руку стакан с тоником. – Совсем другие! Мы отказываемся от денег, отказываемся от вашего образа жизни, вашего жизненного устройства, ваших законов. Всего того, на что они хотят забрать нашу энергию, чтобы самим остаться у власти.

– От всей системы! – живо и с видом некоторого облегчения подхватил Рой, опускаясь рядом с Сильвией на диван.

– Если у вас горит дом, вы откажетесь от услуг пожарных? – спросила Вивьен.

Снисходительно улыбнувшись, Рой тряхнул головой, так что волосы у него на затылке колыхнулись туда-сюда.

– Это совсем не то. Конечно, без пожарников не обойтись. Как не обойтись без домов, телефонов, магазинов, телевизоров, школ и тому подобного. Иное дело, когда они нами управляют.

– Управляют? Кто – пожарники?

В очередной раз меня охватила смертная тоска, казалось, уж лучше бы каскад ухмылок Сильвии, у которой от былой активности осталось лишь частое помаргивание и покусывание тонкой нижней губы. Рой заметил Вивьен, что ее пример с пожарниками не годится и что он говорит о тех, кто за этими пожарниками стоит. Вивьен спросила, кто это «мы», которые отказываются от денег и пожарников. И, получив от Роя ответ, что под этим подразумевается в широком смысле молодежь, сказала, что сама себя причисляет к молодежи в широком смысле, или, по крайней мере, причисляла до сих пор. Тут Сильвия так и прыснула, из чего я заключил, как заблуждался всего минуту назад, и зашептала что-то Рою на ухо, одной рукой обняв его за шею, другую положив ему на колено.

– Нет, нет! – сказал Рой. – Нет!

Вивьен гнула свое:

– Мне, например, не от чего отказываться!

– Почему же? – проговорила Сильвия, хохоча еще пуще. – Начнем, скажем, с блузки, это у тебя блузочка называется?

– Как вы сказали?

– Чего так нелепо вырядилась? Надо же, сколько понапяливала на себя! Это он так велит? А сережки! Что там внутри, птички?

– Перестань, Сильвия! – вставил Рой бесцветно.

– Да уж, нет у некоторых сдерживающего начала! – В голосе Вивьен лишь едва улавливалось возмущение, щеки сохраняли обычный легкий румянец, что было странно для нее, склонной мгновенно заливаться краской.

Рой пустился в объяснения:

– По-моему, людей по-настоящему можно разделить на тех, кто хочет иметь, и тех, кто хочет быть. То, что люди хотят иметь, многообразно, и необязательно все из этого плохо. Некоторые, разумеется, обожают власть во всех ее проявлениях, то, без чего не могут обходиться политики, и тут я имею в виду вовсе не только фашистских диктаторов, я имею в виду всех, кто существует за счет политики. Тут еще можно говорить о бизнесменах, священниках, высших чиновниках и тому подобных. Однако я хочу, кроме того, выделить стремление к личной власти, власти человека над человеком, как бывает в семье, ну и так далее. Или есть еще страсть обладать вещами, автомобилями, стиральными машинами, мебелью, коллекционировать фарфор или еще что-нибудь. Те, которые стремятся быть, тоже в массе своей весьма разнообразны, это и художники, и мистики, и философы, и революционеры – такого рода публика, и просто люди, которые хотят жить, чувствовать и осязать. Человеку следует определиться, кто он: хочет ли иметь или хочет быть.

Никогда еще Рой не восхищал меня так вне своей концертной деятельности, как в заключительные мгновения этой своей речи. Стоило ему произнести «по-настоящему можно разделить», как Сильвия принялась гладить его по спине; когда он произнес «политики», она уже водила рукой по его бедру возле колена, прильнув носом к его уху; при словах «личной власти» принялась поглаживать одну его щеку и прикладываться губами к другой. До этого момента Рой со всей возможной убедительностью делал вид, будто Сильвии не существует вовсе, однако затем переменил тактику, изобразив вялое сопротивление: закинул ногу за ногу и оттянул голову как можно дальше к плечу. Когда же на словах «коллекционировать фарфор» Сильвия прижалась к нему животом, одной рукой пытаясь расстегнуть пуговицу на его рубашке, а другой внедриться ему между ног, Рой схватил ее за обе руки и на слове «философы» отпихнул вниз, воспротивившись активной попытке раздвинуть себе ноги, сжал их сильней, резко наклонившись вперед и упершись животом в колени, решительней сдавил ее запястья. На мгновение наступило затишье.

– Нам в самом деле пора уходить! – сказал я.

Мы чуть-чуть потянули, пока Вивьен искала сигареты с зажигалкой, наконец нашла и положила к себе в сумочку, но не успели мы дойти до дверей, как услыхали сзади со стороны дивана легкий двойной стук, означавший, что это ботинки с обоих наконец раскрещенных ног Роя каблуками ударились об пол. Я кинул ему через плечо, что утром позвоню.

– Что она собиралась делать? – спросила Вивьен, когда мы ужинали у «Бьяджи».

Выждав, пока официант разольет нам вальполичеллу и удалится, я высказал свои предположения по поводу выбора, стоявшего перед Сильвией, и по поводу того, что она, на мой взгляд, была готова предпочесть.

Вивьен вспыхнула:

– Но ведь не при нас же с тобой! Как это можно, прямо на наших глазах!

– Думаю, интерес – так, чтоб именно на наших глазах. В том-то и весь смысл. По крайней мере основной. Продемонстрировать свободу от того и от сего, а также свое презрение к тому, другому, пятому, десятому.

– Но для чего? Зачем?

– О господи! Чтоб выразить свой протест против нашего представления о приличиях. Показать, что она из тех, кто хочет быть. Незачем тебе в этом копаться. Это такой ребус, что голову сломаешь от вопросов, даже если нащупаешь разгадку. Кстати, Вив, почему ты не разозлилась, когда она… наезжала на тебя?

– Вообще-то чуточку разозлилась, хотя понимаю, о чем ты. Я видела, что ее раздражает и твоя приличная квартира, и то, что у нас с тобой все в порядке. И что это для нас естественно. Скажи, она была… как это… под кайфом?

– По-моему, да.

– Ну вот, нельзя ведь сердиться на человека в таком состоянии, верно? Она была не в себе. Ну и, значит…

– Верно.

Благополучно уронив на пол еще кусок своего escaloppe di vitello alla Biagi, Вивьен сказала:

– Скажи, Дуг, эта блузка ужасна? И эти серьги? Скажи, прошу тебя!

– Это твой стиль. Это решаешь ты сама. Вот что ей и претит. Те, кто не согласен.

– Не согласен? Она сама одевается не так, как принято.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Глайндборн – имение в графстве Суссекс, где происходит ежегодный оперный фестиваль; Ковент-Гарден – королевский оперный театр; Олдборо – городок в графстве Суффолк, где ежегодно проводится музыкальный фестиваль.

Вернуться

2

Байрейт – город на юго-востоке Германии, где расположен Вагнеровский мемориальный оперный театр и где проходят ежегодные музыкальные фестивали.

Вернуться