Шарон Болтон
Жертвоприношение

Посвящается Эндрю, с которым все становится возможным, и Хэлу, ради которого стоит стараться

От автора

Этот роман, написанный под впечатлением одной из легенд Шетландских островов, является исключительно плодом моего воображения. Хотя для большей достоверности я использовала типично шетландские имена, прототипами для персонажей не служили реальные люди – ни ныне здравствующие, ни усопшие. Больница Франклина Стоуна не имеет ничего общего с реально действующей больницей Гилберта Бэйна, а острова Тронал – в том качестве, в котором я его описала, – вообще не существует.

Нет ни малейших оснований предполагать, что какое-либо из описанных в романе событий на самом деле произошло на Шетландских островах.

Бывают ночи, когда не волки воют на луну, а наоборот.

Джордж: Карлин

Глава 1

Я решила, что сама смогу разобраться с трупом. Именно это решение едва не погубило меня.

Мы, кто в силу своей профессии постоянно сталкивается с тем, насколько хрупко и бренно человеческое тело, очень близко знакомы со смертью. Причем с каждым днем это знакомство становится все более тесным. Для большинства людей процесс отделения души от тленного тела, состоящего из костей, мышц, жира и сухожилий, окутан покровом тайны. Для нас же и сама смерть, и процесс разложения постепенно, но неотвратимо становятся все более понятными. Мы начинаем постигать их истинную сущность с того самого момента, когда на вводном уроке по анатомии впервые оказываемся в анатомическом театре и видим белую простыню, под которой угадываются контуры человеческого тела, лежащего на сверкающем столе из нержавеющей стали.

За годы учебы и работы я видела, осязала, обоняла и даже слышала смерть несчетное количество раз. Ведь это только кажется, что смерть безмолвна. Когда начинается процесс распада, трупы часто издают ни на что не похожие, тихие, шуршащие звуки. Постепенно я привыкла к смерти и меньше всего боялась, что она вдруг обретет телесное воплощение и взглянет мне прямо в лицо.

Однажды на каком-то застолье в пабе, во время которого живо обсуждались достоинства и недостатки различных детективных историй, кто-то спросил, как бы я отреагировала, если бы вдруг человек, который считался мертвым, ожил на моих глазах. Я прекрасно поняла, что имел в виду мой собеседник, с улыбкой задавший этот идиотский вопрос, и ответила, что не знаю, но время от времени размышляла на эту тему. Как бы я себя повела, если бы некий гипотетический труп ожил и застал меня врасплох? Что взяло бы верх – профессиональная бесстрастность или обычный испуг? Что бы я стала делать? Проверила пульс и наличие других признаков жизнедеятельности, автоматически оценивая состояние тела и окружающую обстановку, или завопила от ужаса и бросилась наутек? И однажды наступил день, когда мне представилась возможность проверить это.

В то утро, залезая в кабину взятого напрокат мини-экскаватора, я заметила, что начал накрапывать дождик. Он был очень легким, почти приятным, но сгущающиеся темные тучи недвусмысленно намекали, что этим дело не ограничится. Даже в начале мая здесь, на севере, редкий день обходится без сильного ливня. У меня мелькнула мысль, что в дождь заниматься земляными работами небезопасно, но я отогнала ее и завела мотор.

Завалившись на правый бок, Джейми лежал на склоне холма примерно в двадцати метрах от меня. Две его ноги были вытянуты, а две других нелепо оттопыривались, и их копыта неподвижно повисли в воздухе почти в полуметре от земли. Если бы он спал, эта поза выглядела бы забавной, но сейчас она казалась жуткой в своей несуразности. Жужжащие мухи роились вокруг его головы и хвоста. Разложение уже началось, и я понимала, что с каждой минутой этот разрушительный процесс будет набирать силу. Невидимые невооруженным взглядом бактерии начнут жадно пожирать внутренние органы Джейми. Мухи отложат яйца, которые через считаные часы превратятся в личинки, и те начнут вгрызаться в его мертвую плоть. Кроме того, я не могла не заметить сороку, которая сидела на изгороди, переводя настороженный взгляд с Джейми на меня и обратно.

Проклятой птице не терпелось добраться до его глаз, до его прекрасных, нежных, карих глаз. Не было никакой уверенности в том, что мне удастся самостоятельно похоронить Джейми, но просто сидеть и наблюдать отвратительное пиршество сорок и личинок на мертвом теле моего лучшего друга я тоже не могла.

Я потянула на себя рычаг газа, и двигатель взревел, набирая обороты. Нащупав рукоятки, контролирующие гидравлические поршни, управляющие гусеницами, я нажала на них. Экскаватор резко дернулся вперед и начал медленно ползти вверх по склону, который становился все круче.

Я прикинула, что понадобится вырыть довольно большую яму, не менее двух, а то и двух с половиной метров глубиной. Джейми был крупным конем – длинным и высоким в холке. Значит, мне предстояло выкопать изрядное количество земли. И это при том, что склон был крутым, погодные условия далеко не благоприятными, помощи ждать было неоткуда, а весь мой опыт вождения экскаватора сводился к двадцатиминутному уроку на станции по прокату сельскохозяйственного оборудования. Все это заставило меня задуматься над тем, не лучше ли дождаться приезда Дункана, который должен был вернуться домой в течение ближайших суток. Нахальная сорока насмешливо покосилась на меня и боком начала перебираться по изгороди поближе к Джейми. Стиснув зубы, я снова ухватилась за рычаги управления.

Положив красивые, печальные морды на ограду, Чарльз и Генри наблюдали за мной из загона, который находился немного правее. Не верьте людям, которые считают лошадей глупыми созданиями! У этих благородных животных есть душа. Направляя экскаватор вверх по склону, я чувствовала, что Чарльз и Генри разделяют мою боль.

В двух метрах от мертвого тела Джейми я остановилась и выпрыгнула из кабины.

Спугнув часть мух, у которых хватило совести временно оставить в покое так привлекавший их труп, я опустилась на колени и погладила черную гриву. Десять лет назад, когда Джейми был еще совсем молодым, а я работала штатным врачом в больнице святой Марии, меня бросил любимый. Тогда это казалось концом света. Мое сердце было разбито, и я решила залечивать душевные раны в Уилтшире, на ферме родителей, где и находилась конюшня, в которой держали Джейми. Услышав звук мотора моей машины, он высунул голову из денника. Я подошла к нему, нежно погладила и прижалась щекой к теплой морде. Полчаса спустя мы все еще стояли в той же позе, и хотя нос Джейми был совершенно мокрым от моих слез, он ни на сантиметр не сдвинулся с места. Наверное, если бы он мог обнять меня и прижать к груди, то именно так бы и сделал.

Джейми, мой красавец Джейми, быстрый как ветер и сильный как тигр! Наступил роковой час, когда твое большое доброе сердце перестало биться, и последнее, что я могу для тебя сделать, – это вырыть глубокую яму, будь она проклята.

Забравшись в кабину, я снова взялась за рычаги. С первого раза мне удалось наполнить черпак лишь наполовину, но для начала это было совсем неплохо. Опорожнив ковш, я опустила его вниз. На этот раз он глубоко вгрызся в землю и, когда я его подняла, был до краев наполнен слежавшимся темно-коричневым торфяным грунтом. Когда мы с Дунканом впервые приехали в наш новый дом, он в шутку сказал, что если его бизнес не заладится, он всегда сможет переключиться на добычу торфа, который покрывал здешнюю почву сплошным слоем толщиной от одного до трех метров. Это только усложняло мою задачу. Рыть могилу в плотном торфяном пласте было чрезвычайно тяжело, даже при наличии экскаватора.

Но я не сдавалась и продолжала копать.

Через час сгустившиеся тучи все же пролились дождем, сорока наконец улетела, а глубина ямы уже была более полуметра. Я в очередной раз опустила ковш и внезапно почувствовала, что он за что-то зацепился. Выглянув из кабины, я попыталась рассмотреть неожиданную помеху, но это оказалось практически невозможным, поскольку начавшийся дождь превратил землю в густое, вязкое месиво. Немного приподняв ковш, я предприняла вторую попытку. Там, внизу, определенно что-то было. Опорожнив черпак, я подняла его до упора, выбралась из кабины и подошла к краю ямы. Ковш экскаватора наполовину вытянул из земли какой-то довольно большой предмет, завернутый в потемневшую от долгого пребывания в торфяном грунте ткань. Я уже собиралась спрыгнуть вниз и рассмотреть находку поближе, но вовремя сообразила, что остановила экскаватор в опасной близости от ямы. К тому же намокший торф по ее краям отяжелел и начал осыпаться вниз.

Нет, эта мысль была явно неудачной. Мне совсем не хотелось оказаться погребенной под толстым слоем мокрой от дождя земли, да еще и придавленной сверху полуторатонным мини-экскаватором. Снова забравшись в кабину, я отъехала метров на пять, выключила двигатель, вылезла из кабины и вернулась к незаконченной могиле.

На этот раз я все же спрыгнула вниз.

Внезапно как-то сразу потемнело, воздух стал неподвижным. Я больше не ощущала порывов ветра, и даже дождь, казалось, почти прекратился. Наверное, ветер немного разогнал тучи. Кроме того, со стороны залива больше не доносился рокот прибоя, и не было слышно шума машин, которые иногда проезжали неподалеку. Я была на дне ямы, одна, отрезанная от мира, и мне это совсем не нравилось.

Дотронувшись до ткани, я по текстуре сразу поняла, что это лен. Правда, после пребывания в торфе он приобрел насыщенный коричневый цвет, но переплетение нитей осталось неизменным. Приглядевшись внимательнее к обтрепавшимся краям, я заметила, что ткань разрезана на довольно широкие, сантиметров по тридцать, полосы, которыми обернут какой-то предмет характерной формы. Довольно толстый на конце, он резко сужался и почти сразу снова расширялся. Выступавшая из земли часть была примерно в метр длиной, и еще почти столько же предстояло откопать, чтобы все-таки определить, что это такое.

«Место преступления, – услышала я незнакомый голос, отчетливо прозвучавший в голове. – Здесь нельзя ничего трогать. Следует немедленно сообщить в полицию».

«Прекрати, – оборвала я непрошеного советчика. – Хороша я буду, если вызову полицию, чтобы они обследовали сверток старого тряпья или останки чьей-то собаки».

Я присела на корточки. Ноги все глубже увязали в толстом слое жидкой грязи. Капли дождя стекали по моим волосам, заливая лицо. Взглянув вверх, я увидела, что дождевые тучи снова затянули небо. И хотя в это время года солнце садилось не раньше десяти вечера, мне показалось, что сегодня оно уже вряд ли проглянет сквозь эту безнадежную серую пелену. Я снова посмотрела на завернутое нечто, лежавшее у моих ног. Если это собака, то необыкновенно крупная.

Я старалась не думать о египетских мумиях, но не могла не заметить, что моя неожиданная находка явно имеет очертания человеческого тела. К тому же ее очень тщательно перебинтовали широкими полосами льняной ткани. Вряд ли кто-нибудь стал бы так стараться из-за кучи старого тряпья. А из-за любимой собаки? Возможно. Вот только форма свертка ничем не напоминала собаку. Я попыталась просунуть палец между полосами, но ничего не получилось. Они настолько плотно прилегали друг к другу, что отделить их можно было лишь с помощью ножа. А это означало, что мне нужно вернуться в дом.

Выбраться из ямы оказалось гораздо сложнее, чем спрыгнуть в нее, и, когда моя третья попытка не увенчалась успехом, я ощутила панический страх. В другой ситуации история о том, как человек пытался вырыть себе могилу, но обнаружил, что та уже занята, показалась бы анекдотической. Но сейчас мне было не до смеха. Наконец, с четвертой попытки, я все же вылезла из ямы и побежала к дому. У дверей черного хода я остановилась и уже собиралась войти, когда сообразила, что мои сапоги по самую щиколотку покрыты толстым слоем черного, мокрого торфа. Справедливо рассудив, что после всех событий и переживаний сегодняшнего дня мне вряд ли захочется заниматься еще и мытьем полов, я направилась к небольшому сараю. Оказавшись внутри, я быстро стянула грязные сапоги, надела старые кроссовки, нашла небольшой садовый совок и только после этого вернулась в дом.

Висевший на стене кухни телефон, казалось, подмигнул мне. Но я решительно повернулась к нему спиной и, достав из выдвижного ящика рифленый нож для нарезки овощей, направилась к тому месту, которое мое подсознание уже окрестило могилой.

«Яма, – упорно повторяла я про себя, стараясь изгнать из своих мыслей это страшное слово. – Это всего лишь яма».

Спрыгнув вниз, я снова присела на корточки и довольно долго рассматривала свою находку. У меня было странное чувство, что я собираюсь ступить на непроторенный и опасный путь, а после того, как сделаю первый шаг, дороги назад уже не будет. Моя жизнь изменится кардинальным образом, и совсем не обязательно к лучшему. Я даже подумывала о том, чтобы немедленно выбраться отсюда, засыпать эту наводящую страх яму, вырыть могилу для Джейми в другом месте и никогда никому не рассказывать о том, что я здесь видела. Время шло, а я продолжала неподвижно сидеть на корточках, пока совсем не окоченела. Необходимо было двигаться, чтобы хоть как-то согреться. Размяв одеревеневшие ноги, я взялась за совок.

Размокшая земля была мягкой, и мне без особых усилий удалось освободить из-под земли еще с четверть метра перебинтованного свертка. Потом я обхватила его руками в самом широком месте и осторожно потянула на себя. Раздался негромкий чмокающий звук, и сверток оказался на поверхности.

Опустив его на землю, я нашла конец, который был поддет ковшом экскаватора, и слегка потянула за верхнюю льняную полоску, пытаясь немного ослабить натяжение. Потом просунула кончик ножа между двумя полосками, аккуратно распорола верхнюю из них…

И увидела человеческую ступню.

Я не закричала. Честно говоря, я даже улыбнулась. Потому что первым моим чувством, после того как льняная полоса упала на землю, было огромное облегчение. Должно быть, я выкопала что-то вроде портновского манекена, потому что человеческая кожа просто не может быть такого цвета, как ступня, которая оказалась у меня перед глазами. Глубоко вздохнув, я с облегчением рассмеялась.

Но это продолжалось недолго.

Потому что кожа была точно такого же цвета, как льняная ткань, а та, в свою очередь, приобрела оттенок торфа, в котором находилась довольно долгое время. Протянув руку, я осторожно коснулась выглядывающей из перебинтованного свертка ступни. Она была ледяной, но, несомненно, органического происхождения. Осторожно проведя по ней пальцами, я нащупала не только проступающие под кожей кости, но даже мозоль на мизинце и небольшой участок огрубевшей кожи на пятке. Значит, это все же была человеческая ступня, приобретшая неестественный цвет в результате долгого пребывания в торфяном грунте.

Ступня была немного меньше моей, а на ногтях даже сохранился лак. Судя по этому и по изящной лодыжке, я нашла тело женщины. Должно быть, она была совсем молодой, лет двадцати-тридцати.

Я внимательно осмотрела забинтованное тело. В том месте, где по моим расчетам находилась грудь, с левой стороны побуревшая льняная ткань меняла свой цвет на более темный, почти черный. Это было большое округлое пятно сантиметров тридцати пяти в диаметре. Его появление могло объясняться лишь двумя причинами. Либо в этом месте в почве имелось какое-то специфическое вкрапление, которое изменило цвет ткани, либо пятно было еще до того, как женщину похоронили.

Тут бы мне и остановиться. Я уже увидела более чем достаточно. Нужно немедленно связаться с администрацией острова! Этим делом, несомненно, должна заниматься полиция. Но я ничего не могла с собой поделать и начала разрезать почерневшую ткань на месте непонятного пятна. Семь сантиметров, десять, пятнадцать… Наконец я смогла раздвинуть льняные полосы и увидеть то, что скрывалось под ними.

Но даже тогда я не закричала, а попятилась на ватных ногах и отступала до тех пор, пока спиной не коснулась стенки ямы. Развернувшись, я подпрыгнула и начала отчаянно карабкаться вверх, как будто от этого зависела моя жизнь. Выбравшись из жуткой ямы, я не сразу пришла в себя и потому никак не могла сообразить, почему в нескольких метрах от меня лежит мертвая лошадь. Ужас, пережитый на дне сырой темной могилы, заставил меня позабыть о Джейми. Но зато о нем не забыла сорока, которая взгромоздилась ему на морду и остервенело долбила ее клювом. Заметив меня, она отвлеклась от своего жуткого занятия и подняла голову. Готова поклясться, что наглая тварь ухмылялась. При этом она держала в клюве какой-то блестящий кровоточащий комок. Это был глаз Джейми.

И вот тогда я закричала.

Я сидела рядом с Джейми и ждала. Дождь не прекращался. Я промокла до нитки, но мне было уже все равно. В одном из наших сараев нашелся старый зеленый брезентовый тент, и я прикрыла им тело Джейми, оставив только голову. Моему бедному старому другу не суждено было быть погребенным в этот день. Я гладила его темно-рыжую шерсть и перебирала заплетенную в косички гриву. Это было своеобразное безмолвное бдение над двумя умершими.

Почувствовав, что больше не в силах смотреть на мертвого Джейми, я подняла голову и перевела взгляд на узкий морской залив, который здесь называли Треста Boy. Такие заливы, которые на самом деле были затопленными низинами, типичны для здешних мест. На острове их насчитывалось несколько десятков. Они тянулись от моря вглубь острова, напоминая тонкие изорванные шелковистые ленты. У меня не хватает слов, чтобы описать эти извилистые, изломанные фиорды, порой самых причудливых форм. С возвышенности, на которой я сидела, открывалась удивительная картина. Полоски земли и холмы чередовались с участками воды, обрамленными узкими песчаными бухточками. Если бы я была достаточно высокого роста и обладала зрением орла, то смогла бы проследить это удивительное чередование моря и суши аж до самого Атлантического океана, где земля окончательно проигрывала битву.

Я находилась на Шетландских островах, самых отдаленных и изолированных из всех Британских островов. От северо-восточной оконечности Шотландии до этого архипелага, состоящего почти из сотни островов, более полутораста километров. Лишь пятнадцать из них заселены людьми, на остальных же обитают лишь тупики, моевки, большие поморники и прочая живность.

Социальное, экономическое и историческое развитие этих островов проходило весьма своеобразно, чему немало способствовало их необычное географическое положение. Когда мы с Дунканом впервые поднялись на то место, где я сейчас сидела, он обнял меня и тихим голосом начал рассказывать историю о грандиозной битве, которая состоялась некогда между айсбергами и древними гранитными скалами. В результате возникли Шетландские острова, изобилующие карстовыми пещерами, фиордами и обветренными скалами. Тогда мне понравился рассказ Дункана, но сейчас я думаю, что он был не очень точен. Сражение между сушей и морем не закончилось – оно продолжается до сих пор. Честно говоря, иногда мне кажется, что хотя и сами острова, и населяющие их люди уже много веков упорно противостоят ветру и морю, они обречены на поражение.

Прошло двадцать минут, прежде чем к нашему дому подъехала белая машина с характерной синей полосой, кельтским крестом и надписью «Служить и защищать». За полицейской машиной следовали еще две – большой черный внедорожник и новенький, очень чистенький серебристый спортивный «мерседес». Из полицейской машины вышли два констебля, но меня гораздо больше интересовали те, кто приехал вслед за ними.

Водителем «мерседеса» оказалась женщина, которая показалась мне слишком миниатюрной и изящной, чтобы быть полицейским. Ее темные волосы доходили до плеч и красиво обрамляли лицо, а когда она подошла ближе, я смогла рассмотреть тонкие, мелкие черты лица, зеленовато-карие глаза и легкую россыпь веснушек на изящном носике. В остальном ее кожа цвета кофе с молоком выглядела безупречной. Женщина была одета в чистую, без единого пятнышка куртку и темно-красные шерстяные брюки. Ее зеленые охотничьи сапоги были абсолютно новыми. Еще я заметила золотые сережки в форме бабочки и несколько колец на пальцах правой руки.

Рядом с ней приехавший на внедорожнике мужчина выглядел просто громадным. При росте под метр девяносто он был еще и очень широк в плечах. На нем тоже была куртка и охотничьи сапоги, но куртка лоснилась от старости, а зеленые сапоги выглядели так, словно их носили уже несколько десятков лет. У мужчины были светло-рыжие волосы, а яркий румянец и мелкая сеточка лопнувших сосудов на бледном от природы лице свидетельствовали о том, что он очень много времени проводит на свежем воздухе. Портрет дополняли огромные мозолистые руки типичного фермера. Я поднялась с места, предварительно прикрыв голову Джейми куском брезента. Возможно, вам это покажется нелепым, но я не хотела, чтобы кто-то с любопытством рассматривал моего мертвого друга.

Мужчина остановился в двух шагах от меня.

– Тора Гутри? – спросил он, глядя на брезент у моих ног и пытаясь понять, что находится под ним.

– Да, – ответила я, когда он снова перевел взгляд на меня, и добавила: – Думаю, вас гораздо больше заинтересует то, что находится там, на дне ямы.

Его спутница уже стояла у самого края выкопанной мною могилы и смотрела вниз. Я заметила, что во двор въехали еще две машины.

Похожий на фермера полицейский двумя шагами преодолел расстояние, отделявшее его от ямы, заглянул в нее и снова повернулся ко мне.

– Меня зовут Энди Данн. Я инспектор уголовной полиции Северного полицейского управления. Отдел специальных расследований. А это детектив сержант Дана Таллок. Думаю, вам лучше пройти с ней в дом.

– Около шести месяцев… – сказала я, думая о том, когда же наконец меня перестанет бить дрожь.

Мы с детективом сержантом Таллок сидели в кухне за большим сосновым столом. Женщина-констебль стояла в углу. Обычно кухня была самым теплым местом в доме, но сегодня все было не как всегда. А от вида сержанта, которая не стала снимать куртку, ограничившись тем, что расстегнула верхнюю пуговицу, мне стало еще холоднее. Констебль тоже осталась в верхней одежде, но она, по крайней мере, сварила нам кофе. Обхватив руками горячую кружку, я почувствовала себя немного лучше.

Не спрашивая разрешения, сержант Таллок включила в розетку крохотный ноутбук и начала печатать с пулеметной скоростью, одновременно засыпая меня вопросами.

К тому времени мы находились в доме уже более получаса. Мне позволили переодеться в сухую одежду. Точнее, они настояли на этом, а все мои грязные, мокрые вещи были тотчас же собраны, упакованы и отнесены в одну из ожидающих во дворе машин. Но принять душ мне не дали, хотя испачканные в торфе руки и грязь под ногтями отнюдь не придавали мне уверенности в себе. Со своего места я не могла видеть, что происходит во дворе, но слышала, как к дому подъехали еще несколько машин.

Я уже не менее трех раз описала события прошедшего часа, и с каждым разом вопросы сержанта становились все дотошнее. А теперь, похоже, она решила попробовать подойти к делу с другой стороны.

– Пять или шесть месяцев назад… – повторила я. – Мы переехали сюда в начале декабря прошлого года.

– Почему? – поинтересовалась она.

Я уже успела заметить в ее речи небольшой, мягкий акцент, характерный для жителей восточного побережья. Сержант не была уроженкой этих мест.

– Здесь красивая природа и высокий уровень жизни, – ответила я, пытаясь понять, что именно так раздражает меня в этой женщине. Вроде бы придраться не к чему… Сержант была весьма любезна, и никто бы не усомнился в ее профессионализме, но при этом она как-то уж слишком бесстрастна и холодна. За все время она не сказала ни одного лишнего слова. Каждая фраза, слетавшая с ее уст, была тщательно взвешена и продумана. Я же, напротив, говорила слишком много и с каждой минутой становилась все более нервной и раздражительной. В присутствии этой миниатюрной миловидной женщины я чувствовала себя слишком большой, неуклюжей, плохо одетой, грязной и – что самое неприятное – виноватой.

– Кроме того, это чуть ли не самое безопасное место во всей Великобритании, – невесело улыбнулась я и добавила, перегнувшись через стол: – По крайней мере, так утверждалось в объявлении о вакансиях.

Сержант Таллок продолжала пристально смотреть на меня, не произнося ни слова.

– Помню, что тогда это показалось мне немного странным, – продолжала бессвязно бормотать я, не в силах остановиться. – То есть я хотела сказать, что обычно при переходе на новую работу нас интересует множество совсем других вещей. Высокая ли зарплата? Какова продолжительность отпуска? Нормированный или ненормированный рабочий день? Дорого ли стоит жилье? Наконец, есть ли поблизости хорошие школы? Но интересоваться тем, насколько «безопасно» здесь жить?… Думаю, мало кто задает подобный вопрос, устраиваясь на работу. Это даже заставляет думать, что вам здесь есть что скрывать.

Сержант Таллок обладала фантастическим самообладанием. Я о таком могла только мечтать. Она оторвала взгляд от моего лица и перевела его на кружку с кофе, к которому пока даже не притронулась. Поднеся ее к губам, она сделала осторожный глоток и снова поставила кружку на стол. На ободке остался бледно-розовый след от помады. Я никогда не красила губы, и эти жирные следы были мне омерзительны. Почему-то они казались слишком личными, чтобы оставлять их после себя как мусор. Для меня это было все равно что бросить обертку от гигиенического тампона на ковер в чужой гостиной.

Теперь Таллок снова смотрела на меня. Я заметила какой-то странный блеск в глазах сержанта, но не могла определить его причину. Одно из двух: я ее либо раздражала, либо забавляла.

– Мой муж – судовой маклер, – продолжала говорить я, хотя меня еще ни о чем не спросили. – Раньше он работал в «Болтик Эксчейндж», но в середине прошлого года ему предложили стать главой одной здешней компании. От такого заманчивого предложения было просто невозможно отказаться.

– Наверное, для вас это стало довольно большим потрясением. Шетландские острова слишком сильно отличаются от юга Англии.

Я понурилась, молчаливо признавая справедливость ее слов. Этот суровый край действительно ничем не напоминал ни английское графство, где я выросла, с его плодородными землями и небольшими, покатыми холмами, ни пыльные, шумные улицы Лондона, в котором мы с Дунканом жили и работали в течение последних пяти лет. Я была слишком далеко от родителей и братьев, а из друзей со мной остались только лошади. Да, мой дом и в самом деле остался там.

– Для меня, возможно, – наконец ответила я. – Но для Дункана эти места родные. Он родился и вырос на острове Анст.

– Красивый остров. Этот дом принадлежит вам?

Я кивнула. Дункан несколько раз приезжал сюда в прошлом году, чтобы окончательно уладить все вопросы, связанные с новым бизнесом. Во время одной из таких поездок он нашел этот дом и изъявил желание приобрести его. Благодаря тому что после своего тридцатилетия он вступил во владение средствами из трастового фонда, мы могли себе это позволить. Не пришлось даже брать ссуду. Я впервые увидела новый дом, когда он уже принадлежал нам. Следуя за грузовыми фургонами с нашим имуществом, мы съехали с шоссе А971, и я увидела большой каменный дом, которому было не меньше ста лет. Из подъемных окон фасада открывался вид на Треста Boy, a почти сразу за домом начинались холмы Уэйсдейла. Когда погода была солнечной (а такое все-таки изредка случалось), вид был просто потрясающим. Кроме того, вокруг дома были обширные пастбища для наших лошадей, а в самом доме – более чем достаточно места не только для нас двоих, но и для изрядного количества гостей, если бы кому-нибудь вздумалось нас навестить.

– У кого вы его купили?

Этот, несомненно, очень важный вопрос заставил меня отвлечься от воспоминаний.

– Боюсь, что не могу ничего сообщить по этому поводу, – призналась я.

Сержант Таллок ничего не ответила, лишь выразительно приподняла брови. Она уже делала так несколько раз, и я подумала, что это, должно быть, своеобразный метод допроса – как можно меньше говорить самой, но внимательно выслушивать бессвязную болтовню подозреваемого в надежде, что он чем-то выдаст себя. Именно в этот момент до меня дошло, что я являюсь подозреваемой в деле об убийстве. Кроме того, я поняла, что человеку может быть страшно, обидно и смешно одновременно.

– Покупкой дома занимался мой муж, – сказала я.

Выражение лица сержанта не изменилось.

– В связи с предстоящим переездом у меня было слишком много дел в Лондоне, – поспешно добавила я. Мне не хотелось, чтобы эта женщина причислила меня к числу дамочек, которые предоставляют решение всех финансовых вопросов мужчинам. Даже если это действительно было так. – Но я совершенно точно знаю, что довольно долгое время здесь никто не жил. Когда мы переехали, дом был в плачевном состоянии.

Сержант окинула внимательным взглядом не слишком опрятную кухню и снова повернулась ко мне.

– А еще раньше этот дом был чем-то вроде доверительной собственности, которой распоряжалась какая-то церковная община. Понимаете, меня этот вопрос совершенно не интересовал. Я была ужасно занята на работе, мне не хотелось никуда переезжать, и вообще… меня тогда волновали совсем другие проблемы. Поэтому я просто кивала, когда Дункан что-то говорил, и подписывала документы, которые он просил подписать. Хотя… да, теперь я вспомнила, что владельцы точно были связаны с церковью. Мы с Дунканом должны были даже подписать обязательство вести себя соответствующим образом. Мне показалось, что после этих слов глаза сержанта Таллок потемнели.

– То есть? – спросила она.

– Честно говоря, мне это показалось совершеннейшей нелепицей. Нам пришлось пообещать, что мы не станем использовать дом для отправления каких-либо религиозных культов, не устроим здесь пивную или казино и не будем заниматься черной магией и колдовством.

Обычно мой рассказ об этом обязательстве вызывал у слушателей улыбку, но на сержанта Таллок он не произвел никакого впечатления. Вид у нее был скучающий.

– И вы думаете, что подобный контракт является соглашением, выполнение которого может быть принудительно осуществлено по закону? – поинтересовалась она.

– Наверное, нет. Но так как мы с мужем не занимаемся черной магией и колдовством, нас этот вопрос никогда не интересовал.

– Рада это слышать, – совершенно серьезно, без тени улыбки сказала сержант. Я даже подумала, что каким-то образом оскорбила ее чувства, но решила не обращать на это внимания. Если она настолько чувствительна, надо было выбирать другую профессию. Мне показалось, что в кухне стало еще холоднее. Мои ноги совсем затекли и начали неметь. Я потянулась, встала и подошла к окну.

Теперь мне было видно, что происходит на месте преступления. Количество полицейских значительно увеличилось. Причем некоторые из них были одеты в комбинезоны, сделанные, казалось, из белых полиэтиленовых мешков для мусора. Вырытую мною яму прикрыли навесом. Вдоль нашей ограды из колючей проволоки натянули красно-белую полосатую ленту. Ею же был ограничен узкий проход, ведущий от двора к холму. Какой-то полицейский в форме стоял рядом с Джейми. Он курил и стряхивал пепел прямо на брезент, которым было накрыто тело моего бедного коня. Я отвернулась от окна.

– Однако, судя по состоянию тела, которое я обнаружила, кто-то из местных жителей все же увлекается сатанинскими ритуалами.

Мои слова явно заинтересовали сержанта Таллок. По крайней мере, от ее скучающего вида не осталось и следа.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила она.

– Надо подождать результатов вскрытия. Ведь я могу и ошибаться. Я акушер-гинеколог, и грудная клетка – не моя сфера. Кстати, сержант, не могли бы вы попросить своих людей быть поаккуратнее? Я очень любила этого коня.

– Боюсь, доктор Гутри, что их сейчас занимают гораздо более серьезные проблемы, чем ваша мертвая лошадь.

– Меня зовут мисс Гамильтон, сержант. И ваши люди могли бы проявить хотя бы толику уважения…

– Простите, я не поняла?

– Уважения к моей собственности, моей земле и моим животным. Даже если эти животные мертвые.

– Нет, я хотела спросить, почему вы сказали, что вас зовут мисс Гамильтон?

Я вздохнула.

– Я всего лишь хирург-консультант. К нам обращаются «мисс» и «мистер», а не «доктор». Гутри – фамилия моего мужа, а я после свадьбы не стала менять свою.

– Постараюсь запомнить. А пока надо что-то предпринять в отношении вашей мертвой лошади.

Таллок встала. Мое сердце учащенно забилось.

– Необходимо избавиться от трупа, – продолжила она. – Причем как можно скорее.

Я лишь молча смотрела на нее.

Так и не дождавшись ответа, сержант многозначительно произнесла:

– Сегодня же.

– Я сама похороню его, как только вы уедете, – сказала я, стараясь говорить как можно тверже.

Таллок решительно покачала головой.

– Боюсь, это невозможно. Скоро сюда прибудет группа специалистов из Шотландии. Они будут прочесывать весь участок земли, прилегающий к вашему дому. На это может уйти несколько недель. Мы не сможем работать возле разлагающегося трупа лошади.

Наверное, именно после этих слов, скрупулезно подобранных, но совершенно бездушных, в моей груди начала закипать ярость. Зная, что не имею права срываться, я попыталась взять себя в руки. Похоже, что в течение нескольких минут мне придется тщательно взвешивать каждое слово.

– Кроме того, – спокойно продолжала сержант, которая, казалось, даже не заметила моей бурной реакции на свои слова, – я уверена, вы знаете об официальном запрете на погребение собственных лошадей на своей земле, который существует уже несколько лет. Это незаконно.

Я готова была убить ее. Конечно же, я знала об этом чертовом запрете. В течение последних тридцати лет у моей матери была собственная школа верховой езды. Но я не собиралась спорить с сержантом Таллок и говорить ей о сумасшедших ценах, которые заламывали на Шетландских островах за то, чтобы забрать мертвое животное и похоронить его как положено по закону. И уж тем более не собиралась рассказывать ей о том, как для меня важно, чтобы Джейми был похоронен где-то рядом. Думаю, она бы никогда не поняла подобной сентиментальности.

Оглядевшись по сторонам, сержант заметила телефон, который висел на стене над холодильником, и направилась к нему.

– Будете сами обо всем договариваться? – спросила она. – Или мне сделать это за вас?

Честно говоря, после этого я чуть не сорвалась. Мне так хотелось ее ударить, что буквально чесались руки. Я даже сделала шаг вперед, но краем глаза заметила, что констебль внимательно следит за каждым моим движением. К счастью для нас обеих, прежде чем Таллок успела снять трубку, телефон зазвонил. Даже не подумав спросить у меня разрешения, она ответила на звонок. Эта женщина раздражала меня все больше и больше.

– Это вас, – сказала она, протягивая мне трубку.

– Неужели? Просто удивительно! – саркастически заметила я, продолжая стоять на месте.

Таллок опустила руку.

– Вы собираетесь отвечать или нет? Мне показалось, это что-то важное.

Мои глаза метали молнии, но я все же взяла трубку. Правда, сразу после этого я демонстративно повернулась к сержанту спиной.

– Мисс Гамильтон, – произнес абсолютно незнакомый мне мужской голос. – Это Кенн Гиффорд. К нам около пятнадцати минут назад привезли пациентку с сильным кровотечением. Двадцать восемь лет. Тридцать седьмая неделя беременности. Состояние плода тоже вызывает некоторые опасения.

Усилием воли я попыталась сосредоточиться. Кто такой этот чертов Кенн Гиффорд? Я не могла вспомнить штатного врача с такой фамилией. Хотя, возможно, он временно заменяет кого-то?

– Как ее зовут?

Гиффорд ответил не сразу. В телефонную трубку я слышала, как он перелистывает страницы.

– Дженет Кеннеди.

Я тихо выругалась. Дженет Кеннеди была моей пациенткой, и я очень внимательно наблюдала за развитием ее беременности. У нее было около девятнадцати килограммов лишнего веса, предлежащая плацента, а в довершение всего еще и отрицательный резус-фактор. Через шесть дней ей должны были делать кесарево сечение, но, судя по всему, у нее начались преждевременные роды. Я посмотрела на часы. Было четверть шестого. Раздумывать некогда.

Предлежащая плацента. Это значит, что плацента крепится в основном в нижней части матки, а не в верхней. То есть она блокирует выход из матки, и плод либо застревает там, что очень нехорошо, либо смещает плаценту и, таким образом, перекрывает самому себе доступ крови, что еще хуже. Именно предлежащая плацента является основной причиной кровотечений во втором и третьем триместрах беременности. Особенно велика эта опасность на последних двух месяцах.

Сделав глубокий вдох, я сказала:

– Везите ее в операционную. Мы должны быть готовы к тому, что во время операции кровотечение может усилиться. Наверняка понадобится переливание. Свяжитесь с банком крови и плазмы. Я буду через двадцать минут.

Я услышала щелчок отбоя, и в тот же момент что-то щелкнуло в моей памяти. Кенн Гиффорд был главным хирургом-консультантом и главврачом больницы Франклина Стоуна в Лервике. Другими словами, моим непосредственным начальником. Просто мой приезд на Шетландские острова совпал с началом его полугодичного творческого отпуска. Несмотря на то что он лично утвердил мое назначение, мы никогда не встречались. И вот теперь он собирался наблюдать за тем, как я буду делать очень сложную операцию, которая вполне могла закончиться смертью больной.

А ведь еще несколько минут назад я думала, что на сегодня все самое страшное позади и хуже уже не будет.

Глава 2

Двадцать пять минут спустя, дочиста отмывшись, обработав руки и переодевшись, я направлялась к операционной № 2, когда меня остановил один из наших штатных врачей.

– Что случилось? – спросила я.

– У нас проблемы, – ответил молодой шотландец. – В банке нет запасов крови четвертой группы с отрицательным резус-фактором.

Я не верила своим ушам. Господи, да что же это за день такой? Неужели неприятностям не будет конца?

– Вы, должно быть, шутите, – только и смогла сказать я. Но молодой врач был совершенно серьезен.

– Это очень редкая группа. Два дня назад у нас был сложный случай почечноканальцевого ацидоза. Осталось только пол-литра нужной группы, и все.

– Так достаньте еще, ради всего святого!

Боюсь, я была не слишком любезна со своим коллегой, но после всего, что довелось пережить в этот день, мои нервы были на пределе. Кроме того, я так переживала из-за предстоящей операции, что меня даже начало подташнивать.

– Вы что, считаете меня полным идиотом? Естественно, мы заказали необходимое количество крови. Но вертолет не может взлететь из-за слишком сильного ветра.

Не удостоив его ответом, я пошла дальше и открыла дверь операционной как раз в тот момент, когда крупный мужчина громадного роста в небесно-голубом костюме хирурга делал последний надрез, открывающий доступ к матке Дженет.

– Отсасывание, – скомандовал он, взял аспирационную трубку у ассистирующей операционной сестры и вставил ее в надрез, чтобы отсосать околоплодные воды.

Несмотря на маску и шапочку, я сразу заметила, что Кенн Гиффорд обладал незаурядной внешностью. Он не был красив, скорее наоборот, но при этом производил поразительное впечатление. Насколько я могла судить по полоске между маской и шапочкой, его кожа была светлой, но очень тонкой. Сквозь такую кожу с возрастом неизбежно начинают проступать кровеносные сосуды, в результате чего она приобретает розовый оттенок Кенн Гиффорд еще не достиг этого возраста, но из-за жары в операционной на его щеках выступил яркий румянец. Маленькие, глубоко посаженные глаза трудно было рассмотреть на расстоянии, но даже вблизи определить их цвет оказалось практически невозможно. Скорее темные, чем светлые, они не были ни голубыми, ни зелеными, ни карими, ни светло-карими. Я бы назвала их серыми, но это лишь мое, чисто субъективное мнение, и меня бы совсем не удивило, если бы на самом деле их цвет оказался совсем другим. Под глазами большими полукружьями залегли темные тени.

Увидев меня, Гиффорд отступил назад. Руки он держал на уровне плеч, но кивок был достаточно красноречивым. Он показывал мне, что я должна занять его место. Операционную перегородили ширмой, чтобы муж Дженет, который находился рядом, не мог видеть того, что положено видеть лишь врачам. Обычному человеку это совершенно незачем. Я смотрела на распростертую передо мной Дженет, стараясь не думать ни о чем, кроме работы и той сложной задачи, которую предстояло решить. А этому совершенно не способствовала близость Гиффорда, который стоял прямо за левым плечом, дыша мне в ухо.

– Необходимо применить выдавливание, – сказала я, и Гиффорд молча обошел стол. Теперь мы стояли лицом клипу.

Я быстро осмотрела роженицу, лихорадочно пытаясь оценить ситуацию. Отметив расположение плода и пуповины, я осторожно подвела руку под плечо младенца. Гиффорд начал надавливать на живот Дженет, в то время как моя вторая рука скользнула под ягодицы ребенка. Обхватив голову и шею младенца, я левой рукой начала тихонечко приподнимать его, постоянно напоминая себе, что нужно действовать очень медленно. И наконец извлекла из материнского лона покрытый слизью, окровавленный комочек живой плоти. Я уже много раз переживала это мгновение – мгновение эмоционального взрыва, триумфа, эйфории и печали одновременно. У меня сразу начинало пощипывать глаза, на которые набегали слезы, а голос дрожал от волнения и нахлынувших чувств. Это быстро проходит. Возможно, однажды наступит день, когда работа превратится лишь в привычку и при виде живого существа, появившегося на свет с моей помощью, я не испытаю никаких эмоций. Хотя я искренне надеялась, что этот день никогда не наступит.

Услышав крик младенца, я позволила себе улыбнуться и на мгновение расслабиться, прежде чем передала ребенка Гиффорду, который все это время очень внимательно наблюдал за мной. Затем я снова повернулась к роженице, чтобы перевязать и перерезать пуповину.

– Кто у меня? С ребенком все в порядке? – послышался слабый голос.

Гиффорд позволил счастливым родителям обнять своего сына, но почти сразу же забрал его, чтобы произвести все необходимые контрольные замеры и взвешивание. Моей первоочередной задачей оставалась забота о матери. Склонившись над ребенком, который лежал на педиатрическом столике, Гиффорд громко называл непонятные для непосвященного цифры, которые акушерка скрупулезно записывала в таблицу.

– Два, два, два, один, два.

Это были баллы по шкале Апгар – специально разработанный тест для оценки здоровья и жизнеспособности новорожденного. Отпрыск семейства Кеннеди набрал девять баллов. Правда, ребенка должны были протестировать еще дважды, но меня уже не интересовали конечные результаты. Даже после первого теста стало ясно, что ребенок абсолютно здоров и чувствует себя прекрасно.

Чего нельзя было сказать о его матери. Она потеряла слишком много крови – гораздо больше, чем мы могли ей перелить, а тем временем кровотечение продолжалось. Сразу после родов наш анестезиолог ввел роженице синтоцинон – препарат, который обычно вводят, чтобы предотвратить послеродовое кровотечение. В большинстве случаев это помогало. Но были и исключения. Стоит ли говорить, что случай Дженет Кеннеди относился к числу последних. Удалив плаценту, я окликнула своего начальника:

– Мистер Гиффорд!

Он подошел, и мы немного отступили назад, подальше от счастливых родителей, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию.

– Сколько крови она уже потеряла? – спросила я, с удивлением отмечая, что мои глаза находятся всего лишь на уровне его плеча.

– Литр-полтора. Возможно, больше.

– У нас в наличии только пол-литра, а кровотечение продолжается.

Гиффорд вполголоса выругался.

– Дальнейшая потеря крови убьет ее, – сказала я. – Необходимо остановить кровотечение, чего бы это ни стоило.

Подойдя поближе, Гиффорд посмотрел на Дженет, потом перевел взгляд на меня и кивнул. Нам предстоял серьезный разговор с супругами Кеннеди. Сияющий от счастья Джон держал на руках сына и радостно улыбался. Он явно не замечал, насколько плохо выглядит его жена, и не понимал всей серьезности положения.

– Дженет, ты слышишь меня?

Измученная женщина повернула голову и посмотрела мне в глаза.

– Дженет, ты теряешь слишком много крови. Лекарство, которое тебе ввели, чтобы остановить кровотечение, не помогло. Дорога каждая минута. Боюсь, что придется сделать гистерэктомию.[1]

Глаза Дженет расширились от страха, а Джон побледнел как смерть.

– Прямо сейчас? – спросил он.

Я кивнула.

– Да. И чем скорее, тем лучше.

Джон повернулся к Гиффорду.

– Вы тоже так считаете, доктор?

– Да. Я считаю, что если мы этого не сделаем, ваша жена умрет.

Я подумала, что Гиффорд мог бы проявить больше такта и не высказываться столь категорично, но, с другой стороны, следовало признать, что он совершенно прав.

Некоторое время супруги Кеннеди молча смотрели друг на друга. Потом Джон повернулся к Гиффорду и спросил:

– Операцию будете делать вы?

– Нет. Мисс Гамильтон сделает это гораздо лучше.

Я в этом сильно сомневалась, но сейчас было не время и не место спорить, потому я просто молча повернулась к анестезиологу. Женщина кивнула, подтверждая, что у нее все готово для того, чтобы дать общий наркоз, необходимый при такой серьезной операции. Требовалось только подписать принесенные медсестрой стандартные документы о согласии на операцию. После того как все формальности были соблюдены, Джон Кеннеди снова взял новорожденного сына на руки и вышел из операционной. Я на несколько секунд закрыла глаза, сделала глубокий вдох и приступила к работе.

Два часа спустя можно было смело утверждать, что самое страшное позади. Дженет Кеннеди все еще была очень слаба, но ее состояние стабилизировалось. Погода тоже была на нашей стороне. Ветер стих, и вертолет со столь необходимой нам кровью был уже в пути. Младенец, которого назвали Тамари, чувствовал себя прекрасно, и Джон задремал в кресле рядом с кроватью жены. Я приняла душ и переоделась, однако уезжать не торопилась, решив дождаться, пока привезут кровь. Позвонив домой, я прослушала все сообщения, но от Дункана вестей не было. Интересно, полицейские до сих пор хозяйничают на нашей земле или уже разъехались?

Я прокручивала в голове события последних нескольких часов. Все время, пока я делала операцию, Гиффорд оставался в операционной. Несмотря на высказанную в разговоре с Кеннеди уверенность в моем высоком профессионализме, он не собирался оставлять меня без присмотра. В какую-то минуту мое внимание несколько ослабло, и его голос тут же привел меня в чувство:

– Мисс Гамильтон, проверьте зажимы.

Правда, это была единственная фраза, которую я от него услышала. Как только операция закончилась и оставалось только наложить швы, Гиффорд развернулся и, не сказав ни слова, вышел из операционной.

Наверняка он составил какое-то мнение о моих профессиональных качествах. Но какое? Я терялась в догадках. Операция прошла успешно, хотя я прекрасно пойимала, что была далеко не в лучшей форме. Мне явно недоставало легкости и того особого куража, который свойствен настоящим профессионалам. Эту операцию я провела в полном соответствии со своим нынешним статусом молодого специалиста-консультанта, недавно принятого на работу. Я сильно нервничала и больше всего на свете боялась сделать хоть одно неверное движение.

Теперь же я испытывала лишь раздражение, которое с каждой минутой становилось все сильнее. Я злилась на Гиффорда, злилась на то, что он ушел, не сказав ни слова. Любая критика лучше такого молчаливого ухода. Возможно, я проявила себя не с самой лучшей стороны, но ведь я была всего лишь слабой женщиной, и сейчас мне хотелось плакать, и я, как никогда, нуждалась в добром слове и ободряющем похлопывании по плечу. Еще много лет назад я поняла, что отношусь к тому типу людей, которые постоянно нуждаются в одобрении окружающих. Я ненавидела это качество, но ничего не могла с собой поделать. В юности я еще надеялась, что со временем это прекратится, что вместе с опытом и зрелостью ко мне наконец придет уверенность в себе. Но время шло, и постепенно я начинала понимать, что это навсегда.

Стоя у окна своего кабинета, я смотрела на парковку внизу, наблюдала за людьми и машинами. Я настолько углубилась в себя, что подпрыгнула от неожиданности, когда зазвонил телефон. Наверное, кровь доставили немного раньше, чем мы ожидали.

– Мисс Гамильтон? Вас беспокоит Стивен Ренни.

– Слушаю вас, – ответила я, усиленно размышляя над тем, кто бы это мог быть. Ренни, Ренни… Где-то я уже слышала это имя.

– Мне сказали, что вас вызвали в больницу. И коль скоро вы на месте и сейчас свободны, то, возможно, сможете помочь в разрешении моей маленькой проблемы? Я могу надеяться на то, что вы найдете время заглянуть сюда?

– Конечно, – ответила я. – Мне что-нибудь брать с собой?

– Нет, что вы, мне просто нужно ваше мнение эксперта. Назовите это профессиональной гордостью, возможно, даже гордыней, но я хочу составить подробный и исчерпывающий отчет, прежде чем сюда прибудут большие начальники из Шотландии. У меня есть кое-какие подозрения, и мне бы очень не хотелось, чтобы завтра утром шотландские суперспециалисты преподнесли их как свое личное открытие.

Я понятия не имела, о чем говорит загадочный Стивен Ренни, но подобные высказывания мне приходилось слышать неоднократно. Шетландцы ни в чем не хотели уступать пальму первенства своим собратьям из Шотландии, поэтому окутали себя некой аурой превосходства, стремясь во всем быть впереди своих коллег с большого острова. С одной стороны, такое стремление похвально, но с другой… Иногда лучшее – враг хорошего, и подобная тяга к безукоризненности порой вредила работе.

– Я буду у вас через несколько минут, – сказала я. – Какой номер вашего кабинета?

– Сто третий, – ответил мой загадочный собеседник. Значит, его кабинет находится на первом этаже.

Положив трубку, я вышла из комнаты, прошла по коридору и начала спускаться по лестнице. Я прошла мимо рентгенологического и педиатрического отделений, потом отделения скорой помощи. По дороге я отмечала про себя номера комнат и пыталась припомнить, что мне известно о комнате номер сто три и чем именно там занимается Стивен Ренни. Наконец я увидела искомый номер и решительно распахнула двери.

Внутри уже собрались инспектор Данн, сержант Таллок и Кенн Гиффорд, который даже не успел переодеться и по-прежнему был в голубом костюме хирурга. Правда, маску и шапочку он потерял где-то по дороге. Рядом с ними стоял низкорослый очкарик, которого я точно уже видела раньше. Чувствуя себя полной дурой, я взглянула на его лысеющую голову и наконец вспомнила. Стивена Ренни недавно прислали на замену главному патологоанатому.

А комната номер сто три была, соответственно, моргом.

Глава 3

Маленький человечек подошел ко мне и протянул худую руку со следами экземы на запястье. Пожав ее, я невольно вздрогнула, настолько ледяной она была.

– Мисс Гамильтон! Позвольте представиться – Стивен Ренни. Я чрезвычайно вам благодарен. Я как раз объяснял господам детективам, что для полноты картины мне необходим ваш квалифицированный совет и…

Дверь за нашей спиной снова открылась, и санитар вкатил стол на колесиках. Нам всем пришлось прижаться к стене, чтобы он смог проехать мимо нас. Первым заговорил Гиффорд. И сейчас, в относительно спокойной обстановке, я заметила необычный для здешних мест, завораживающий тембр его голоса. Раньше, когда я слышала этот приятный низкий голос образованного шотландца, у меня невольно подгибались колени, а лицо расплывалось в улыбке. Хотелось, чтобы обладатель подобного голоса говорил как можно дольше.

– Стивен, возможно, нам всем лучше на минутку пройти в твой кабинет и побеседовать там?

В маленьком кабинете Стивена Ренни, где не было ни одного окна, царил неестественно идеальный порядок. На стенах висело несколько рисунков, сделанных тушью. Перед столом патологоанатома, слишком близко друг к другу, стояли два оранжевых пластиковых кресла. Махнув рукой в их сторону, сам он остался стоять, переводя взгляд с сержанта Таллок на меня и обратно. Она решительно покачала головой. Я тоже не стала садиться. Натянуто улыбнувшись, Ренни все же сел в кресло по другую сторону стола.

– Ее присутствие здесь совершенно неуместно, – сказала Таллок инспектору, указывая на меня. Вполне возможно, что она совершенно права, но мне очень не нравилось, когда меня считали третьей лишней. Подобные слова всегда пробуждали во мне дух противоречия.

– Надеюсь, вы ни в чем не подозреваете мисс Гамильтон? – сказал Гиффорд и улыбнулся мне.

Этот человек интриговал меня. Я с удивлением отметила, что его волосы были слишком длинными для мужчины вообще и для старшего хирурга в особенности. В свете мощных ламп они отливали золотом. Наверное, на солнце они приобретали точно такой же светло-золотистый оттенок. Брови и ресницы тоже были светлыми, и уже из-за одного этого Гиффорд никак не мог считаться привлекательным в общепризнанном значении этого слова.

Тем временем он продолжил:

– Она переехала сюда лишь полгода назад, а насколько я понимаю, нашей подруге, которая осталась за дверью, самое место в Британском музее. К какому веку ты ее отнес, Энди? К бронзовому? К железному?

По саркастической улыбке Гиффорда я поняла, что он откровенно издевается над Энди Данном, который явно понятия не имел о том, чем отличается бронзовый век от железного и оба они от каменного.

– Честно говоря, я хотел бы… – раздался негромкий голос Стивена Ренни. Мне показалось, что он боится Гиффорда, стоящего значительно выше в служебной иерархии, но в то же время у него уже сложилось определенное мнение и он собирается его отстаивать, несмотря ни на что.

– Я думаю, что к одному из них. Это точно, – сказал Энди Данн. Только сейчас, когда мы все находились в одной комнате, я заметила удивительное сходство между моим боссом и полицейским инспектором. Высоченные, широкоплечие, светлокожие, с густой копной рыжеватых волос, они были похожи не только друг на друга, но и на большинство взрослых мужчин, обитающих на Шетландских островах. Что это? Сильные гены, доставшиеся в наследство от викингов? Ведь их вторжение в Британию началось именно отсюда.

– Тем более, что это далеко не первый случай, – продолжал Данн. – Северные торфяные болота давно уже стали притчей во языцех. Припоминаю анекдотический случай, который произошел в окрестностях Манчестера лет двадцать назад. Там нашли труп женщины, и муж опознал в нем свою жену, признавшись, что убил ее двадцать лет назад. А позднее выяснилось, что найденному телу около двух тысяч лет.

Я заметила, что сержант Таллок внимательно прислушивается к этому диалогу, который, похоже, убедил ее не больше, чем меня.

– Извините, но я хотел сказать, что… – снова заговорил Ренни, однако его никто не слушал.

– Помнишь, Энди, как мы с классом ездили в Данию в начале шестидесятых? – продолжал Гиффорд. – Мы тогда видели мумифицировавшееся естественным образом тело мужчины, которое нашли в торфянике возле деревни Тол-лунд. Просто фантастический случай! Захоронению больше двух тысяч лет, а тело совершенно не тронуто тлением. Можно было рассмотреть каждую морщинку на лице, не говоря уже о щетине на подбородке. Патологоанатом даже смог определить содержимое его желудка.

Меня совершенно не удивило то, что Гиффорд и Данн оказались бывшими одноклассниками. Мир тесен, а Шетландские острова вообще очень тесное место. Я уже привыкла, что тут все всех знают.

– Похоже, что здесь нечто подобное, – снова заговорил Данн. – Нужно вызвать эксперта-антрополога. Возможно, мы сможем еще и хорошо подзаработать на этом. Такая находка обязательно привлечет туристов.

– Сэр… – начала Таллок.

– Видите ли, сэр… – одновременно с ней произнес Ренни. Но я резко оборвала их:

– Да прекратите вы, бога ради! Эта женщина не имеет никакого отношения ни к железному веку, ни к бронзовому.

Данн посмотрел на меня так, как будто только что вспомнил о том, что я все еще здесь.

– При всем моем уважении к вам… – начал было он, но я не дала ему продолжить.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – сказала я, – но, насколько мне известно, женщины железного века не красили лаком ногти на ногах.

Реакция на мои слова была разной. Данн отшатнулся как от пощечины. Губы Таллок слегка искривились в улыбке, но эта женщина умела владеть собой. Гиффорд слегка напрягся, хотя выражение его лица оставалось непроницаемым. И лишь Стивен Ренни испытал явное облегчение.

– Именно это я и пытался сказать вам, – начал он. – Это не археологическое захоронение. В этом не может быть никаких сомнений. Конечно, торфяные почвы обладают уникальными консервирующими свойствами, но на ногтях этой женщины действительно сохранились следы лака. Кроме того, над ее зубами явно поработал современный дантист.

Гиффорд тяжело вздохнул.

– Ладно, Стивен. Каковы тогда ваши предположения? – спросил он.

Доктор Ренни открыл одну из папок, которые лежали на его столе, и поднял глаза. Я подумала о том, что он, должно быть, чувствует себя очень неловко, глядя на нас четверых. Хотя, с другой стороны, при его тщедушном телосложении он наверняка давно привык смотреть на людей снизу вверх.

– Прошу вас учесть, – начал он, – что тело доставили сюда всего лишь три часа назад. Поэтому, естественно, это лишь предварительный отчет.

– Разумеется, мы все понимаем, – нетерпеливо перебил его Гиффорд. – Так что ты можешь нам сообщить?

Я заметила, как Данн неприязненно взглянул на Гиффорда. По идее, вопросы должен был задавать он – полицейский инспектор, который вел расследование. Но сейчас мы находились в больнице, то есть на территории доктора Гиффорда. Если эти двое начнут выяснять, кто главнее, нам предстоит стать свидетелями битвы титанов.

Стивен Ренни откашлялся.

– Итак, – начал он. – Перед нами тело женщины двадцати пяти-тридцати пяти лет. После пребывания в торфяной почве ее кожа приобрела коричневый цвет, но, внимательно изучив особенности ее скелета и черепа, можно смело утверждать, что эта женщина принадлежит к европеоидной расе. С почти полной уверенностью можно утверждать также и то, что ее смерть не была естественной.

Что касалось последнего утверждения, то большего эвфемизма я еще никогда не слышала.

– Что же явилось причиной смерти? – поинтересовался Гиффорд.

Я внимательно наблюдала за ним. Мне было интересно, как он воспримет новости, которые предстояло услышать.

Доктор Ренни снова прочистил горло. Краем глаза я заметила, как он взглянул на меня, прежде чем продолжить.

– Эта женщина умерла от артериального кровотечения, которое возникло в результате того, что ее сердце было вырезано из груди.

Гиффорд вздрогнул и побледнел как полотно.

– Господи! – только и смог произнести он.

Данн и Таллок никак не отреагировали на это сообщение. Как и я, они уже видели тело.

Теперь, когда худшее осталось позади, Ренни немного расслабился и продолжал уже спокойнее:

– На теле имеется десять-двенадцать разрезов, сделанных очень острым инструментом. Я бы предположил, что это мог быть какой-то хирургический инструмент.

– Который рассек грудную клетку? – поинтересовался Гиффорд. Это было профессиональное замечание хирурга. Мне, например, не приходил в голову ни один обычный хирургический инструмент, которым можно было бы рассечь грудину. Ему, судя по скептически приподнятым бровям, тоже.

Ренни понимающе кивнул.

– Грудная клетка была рассечена предварительно, – сказал он. – По моим предположениям, для этого использовали какой-то тупой инструмент.

Чувствуя, как рот наполняется слюной, я с трудом сдерживала тошноту. Стоящий передо мной оранжевый пластиковый стул вдруг начал выглядеть очень привлекательным.

– Вырезанное сердце можно было впоследствии использовать для пересадки? – раздался голос Даны Таллок. – Возможно, женщину убили потому, что кому-то понадобилось ее сердце?

Мне был понятен ход мыслей детектива сержанта Таллок. Она, как и любой другой человек, наверняка слышала о похищении людей с целью удаления их органов для последующей трансплантации, о нелегальных операциях, финансируемых людьми с плохим здоровьем, но тугими кошельками. Наверное, это действительно имело место – в каких-то далеких странах третьего мира с неудобопроизносимыми названиями, где человеческая жизнь, особенно жизнь бедняков, не стоила ни гроша. Но не здесь же. Не в Великобритании. И уж конечно, не на Шетландских островах – самом безопасном для жизни и работы месте во всем Соединенном Королевстве.

Прежде чем ответить, Ренни еще раз просмотрел свои записи.

– Я полагаю, что нет, – сказал он после непродолжительной паузы. – Нижняя полая вена перерезана очень аккуратно. Равно как и пульмональные вены. Но вот легочный ствол и восходящая аорта просто грубо рассечены. Возможно, даже не с первой попытки. Нет, удаленное таким образом сердце невозможно использовать для трансплантации. Я бы сказал, что его удалял человек, который, несомненно, обладал некоторыми первичными познаниями в анатомии, но наверняка не был хирургом.

– Тогда я вне подозрений, – попытался пошутить Гиффорд.

Таллок метнула на него разъяренный взгляд. Мне же пришлось закусить губу, чтобы не захихикать, хотя это была чисто нервная реакция. То, что происходило, действительно не было предметом для шуток.

– Я сделал несколько экспресс-анализов, – продолжал Ренни, – и обнаружил в крови жертвы очень высокий уровень пропофола. Можно смело утверждать, что в момент смерти она находилась под наркозом, – добавил он, глядя на Данна.

– Благодарение Богу хоть за это, – сказала сержант Таллок, продолжая бросать разъяренные взгляды на Гиффорда. – А насколько легко приобрести этот про…

– Пропофол, – подсказал Ренни. – В аптеке вы его, конечно, не купите, но это весьма распространенный препарат для внутривенного введения. Любой сотрудник больницы сможет достать его без особого труда. Равно как и сотрудник какой-либо фармацевтической компании.

– В наши дни на черном рынке можно приобрести что угодно, – прервал его Данн и взглянул на Таллок. – Давайте не будем отвлекаться на ложные следы.

– Я также обнаружил следы повреждений на запястьях, плечах и лодыжках, – продолжал Ренни. – Судя по ним, можно предположить, что некоторое время перед смертью жертва была связана.

Мне надоело изображать из себя мачо. Я решительно шагнула вперед и опустилась на стул. Ренни улыбнулся мне. Я попыталась ответить тем же, но мне это плохо удалось.

– Итак, – резюмировал Гиффорд, – теперь мы знаем, что произошло. Есть какие-либо соображения по поводу того, когда это случилось?

Я подалась вперед. Именно этот вопрос не выходил у меня из головы весь сегодняшний день. Дело в том, что перед тем как выбрать специализацию акушера, я серьезно подумывала о том, чтобы стать патологоанатомом, и довольно тщательно изучала специальную литературу. Но в конечном счете я сделала выбор в пользу жизни, а не смерти. Типичная Тора, сказала тогда моя мама, всегда бросается из одной крайности в другую. Хотя на самом деле она испытала огромное облегчение от моего выбора… Как бы там ни было, но благодаря некоторой предварительной подготовке я довольно неплохо разбиралась в том, как именно происходит процесс разложения.

В первую очередь следует запомнить золотое правило: разложение начинается сразу после наступления смерти. Скорость же процесса зависит от различных факторов. От состояния тела – роста, веса, наличия ран или травм. От местоположения трупа – в помещении или на открытом воздухе, в тепле или на холоде, под открытым небом или в каком-то укрытии. Следует также учитывать наличие падалыциков и насекомых, а также то, было ли тело похоронено или забальзамировано.

Для примера рассмотрим, что происходит с трупом в условиях умеренного климата Британских островов. Сразу после наступления смерти химические элементы и ферменты, из которых состоит само тело, вступают в реакцию с бактериями, и начинается процесс разложения тканей.

Между четвертым и десятым днем в теле начинаются процессы гниения. Ткани разжижаются, и при этом выделяются газы. Нам они кажутся зловонными, но для насекомых их соблазнительный аромат равносилен приглашению к столу. Под давлением газов тело раздувается, а тем временем личинки прогрызают все новые и новые ходы в мертвой плоти, распространяя гнилостные бактерии и разрывая ткани.

Между десятым и двадцатым днем наступает стадия черного гниения. Раздувшееся тело опадает, чернеет, и от трупа исходит очень сильный запах разложения. Выделившиеся жидкости впитываются в землю, а в теле уже благоденствует несколько поколений личинок.

Примерно к пятидесятому дню большая часть мертвой плоти уже будет уничтожена насекомыми, труп высохнет, а масляная кислота придаст ему специфический сырный запах. Те части тела, которые соприкасались с землей, покроются плесенью. На смену личинкам придут жуки, которые вместе с сырными мухами завершат дело, уничтожив последние остатки влажной плоти.

Через год после смерти тело достигнет стадии сухого разложения, на которой от тела остаются только кости и волосы. Но, в конечном счете, волосы тоже будут уничтожены бактериями, и останется лишь скелет.

Это был один пример. С другой стороны, тело, замороженное в альпийских льдах, не подвергающееся воздействию солнечных лучей и не раздавленное движением глетчеров, может сохраняться в идеальном состоянии в течение сотен лет. А тело, помещенное летом в склеп в Новом, Орлеане, скорее всего, полностью разложится уже через три месяца.

В данном случае мы имели дело с торфом.

Стивен Ренни снова заговорил:

– Да, действительно, когда? Когда именно погибла эта женщина? Когда она была похоронена? Вопрос на миллион долларов, не правда ли?

Я услышала, как за моей спиной судорожно вздохнула Дана Таллок, и почувствовала невольную симпатию к детективу сержанту. Стивен Ренни слишком увлекся. Создавалось впечатление, что он получает удовольствие от собственных разглагольствований. Мне это претило, и сержанту, судя по всему, тоже.

– Очень интересный вопрос, потому что, когда мы имеем дело с торфом, о любых обычных законах разложения можно забыть. Если взять типичные торфяные болота – особенно такие, как на этих островах, – мы получим сочетание сразу нескольких факторов. Это и низкая температура, и отсутствие кислорода, который, как известно, необходим для жизнедеятельности большинства бактерий, и, наконец, антибиотические свойства органических материалов, таких как гуминовая кислота, которые содержатся в воде торфяных болот.

– Боюсь, что я не совсем поняла вас, мистер Ренни, – раздался голос сержанта Таллок. – Каким образом органические вещества могут замедлить процесс разложения?

Лицо Ренни расплылось в улыбке. Казалось, он ждал этого вопроса.

– Возьмем, например, сфагнум – торфяной мох. Когда гнилостные бактерии начинают выделять пищеварительные ферменты, сфагнум реагирует на это выделением своих ферментов, которые обездвиживают бактерии. В результате процесс разложения резко тормозится.

– Ты очень хорошо осведомлен, Стивен, – заметил Гиффорд.

Я готова была поклясться, что маленький патологоанатом аж вспыхнул от удовольствия.

– Видите ли, дело в том, что в свободное время я увлекаюсь археологией. Почти как Индиана Джонс. Это одна из причин, по которым я приехал сюда. На этих островах столько интересных археологических находок! Кроме того, я узнал много нового и интересного о свойствах торфяных болот. Конечно, мне пришлось прочитать массу специальной литературы, но теперь, когда где-то начинаются раскопки, я обязательно отправляюсь туда и предлагаю свои услуги.

Я украдкой взглянула на сержанта Таллок. Мне было интересно, как она отреагирует на сравнение тщедушного Стивена Ренни с Гаррисоном Фордом. Но на ее лице не было и следа улыбки.

– Уверен, что мисс Гамильтон поправит меня, если я ошибаюсь, – раздался голос инспектора Данна. Я чуть не подпрыгнула от неожиданности. – Но мне кажется, что лак для ногтей используется женщинами уже почти сто лет. А значит, эта женщина могла пролежать в торфе десятки лет, не так ли?

Таллок бросила на своего босса быстрый взгляд. Судя по трем еле заметным морщинкам, появившимся на ее лбу, она была озадачена.

– Боюсь, что нет, – ответил Ренни, и я готова была поклясться, что вид у него при этом был извиняющийся. – Дело в том, что хотя мягкие ткани очень хорошо сохраняются в кислой среде торфяных болот, этого никак нельзя сказать о костях и зубах. Неорганические составляющие костей, такие как гидроксиапатиты, растворяются в гуминовой кислоте. Остаются лишь костные коллагены, которые постепенно съеживаются, что приводит к изменению первоначальной формы костей и деформации скелета. Не следует также забывать о ногтях, – продолжал он, взглянув на меня, – которые, хотя и сохраняются как таковые, но отделяются от тела. Я сделал анализ костных тканей и зубов и уверен, что в данном случае нет никаких признаков подобных процессов. Достаточно взглянуть на прекрасное состояние ногтей нашего трупа, чтобы смело утверждать, что тело этой женщины пролежало в земле не более десяти лет, а возможно, даже менее пяти.

– Похоже, мисс Гамильтон, вы все же будете подозреваемой в этом деле, – раздался за моей спиной насмешливый голос Гиффорда.

Я решила проигнорировать эту шутку и сделала вид, что ничего не слышала, но Ренни, судя по всему, воспринял слова моего босса всерьез. Испуганно подняв взгляд, он тут же снова опустил его.

– Нет-нет, что вы, я не имел в виду ничего подобного, – торопливо проговорил он, перебирая свои записи, и добавил: – Хочу обратить ваше внимание еще на один интересный факт. Когда мне сообщили о найденном теле, я быстро просмотрел всю информацию, которая есть в Интернете о деревне, где живет мисс Гамильтон. Треста, правильно?

Он явно ждал моего подтверждения, и я кивнула.

– Так вот, я хотел узнать, были ли еще какие-либо интересные находки в местных торфяных болотах. Оказалось, что их не было, но кое-что интересное я все же нашел.

Ренни сделал выразительную паузу, ожидая нетерпеливых расспросов с нашей стороны, но лично я не собиралась доставлять ему такого удовольствия.

– Так что ты там нашел? – спросил Гиффорд. Судя по тону, он начинал терять терпение.

– В январе две тысячи пятого года в этом районе был очень сильный шторм. Ураганный ветер вызвал необыкновенно высокие приливные волны. Береговые ограждения не выдержали, и в течение нескольких дней вся местность была залита водой. Деревню пришлось эвакуировать, но десятки голов скота все равно погибли.

Я кивнула. Когда мы с Дунканом приобретали дом, нам рассказывали об этом наводнении, но нас это не особенно обеспокоило, потому что подобное здесь случается раз в сто лет, а то и реже.

– И какое это имеет отношение к нашему делу? – поинтересовалась я.

– Если торфяное болото заливает вода, – пояснил Ренни, – оно теряет свои консервационные свойства. Причем не важно, морская это вода или дождевая. Мягкие ткани, плоть и внутренние органы начинают разлагаться. Тело быстро превращается в скелет. Если бы наш труп находился в торфянике, когда произошло это наводнение, он был бы в гораздо худшем состоянии.

– Два с половиной года… – задумчиво произнес Гиффорд. – Это значительно сужает временные рамки.

– Не забывайте, что данные предположения еще нуждаются в проверке и подтверждении, – вмешался Данн.

– О, конечно, конечно, – поспешил успокоить его Ренни и продолжил: – Я также исследовал содержимое желудка. Эта женщина ела за несколько часов до смерти. Помимо остатков мяса, сыра и хлеба из непросеянной муки, я нашел нечто такое, что было довольно нелегко идентифицировать.

Он снова сделал паузу, ожидая нашей реакции. И хотя на этот раз никто не заговорил, наше пристальное внимание было достаточно красноречивым.

– Это были клубничные зернышки. Самих ягод, конечно, не было, потому что они очень быстро перевариваются, но насчет зернышек я абсолютно уверен. А это значит, что смерть наступила в начале лета.

– Клубнику можно купить в любое время года, – заметила я.

– Конечно, – тотчас согласился Ренни. Он явно наслаждался производимым эффектом. – Но эти зернышки были очень маленькими. Почти вчетверо меньше обычных. А это значит…

Он замолк, глядя на меня. Я молчала. Наверное, у меня был глупый вид, но я действительно не догадывалась, на что он намекает.

– Это значит, – спокойно сказал Гиффорд, – что речь идет не о клубнике, а о землянике.

– Конечно, – радостно подхватил Ренни. – Эти маленькие ягодки растут повсюду на островах, но в течение очень короткого промежутка времени. Меньше месяца.

– Конец июня, начало июля, – сказал Гиффорд.

– Начало лета две тысячи пятого года, – уточнила я, немного поразмыслив. Похоже, я недооценила мистера Ренни. Конечно, его смешное чванство раздражало, тем не менее он был очень умным человеком.

– Или начало лета две тысячи шестого, – сказала сержант Таллок. – Ведь она могла пролежать там всего лишь год.

– Возможно, – согласился Ренни. – Но следует учитывать и то, насколько потемнели кожные покровы. Дело в том, что даже в торфяной почве потемнение не происходит мгновенно. Этот процесс занимает некоторое время. В нашем случае тело было полностью и равномерно окрашено в коричневый цвет, то есть прошло достаточно времени для того, чтобы кислоты просочились сквозь льняную ткань, в которую был завернут труп. Очень важно выяснить, сколько именно времени может для этого понадобиться. Я собираюсь заняться этим сегодня вечером.

– Благодарю вас, – сказала сержант Таллок, и это прозвучало искренне. Похоже, она действительно была благодарна за разъяснения.

Земляника… Неплохо для последней трапезы. Итак, женщину накормили земляникой, а несколько часов спустя вырезали из ее груди сердце. Меня начало подташнивать. Теперь, когда я получила ответы на интересовавшие меня вопросы, мне хотелось только одного – поскорее отправиться домой. Но, к сожалению, для меня все еще только начиналось.

– Так для чего я вам понадобилась, доктор Ренни? – спросила я.

– Называйте меня Стивен, – поправил он. – Мне необходим ваш совет. По вашей специальности.

– Она была беременна? – быстро поинтересовалась Дана Таллок.

Стивен отрицательно покачал головой.

– Нет. Беременность я вполне в состоянии определить самостоятельно. Даже если плод совсем крохотный, его невозможно не заметить.

Он смотрел на меня, ожидая вопроса, и я его задала:

– Какой размер матки?

– Примерно пятнадцать сантиметров в диаметре. Я кивнула.

– Скорее всего, вы правы. Конечно, мне нужно будет взглянуть на нее, чтобы удостовериться, но, наверное, нужно разрешение…

Я повернулась к инспектору Данну.

– О чем вы говорите? – спросил он, переводя взгляд с Ренни на меня.

– Наша жертва родила незадолго до смерти, – пояснил Ренни. – Но я не могу точно определить, сколько именно времени прошло между родами и смертью. Я надеялся, что мисс Гамильтон сможет мне помочь.

– Во время беременности матка увеличивается, – начала объяснять я, – а сразу после родов сокращается. Для того чтобы она сократилась до нормальных размеров, необходимо от одной до трех недель. Обычно чем моложе и здоровее женщина, тем быстрее происходит этот процесс. Если матка этой женщины увеличена, это значит, что она родила за пару недель до смерти.

– Так вы позволите мисс Гамильтон осмотреть тело? – продолжал настаивать Стивен.

Сержант Таллок не сводила глаз со своего босса. Инспектор Данн взглянул на часы и перевел взгляд на Гиффорда.

– Контроль за расследованием будет осуществлять суперинтендант Харрис? – поинтересовался Гиффорд.

Энди Данн нахмурился и кивнул:

– Да. Он прилетает на несколько дней.

Я, естественно, понятия не имела о том, кто такой суперинтендант Харрис, но предполагала, что это какая-то крупная полицейская шишка с большого острова. А инспектор Данн и сержант Таллок, судя по скорости, с какой они прибыли к моему дому, являются представителями местной полиции, и их вскоре должны были если не отстранить от дела, то оттеснить на второй план. У меня создалось впечатление, что они отнюдь не в восторге от такой перспективы. Ведь громкие преступления на Шетландских островах были большой редкостью. Взглянув на сержанта Таллок, я поняла, что мои предположения верны. Насчет Данна я не была настолько уверена. Он выглядел встревоженным.

– Полагаю, вреда от того, что мисс Гамильтон взглянет на тело, не будет, – сказал Гиффорд. – Вы ведь не против, Тора?

Что я могла на это ответить? Что я против?

Я кивнула.

– Конечно, нет. Пойдемте.

Мы все пятеро переоделись и тщательно вымыли руки. Следуя установленной процедуре, мы внимательно следили за тем, чтобы все было сделано в соответствии с инструкциями. Потом, надев перчатки, маски и шапочки, проследовали за Стивеном Ренни в смотровую. Все это заняло не более пятнадцати минут, но у меня было странное ощущение, что мы должны поторопиться, что дело не терпит отлагательств. Я понимала, что это нелепо, но не могла избавиться от подобного чувства. Так дети спешат поскорее сделать что-то, прежде чем придут взрослые и положат конец их играм.

Женщина лежала на стальной каталке в центре облицованной белым кафелем комнаты. Теперь, когда льняной саван разрезали и удалили, она была полностью обнажена и напоминала статую. Красивую бронзовую статую, только слегка потускневшую. Ноги сами понесли меня к тому концу каталки, где лежала ее голова.

Мне показалось, что она была красивой, хотя трудно утверждать наверняка. Мелкие, точеные черты лица были почти безупречны в своем совершенстве. Но ведь красота – это нечто гораздо большее, чем правильность черт. А тепло и внутренний свет, которые придают лицу истинную красоту, у трупа, естественно, отсутствуют.

У нее были очень длинные волосы. Закрученные в тугие локоны, они свисали по бокам каталки. Именно о таких волосах я мечтала, когда была ребенком. Почувствовав, что не в силах больше смотреть на лицо мертвой женщины, я перешла к другому концу каталки.

Хотя в прошлом я неоднократно присутствовала на вскрытиях – это обязательная часть программы обучения любого студента-медика, – но никогда прежде не видела жертву убийства. И мне показалось, что даже если бы я и видела жертв убийств раньше, это все равно не смогло бы подготовить меня к тому, что я увидела сейчас.

Доктор Ренни сделал на брюшной полости Y-образный разрез, чтобы исследовать внутренние органы. Теперь он был грубо зашит, что уродовало изящную бронзовую фигуру. Грудная клетка была обезображена еще сильнее, но в данном случае доктор Ренни был ни при чем. Посередине зияла глубокая рана, почти овальной формы и примерно пяти сантиметров в длину. Именно в этом месте грудина была рассечена каким-то тупым инструментом. Я попыталась представить, с какой силой должен был быть нанесен подобный удар, и с облегчением вспомнила о пропофоле, о котором нам рассказывал доктор Ренни. Вниз и вверх от этой раны шли рваные швы. Вверху шов доходил до шеи, а внизу – почти до талии, до того места, где кожа была разорвана после грубого проникновения в глубь грудной клетки. Я вдруг живо представила обагренные кровью руки с побелевшими от напряжения костяшками пальцев. Представила, как они проникают внутрь нее, как трещит под их напором грудная клетка… Я судорожно сглотнула.

Когда я нашла ее, грудная клетка была раскрыта и отсутствия сердца просто невозможно было не заметить. Я склонна была согласиться с доктором Ренни. Удаленный подобным образом орган никак нельзя использовать для последующей трансплантации.

Внезапно я осознала, что в комнате стоит абсолютная тишина, и поняла, что все наблюдают за мной.

– Это здесь, – раздался за моей спиной голос Ренни. Вдоль трех кафельных стен тянулся рабочий стол. Подойдя к нему, Ренни поставил на рабочую поверхность стальной лоток, который держал в руках. Я подошла к нему. Таллок встала слева от меня, Гиффорд – чуть сзади. Я даже чувствовала его дыхание. Данн предпочел держаться на расстоянии.

Сосредоточившись, я взяла себя в руки и подняла матку. Для женщины такой комплекции, как наша жертва, она была слишком большой и тяжелой. Я взвесила ее. Пятьдесят три грамма. Доктор Ренни протянул мне линейку. Я измерила длину и ширину в самой широкой, верхней части. Разрез был уже сделан, и я просто раскрыла его. Полость матки была обширной, а стенки гораздо более мускулистыми, чем были бы у женщины, не выносившей ребенка. На весь осмотр мне понадобилось не более трех минут. Этого вполне хватило. Положив матку в лоток, я повернулась к доктору Ренни и сказала:

– Вы совершенно правы. Эта женщина родила за семь-десять дней до смерти. Точнее сказать сложно.

– Вы не могли бы взглянуть еще на ее грудь? – самодовольно сияя, попросил доктор Ренни. Я подавила приступ раздражения. В конце концов, это его работа, и нельзя осуждать его за то, что он хотел выполнить ее со всей возможной основательностью.

Я снова подошла к каталке. Женщина была очень стройной, но теперь, когда я знала, на что обращать внимание, то отметила и маленькие жировые валики на талии, и слегка обвисшую кожу на животе, и слишком большую для такой хрупкой женщины грудь. Подойдя к каталке, я ощупала правую грудь женщины – левая была слишком обезображена. Млечные протоки набухли, а большие соски растрескались в некоторых местах.

Я кивнула.

– Эта женщина кормила грудью.

Я слышала, что мой голос дрожит, но мне уже было все равно.

– Надеюсь, мы закончили?

Ренни заколебался.

– Вообще-то я хотел еще попросить вас…

Я проследила за направлением его взгляда. О нет! Я не собиралась обследовать влагалище этой несчастной. Я и так прекрасно знала, что там обнаружу.

– Пожалуй, на сегодня довольно. Давайте оставим что-нибудь и для других.

– Думаю, что господам полицейским будет интересно взглянуть еще кое на что, – сказал Ренни после небольшой паузы. – Пожалуйста, помогите мне перевернуть ее.

– Давайте я вам помогу, – предложил Гиффорд, заметив выражение моего лица, и, подойдя к изголовью каталки, взял тело за плечи, в то время как Стивен Ренни держал его за бедра. На счет «три» они аккуратно приподняли тело и быстро перевернули его. Теперь перед нашими глазами была узкая, изящная спина с россыпью веснушек на плечах, длинные, стройные ноги и округлые ягодицы. Никто не произнес ни слова, но оба полицейских одновременно подошли поближе к каталке. Я тоже невольно сделала шаг вперед.

– Какого черта все это значит? – наконец заговорил Гиффорд.

На узкой спине жертвы были вырезаны три символа: первый между лопатками, второй на талии и третий на пояснице. Все три символа были угловатыми, состоящими исключительно из прямых линий. Два из них были вертикально симметричными, третий – нет. Первый из символов, тот, который был вырезан между лопатками, немного напоминал христианский символ рыбы:

Второй, вырезанный на талии, состоял из двух лежащих на боку и соприкасающихся вершинами треугольников:

Что касается третьего, то он представлял собой просто две прямые линии. Одна из них, более длинная, шла от правой тазовой кости до копчика, а более короткая пересекала ее по диагонали:

Максимальная длина каждого из символов составляла около пятнадцати сантиметров.

– Надрезы совсем неглубокие, – начал комментировать доктор Ренни. Среди нас, остолбеневших от увиденного, он один оставался абсолютно невозмутимым. – Конечно, они болезненны, но сами по себе не представляют опасности для жизни. Нанесены очень острым предметом. Скорее всего, скальпелем, – добавил он, взглянув на Гиффорда.

Я тоже посмотрела на своего босса. Но тот, казалось, не замечал наших взглядов. Он по-прежнему не отрываясь смотрел на спину женщины.

– Их сделали, когда она была еще жива? – поинтересовалась Таллок.

Ренни кивнул.

– Да. Они даже успели немного зажить. Я бы сказал, что их сделали за пару дней до ее смерти.

– Что объясняет следы на запястьях и лодыжках. Должно быть, эти пару дней ее держали связанной, – заметил Данн.

Таллок молча смотрела себе под ноги. Потом, стиснув кулаки, подняла глаза к потолку.

– Да, но какого черта это должно означать? – повторил Гиффорд.

– Это руны, – сказала я, и все обернулись ко мне. Гиффорд даже прищурил и без того глубоко посаженные глаза и склонил голову набок, словно говоря: «Нельзя ли поподробнее?»

– Древнескандинавские руны, – начала объяснять я. – В подвале нашего дома есть несколько похожих. Правда, они вырезаны на камнях. Мой свекор сразу узнал их. Он вообще много знает о местной истории.

– А вы знаете, что они обозначают? – спросила Таллок.

– Понятия не имею, – призналась я. – Знаю только, что это знаки какой-то древней письменности, завезенные на острова викингами. На Шетландских островах их можно найти повсюду. Если знать, что именно ищешь.

– А ваш свекор смог бы определить, что они обозначают? – не отступала Таллок.

Я кивнула.

– Скорее всего, да. Я дам вам его номер телефона.

– Это потрясающе! – произнес Гиффорд, который все не мог оторвать взгляда от спины женщины.

Я стянула с рук перчатки и первой направилась к двери. Таллок последовала за мной.

– И что вы собираетесь делать дальше? – поинтересовался Кенн Гиффорд, когда мы вчетвером шли по коридору по направлению к входу в больницу.

– Начнем прорабатывать список лиц, пропавших без вести, – ответил Данн. – Отправим на экспертизу лак. Возможно, удастся определить не только производителя, но и партию товара, и то, куда эта партия поступила в продажу. Льняное полотно, в которое было обернуто тело, тоже отправим на экспертизу.

– Мы располагаем ДНК и зубной формулой жертвы. Если к этому добавить, что нам известно о ее беременности, то вряд ли установление личности займет много времени, – продолжила Таллок. – К счастью для нас, население Шетландских островов не слишком многочисленно.

– Правда, следует учитывать и то, что она совсем не обязательно была местной жительницей, – сказал инспектор Данн. – Наш остров мог оказаться лишь удобным местом, чтобы избавиться от тела. Возможно, мы так никогда и не узнаем, кто она.

У меня внутри словно что-то оборвалось. Предположение инспектора было настолько маловероятным, что я сразу почувствовала фальшь в его словах и в то же время поняла, что не успокоюсь до тех пор, пока не узнаю, кем была эта несчастная и каким, черт побери, образом ее тело оказалось погребенным на моей земле.

– Прошу прощения, сэр, но я уверена, что эта женщина была местной жительницей, – раздался голос сержанта Таллок. Взглянув на нее, я ясно увидела написанное на ее лице недоумение. – Кому и зачем понадобилось бы доставлять тело на наш остров? От большого острова нас отделяют многие мили. Тело просто выкинули бы в океан.

У меня промелькнула мысль, что если бы я кого-нибудь убила, то именно так и поступила бы, даже если бы убийство произошло на самом острове. Протяженность береговой линии Шетландских островов составляет примерно тысячу четыреста пятьдесят километров, и это при том, что их общая площадь лишь тысяча четыреста шестьдесят восемь квадратных километров. Соотношение достаточно необычное. Ни на одном из островов просто нет места, от которого до берега было бы больше восьми километров, и нет ничего проще, чем достать лодку. Достаточно всего лишь отплыть на пару километров от берега, привязать к мертвому телу груз и выкинуть его за борт. Это значительно проще и надежнее, чем закапывать труп на острове. Да и шансы, что его найдут, будут практически равны нулю.

В этот момент одновременно раздались сигналы моего и Гиффорда пейджеров. Наконец доставили кровь для Дженет Кеннеди. Полицейские поблагодарили нас за сотрудничество и отправились в аэропорт – встречать группу специалистов, которые должны были прибыть с большого острова.

Час спустя, когда все благополучно завершилось и за жизнь Дженет можно было не опасаться, я снова оказалась в своем кабинете, где попыталась собраться с силами для возвращения домой. Я стояла у окна и смотрела на сгущающиеся сумерки, наблюдая за грядой облаков, надвигающейся со стороны моря. Мое лицо смутно отражалось в оконном стекле. Обычно я переодеваюсь перед тем как отправиться домой, но сейчас на мне по-прежнему были брюки хирурга и одна из облегающих нижних рубашек, которые я всегда надеваю под рабочий костюм, когда отправляюсь в операционную. От усталости кололо между лопатками, и я завела руки за спину, пытаясь достать до болезненного места и хоть как-то помассировать его.

Внезапно на мои плечи опустились две большие теплые ладони. Вместо того чтобы подпрыгнуть на месте от испуга, я расслабилась, и мои руки бессильно повисли вдоль тела.

– Встань ровно и потянись кверху как можно сильнее, – скомандовал знакомый голос. Я послушно выполнила указание. Гиффорд начал массировать мне плечи. Было почти больно. Честно говоря, было даже очень больно. Мне хотелось протестовать. Меня смущал не только физический дискомфорт, но также двусмысленность и некорректность сложившейся ситуации. Я не произнесла ни слова.

– Теперь вытяни руки в стороны, – снова раздался голос Гиффорда. И я снова послушно выполнила указание. Гиффорд обхватил руками мою шею и потянул вверх. Мне опять захотелось возразить против такого бесцеремонного обращения, но я вдруг обнаружила, что не в состоянии произнести ни слова. Потом Гиффорд резким движением повернул мою голову вправо и отпустил меня.

Я обернулась. Боль отпустила. Между лопатками ощущалось лишь приятное покалывание, а чувствовала я себя просто великолепно, как будто проспала двенадцать часов подряд.

– Как ты это делаешь?

Я была босиком, без каблуков, и Гиффорд возвышался надо мной как гора. Невольно отступив на шаг, я уперлась в острый край подоконника.

Гиффорд насмешливо улыбнулся.

– Я же врач. Хочешь выпить чего-нибудь?

Кровь прилила к моим щекам. Внезапно я почувствовала смущение, как девчонка. На часах было без четверти семь.

– Нам необходимо кое-что обсудить, а следующие несколько дней я буду завален работой, – сказал Гиффорд. – Кроме того, мне кажется, что сейчас тебе просто необходимо выпить.

– Это точно, – согласилась я, обуваясь и надевая пальто. Запирая дверь кабинета, я вдруг подумала о том, каким образом боссу удалось открыть дверь и подойти так, что я ничего не услышала. Ведь для этого ему пришлось пересечь всю комнату, а на полу даже не было коврового покрытия. Наконец, как получилось, что я не увидела его отражения в оконном стекле? Неужели я настолько погрузилась в размышления, что не замечала ничего вокруг?

Двадцать минут спустя мы сидели за столиком у окна паба маленькой гостиницы в Уэйсдейле. Из окна открывался вид на залив. Все было cepым-cepo: серое море, серое небо, серые холмы. Повернувшись спиной к этому безрадостному пейзажу, я стала смотреть на огонь, пылающий в камине. Дома, в Лондоне, в это время года уже все было в цвету, по улицам бродили толпы туристов, а владельцы пабов выносили протертые от накопившейся за зиму пыли летние столики на свежий воздух. На Шетландские острова угрюмая северная весна приходила поздно и неохотно, напоминая подростка, которого родители заставляют посещать церковь.

– Я слышал, ты не пьешь…

С этими словами Гиффорд поставил передо мной большой бокал красного вина, сел за стол и запустил пятерню в свои длинные, густые волосы, отбрасывая их назад. Подобную прическу обычно предпочитают мужчины, которым так и не удалось перерасти бунтарский дух молодости. На голове члена Королевского колледжа она выглядела по крайней мере странно, и мне стало интересно, что и кому доктор Гиффорд хочет этим доказать.

– Это правда, – ответила я, поднимая бокал. – Я не пила. Точнее, не пью. Разве что немного. Изредка. По особому поводу.

Правда заключалась в том, что я пила столько же, сколько и все нормальные люди. Может быть, даже больше, чем следовало. Но это было до того, как мы с Дунканом решили завести ребенка. Именно тогда я дала зарок воздержания от спиртных напитков и убедила Дункана сделать то же самое. Однако в последнее время моя решимость подвергалась серьезным испытаниям. Легко убеждать себя в том, что маленький бокал вина тебе не повредит. Потом ты не успеваешь оглянуться, как маленький бокал уже превращается в полбутылки, и еще одно благое начинание гибнет в зародыше. Иногда я сожалею о том, что слишком много знаю о человеческом организме.

– Думаю, сегодня у тебя есть как раз этот особый повод, – сказал Гиффорд. – Ты читала «Айвенго» Вальтера Скотта?

Я отрицательно покачала головой. Классическая литература никогда не относилась к числу моих любимых предметов. Даже когда я сдавала выпускные экзамены в средней школе, мне так и не удалось одолеть «Холодный дом» Диккенса. И я окончательно поняла, что гуманитарные науки – это не для меня.

Гиффорд поднял свой бокал. Судя по цвету напитка, он отдавал предпочтение солодовому виски. Хотя это вполне мог быть и яблочный сок. Воспользовавшись моментом, я внимательнее присмотрелась к своему боссу. Волевое лицо овальной формы. Доминирующей чертой на нем был нос – длинный и широкий, но в то же время абсолютно прямой и правильный. Четко очерченные полные губы красиво изогнуты. Такую форму губ еще называют «луком Купидона». Этот рот можно было бы даже назвать женственным, если бы он не был слишком крупным и широким для женского лица. Когда Гиффорд улыбался, на его лице залегали глубокие носогубные складки. По любым стандартам этого мужчину никак нельзя было назвать красивым. Рядом с Дунканом он казался бы просто уродом. И в то же время в его лице было нечто такое, что заставляло смотреть на него снова и снова.

Гиффорд снова сосредоточил свое внимание на мне.

– Все это ужасно неприятно, – сказал он.

Я решила уточнить:

– Что ты имеешь в виду? То, что я нашла на своем поле труп, то, что меня заставили принимать участие во вскрытии, или то, что я не читала «Айвенго»?

Паб постепенно заполнялся народом. Посетителями в основном были рабочие-нефтяники. Эти молодые и холостые мужчины приходили сюда после работы не столько для того, чтобы выпить, сколько чтобы пообщаться.

Гиффорд рассмеялся. У него были крупные зубы, белые, но неровные, со слишком выступающими резцами.

– Ты просто напоминаешь мне одну из героинь, – сказал он и спросил: – Как ты осваиваешься на новом месте?

– Спасибо, нормально. Коллеги мне очень помогают.

Коллеги и не думали помогать мне, но я не собиралась жаловаться по этому поводу.

– Я видела фильм, – сказала я.

– Было несколько экранизаций… Что они делают? Там же совсем мелко.

Проследив за его взглядом, я обернулась к окну и увидела тридцатифутовую яхту «Уэстерли», которая действительно находилась в опасной близости от берега. Судно сильно накренилось, и если шкипер немедленно не исправит положение, то дело закончится плохо. В лучшем случае они повредят корпус.

– Слишком высоко поднят грот, – сказала я. – Ты имеешь в виду ту барышню, которую играла Элизабет Тейлор?

– Ты говоришь о Ребекке. Нет, я имел в виду вторую героиню. Леди Ровену Саксонскую.

– Понятно, – сказала я, хотя мне совсем ничего не было понятно и я ожидала разъяснений. Но их не последовало. За окном «Уэстерли» все же удалось избежать кораблекрушения. Накренившись под тупым углом, яхта начала отдаляться от берега, снова ложась на первоначальный курс. Кто-то из членов команды ослабил фал, и грот упал вниз. Кливер затрепетал на ветру и, судя по барашкам, появившимся за кормой, яхта перешла на моторный ход. Теперь она была полностью управляема, и шкипер смог направить ее к месту стоянки, но еще пару минут назад они были на волосок от катастрофы.

– Здесь постоянно происходит нечто подобное, – довольным голосом сказал Гиффорд, как будто гордился этим. – Ветром их сносит слишком близко к западному берегу. – Он снова повернулся ко мне. – Тебе сегодня пришлось многое пережить.

– Не стану спорить.

– Но теперь все позади.

– Скажи это тем, кто сейчас перекапывает мое поле. Их там целая армия.

Гиффорд улыбнулся, еще раз продемонстрировав крупные резцы. Близость этого человека заставляла меня нервничать. Причем дело было не в его огромном росте. Я сама была достаточно высокой и всегда отдавала предпочтение рослым мужчинам. Но в нем было что-то непостижимое для меня, а потому волнующее и притягательное.

– Внесу небольшое уточнение. Скоро все будет позади.

Гиффорд пригубил виски.

– Почему ты решила стать акушером-гинекологом?

Позднее, когда я узнаю Кенна Гиффорда получше, то пойму, что его мозг работает вдвое быстрее, чем у большинства людей. Он перескакивает с одной темы на другую с фантастической скоростью, подобно птичке, которая порхает от цветка к цветку. Поэтому непривычному человеку беседовать с ним довольно сложно. Со временем я привыкну к его необычной манере вести беседу, но в тот, первый раз, в моем тогдашнем взвинченном состоянии она показалась мне обескураживающей. В тот вечер я никак не могла расслабиться. Хотя, если подумать, я так никогда и не научилась расслабляться в присутствии Кенна.

– Я просто подумала, что у нас слишком мало женщин-гинекологов, – ответила я, сделав глоток вина. Бокал пустел слишком быстро.

– До обидного предсказуемый ответ. Ты же не собираешься сейчас распространяться на старую, избитую тему о том, что женщины-гинекологи относятся к пациенткам с большим пониманием и сочувствием, чем их коллеги-мужчины?

– Нет, я собиралась развить другую избитую тему. О том, что женщины менее высокомерны и не склонны со знанием дела рассуждать о вещах, в которых ни черта не понимают, хотя бы потому, что сами никогда не смогут испытать ничего подобного.

– Но ведь у тебя тоже никогда не было детей. Так чем же ты так сильно отличаешься от нас, мужчин?

Я собиралась сделать еще глоток вина, но заставила себя поставить бокал на стол.

– Ладно. Я попробую объяснить. На третьем курсе я прочитала книжку некоего то ли Тейлора, то ли Тайлера… Точно не помню, но он какая-то большая шишка в акушерском отделении одной из больниц Манчестера.

– Кажется, я понимаю, о ком ты говоришь. Ну и что же?

– В основном она состояла из дурацких рассуждений о том, что все проблемы, с которыми сталкиваются женщины во время беременности, вызваны их умственной ограниченностью и полной неспособностью позаботиться о себе.

Гиффорд улыбался.

– Понятно. Я сам как-то написал статью на аналогичную тему.

Сделав вид, что ничего не слышала, я продолжала:

– Но больше всего меня возмутило даже не это, а то, что он безапелляционно заявлял о необходимости мыть грудь до и после каждого кормления.

Теперь Гиффорд откровенно забавлялся. Откинувшись на спинку стула, он насмешливо посмотрел на меня и сказал:

– А ты полагаешь, что…

– Да вы, мужчины, хотя бы представляете себе, каково это – мыть грудь? – Краем глаза я заметила, что на нас начинают обращать внимание. Я понимала, что говорю слишком громко, но ничего не могла с собой поделать. – Новорожденных нужно кормить по десять раз в день, а то и чаще. И вот представь себе, что двадцать раз в сутки тебе нужно раздеваться до пояса, наклоняться над миской с теплой водой, намыливать грудь, скрежеща зубами, когда мыло попадает на растрескавшиеся соски, потом вытираться и одеваться снова. Причем все это рядом с орущим от голода младенцем. Да у этого придурка просто не все дома!

– Ясно. – Гиффорд обвел взглядом небольшое помещение паба. Несколько посетителей с интересом прислушивались к нашей беседе.

– И тогда я подумала о том, что каким бы прекрасным специалистом ни был этот человек, его и близко нельзя подпускать к ранимым, испытывающим послеродовой шок женщинам.

– Полностью с тобой согласен. Я обязательно исключу пункт о мытье груди из рекомендаций по уходу за новорожденными.

– Вот и хорошо, – выдохнула я, чувствуя, что невольно начинаю улыбаться.

Гиффорд наклонился ко мне.

– Все сотрудники, с которыми я разговаривал, очень высокого мнения о твоих профессиональных качествах, – сказал он, понизив голос.

– Я очень рада.

Для меня это действительно была приятная новость, хотя и довольно неожиданная.

– Как досадно, что тебе почти сразу же придется взять отпуск. Ведь ты только приступила к работе.

Я похолодела.

– Что ты хочешь этим сказать?

– После того как ты нашла этот труп, ты вряд ли сможешь работать с полной отдачей. Это кого угодно выбьет из колеи. Ты не хочешь несколько дней отдохнуть? Поехать навестить родителей, например?

Честно говоря, подобная мысль мне даже в голову не приходила.

– Не хочу. А что, это обязательно?

– Ты испытала сильный стресс. Конечно, ты прекрасно держишься, но это не может пройти бесследно. Тебе необходимо полностью сменить обстановку.

– Понятно. Сменю.

– Кроме того, если ты захочешь с кем-то обсудить случившееся, лучше это делать подальше от здешних мест. Честно говоря, лучше вообще этого не делать.

– Лучше для кого? – поинтересовалась я, начиная понимать истинную причину этого странного приглашения в паб для милой беседы.

Гиффорд снова откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Несколько секунд он оставался настолько неподвижным, что казался спящим. Наблюдая за ним, я еще раз обратила внимание на то, какой у него красивый рот. Хотелось протянуть руку и нежно провести пальцем по четко очерченному контуру губ.

Я вздрогнула от неожиданности, когда Гиффорд внезапно резко выпрямился на стуле, открыл глаза и оглянулся по сторонам. К тому времени посетители паба уже утратили к нам интерес, но он все равно понизил голос:

– Тора, сама подумай. Ты же видела тело. Это ведь не обычное убийство. Если ты хочешь убить человека, то просто перерезаешь ему горло или душишь подушкой. Ну, может быть, вышибаешь ему мозги из дробовика, если таковой имеется. Но ты не станешь никого убивать так, как убили эту несчастную. Я, конечно, не полицейский, но от этого дела за версту разит каким-то жутким культовым ритуалом.

– Культовым ритуалом? – переспросила я, вспоминая беседу с Даной Таллок и свои насмешливые замечания по поводу занятий магией и колдовством.

– Кто знает! Я не настолько хорошо разбираюсь в подобных вопросах, чтобы строить предположения. Ты помнишь, как несколько лет назад на Оркнейских островах разразился громкий скандал, связанный с похищением детей? Я кивнула.

– Смутно. Тогда что-то говорили о сатанизме или о чем-то в этом роде.

– Сатанизм! Чушь собачья! Не было найдено никаких следов ни жертвоприношений, ни даже просто жестокого обращения с детьми. Но факт остается фактом. На рассвете неизвестные вламывались в дома местных жителей и похищали маленьких детей. Ты хотя бы представляешь себе, как это потрясло жителей наших островов? Они до сих пор не могут об этом забыть. В подобных маленьких сообществах на отдаленных островах любые слухи приобретают гипертрофированные формы, и последствия, к которым приводит коллективная истерия, абсолютно непредсказуемы. Мне бы очень не хотелось, чтобы нам пришлось наблюдать их здесь.

Я поставила бокал на стол и холодно спросила:

– Неужели ты действительно считаешь, что единственное, о чем нужно сейчас беспокоиться, это сохранение спокойствия местных жителей?

Гиффорд наклонился ко мне. Его лицо было так близко, что я даже чувствовала исходивший от него запах алкоголя.

– Да, я так считаю, – сказал он. – И не наше дело, что произошло с той несчастной, которая сейчас находится на попечении доктора Ренни. Пускай этим занимается полиция. Это их дело. Энди Данн отнюдь не дурак, а сержант Таллок – вообще светлая голова. Уже много лет в нашей местной полиции не было такого профессионала. Мы же должны обеспечивать нормальную и бесперебойную работу больницы, а также делать все от нас зависящее, чтобы избежать паники.

Я смотрела на него и видела пробивающуюся на подбородке щетину. В основном она была светлой, но попадались также рыжие и седые волоски. Я подняла глаза. Гиффорд смотрел прямо на меня, и под его слишком пристальным взглядом я чувствовала себя крайне неуютно. Глаза у него были темно-зеленого, оливкового цвета.

– Я понимаю, что все происшедшее стало для тебя большим потрясением, но прошу как можно скорее об этом забыть. Сумеешь?

– Конечно, – ответила я просто потому, что он не оставлял мне выбора. В конце концов, Гиффорд был моим боссом, а его просьба звучала скорее как приказ. Но в глубине души я понимала, что выполнить этот приказ будет нелегко.

К моему огромному облегчению Гиффорд снова откинулся на спинку стула.

– Тора… – задумчиво произнес он. – Необычное имя. По звучанию похоже на имена местных жителей, но мне кажется, что я никогда прежде его не слышал.

– Родители назвали меня в честь Торы Хирд,[2] – неожиданно для себя призналась я, хотя обычно тщательно скрывала этот факт.

– Никогда в жизни не видел подобного кошмара, – неожиданно сказал Гиффорд. – Интересно, куда делось ее сердце?

Я откинулась на спинку стула и пробормотала:

– Я тоже никогда в жизни не видела подобного кошмара. Но меня больше интересует, куда делся ее ребенок.

Глава 4

– Тора, объясни мне, о чем ты думала?

В гостиной нашего дома было сумрачно и неуютно. Солнце окончательно спряталось за тучи, а свет Дункан включать не стал. Он сидел в старом, потертом кожаном кресле, которое мы по случаю купили на распродаже во время одной из вылазок на Кэмденский рынок, которые часто предпринимали сразу после женитьбы. Я стояла на пороге и могла видеть только смутные очертания его фигуры. Лицо Дункана было неразличимо в полумраке комнаты.

– Как тебе такое в голову пришло? – продолжал он. – Пытаться самостоятельно похоронить лошадь! Да ты хоть представляешь, сколько весят эти животные? Ты могла погибнуть.

Я уже думала об этом. У меня действительно были все шансы стать телом, погребенным в торфянике. Для этого достаточно было одного неосторожного движения. И тогда мой труп лежал бы на стальной каталке в морге, а над ним колдовал добрый доктор Ренни.

– Кроме того, это незаконно, – добавил Дункан.

Это уже было просто смешно. Самостоятельно хоронить лошадей запрещено на всех Британских островах, в том числе и в Уилтшире, но когда подобный запрет мог остановить женщину из рода Гамильтон? Мы с мамой похоронили десятки лошадей, и я не видела причин отказываться от своих привычек.

– Ты сегодня рано, – сказала я, констатируя очевидный факт.

– Мне позвонил Энди Данн. Он решил, что мне лучше поскорее вернуться домой. Господи! Ты видела, в каком состоянии наш луг?

Я повернулась к нему спиной и отправилась в кухню. Убедившись, что в чайнике достаточно воды, я включила его и посмотрела на бутылку «Талискера», которая стояла на столе. Мне показалось, что уровень виски в ней значительно понизился, но я промолчала. Смешно читать Дункану нотации, учитывая, что я сама только что из паба.

Когда Дункан зашел в кухню, я вздрогнула от неожиданности.

– Извини, – сказал он, подходя сзади и обнимая меня. – Просто для меня это было настоящим шоком. Я никак не ожидал, что у нас дома творится такое.

Близость Дункана подействовала на меня успокаивающе. Ситуация перестала казаться безнадежной и неуправляемой. В конце концов, муж рядом со мной, а значит, у меня есть на кого опереться. Я обернулась, обхватила его руками, положила голову ему на грудь и пробормотала:

– Я пыталась тебе дозвониться.

Дункан опустил голову, и его подбородок коснулся моей макушки. Это было знакомое и уютное прикосновение.

– Мне очень жаль, что Джейми умер, – сказал он.

– Ты терпеть не мог Джейми, – ответила я, зарываясь носом в теплую кожу на его шее и в очередной раз радуясь тому, что муж настолько выше меня. Осознавать это было настолько же приятно, насколько неприятно вспоминать о том, что он носил джинсы на два размера меньше моих.

– Это неправда.

– Нет, правда. Ты называл его лошадью из преисподней.

– Только потому, что он постоянно норовил меня прикончить.

Я запрокинула голову и посмотрела в его глаза, в стотысячный раз поражаясь их яркой синеве. В сочетании с белой кожей и короткими черными волосами они делали его неотразимым.

– Когда это Джейми пытался тебя прикончить?

– Обожди, дай подумать. Как насчет того случая, когда он шарахнулся от каких-то велосипедистов на Хейзелдаун Хилл, взбрыкнул, подпрыгнул, развернулся в воздухе на сто восемьдесят градусов, пронесся через дорогу, едва разминувшись с новеньким автомобилем викария, и помчался вниз по склону холма, а ты в это время вопила: «Держи его! Держи этого мерзавца!»

– Просто Джейми не любил велосипедов.

– Знаешь, после того случая я тоже их недолюбливаю.

Я рассмеялась, хотя еще час назад мне это казалось совершенно немыслимым. За свою жизнь я еще не встречала человека, который был бы способен рассмешить меня так, как Дункан. Я влюбилась в него из-за миллиона разных причин: мне нравилась его слишком широкая улыбка, нравилось, как быстро он бегает, нравилось то, что он никогда не воспринимал самого себя всерьез, нравилось, что он был всеобщим любимцем и сам любил всех на свете, но больше всего меня. Как я уже сказала, влюбилась я в него из-за миллиона разных причин, но продолжала любить именно за эту его способность рассмешить меня в любой ситуации и при любых обстоятельствах.

– А как насчет того раза, когда мы переправлялись вброд через Кеннет и Джейми решил искупаться?

– Ему было жарко.

– Поэтому он решил охладить заодно и меня. Да, а еще…

– Ладно, ладно, хватит. Я все поняла.

Дункан еще крепче прижал меня к себе.

– Но мне все равно очень жаль, что он умер.

– Я знаю. И благодарна тебе за сочувствие.

Дункан отстранил меня, посмотрел в глаза, нежно провел рукой по щеке и спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

Я поняла, что речь идет уже не о смерти Джейми.

– Нормально.

– Хочешь поговорить о том, что случилось?

– Не думаю, что смогу, Дункан. Если бы ты видел, что сделали с этой несчастной… Нет, не могу.

Я действительно была не в состоянии рассказывать о том, свидетелем чего мне довелось стать. Но это вовсе не означало, что я перестала думать об этом. Мне вообще казалось, что теперь эти мысли будут преследовать меня всю жизнь.

В первые дни после родов – особенно если это первые роды – женщины особенно уязвимы. Очень часто они совершенно разбиты как физически, так и эмоционально. Их тела ослаблены и еще помнят боль, а в крови уже начинают буйствовать гормоны. Кормление по десять раз в сутки изматывает их окончательно. Кроме того, женщины часто не могут справиться с эмоциональным шоком, который наступает от всепоглощающего ощущения неразрывной связи с крохотным существом, которому они подарили жизнь.

Именно поэтому многие молодые матери выглядят и двигаются, как зомби. Они готовы разрыдаться по любому, самому ничтожному поводу. Часто им кажется, что они уже никогда не смогут вернуться к нормальной жизни. Я не представляла, каким бездушным чудовищем нужно быть, чтобы схватить женщину в этом состоянии, связать по рукам и ногам и вырезать на ее живой плоти какие-то знаки.

Дункан снова крепко прижал меня к себе, и мы долго стояли обнявшись, не говоря ни слова. А потом, скорее по привычке, я подняла руку и нежно провела пальцем по его затылку. Он недавно подстригся, и короткие волосы на ощупь напоминали шелк.

Дункан задрожал. Неудивительно, ведь его не было дома целых четыре дня. Мне же хотелось лишь поесть и принять ванну. Поэтому я отстранилась и сказала:

– Наверное, полицейские захотят поговорить с тобой.

– Они уже поговорили.

Дункан отпустил меня, подошел к холодильнику, открыл дверцу и присел на корточки, рассматривая его содержимое. Хотя вряд ли он рассчитывал найти там что-нибудь интересное.

– Когда? – спросила я.

– Данн звонил мне по телефону, – ответил Дункан. – Мы поговорили, и он сказал, что вряд ли полиция станет снова беспокоить меня. Эту женщину наверняка закопали до того, как мы переехали.

– Они спрашивали меня о прежних владельцах.

– Я знаю. Я пообещал утром завезти все документы прямо в участок.

Дункан закрыл дверцу холодильника и выпрямился. В руках у него была тарелка с начатой куриной тушкой. Он подошел к столу, поставил тарелку и снова вернулся к холодильнику.

– Послушай, Тори, нам нужно попытаться забыть обо всем этом как можно скорее.

За последние два часа он был уже вторым человеком, от которого я слышала эту фразу. Забудь о том, что ты сегодня наткнулась на труп, зарытый на лугу. Забудь о вырезанном сердце, забудь о новорожденном ребенке. Забудь обо всем.

– Дункан, они продолжают перекапывать наш луг. Проверяют, нет ли там еще трупов. Не знаю, как тебе, а мне будет довольно сложно не обращать внимания на этот факт.

Дункан укоризненно покачал головой, как обычно делают любящие родители, когда ребенок начинает капризничать. Он как раз нарезал сладкий красный перец для салата, и мне было неприятно смотреть, как ловко он управляется с ножом.

– На нашем лугу больше нет никаких тел. Думаю, завтра к вечеру они уже закончат.

– Но как они узнают, что там больше никто не похоронен?

– У них есть для этого специальные приборы. Не спрашивай меня, как они действуют. Ты в этом наверняка смогла бы разобраться лучше, чем я. Это что-то вроде детекторов металла. Тот же принцип. Только эти штуковины улавливают тепло, которое выделяется при разложении.

Все это замечательно, если не учитывать того, что похороненные в торфе тела не разлагаются.

– Я думала, что они собираются перекопать весь луг.

– Судя по всему, нет. Чудеса современной техники избавят их от этой необходимости. Один раз они уже проверили весь луг и ничего не обнаружили. Даже дохлого кролика. Завтра они сделают повторный обход, чтобы удостовериться окончательно, и оставят нас в покое. Хочешь чего-нибудь выпить?

Я наполнила кувшин водой из-под крана и достала из морозильника лед. Шетландцы экономили кучу денег на бутилированной воде. Это было одним из немногих преимуществ жизни здесь. Да, еще местный копченый лосось тоже был очень неплох. Все остальное, как правило, вызывало у меня активное неприятие.

– После беседы с сержантом Таллок у меня сложилось несколько иное впечатление. Она дала мне понять, что их люди пробудут здесь еще довольно долго.

– Что касается сержанта Таллок, то у нее репутация человека, склонного к проявлению чрезмерного энтузиазма. Она настолько стремится выслужиться, что пытается гоняться за несколькими зайцами одновременно.

У меня сложилось несколько иное мнение о Дане Таллок. Она производила впечатление человека, который хорошо знает, что делает, и никогда до конца не раскрывает своих карт.

– Похоже, вы с инспектором Данном очень быстро нашли общий язык, хотя и разговаривали только по телефону.

– О, мы с инспектором знакомы уже не первый год.

Я могла бы и сама догадаться. Мне вдруг стало досадно оттого, что Дункан, который, в отличие от меня, не находил труп и вообще его не видел, знает о ходе расследования гораздо больше только потому, что он местный уроженец.

Мы сели за стол. Я намазала хлеб маслом. Дункан положил себе на тарелку кусок холодной курицы. При виде розоватого, покрытого загустевшим желе мяса я почувствовала приступ тошноты. Снова нахлынули воспоминания о морге, теле на стальной каталке и подробностях вскрытия. Прекрасно! Не хватало еще после стольких лет работы врачом падать в обморок при виде трупа. Я положила себе немного салата и ломтик сыра.

– Когда ты приехал, здесь были репортеры? – поинтересовалась я.

Ко времени моего возвращения, а это было около девяти, возле дома не осталось никого, не считая одного-единственного полицейского, которого приставили для охраны. Я же готовилась к тому, что меня будут осаждать назойливые журналисты, и потому была приятно удивлена.

Дункан покачал головой.

– Нет. Данн позаботился о том, чтобы не было утечки информации. Наверное, начальство приказало. Скоро на островах начинается летний туристический сезон, и подобное происшествие может стать плохой рекламой.

– Господи, и ты о том же! Гиффорд уже прочел мне лекцию о том, что это станет плохой рекламой для больницы. Мне кажется, местным жителям не мешало бы определиться со своими приоритетами. Это не народная республика Шетландия. Кроме вас существует еще целый мир, перед которым вы ответственны за то, что здесь происходит.

Дункан перестал есть. Он смотрел на меня, но, казалось, не слышал ни слова из того, что я ему говорила.

– Что случилось? – спросила я.

– Гиффорд, – ответил он. Его взгляд потускнел и стал жестким.

– Мой новый босс. Он вернулся из отпуска. Я только сегодня с ним познакомилась.

О совместном посещении паба я решила благоразумно умолчать.

Дункан встал, выплеснул в умывальник чистейшую воду Шетландских островов и налил себе изрядную порцию чистого виски «Талискер». Выпив, он стал у окна спиной ко мне.

– Почему-то мне кажется, что за этим скрывается какая-то интересная история, – сказала я.

Дункан не ответил.

– Есть что-то такое, что мне следует знать? – не сдавалась я.

Он произнес длинную тираду, в которой среди множества ругательств мне удалось вычленить фразу «мог бы сразу догадаться». В отличие от меня, Дункан почти не употреблял бранных выражений, поэтому столь необычная реакция, естественно, еще больше возбудила мое любопытство.

Наконец Дункан повернулся ко мне лицом.

– Я в ванную, – сказал он и вышел из комнаты.

Выждав десять минут, я последовала за ним. Вернувшись в гостиную, я осмотрела небогатое содержимое нашего единственного книжного шкафа. Меня никак нельзя назвать заядлым читателем. Дункан постоянно подшучивает надо мной по этому поводу. Правда, сам он читает не намного больше и, как правило, не классику. Однако от дедушки ему досталась небольшая библиотека. На верхней полке шкафа стояли несколько томов Диккенса, Троллопа, Остин и Готорна. Я присмотрелась повнимательнее. Ни одной книги Вальтера Скотта.

Приближалось время вечерних новостей, и я включила телевизор. Если бы я надеялась стать телезвездой, то меня бы постигло жестокое разочарование. В самом конце новостей прозвучало двадцатисекундное сообщение о том, что в нескольких километрах от Лервика в торфянике найден труп. Точное место не сообщалось, наш дом не показывали. Зато показали инспектора Энди Данна. Стоя у входа в полицейский участок Лервика, он сообщил о сегодняшнем происшествии, умудрившись при этом не сказать абсолютно ничего. Зато под конец он высказал собственное гипотетическое предположение о возможной археологической находке – судя по всему, запись была сделана до того, как мы встретились со Стивеном Ренни. Инспектор явно пытался преуменьшить важность того, что произошло, но, наверное, он знал, что делал.

После окончания новостей я решила, что дала Дункану достаточно времени, и поднялась наверх. Закрыв глаза, он лежал в наполненной до краев ванной. Я знала, что температура воды в ней не меньше сорока градусов. Мы с Дунканом никогда не принимали ванну вместе. Год назад, до того как были сделаны анализы спермы, я не раз задумывалась о том, не являются ли горячие ванны основной причиной того, что мне никак не удается зачать ребенка. Пагубное воздействие горячих ванн на сперму хорошо известно, и я даже предложила Дункану попробовать пять минут в день держать его гениталии в ледяной воде. Помню, что тогда он лишь посмотрел мне в глаза и поинтересовался, как я себе это представляю. Но эта мысль еще долго не давала мне покоя. Возможно, однажды я изобрету специальное приспособление для охлаждения мужских гениталий. Рождаемость на Западе резко возрастет, и я сделаю на этом целое состояние.

Опершись об умывальник, я смотрела на мужа. Он продолжал делать вид, что не замечает моего присутствия. Тогда я заговорила:

– Послушай, ты не можешь просто отмалчиваться. Мне предстоит работать с этим человеком. Возможно, нам даже придется пригласить его с женой на ужин.

– У Гиффорда нет жены.

После этих слов я испытала странное смешанное чувство облегчения и беспокойства. Господи, неужели я пыталась исподтишка выведать у мужа, женат мой босс или нет? И если да, то понял ли это Дункан?

– Так в чем дело? – продолжала настаивать я.

Дункан открыл глаза, но по-прежнему не смотрел в мою сторону.

– Мы вместе учились в школе. Я его не любил. И это чувство было взаимным.

– Он тоже с острова Анст?

Дункан отрицательно покачал головой.

– Нет. Я имел в виду среднюю школу.

Тут следует кое-что пояснить. На Шетландских островах все дети с отдаленных островов ходят в одну среднюю школу, которая находится в Лервике. Если у них нет родственников, у которых можно было бы остановиться, они живут в этой школе, как в интернате.

– Ты уверен, что все мне сказал? – уточнила я.

Проигнорировав вопрос, Дункан сел и смерил меня многозначительным взглядом.

– Хочешь ко мне присоединиться?

Я опустила руку в воду и тут же ее отдернула.

– Нет, спасибо.

Дункан протянул мне мочалку. Это выглядело как своеобразное приглашение к сексу. Если я возьму мочалку, мы будем заниматься любовью. Если не возьму, то это будет означать, что я отвергаю заигрывания Дункана, и тогда он несколько дней будет дуться. Я ненадолго задумалась. Месячные должны были начаться со дня на день, но в подобных делах нельзя быть ни в чем уверенным. Пожалуй, стоило попробовать. Я протянула руку и взяла мочалку. Дункан повернулся, подставляя мне гладкую, сильную спину.

– Я люблю, когда меня обслуживают обнаженные женщины, – сказал он.

Я начала водить мочалкой по его стройной спине, одновременно расстегивая свободной рукой пуговицы на блузке.

Глава 5

После занятий любовью я забылась крепким сном, но через некоторое время меня что-то разбудило. Я лежала в полумраке спальни и прислушивалась, но в доме царила полная тишина, если не считать ровного дыхания Дункана рядом со мной. Тем не менее я что-то слышала. Крепко спящие люди не просыпаются среди ночи без всякой причины. Я продолжала напряженно прислушиваться. Ничего.

Я повернулась и посмотрела на часы. Четверть четвертого. На дворе было настолько темно, насколько это возможно летом на Шетландских островах. То есть не очень. Я видела практически все окружающие предметы: мебель из вишневого дерева, сиреневые абажуры, трюмо, небрежно брошенную на спинку стула одежду… Сквозь жалюзи просачивался бледно-серый свет северной ночи.

Стараясь не разбудить Дункана, я выскользнула из кровати, подошла к окну и медленно, осторожно, беззвучно подняла жалюзи.

На дворе продолжал накрапывать дождь, и поэтому ночь была не очень светлой. Тем не менее я прекрасно видела практически все: установленную полицейскими белую палатку, красно-белую полосатую ленту, овец на соседнем лугу, одинокое дерево, которое росло на краю того места, которое мы условно называли своим садом. Чарльз и Генри не спали. Они выглядывали из-за ограды, как делали это всегда, если на соседнем лугу кто-то появлялся. Лошади очень дружелюбные животные – и очень любопытные. Если они видят что-то необычное, то тотчас же стараются подобраться поближе. Интересно, что их так заинтересовало сейчас?

А потом я увидела свет.

Его источник находился внутри полицейской палатки. Слабый огонек просвечивал сквозь белое полотно. Свет не был ровным. Огонек то вспыхивал, то гас, и все время двигался взад-вперед.

Что-то коснулось моего обнаженного бедра, и я почувствовала, как теплое тело Дункана прижимается ко мне сзади. Он откинул мои волосы и поцеловал в затылок.

– На лугу кто-то есть, – сказала я. Руки Дункана обхватили меня за талию и постепенно начали двигаться вверх.

– Где? – спросил он, тычась носом в мое ухо.

– В палатке. Смотри. Там какой-то огонек.

– Я ничего не вижу, – ответил он, лаская мою грудь.

– Конечно, не видишь. Ты же не смотришь, – возмутилась я, отталкивая его руки.

– Наверное, это полицейские, – сказал Дункан, опираясь руками о подоконник. – Данн говорил, что они оставят кого-то на всю ночь.

– Надеюсь, что это действительно так.

Мы стояли у окна, всматриваясь в полумрак, но огонек больше не появился.

Через несколько минут я услышала голос Дункана. Он был настолько тихим, что я едва различила слова:

– Ее мучили перед смертью?

Я резко обернулась и изумленно посмотрела на мужа.

– У нее вырезали сердце.

Дункан побледнел как смерть. Он отступил назад и как-то внезапно обмяк. Я тотчас же пожалела о собственной резкости.

– Разве Данн не сказал тебе? – неловко начала я. – Прости, но я думала, что…

Дункан прервал мои неловкие попытки оправдаться.

– Все нормально. Скажи, а они… он… Она сильно страдала?

– Нет, – ответила я, вспомнив все, что нам рассказывал доктор Ренни о землянике и анестезии. – И знаешь, это самое странное. Он… они… ее кормили, давали ей обезболивающее. Создается впечатление, что о ней даже по-своему заботились.

Да, о ней заботились. А потом связали по рукам и ногам и вырезали у нее на спине скандинавские руны. Все это казалось не только чудовищным, но и абсолютно бессмысленным. Страшная картинка все время стояла у меня перед глазами.

Дункан потер лицо руками.

– Господи, как это все неприятно!

Я не сразу нашлась, что ответить на подобное заявление, потому решила промолчать. Мы не стали снова ложиться и продолжали стоять у окна. Через некоторое время я почувствовала, что замерзла. Закрыв глаза, я крепко прижалась к мужу. Мне просто хотелось согреться, но Дункан обнял меня, и я почувствовала, как его руки начинают гладить мою спину. Внезапно он спросил:

– Тори, может быть, ты подумаешь о таком варианте, как усыновление?

Я открыла глаза.

– Ты имеешь в виду ребенка?

Дункан шутливо шлепнул меня.

– Нет, моржа. Естественно, я говорю о ребенке.

Если он хотел застать меня врасплох, то ему это удалось. Я никогда не думала об усыновлении хотя бы по той причине, что мы еще не испробовали массы других возможностей завести ребенка. Усыновление – это самое крайнее средство, а мы с Дунканом пока даже близко не подошли к этой последней черте.

– Понимаешь, на наших островах работает очень хорошая программа по усыновлению детей. По крайней мере, раньше это было так. Здесь несложно усыновить ребенка. Я имею в виду новорожденного, а не эмоционально неустойчивого подростка.

– Но как такое может быть, Дункан? – недоверчиво спросила я, перебирая в уме законы об усыновлении, которые наверняка были одинаковыми на всей территории Соединенного Королевства. – Неужели на Шетландских островах больше новорожденных, чем во всех остальных местах?

– Я не знаю. Но помню, как это неоднократно обсуждалось, еще когда я был ребенком. Возможно, на островах более консервативное отношение к матерям-одиночкам.

Такое объяснение звучало вполне правдоподобно. Я уже успела заметить, что посещаемость церквей здесь гораздо выше, чем на большом острове, да и в целом моральные устои напоминают те, которые на остальной территории Великобритании были лет двадцать-тридцать назад. На Шетландских островах подростки уступали старшим места в общественном транспорте, а водители законопослушно притормаживали в положенных местах. Возможно, в своих размышлениях я просто не учитываю местную специфику?

А потом Дункан приподнял меня за талию и посадил на подоконник. Спиной я чувствовала прохладное и слегка влажное стекло. Дункан приподнял мои ноги и положил их себе на бедра. Нетрудно догадаться, что будет дальше. Подоконники в нашем доме как раз нужной высоты, и мы уже делали это раньше.

– Конечно, – сказал Дункан, – мы можем продолжать стараться завести собственного ребенка.

– Давай попытаемся еще немного, – прошептала я, наблюдая за тем, как он опускает жалюзи.

И мы продолжили попытки.

Глава 6

Сара сидела на самом краешке стула, и я сразу заметила в ее глазах так хорошо знакомое мне выражение: злое, пристыженное и нетерпеливое одновременно. Я знала, что время лишь обострит все эти чувства, а злость постепенно уйдет, уступив место отчаянию, по мере того как наступление следующей менструации будет сигнализировать об очередной неудаче. Конечно, все может измениться окончательно и бесповоротно в тот момент, когда женщина узнает, что беременна. Мне самой подобное выражение лица было знакомо слишком хорошо. Я могла наблюдать его постоянно. И не только на лицах своих пациенток.

С другой стороны, Роберт, муж Сары, оставался для меня загадкой. Я никак не могла понять, что он думает и чувствует. Правда, пока мне не удавалось заглянуть ему в глаза.

На первый прием Сара и Роберт Талли пришли во всеоружии. Они уже успели сдать массу анализов, прошли всевозможные обследования и неоднократно встречались с нашими консультантами. К моменту встречи со мной они уже начинали терять терпение. Ему хотелось наконец иметь повод проводить выходные, пролистывая брошюрки по уходу за ребенком и делясь впечатлениями с друзьями, а она стремилась только к одному: поскорее получить свою дозу искусственных гормонов и оказаться лежащей на сохранении.

– Мы надеялись, что вы включите нас в программу экстракорпорального оплодотворения, – говорила Сара. – Нет необходимости заносить нас в список ожидающих Государственной службы здравоохранения – мы собрали необходимую сумму и в состоянии сами оплатить лечение. Мы хотим начать прямо сейчас.

Я кивнула.

– Конечно. Я вас понимаю.

Господи, да я не просто понимала ее. Мне казалось, что я даже могу прочитать ее мысли: «Сделайте так, чтобы я забеременела! Мне все равно, как вы это сделаете. Я даже не хочу думать о всевозможных последствиях – тошноте, хронической усталости, болях в спине, растяжках и невозможности побыть одной. Я готова перенести любую, самую невыносимую боль. Я хочу только одного… Просто взмахните своей волшебной медицинской палочкой и сделайте так, чтобы я забеременела!»

Я же собиралась предложить им то, что они не готовы были принять. Терпение и настоятельная биологическая потребность в размножении плохо уживаются друг с другом.

– Ведь вы еще не исчерпали других возможностей. А они существуют, и я бы хотела, чтобы вы подумали над ними.

– Мы уже три года делаем все, чтобы завести ребенка, но ничего не получается.

Сара то ли всхлипнула, то ли икнула и расплакалась. Роберт бросил на меня разъяренный взгляд, как будто я была главной виновницей их неспособности зачать ребенка, и протянул жене носовой платок, который держал наготове.

Я решила дать им время успокоиться, встала и подошла к окну.

Дождь, который шел утром, когда я ехала на работу, закончился, но небо над Лервиком было по-прежнему затянуто низкими, темными тучами, а сам город был мрачным и сырым.

Построенный из серого камня Лервик находится на восточном побережье основного острова. От острова Брессей его отделяет лишь узкий канал. Подобно всем остальным городам на Шетландских островах, Лервик не отличается впечатляющей архитектурой. Здания здесь простые и функциональные – качества, которые редко сочетаются с красотой. Для строительства на островах традиционно используют местный гранит. Крыши, как правило, кроют шифером. Большинство зданий в городе двухэтажные – возможно, практичные островитяне считают, что двух этажей более чем достаточно, а может, просто беспокоятся о том, чтобы сильные ветры не сдули крышу. Но в старой части города и в районе гавани можно встретить трех– и даже четырехэтажные здания. Выделяясь на общем фоне, они словно бросают вызов окружающей серости и представляют собой материальное воплощение редких вспышек тщеславия островитян.

Вид залитого дождем Лервика отнюдь не улучшил моего настроения.

Я с трудом подавила зевок. Я плохо спала этой ночью. Даже когда ненадолго удавалось заснуть, сон все равно был беспокойным – меня преследовали мысли о несчастной, тело которой я нашла. Я видела ее, дотрагивалась до нее, знала, что с ней сделали. Это было чудовищно. Это могло потрясти кого угодно. И я была потрясена. Однако на смену шоку вскоре пришло совсем другое чувство. Это был гнев. Я хотела посадить подснежники на могиле Джейми, чтобы они напоминали мне о том, как он когда-то пытался их есть, о том, как однажды вечером я обнаружила его на лугу с крохотным белым цветочком во рту. Казалось, он собирался исполнить какое-то причудливое лошадиное фламенко. Но теперь я никогда не смогу этого сделать. Не смогу потому, что какой-то грязный подонок выбрал мой луг, чтобы похоронить там свою несчастную жертву. А моего Джейми погрузили на телегу и отвезли на живодерню.

Рыдания за моей спиной стихли. Я села на свое место и повернулась к Саре.

– Вам только тридцать один, – сказала я, невольно вспомнив о том, что мне самой уже тридцать три. – Вам еще рано волноваться о том, что время уходит. Кроме того, экстракорпоральное оплодотворение отнюдь не дает стопроцентной гарантии. Средний показатель в клинике, куда я вас могу направить, составляет двадцать семь процентов. То есть лишь двадцати семи женщинам из ста удается зачать ребенка. И, честно говоря, ваши шансы на успех не особенно велики.

– Почему? – спросил Роберт.

Я заглянула в медицинскую карту, хотя прекрасно знала, что именно там увижу.

– Потому что, с одной стороны, у вас, Роберт, не очень хорошие анализы. Качество спермы ниже среднего. С другой стороны, у вас, Сара, месячные проходят нерегулярно и с нарушениями. Исходя из результатов анализов, а также сведений, которые вы сообщаете в своих анкетах, я могу предположить, чем это вызвано.

Супруги Талли ощетинились. В своих неудачах они готовы были винить кого угодно, только не себя. Но факты оставались фактами.

– Мы вас слушаем, – сказал Роберт.

– У вас обоих налицо недостаток определенных минералов, которые очень важны для зачатия. У вас, Сара, низкий уровень цинка, селена и магния. А вот содержание алюминия, напротив, очень высокое. У вас, Роберт, тоже низкий уровень цинка, но гораздо больше меня беспокоит переизбыток кадмия. – Я сделала небольшую паузу и продолжила: – Кадмий – это токсин, который содержится в табаке. Вы выкуриваете около двадцати сигарет в день. Кроме того, почти каждый день употребляете алкоголь. Вы тоже, Сара.

– Мой отец выкуривал по сорок сигарет ежедневно и пил виски почти каждый день после того, как достиг совершеннолетия, – сказал Роберт. – Тем не менее к тридцати годам у него уже было пятеро детей.

Я понимала, что теряю эту пару, но не собиралась отказываться от принципов, в которые искренне верила, ради того, чтобы дать им ложную надежду. Хотя, с другой стороны, экстракорпоральное оплодотворение – это лотерея. Вполне возможно, что Саре удастся зачать с первой же попытки. И тогда получается, что я оказываю плохую услугу супругам Талли, уговаривая их подождать.

– Я предлагаю вам на ближайшие полгода забыть о попытках зачать ребенка и сосредоточиться на собственном здоровье.

Роберт собрался было перебить меня, но я не позволила ему этого сделать и продолжала:

– У здоровых людей гораздо больше шансов успешно зачать ребенка, Роберт. Прежде всего, вы должны бросить курить и полностью отказаться от алкоголя. Это касается вас обоих.

Роберт покачал головой. Я понимала, что он считает меня безнадежной идиоткой, тем не менее продолжала:

– Конечно, это будет нелегко, но если вы действительно хотите ребенка, то вы справитесь. Для начала достаточно хотя бы ограничить употребление алкоголя и уменьшить число выкуриваемых сигарет. Кроме того, я выпишу вам пищевые добавки, которые помогут поскорее восполнить дефицит необходимых минералов. И еще вам нужно будет сделать несколько анализов на наличие различных инфекций.

Я говорила и понимала, что супруги Талли не будут следовать моим рекомендациям. Они просто не воспринимали их всерьез. Эта пара пришла сюда в надежде на сложное, дорогостоящее медицинское вмешательство, а я предлагаю им витамин С.

– И вы действительно считаете, что это может помочь? – спросила Сара.

Я кивнула.

– Да, я так считаю. Возьмите, здесь все написано. – Я протянула Саре распечатку. – Если вы будете следовать этому плану, то через шесть месяцев станете гораздо здоровее, чем сейчас. А тогда и шансы на успешное экстракорпоральное оплодотворение значительно возрастут. – Я попыталась улыбнуться. – Вполне возможно, что оно вам даже не понадобится.

Супруги Талли встали. Насупленные и мрачные, они напоминали детей, у которых отобрали конфетку. Вероятность того, что они станут следовать моему плану, была мизерной. Скорее всего, они отправятся в какую-нибудь шотландскую клинику, где к ним отнесутся с большим сочувствием и пониманием. Далеко не все разделяли мою убежденность в том, что здоровый образ жизни и правильное питание иногда действеннее самых сложных медицинских процедур.

Сара повернулась к двери.

– Я понимаю, что вы желаете нам добра, – сказала она. – Но поймите и нас. Мы так хотим ребенка!

Когда супруги Талли ушли, я выдвинула верхний ящик письменного стола и достала оранжевую папку. На первом листке были результаты анализа спермы, сделанного в Лондоне двенадцать месяцев назад.

Общее число сперматозоидов: 60 миллионов на мл – норма

Процент живых сперматозоидов в течение часа: 65 % – норма

Морфология: 55 % – норма

Антитела: 22 % – норма

И так далее, до самого конца страницы. Все в норме. Это был анализ Дункана Гутри, моего абсолютно нормального мужа. Третий по счету. Результаты двух предыдущих анализов были аналогичными. В чем бы ни заключались наши проблемы с зачатием, их виновником был явно не мой муж.

Результаты моих анализов были на следующей страничке. Фолликулостимулирующий гормон, лютеинизирующий гормон, эстроген, прогестерон – все в пределах нормы. Итак, прекрасный гормональный баланс, и, насколько я могла судить, все остальное тоже на месте.

На этом прием был закончен – супруги Талли были последними, но через двадцать минут мне еще предстояло сделать палатный обход. Сразу после этого я должна была сесть в машину и поехать на север острова. Оттуда отправлялся паром на остров Йелл. Раз в месяц я ездила туда, чтобы встретиться с тамошней акушеркой и проверить, как идут дела в местной клинике. В то время в ней находились восемь беременных женщин.

Встав из-за стола, я снова подошла к окну. Прямо внизу находилась стоянка для сотрудников. Бессознательно я отыскала среди машин серебристый БМВ Гиффорда. Забудь о том, что произошло, сказал он. Предоставь это дело полиции. Конечно, он был прав, но у меня оставалось еще целых восемнадцать минут на размышления.

Вернувшись к столу, я зашла на внутрикорпоративный сайт больницы. Щелкнув мышкой по нескольким иконкам, я немного подумала и щелкнула еще по некоторым. Сайт был на удивление упорядоченным, и я очень быстро нашла файл, который искала: список всех детей, родившихся на Шетландских островах с тех пор, как данные были компьютеризированы.

По мнению Стивена Ренни, женщина, которую похоронили на моем лугу, погибла около двух лет назад, а это значило, что ее ребенок родился в две тысячи пятом году. Если Ренни был прав насчет земляничных зернышек, это произошло летом. Я выделила данные с марта по август две тысячи пятого года и распечатала их. Получилось пять страниц A4, которые я разложила перед собой на столе.

Если женщина была местной жительницей и рожала в больничных условиях, то ее имя должно быть в этом списке. Мне нужно лишь пройтись по нему и проверить, все ли женщины, которые в нем числятся, живы и здоровы.

Каждый год на Шетландских островах рождается от двухсот до двухсот пятидесяти детей. В этом отношении две тысячи пятый год был достаточно типичным – двести двадцать семь младенцев. Из них сто сорок родились между мартом и августом. Я снова повернулась к экрану и открыла несколько персональных файлов. Меня интересовала женщина европейской расы в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет. Этим параметрам соответствовали почти все роженицы, за исключением двух индианок, одной китаянки, нескольких малолетних мам и парочки женщин, которые были старше тридцати пяти лет. Большинство же женщин из лежащего передо мной списка оставались потенциальными кандидатами на роль жертвы, пока не будет доказано обратное. Для этого было необходимо провести кропотливую работу, которую мог сделать, например, такой человек, как сержант Дана Таллок.

Интересно, как она поживает? Сегодня утром перед уходом из дому я успела несколько минут посмотреть шотландские новости. О моей находке не было сказано ни слова. Мне часто доводилось слышать жалобы местных жителей на то, что шотландское телевидение считает события на островах слишком незначительными и почти никогда не сообщает о них в национальных новостях. Я всегда думала, что это связано с чисто материальными моментами – уж слишком дорого стоит перелет на острова целой команды телевизионщиков. Тем не менее ради убийства можно было пойти на такие расходы.

Я снова посмотрела на список сто сорок женщин, сто сорок младенцев. У меня возникло странное ощущение, что моя мысль бьется о невидимую кирпичную стену, пытаясь проникнуть сквозь нее. Снова и снова вспоминался разговор с Дунканом и его слова о том, что на Шетландских островах гораздо больше возможностей усыновить младенца, чем в любой другой части Соединенного Королевства. Я задумалась над тем, как это можно проверить. Кто обычно отказывается от своих детей и отдает их на усыновление? Ответ однозначен: молодые незамужние женщины.

Я вышла из интранета и зашла в Интернет. Меня интересовал сайт статистики Управления записи актов гражданского состояния Шотландии, а точнее – отчет за последний год. Зайдя на сайт, я очень быстро разыскала таблицу 33, в которой приводились данные о младенцах, рожденных вне брака, с указанием возраста матери. Я не сильна в статистике, но даже беглого просмотра оказалось достаточно, чтобы понять: случаи беременности среди молодых незамужних женщин на Шетландских островах довольно редки. К примеру, уровень подростковой беременности здесь на сорок процентов ниже, чем в целом по Шотландии. Оставалось загадкой, откуда же берется то изобилие младенцев, о котором говорил Дункан.

Я снова вернулась к своему списку из ста сорока детей, рожденных в две тысячи пятом году. Как можно его сузить? Сержант Таллок считала, что женщина была местной, так как ни один убийца, если он в здравом уме, не станет специально доставлять сюда труп лишь для того, чтобы похоронить его на моем лугу, и я была склонна с ней согласиться. Если это так, то роды почти наверняка проходили здесь, в больнице Франклина Стоуна.

К сожалению, это мне ничего не давало. Население Шетландских островов в основном сосредоточено здесь, на главном острове. Следовательно, и большинство женщин рожает тоже здесь, в нашей больнице. Я еще раз просмотрела список. Среди рожениц изредка встречались жительницы меньших островов – Йелла, Анста, Брессея, Фээр Айла, Тронала, Папа Стуэ, но их было слишком мало для того, чтобы это как-то повлияло на общую картину.

Тронал? Странно, это название было мне совершенно незнакомо. Все остальные острова я хорошо знала. Там были медицинские центры, постоянно проживающие акушерки и предродовые клиники, которые курировала ваша покорная слуга. Но на Тронале я не только никогда не бывала, я о нем даже не слышала. И это при том, что каждый год там рождалось несколько детей. Я подсчитала. В моем списке Тронал встречался четырежды. А это означало от шести до восьми родов ежегодно – больше, чем на многих других небольших островах. Отметив про себя, что необходимо как можно скорее побольше узнать об этом Тронале, я вернулась к своему списку.

В нем указывались имя и возраст матери; дата, время и место родов; пол и вес младенца, а также его состояние (то есть живорожденный или мертворожденный). Но там было и кое-что еще. Рядом с именем одной роженицы стояла аббревиатура KT. Я попыталась сообразить, что бы это могло значить, но ни для одного из терминов, употребляющихся в акушерстве, подобное сокращение не подходило. Я еще раз просмотрела список. Загадочное обозначение встречалось в нем еще дважды – в записях о ребенке, рожденном в мае на острове Йелл, и ребенке, родившемся в домашних условиях здесь, в Лервике, в июле месяце.

Я посмотрела на часы. Пора. Я начала собирать вещи, когда раздался стук в дверь. Я крикнула: «Войдите!» – дверь открылась, и на пороге возникла сержант Таллок в идеально сидящем брючном костюме синевато-серого цвета из гладкой блестящей ткани. Естественно, безупречно отутюженном, без единой складочки.

– Доброе утро, – сказала она.

И снова, как и в прошлый раз, в присутствии этой изящной женщины я почувствовала себя неряшливой и плохо одетой. Мне казалось, что на ее фоне я выгляжу как ломовая лошадь рядом с арабским скакуном.

– У вас найдется минутка? – спросила Дана Таллок, по-прежнему стоя на пороге.

– У меня палатный обход, – ответила я. – Правда, десятиминутное опоздание не только допускается, но и поощряется.

Сержант Таллок удивленно приподняла брови. Меня начинала безумно раздражать эта ее манера.

– Это записано в нашем контракте, – продолжала я. – Небольшим опозданием мы подчеркиваем свою значимость и большую занятость. На пациентов это производит должное впечатление, и они становятся не такими требовательными.

Таллок даже не улыбнулась. Тогда я сказала:

– Слышала, что сегодня ваши люди наконец уберутся с моего луга.

– Да, я тоже это слышала, – ответила она, подошла к моему столу и взяла распечатки. Но я решительно шагнула вперед, намереваясь отобрать их, даже если это будет выглядеть ребячеством.

– Мне нужен этот список, – сказала Таллок.

Я протянула руку.

– Прошу вас вернуть мои бумаги. Это конфиденциальная информация, касающаяся пациентов нашей больницы, которая не подлежит разглашению.

Таллок посмотрела на меня, положила распечатки на стол, демонстративно завела руки за спину, но при этом спокойно продолжала просматривать список. Увидев, что я собираюсь вообще убрать бумаги, она протянула руку, останавливая меня.

– Судя по тому, что мне удалось прочитать, эта информация не является конфиденциальной. Я могу достать ее и в другом месте. Например, в архиве. Просто будет значительно проще и быстрее, если ее предоставите мне вы. Я подумала, что вы захотите помочь.

Конечно, она была права. Если отбросить личные симпатии и антипатии, мы с ней были по одну сторону баррикад. Тем не менее я все-таки собрала распечатки, и мы некоторое время стояли, глядя друг на друга. Она была на полных десять сантиметров ниже меня, но мне почему-то казалось, что вряд ли мой рост производит на нее устрашающее впечатление.

– Сколько? – спросила она.

– Сто сорок.

– И все сто сорок – здоровые женщины европейской расы в возрасте от двадцати до тридцати лет?

– Почти все.

– Ну что ж, не так и много. У нас хорошо отработана методика подобных проверок. На это нужно пару дней, не больше. Хотя, если вы не отдадите мне список сейчас, на получение распоряжения суда может уйти еще некоторое время.

– Просто я должна сама проверить, прежде чем…

– Тора, – перебила она, впервые называя меня по имени, – я уже десять лет служу в полиции. Причем большую часть из них – в бедных районах. Но даже это не могло подготовить меня к тому, что я увидела вчера вечером на столе в морге. И сейчас я хочу вернуться в свой офис. Члены моей команды сразу же начнут обзванивать всех этих женщин, чтобы убедиться, что они, живые и здоровые, благополучно нянчатся со своими двухлетними детьми. И я хочу, чтобы они приступили к делу как можно скорее.

Я протянула ей список. Когда сержант Таллок брала его у меня, выражение ее холодного, высокомерного лица немного смягчилось.

– Можете сразу исключить женщин, которым делали кесарево сечение, – сказала я, удивляясь тому, что не подумала об этом раньше. – У нашей жертвы не было шрама.

– Что-то еще?

Я покачала головой.

– Пока больше ничего. Бригада патологоанатомов из Инвернесса уже закончила работу?

Она промолчала, и я выразительно посмотрела на распечатки в ее руке.

– Да, – сказала Таллок. – Мы также консультировались с экспертами по поводу воздействия торфа на органические материалы типа льна. Доктор Ренни попал в точку, когда определил время смерти как весну-лето две тысячи пятого года. Поэтому ваш список очень важен.

Еще раз поблагодарив меня, Дана Таллок направилась к выходу. Уже у дверей она обернулась и спросила:

– Можно, я вечером заеду к вам домой? Мне бы хотелось взглянуть на руны.

Подавив улыбку, я кивнула, сказала, что буду дома около шести, и мы попрощались. Перед тем как отправиться на обход, мне нужно было еще выключить компьютер. Именно тогда я и обнаружила электронное письмо от Кенна Гиффорда:

К сведению всех сотрудников!

В связи с началом полицейского расследования по делу об убийстве напоминаю, что следует избегать бесед как с полицейскими, так и с журналистами. Также запрещается разглашать какую-либо информацию, связанную с нашей больницей, без предварительного согласования со мной.

Другими словами, заткнитесь и не чирикайте…

Я быстро закончила палатный обход, взяла пальто, заглянула в кафетерий, чтобы купить бутерброд, и направилась к лифтам. Внезапно я почувствовала, что за мной кто-то идет, и, обернувшись, увидела Кенна Гиффорда. Он только молча кивнул. Подошел лифт, мы зашли внутрь, двери закрылись, но он по-прежнему не произнес ни слова.

Я давно заметила, что существует особый разряд людей, которые умеют хранить молчание в любой компании, не испытывая при этом ни малейшего чувства неловкости. Гиф-форд был одним из них. Пока лифт ехал вниз, он даже ни разу не взглянул в мою сторону. Он просто молча стоял, уставившись перед собой невидящим взглядом, погруженный в размышления. Это был большой больничный лифт, рассчитанный на перевозку каталок, но кроме нас двоих в нем никого не было. Я всегда начинаю нервничать, если оказываюсь с кем-то наедине в замкнутом пространстве, и испытываю непреодолимую потребность заговорить с этим человеком, даже если совсем его не знаю. Когда рядом со мной хотя бы двое, подобного не происходит – эти двое могут говорить между собой, а я буду молчать. Но с кем-то наедине я обязательно должна хоть что-то сказать. Видимо, потому я и решила признаться в содеянном именно во время этой совместной поездки в лифте.

– Сегодня утром я сообщила сержанту Таллок кое-какую информацию. Это было до того, как я получила твое сообщение.

Он даже не обернулся.

– Я знаю. Надеюсь, что это не повторится. У тебя часто бывают головные боли?

О боже! Кажется, он снова сел на своего любимого конька.

– Иногда, – призналась я и продолжила: – Это был список. Список женщин, которые рожали здесь, на островах, весной-летом две тысячи пятого года. Она сказала, что эту информацию в любом случае можно найти в архивах.

Не успела я закончить последнюю фразу, как тотчас об этом пожалела. Могло сложиться впечатление, что я оправдываюсь. Гиффорд обернулся и посмотрел на меня:

– Так ты поэтому передала ей список?

Господи, какого же все-таки цвета его глаза? Бронзового?

– Нет. Я передала ей список, потому что хотела помочь.

Он придвинулся ближе ко мне.

– Я так и думал. Ты помнишь, о чем мы говорили вчера вечером?

Я разозлилась. В конце концов, он был моим начальником, а не отцом.

– Ну, мы говорили об «Айвенго», о яхтах…

Двери лифта открылись.

– …о похищении детей на Оркнейских островах, о том, как сложно мыть грудь, – продолжала я гораздо громче, чем это было необходимо. Два врача, которые как раз собирались зайти в лифт, с любопытством посмотрели сначала на меня, потом на Гиффорда.

Я тоже рискнула взглянуть на своего босса. Он улыбался.

– Я заметил, что ты почему-то очень скованно себя чувствуешь в операционной, – сказал он. – Ты не пыталась заниматься йогой? Или тайцзи?

Я хотела было сказать, что чувствовала бы себя гораздо менее скованно, если бы он не дышал мне в ухо, но передумала. Тем более что это было не совсем так. Он прав. В операционной я действительно чувствовала себя несколько скованно, но услышать об этом от кого бы то ни было, даже от своего начальника, все равно обидно. Кроме того, у меня было такое чувство, что он надо мной издевается.

– Почему вы с моим мужем не любите друг друга?

Гиффорд продолжал улыбаться:

– Неужели Дункан не любит меня? Бедняжка.

Он открыл двери и пропустил меня вперед. Я вышла на улицу, испытывая странное облегчение оттого, что нужно еще куда-то ехать.

Мне пришлось провести в клинике на острове Йелл гораздо больше времени, чем я планировала, потом была большая очередь на паром, и в результате я вернулась домой намного позже шести. Во дворе стояла спортивная машина Даны Таллок. К тому времени я уже совершенно забыла, что она должна заехать. Я посмотрела на часы. Если она приехала вовремя, то ей пришлось ждать почти три часа. Черт побери! Нужно искупать свою вину. Постараюсь быть как можно любезнее. Из машин мы с ней вышли одновременно.

– Простите, бога ради, – сказала я. – Нужно было позвонить вам. Вы все это время были здесь?

– Конечно, нет, – ответила она. – Когда вы не появились к шести, я поехала в офис, чтобы сделать несколько телефонных звонков. Сюда я вернулась только десять минут назад.

Я умирала от голода и мечтала о чашке кофе, но заставлять сержанта Таллок ждать, пока я поем, было бы просто хамством. Поэтому мы направились прямо в подвал. Из кухни туда вели восемь каменных ступеней.

– Господи! – сказала она, когда мы спустились вниз и я включила единственную слабенькую лампочку, совершенно не подходившую для освещения огромного помещения, в котором мы оказались. – Никогда бы не подумала, что под вашим домом находится такое подземелье.

Она достала из сумки фонарик и двинулась вперед.

Наш погреб действительно был весьма примечательным местом. Во-первых, он был очень старым, гораздо старее дома. Судя по хорошо заметным в некоторых местах следам копоти, можно предположить, что прежний дом сгорел. Во-вторых, подвал намного больше дома. Он разделен на соединенные между собой сводчатыми проходами комнаты с низкими потолками. В целом он выглядит как уменьшенная копия гигантских винных погребов, которые находятся под французскими замками. Я провела Дану в самую большую из комнат и указала на ее северную стену.

– Камин в погребе? – изумилась она.

Нас с Дунканом это тоже поначалу озадачило, тем не менее в стене действительно находился камин. Причем камин действующий, с каменной каминной решеткой и дымоходом, соединенным с трубой на крыше. На стене над камином был закреплен каменный брус. Именно на нем и были вырезаны руны. Пять символов. Ни один из них мне не был знаком.

– Они все разные, – сказала Дана Таллок, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. Она достала маленькую цифровую камеру и сделала несколько снимков.

– Вы звонили моему свекру? – спросила я.

Она отрицательно покачала головой.

– Пока что нет. Не было необходимости. Я нашла книжку.

Дана закончила фотографировать и взглянула в сторону сводчатого прохода, который вел в другие комнаты.

– Не возражаете, если я здесь немного осмотрюсь?

– Чувствуйте себя как дома, – ответила я. – Вы не будете против, если я вернусь в кухню и что-нибудь съем?

Дана покачала головой и направилась в глубь погреба. Я же пошла обратно к ступеням, которые вели на кухню. На второй ступеньке я обернулась и окликнула ее:

– Кстати, сержант, если найдете что-то… органическое, пожалуйста, не сообщайте мне об этом сегодня. Я слишком устала для того, чтобы переварить подобные новости.

Дана не удостоила меня ответом. Наверное, сочла мои слова сущим ребячеством.

Когда десять минут спустя она появилась в кухне, я как раз засовывала в микроволновку порцию макарон со сливками и ветчиной. Указав на свободный стул, я сказала:

– Я заварю вам чашечку чая.

Догадавшись, что Дана Таллок тоже голодна, я поставила на стол вазочку с песочным печеньем. Мне хотелось, чтобы она рассказала мне о рунах.

Дана взглянула на печенье, потом на часы, несколько секунд поколебалась и села за стол. Взяв чашку с чаем, она извлекла из вазочки кусочек печенья и буквально проглотила его. Я молча продолжала есть. Тактика сработала: Дана заговорила первой.

– Что вам известно об истории этого места?

Я пожала плечами.

– Очень мало. Покупкой занимался мой муж. Меня действительно это совершенно не интересовало.

– Когда он приходит домой?

Я снова пожала плечами.

– В последнее время это непредсказуемо.

Лицо Даны Таллок помрачнело.

– Но мы можем позвонить ему, – добавила я в запоздалой попытке быть полезной.

Она покачала головой.

– Не нужно. Но мне бы хотелось, чтобы завтра здесь поработала команда специалистов. Не может быть простым совпадением то, что в вашем доме есть знаки, похожие на те, которые были вырезаны на теле жертвы, найденной на вашей земле.

– Мне тоже так кажется, – согласилась я, хотя мне очень не понравился подтекст, содержащийся в словах сержанта Таллок. – Вы предполагаете, что ее могли убить в этом доме? Возможно, в подвале?

Теперь наступила ее очередь пожимать плечами.

– Нам действительно нужно выяснить, кому принадлежал этот дом до того, как вы его приобрели.

– Но я думала, что Дункан сегодня утром завез в участок все необходимые документы.

– Он завез. Но это нам мало помогло. Из них мы узнали только о том, что раньше на этом месте стояла какая-то церковь или культовое здание, которое в течение многих лет было заброшено. Потом его снесли, чтобы построить этот дом. В документах упоминаются лица, которые распоряжались имуществом на началах доверительной собственности, но проблема заключается в том, что почти все они, судя по всему, умерли.

– Умерли?

Дана покачала головой.

– От старости. Ничего интересного.

Я закончила ужинать, но, утолив голод, все равно не почувствовала удовлетворения. Внутренняя напряженность плохо способствует пищеварению. Встав из-за стола, я сложила грязную посуду в посудомоечную машину и спросила:

– Так что вам удалось узнать насчет рун?

Дана Таллок задумчиво посмотрела на меня, съела еще один кусочек песочного печенья и наконец решилась. Взяв свою сумку, она достала оттуда цифровую камеру, блокнот и небольшую книжку в синем кожаном переплете. На обложке золотом были вытиснены рунические символы и название, которое я смогла прочитать даже вверх ногами: «Руны и древнескандинавская письменность». Имя автора было набрано слишком мелким шрифтом, и я не смогла его разобрать.

– Так вы говорите, что ваш свекор хорошо разбирается во всем этом? – спросила Дана.

Я кивнула.

– Даже очень хорошо. Я вообще сомневаюсь, что кто-то знает об истории этих островов больше, чем он.

Дана развернула книгу ко мне. На переднем форзаце было изображение двадцати пяти рун: незамысловатых, в основном угловатых символов. Все они имели описательные названия, такие как Разрушение, Остановка, Ворота и т. д., хотя когда о рунах рассказывал мой свекор, Ричард, то использовал их древнескандинавские названия.

– Я никак не могу понять одной вещи, – сказала Дана. – Этих рун всего двадцать пять. И у каждой, судя по всему, есть свое, совершенно определенное значение. Каким образом может функционировать подобный алфавит? Как из этих символов образовывать слова? Для этого их просто недостаточно.

– Думаю, руны чем-то напоминают китайские иероглифы, – ответила я, листая книжку. – Каждый символ, помимо своего основного значения, имеет еще несколько второстепенных. А когда сочетаются несколько символов, они влияют друг на друга таким образом, что каждый из них видоизменяется и приобретает новое, уникальное значение, присущее только этой комбинации. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Да, – сказала она, – но насколько я знаю, в китайском алфавите более двух тысяч иероглифов.

– Возможно, викинги были не очень разговорчивыми.

Дана раскрыла свой блокнот и развернула его ко мне. Я увидела изображение трех рунических символов, которые нам уже довелось видеть накануне вечером в морге.

– Итак, – сказала сержант Таллок, – на теле нашей жертвы были вырезаны руны, которые называются Разделение, Преодоление и Принуждение. Как по-вашему, что это должно было обозначать?

Я снова открыла книжку. На следующей странице снова было изображение все тех же двадцати пяти рун, но уже с их древнескандинавскими названиями. Похожий на рыбу символ назывался Othila, то есть Разделение; похожий на воздушного змея – Dagaz, или Преодоление; и наконец третий знак, напоминающий меч, носил древнескандинавское название Nautbiz, что обозначало Принуждение. Я посмотрела на Дану. Она внимательно наблюдала за мной.

– Может быть, стоит проверить второстепенные значения? – предложила я.

– Давайте проверим, – согласилась она.

На следующей странице перечислялись все второстепенные значения каждой руны. Othila еще имела такие значения, как Собственность, Наследство, Родина и Дом; Dagaz – День, Свет Господень, Процветание и Плодородие; a Nauthiz могла также обозначать Нужду, Необходимость, Причину скорбей человеческих, Уроки и Лишения.

– Может быть, руна Разделение обозначает отделение важного внутреннего органа от остального тела? – предположила я, хотя сама понимала, что такое объяснение уж слишком натянуто. Дана ободряюще кивнула, и я продолжила фантазировать: – Преодоление… ну, для того чтобы извлечь сердце из груди, нужно преодолеть достаточно серьезные препятствия. И наконец Принуждение. Что ж, эту несчастную явно принуждали. Не сама же она связала себя по рукам и ногам?… И она определенно испытывала Лишения… – Больше ничего не приходило в голову. Я замолчала и посмотрела на Дану.

– Вам это кажется достаточно убедительным? – спросила она.

Я отрицательно покачала головой.

– Нет. По-моему, чушь собачья.

– Может быть, в нашем случае эти изображения не несут вообще никакой смысловой нагрузки? – предположила Дана.

– Вы всегда так изящно выражаетесь? – поинтересовалась я и, не дожидаясь ответа, спросила: – А как насчет тех символов, которые вырезаны над камином в моем подвале?

Она нажала на кнопку, и мы увидели фотографию, сделанную всего десять минут назад. На ней было изображение пяти рун.

– Стрела, направленная вверх, – сказала я, и Дана начала быстро листать книжку.

– Teiwaz, – прочитала она. – Это значит Воин и Победа в битве.

Я посмотрела на нее. У нас обеих был озадаченный вид.

– Следующий символ напоминает букву F. – Я наклонилась к Дане, чтобы тоже видеть книжку. – Вот он. Что там написано?

– Ansuz, – ответила она. – Знаки, Бог и Устье реки.

– Так, теперь третий. Тот, что похож на зигзаг молнии.

– Sowelu. Единство, Солнце. – Дана оторвала взгляд от книги и посмотрела на меня.

– По-моему, это тоже чушь со… символы, которые не несут никакой смысловой нагрузки, – сказала я.

– Похоже на то, – согласилась она. – А как насчет последних двух?

– Посмотрим. У нас есть перевернутый стол под названием Perth, обозначающий… Ага!

– Что?

– Инициация.

Дана нахмурилась.

– Я всегда начинаю нервничать, когда слышу это слово.

– Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду. И наконец, кривая буква H. Эта руна называется Hagalaz, и она имеет два значения – Распад и Силы. природы.

– Итак, у нас есть пять рун, которые обозначают Воина, Знаки, Единство, Инициацию и Распад, – резюмировала Дана.

Я закатила глаза.

– Символы, которые не несут…

– Чушь собачья, – перебила меня Дана. И улыбнулась. У нее была очаровательная улыбка.

Я рассмеялась.

– Вам нужно поговорить с отцом Дункана. Возможно, вся суть в контексте.

– Кому там нужно поговорить с моим отцом? – раздался знакомый голос.

Дункан подошел неслышно, и теперь стоял на пороге кухни, глядя на нас с Даной и широко улыбаясь. Я невольно напряглась. Так всегда бывало, когда я наблюдала за поведением Дункана в присутствии красивой женщины, которая не была мной. Он буквально излучал обаяние, и с любой женщиной тотчас же начинали происходить метаморфозы: на щеках появлялся румянец, а в глазах – блеск. Они как бы размякали и инстинктивно тянулись к нему, как цветок к солнцу. Я приготовилась, что это же самое будет и с Даной, но, к моему удивлению, ничего не произошло. В тот вечер я впервые в жизни наблюдала за своим потрясающим мужем и эффектной женщиной, не испытывая при этом абсолютно никакой ревности. Они обменялись любезностями, после чего Дана удостоверилась в том, что Дункан знает о рунах ничуть не больше меня, распрощалась и уехала. Она не обещала, что снова свяжется со мной.

Глава 7

– Давай же, давай, – приподнявшись в седле и слегка наклонившись вперед, я понукала Генри, который и так во весь опор мчался вдоль берега.

Этот полукруглый пляж – мое любимое место. Если я хотела покататься верхом, то почти всегда отправлялась сюда. Бухта, вода в которой была неправдоподобно бирюзового цвета, напоминала драгоценный камень в темно-розовой оправе скал. Мелкие брызги морской воды попадали в глаза, и все вокруг приобретало неясные, расплывчатые очертания. Я воспринимала только цвета – изумрудно-зеленые островки травы, бирюзовое море, розовый песок и нежно-голубой, как яйцо малиновки, океан, расстилающийся вдали. А когда на Шетландские острова наконец приходила весна, все вокруг покрывалось сплошным ковром из цветов.

Здесь почти всегда дули сильные ветры, но это утро было удивительно спокойным. Легкий бриз лишь слегка ерошил мои волосы, а океан был гладким как стекло, если не считать белых пузырьков пены у кромки прибоя.

Осадив Генри, я развернула его, и мы спокойным шагом направились в обратную сторону. И конь, и я часто и прерывисто дышали. Блаженная пустота, которая царила в моей голове во время бешеной скачки, к сожалению, стала быстро заполняться мыслями и образами. На меня неумолимо наваливалась реальность.

Четверг был моим выходным днем. Правда, предполагалось, что я не буду далеко отходить от телефона, чтобы со мной могли связаться в случае крайней необходимости, но в остальном я была вольна делать все, что заблагорассудится. Что ж, будем надеяться, что в больнице не случится ничего экстраординарного. Я переживала нелегкий период. Дункан шутливо называл его «стрессик», но на самом деле в этом не было ничего смешного. Я с трудом засыпала, плохо спала, слишком рано просыпалась и весь день чувствовала себя совершенно разбитой. Я постоянно бессознательно сжимала кулаки и скрежетала зубами. Меня изводили непрекращающиеся головные боли, и если бы не пригоршни аспирина и парацетамола, то я бы вообще не могла ничего делать.

Я попыталась разобраться в истоках своих проблем.

Во-первых, Дункана что-то сильно беспокоило, хотя он и пытался это скрыть. Мы в последнее время почти не разговаривали. И все общение сводилось к тому, что мы спали в одной постели. Оказалось, что разобраться с новым бизнесом гораздо сложнее, чем Дункан предполагал, и он сутками пропадал на работе. Собственно, я тоже работала с утра до ночи, но у меня хотя бы были выходные. При любом упоминании о детях вообще и младенцах в частности мой муж или замыкался, или сразу же переводил разговор на другое. Об усыновлении речь больше не заходила. Когда сегодня утром Дункан сообщил, что на три дня улетает в Лондон для встречи с клиентами, я даже испытала нечто вроде облегчения оттого, что несколько дней дом будет в моем полном распоряжении, не нужно будет постоянно притворяться и делать вид, что все хорошо.

Во-вторых, у меня что-то не клеилось на работе. К счастью, пока не произошло ничего непоправимого. Все мои младенцы благополучно родились и были живы и здоровы. С помощью коллег мне даже удалось спасти жизнь Дженет Кеннеди. Тем не менее все было из рук вон плохо. И в операционной, и в родильной палате я чувствовала себя скованной и неуклюжей. Я была уверена, что меня не любят ни коллеги, ни пациенты. И в этом была моя вина. Я никак не могла расслабиться и вести себя естественно. Я бросалась из одной крайности в другую: либо была слишком чопорна и холодна, либо пыталась неуклюже шутить и сюсюкать. Ни то ни другое не прибавляло мне популярности.

В-третьих, меня снедало любопытство. Мне не терпелось узнать, как проходит расследование. На следующий день после того, как ко мне приезжала сержант Таллок, меня допрашивал старший полицейский инспектор из Инвернесса. Но он лишь повторил вопросы, которые мне уже задавала Таллок, и, к моему великому удивлению, даже глубокомысленно кивнул, когда я пересказала несуразную теорию инспектора Данна о том, что погибшая женщина была не с Шетландских островов. Инспектор уехал, а чуть позже Дункан сообщил мне, что всю группу отозвали на большой остров и продолжением расследования снова будут заниматься Данн и Таллок. При этом он добавил, что даже Данн большую часть времени проводит не на островах, а в Вике, где находится его основной офис.

Я подумывала о том, чтобы позвонить Дане Таллок, но понимала, что это бесполезно. Она наверняка отошьет меня. Я взяла себе за правило каждый вечер смотреть новости по основному шотландскому каналу, но в них ни разу не упоминали о нашем убийстве. Местная пресса и телевидение уделили ему некоторое внимание, но гораздо меньшее, чем можно было ожидать. Никто из журналистов и репортеров не пытался связаться со мной. Никто из коллег тоже не задал ни одного вопроса, хотя несколько раз я ловила на себе их подозрительные взгляды. Стоит ли говорить, что никто из соседей также не проявил ни малейшего любопытства…

Разговоры коллег за столом в больничной столовой доводили меня до исступления. Они говорили о чем угодно – о школьных спортивных соревнованиях, о повышении цен на проезд в автобусе, о дорожных работах на шоссе А970. Мне хотелось закричать: «Господи! Четыре дня назад менее чем в пятнадцати километрах отсюда нашли убитую женщину! Сейчас ее тело лежит в морге. Неужели никому нет до этого дела?»

Конечно же, я этого не сделала. Но я не могла не думать о том, чем вызван подобный заговор молчания. Я вспоминала разговор с Гиффордом в баре. Наверное, в нашей больнице существовало нечто вроде негласного приказа: ни с кем не обсуждайте гнусное убийство, которое произошло в двух шагах отсюда, потому что это нанесет ущерб экономике и общественной жизни островов. Просто ни с кем не говорите об этом, и постепенно все уладится само собой.

Кроме того, мой душевный покой смущал Кенн Гиффорд.

Мы познакомились четыре дня назад, и все эти четыре дня я думала о нем гораздо больше, чем мне бы хотелось. Я даже дошла до того, что приобрела и прочитала «Айвенго» Вальтера Скотта, целенаправленно разыскивая описания героини, с которой он меня сравнил. Я чувствовала себя до смешного польщенной тем, что меня сочли «высокой и стройной» женщиной с «изысканно бледным цветом лица» и «густой копной волос золотисто-каштанового цвета».

Я была замужем уже пять лет, и за это время мне неоднократно встречались мужчины, которые привлекали мое внимание. Так что Гиффорд был далеко не первым. С другой стороны, и сама я никогда не страдала от недостатка мужского внимания. Очень многие мужчины считали меня… интересной. На эти случаи у меня был очень простой рецепт. Я говорила себе: «Тора, каким бы обаятельным и привлекательным ни был этот мужчина, разве, положа руку на сердце, он может сравниться с Дунканом?»

И ответ всегда был неизменным: нет, никогда. Но в случае с Гиффордом все было далеко не так однозначно.

В общем, учитывая все вышеизложенное, мне было о чем подумать.

Генри, очевидно, почувствовал мое настроение, потому что начал подпрыгивать и брыкаться. Потом над самой его головой пролетела кайра, и конь шарахнулся в сторону, отступая в воду. Мы с ним и раньше неоднократно скакали по волнам, не говоря уже о форсировании бесчисленных речек, речушек и ручейков. Поэтому он не должен был вообще обратить внимание на то, что замочил копыта. Но по какой-то необъяснимой причине Генри отреагировал совершенно неадекватно. Он начал лягаться и брыкаться, крутиться и пятиться на глубину. В любую секунду он мог поскользнуться, и тогда бы я вылетела из седла.

– Прекрати! – рыкнула я, натягивая поводья и пытаясь развернуть его в сторону берега. Генри сделал шаг в сторону и продолжал пятиться назад.

Это начинало меня беспокоить. Я ударила его пятками в бока, жалея, что не взяла хлыст, потом натянула поводья и ударила еще раз. Генри пулей вылетел на берег, и в эту секунду я заметила, что на вершине одной из скал стоит мужчина и наблюдает за нами.

Я почему-то сразу подумала, что это Гиффорд, хотя скалы были к востоку от нас, солнце еще стояло низко, и мужчина казался лишь тенью на фоне ясного утреннего неба. Он был высоким и крупным, а его длинные волосы отсвечивали золотом. Солнечный свет резал глаза, и я, отвернувшись в сторону, ненадолго зажмурилась. Когда я открыла глаза, на скале никого не было.

Понукая Генри, я снова пустила его вскачь вдоль берега. До дома было больше трех километров, а мне еще нужно было выгулять Чарльза.

Но прогулки с Чарльзом не получилось.

Оставшись в одиночестве, без Джейми, который всегда действовал на него успокаивающе, Чарльз впал в панику, перепрыгнул через изгородь на соседний луг, споткнулся на неровной земле и упал в ручей, который протекал через нашу землю. Собственно, в этом не было бы ничего страшно, но при падении он зацепил старую ограду, и колючая проволока обвилась вокруг его левой задней ноги. В результате более нервный из двух моих коней оказался лежащим в ручье, и при этом в его тело впились острые как бритва шипы. Неудивительно, что он был в ужасном состоянии: глаза закатились, а серая шерсть потемнела от пота.

Я быстро расседлала Генри и выпустила его на луг, но тот, услышав жалобное ржание Чарльза, подбежал к изгороди и начал звать своего товарища. Когда лошадям больно или страшно, от их ржания кровь стынет в жилах. К счастью, мне нечасто доводилось слышать подобное ржание. Как и жалобный плач ребенка, оно разрывает сердце. Услышав призывы Генри, Чарльз закричал еще громче и начал брыкаться.

Без кусачек нечего было и думать освободить его. Поэтому я развернулась и побежала к дому. Мои старые зеленые веллингтоны были облеплены грязью, я не удосужилась почистить их после того страшного дня – дня, когда так неудачно пыталась похоронить Джейми. Теперь грязь высохла и комьями осыпалась на ковер, когда я бежала вверх по лестнице. На втором этаже находилась комната, где Дункан держал свои инструменты. Быстро отыскав кусачки, я на всякий случай прихватила еще одни, более мощные, и помчалась вниз. На четвертой ступеньке я поскользнулась, упала и сильно ударилась. Было очень больно, но я заставила себя подняться и побежала дальше.

К тому времени как я вернулась к ручью, Чарльз и Генри окончательно взвинтили друг друга. Генри уже собирался перепрыгнуть через изгородь и присоединиться к своему товарищу. Следовало бы привязать его, но тратить драгоценное время на поиски хомута я не могла. По ноге Чарльза текла кровь. Даже если мне удастся освободить его – а я все больше и больше сомневалась в этом! – его нога, скорее всего, будет искалечена. Господи, неужели я еще и Чарльза потеряю? Два коня меньше чем за неделю – это уже слишком.

Я начала осторожно подбираться к Чарльзу, стараясь двигаться как можно медленнее. Ручей был узким, местами камыш и длинная трава почти полностью скрывали его, а летом он вообще почти пересыхал, но само русло было глубоким. Чарльз загребал передними ногами, пытаясь подняться, но колючая проволока удерживала его на месте, и ничего не получалось. Более того, каждая новая попытка еще больше расстраивала его и лишала драгоценной энергии, а острые шипы все глубже вонзались в плоть. Ситуация казалась безвыходной. Я никогда не сталкивалась ни с чем подобным, и сейчас мне хотелось просто запрокинуть голову и закричать, зовя на помощь. Только я знала, что никто не откликнется.

Остановившись рядом с Чарльзом, но на таком расстоянии, чтобы он не мог достать меня копытами, я попыталась успокоить лошадь. Если бы только он позволил мне погладить себя по голове!

– Спокойно, милый, спокойно, спокойно…

Я протянула руку, но Чарльз запрокинул голову и попытался схватить меня зубами. Потом он перевернулся и попробовал отползти. Я знала его с двухлетнего возраста. Чарльза привезли на ферму моей матери, чтобы объездить, и с тех пор я была единственной постоянной наездницей, которую он знал, но сейчас боль и страх превратили меня в его врага. Я посмотрела на опутанную проволокой ногу. Она была совершенно обездвижена – я насчитала три витка. Если бы только он позволил мне подойти! Я бы перекусила проволоку, и Чарльз смог бы выбраться из канавы.

Я спрыгнула вниз, и он тотчас же развернулся, глядя на меня обезумевшими глазами. Удар копыта крупного коня может серьезно покалечить или даже убить человека. Но я не могла помочь Чарльзу, не приближаясь к нему… Поэтому я снова заговорила с ним, стараясь, чтобы голос звучал как можно ласковее, и двинулась вперед. Чарльз тяжело дышал, закатив глаза. Если он прыгнет, то пригвоздит меня к земле мощными передними ногами, а если упадет, то просто раздавит меня. Оба варианта выглядели более чем вероятными, и на мгновение у меня появилось искушение все бросить и позвонить ветеринару. Но я понимала, что тот почти наверняка приедет не сразу, а единственный шанс спасти Чарльза – это немедленно освободить его ногу от колючей проволоки.

Я снова продвинулась вперед. Чарльз попятился, неловко балансируя на задних ногах, одна из которых была намертво схвачена проволокой, и упал вперед. Нужно было действовать как можно быстрее, пока он снова не поднялся. Я больше не разговаривала с ним – голос просто отказывался служить мне. Присев на корточки и стараясь не думать о пятистах килограммах мышц над головой, я обхватила кусачками самый толстый виток колючей проволоки и перекусила его. В этот момент Чарльз взбрыкнул обеими задними ногами, и оставшаяся проволока впилась еще глубже. Закричав от боли, он снова попятился, и на этот раз смертоносные копыта его мощных передних ног оказались прямо надо мной и быстро опускались вниз. Нужно бежать!

– Не двигайся, – сказал знакомый голос.

Я застыла на месте.

Надо мной было ясное голубое небо с белыми барашками облаков и неотвратимо надвигающаяся угроза ужасной смерти.

Передние копыта Чарльза с глухим стуком опустились на берег ручья, и он заплакал. Наверное, вы никогда не слышали, как плачут лошади, и сомневаетесь в том, что такое вообще возможно, но поверьте: Чарльз действительно заплакал. Я видела, как загорелая, веснушчатая, покрытая тонкими золотистыми волосками рука обвила его шею, удерживая на месте. Это невозможно! Ни у одного человека не хватит сил удержать охваченную паникой лошадь, не имея ни вожжей, ни даже хомута. Тем не менее Гиффорду это удавалось.

Оцепенев, я полулежала, наполовину высунувшись из канавы, и наблюдала за тем, как Гиффорд гладит гриву Чарльза. Прижавшись щекой к морде лошади, он тихо нашептывал какие-то слова, которых я не понимала. Возможно, это был язык шотландских кельтов или какой-то неизвестный шетландский диалект. Чарльз дрожал, но не двигался, хотя по-прежнему сильно страдал. Это был мой шанс! Если я стану двигаться достаточно проворно, то смогу перерезать два оставшихся витка проволоки. И это нужно сделать прямо сейчас, потому что Гиффорд не сможет удерживать Чарльза вечно. Однако я не сдвинулась с места. Пережитой шок буквально парализовал меня.

– Кусачки прямо за тобой, немного левее, – сказал Гиффорд, продолжая обнимать Чарльза. Левой рукой он сжимал его гриву, а правой гладил по шее. В этих коротких и быстрых движениях было что-то гипнотическое. – Возьми их, – сказал он.

Я развернулась и, лежа на животе, потянулась за кусачками. Схватив их, я подобралась к задней ноге Чарльза. Он вздрогнул, и Гиффорд снова начал бормотать свои кельтские заклинания. Стараясь не думать о том, что в любую секунду полтонны живого веса может обрушиться на меня, сломав позвоночник и, в лучшем случае, оставив калекой на всю жизнь, я обхватила кусачками второй виток проволоки, перекусила его и тотчас же взялась за третий. Последний виток лопнул с высоким резким звуком, который эхом прокатился по лугу.

– А теперь уходи оттуда, – сказал Гиффорд, и я быстро откатилась в сторону. И продолжала катиться до тех пор, пока расстояние между мной и раненой лошадью не стало безопасным. Оглянувшись, я увидела, что Гиффорд уже вывел Чарльза на берег и пытается удержать его на месте. Освободившись из болезненного плена, тот норовил пуститься вскачь, но с Гиффордом такие штуки не проходили. Еще крепче обхватив Чарльза за шею, он продолжал удерживать его, нашептывая на ухо непонятные слова. И это при том, что силы человека и лошади совершенно несоразмерны. Через пару минут Чарльз признал свое поражение. Его тело обмякло, и он как будто даже прислонился к Гиффорду.

Все это было, мягко говоря, невероятно. Я, конечно, слышала о людях, которые обладают сверхъестественным даром успокаивать животных. Я видела фильм «Укротитель лошадей» и даже одолела половину книжки, но не представляла, что такое возможно в реальной жизни.

– Тора, ты не могла бы подойти к нам? – раздался голос Гиффорда. Казалось, сложившаяся ситуация одновременно и раздражает, и забавляет его. Я встала на ноги и оглянулась в поисках кусачек, которые выронила, когда выкатывалась из канавы. Их нигде не было видно, но зато рядом лежали вторые, поменьше. Я подняла их, с опаской посмотрела на Гиффорда – неизвестно, сколько еще будет действовать его заклинание, – и подошла к Чарльзу. Он дал мне ногу совершенно спокойно, как будто это был самый обычный день и мы пришли к кузнецу.

Медленно и осторожно я в пяти местах перекусила проволоку, которая все еще болталась вокруг его ноги, и та упала на землю. Я подняла ее, отступила назад, и Гиффорд отпустил Чарльза. Тот попятился, взбрыкнул и легким галопом поскакал к изгороди, где его с все возрастающим нетерпением ждал Генри. Правда, почти сразу ему пришлось перейти на шаг. Он сильно хромал, но, по крайней мере, раненая нога выдерживала вес тела. У меня появилась надежда, что в конечном счете все обойдется.

– Как ты это сделал? – спросила я, отводя взгляд от Чарльза. – Он даже меня не подпускал.

– Просто ты была напугана больше, чем он, – ответил Гиффорд. – Он почувствовал это и запаниковал. Я же ничего не боялся и не собирался позволять ему делать глупости.

Это было похоже на правду. Лошади – стадные животные и всегда безоговорочно подчиняются сильному лидеру, будь это другая лошадь или человек. А лидера они чуют безошибочно.

– Кроме того, я его слегка загипнотизировал. Просто чтобы успокоить.

А вот это уже было ни на что не похоже! Я удивленно посмотрела на Гиффорда.

– Животные очень восприимчивы к гипнозу, – объяснил он. – Особенно лошади и собаки.

– Ты шутишь, – сказала я, хотя отнюдь не была в этом уверена. Вид у моего босса был вполне серьезный.

– Конечно, шучу. Нужно будет сделать противостолбнячный укол. Кроме того, понадобится обезболивающее и, возможно, антибиотики.

– Я позвоню ветеринару, – ответила я, наблюдая, как Чарльз с Генри трутся мордами через изгородь.

– Я говорю не о нем, а о тебе, – сказал Гиффорд и провел ладонью по моей правой руке. Боль была нестерпимой, хотя я не помнила – то ли меня все-таки лягнул Чарльз, то ли я упала на какой-то очень острый камень. Я повернулась к Гиффорду, и – черт побери! – боль моментально прошла. Это было настолько неожиданно, что я даже испугалась. Мне показалось, что со времени нашей последней встречи мой босс вырос сантиметров на пять, и было очень странно видеть его в джинсах и футболке. Я заметила, что он сильно вспотел.

– Пойдем в дом, – сказал он. – Я посмотрю, что найдется в моей аптечке.

Машина Гиффорда была припаркована в нашем дворе. Он открыл багажник, достал оттуда небольшой чемоданчик, и мы прошли в кухню. Сняв шлем, я села за не убранный после завтрака стол, и мне вдруг стало очень неловко и за этот беспорядок, и за свое красное, потное лицо, и за грязные волосы. Своего запаха я не чувствовала, но могла предположить, что он не слишком приятный. Гиффорд открыл горячую воду и дал ей стечь, пока из крана не полился кипяток.

– Я могу отвезти тебя в больницу, где тебе будет обеспечен должный уход, но если ты предпочитаешь остаться дома, то придется положиться на мою порядочность.

Кровь бросилась мне в лицо, но так как оно и без того было красным, то я надеялась, что Гиффорд этого не заметит. Я расстегнула рубашку – одну из старых рубашек Дункана – и высвободила руку. При этом я старалась закрыть грудь, но не столько из притворной стыдливости, сколько из-за того, что мой лифчик оставлял желать лучшего. Если бы я знала, что мне придется раздеваться перед Гиффордом, то выбрала бы что-то куда более приличное.

Он начал обмывать мою руку, и я взглянула на нее, чтобы оценить масштабы бедствия. От локтя до плеча она превратилась в сплошной синяк. Кроме того, на плече была длинная кровоточащая царапина. Вид у нее был отвратительный, но мне показалось, что она не слишком глубокая. Я не помнила, каким образом поранилась, но боль была ужасной.

Перебинтовав руку, Гиффорд вколол мне противостолбнячную сыворотку и дал две маленькие белые таблетки, которые я с благодарностью проглотила. Это бьио обезболивающее, причем гораздо более сильное, чем можно купить в аптеке.

Гиффорд взглянул на часы.

– У меня через двадцать минут начинается прием больных, – сказал он, собирая чемоданчик.

– А что ты здесь делал? – поинтересовалась я.

Гиффорд весело рассмеялся.

– Благодарю вас, мистер Гиффорд, за то, что вы спасли мою жизнь, не говоря уже о жизни моей лошади, а также оказали своевременную и высококвалифицированную медицинскую помощь! – Он защелкнул чемоданчик. – Я собирался еще позвонить ветеринару, но после такой черной неблагодарности, пожалуй, не буду этого делать.

– Спиши мои плохие манеры на последствия шока, – сказала я. – Так что ты здесь делал?

– Я хотел поговорить с тобой вне стен больницы.

Мое сердце бешено заколотилось в груди. Я сразу поняла, что ничего хорошего такое начало не предвещает.

– Люди жалуются.

– На меня?

Гиффорд кивнул.

– Кто именно?

– Это имеет значение?

– Для меня да.

– Я ответил, что наблюдал за твоей работой и то, что я видел, вполне меня удовлетворило, а поэтому мне бы хотелось, чтобы ты осталась в команде, и я приложу к этому все усилия. Я также объяснил, что ты оказалась в совершенно незнакомом окружении, а потому первое время нуждаешься в поддержке и понимании. Другими словами, попросил их быть снисходительнее.

– Спасибо, – пробормотала я, но на душе было тяжело. Одного дружески настроенного человека среди десятков, настроенных враждебно, явно недостаточно.

– Не за что, – ответил он.

– А зачем ты мне это рассказываешь?

– Затем, что ты должна знать. Пусть это станет для тебя стимулом. С чисто технической точки зрения твоя работа безупречна, но ты совершенно не умеешь ладить с людьми.

Я понимала, что он говорит правду, но именно это и было самое обидное. Кипя от злости, я поднялась из-за стола и сказала:

– Если вас не устраивает моя работа, дайте этому делу ход в официальном порядке. Но я не позволю отчитывать себя как школьницу.

На Гиффорда мое патетическое заявление не произвело ни малейшего впечатления.

– Прекрати, бога ради! Конечно, если ты хочешь, мы можем дать делу официальный ход. Мы изведем кучу времени и бумаги, а в результате все останется как было, если не считать пространной и унизительной записи в твоем личном деле. До завтра!

С этими словами он развернулся и ушел, оставив меня наедине с искалеченной рукой и оскорбленным самолюбием.

Глава 8

Десять минут спустя ветеринар был вызван, боль в руке стала вполне терпимой, а сама я сидела на изгороди и наблюдала за ковыляющим Чарльзом. Я понимала, что ничем не могу ему помочь, но все равно не хотела оставлять его одного. Я нашла обе пары кусачек и использовала более мощные для того, чтобы срезать остатки колючей проволоки с поваленных столбов старой ограды. Потом я собрала ее и отнесла на задний двор.

Черт бы побрал этого Гиффорда! Я не хотела, чтобы ко мне относились снисходительно, и терпеть не могла, когда мной пытались манипулировать. Подобная тактика была мне слишком хорошо знакома. Впервые я столкнулась с ней еще в начальной школе, когда Салли Картер отвела меня в сторонку и доверительно сообщила, что в классе меня никто не любит, что все одноклассницы считают меня выскочкой, задавакой и всезнайкой. Но потом она добавила, что я не должна из-за этого переживать, потому что лично ей, Салли Картер, я очень нравлюсь и она будет со мной дружить. До сих пор помню разнообразные и противоречивые чувства, которые охватили меня тогда. Я одновременно страдала из-за сознания собственной непопулярности, радовалась тому, что у меня есть хотя бы одна подруга, и ненавидела эту подругу за то, что она испортила мне настроение. Кроме того, у меня возникли смутные подозрения, что эта подруга на самом деле вовсе мне не подруга, если после разговора с ней я так гадко себя чувствую. Позднее на моем жизненном пути встречалось множество таких Салли картер, и я научилась сразу распознавать и их самих, и их топорные, но тем не менее очень действенные методы, с помощью которых они добивались преимущества над окружающими.

Я отнесла кусачки в дом. Дункан очень трепетно относился к своим инструментам и не любил, когда я брала их без разрешения.

Конечно то, что я умела распознавать вышеупомянутую тактику, еще не означало, что я знала, как ей противостоять. С одной стороны, я могла просто игнорировать подобные оскорбительные замечания, с помощью которых на меня пытались оказать давление. Но, с другой стороны, я всегда знала, что меня никак нельзя назвать душой компании: я не умела вести милые светские беседы и неуютно чувствовала себя как в больших компаниях, так и в коллективе; я не умела непринужденно улыбаться, а почти все мои шутки были неуклюжими и неуместными. Я честно пыталась измениться, хотя в глубине души не понимала, чего ради я должна это делать. Черт побери, я профессионал, который добросовестно и компетентно делает свою работу! Я не совершаю преступлений и неблаговидных поступков, не строю козней и не подличаю. Я просто классный парень, и подвергать меня остракизму только из-за того, что я лишена внешнего лоска, просто глупо. Так что идите вы все к черту!

На третьей ступеньке лестницы лежало золотое кольцо.

Я смотрела на него и не верила собственным глазам. Это был широкий золотой ободок, по краям которого был выгравирован какой-то узор. Мелькнула мысль о том, что кольцо уронил Гиффорд. Но Гиффорд не выходил из кухни все время, пока был здесь. Как бы там ни было, это кольцо некоторое время не носили – оно было покрыто коркой засохшей грязи.

Я наклонилась и подняла его. На темно-коричневой корке были характерные углубления. Я села на ступеньки, сняла один сапог и посмотрела на рифленую подошву. Ее узор идеально совпадал с отпечатками на засохшей грязи, которой было покрыто кольцо. Судя по всему, кольцо прилипло к подошве и находилось в таком положении несколько дней, а потом отвалилось вместе с комком грязи, когда я бежала по лестнице. Мое падение тоже могло поспособствовать этому.

Я ощутила приступ паники. Эти сапоги были на мне в прошлое воскресенье, когда я нашла тело, но я сняла их перед входом в дом, когда вернулась сюда за ножом. Полицейские эксперты забрали всю одежду, которая была на мне в тот злополучный день, вместе с кроссовками, в которые я переобулась, но сапоги остались на месте. Кажется, я невольно помешала проведению следствия.

Это ее кольцо. Именно его искали на моем лугу в ту ночь.

Я сидела на ступеньках и напряженно думала. На самом деле мне бы очень не хотелось, чтобы между этим кольцом и несчастной, которую я нашла, существовала какая-то связь. Во-первых, я испытывала сильный дискомфорт при мысли о том, что разгуливала в сапогах, к подошве которых прилипло это специфическое украшение. А во-вторых, если в ту ночь неизвестные действительно искали именно его, значит, кто бы ни убил эту женщину, он, несомненно, все еще находится на острове.

Неожиданно мне стало очень страшно. Я встала и прислушалась. Мне вдруг показалось, что кто-то мог притаиться в доме и подсматривать за мной. Потом я вернулась на кухню и закрыла заднюю дверь. Я даже подумала о том, не стоит ли запереть ее, но вместо этого подошла к раковине и наполнила ее теплой водой. Опустив туда кольцо, я подождала несколько секунд, отмыла его от грязи, вытерла кухонным полотенцем и поднесла к свету, чтобы получше рассмотреть. Потом скорее бессознательно, чем с какой-то определенной целью, попыталась надеть его на безымянный палец. Оно не налезало. Рука бывшей владелицы кольца явно была значительно изящнее моей.

Я вспомнила стройное тело женщины, лежащее на каталке в морге. Неужели я сейчас держу в руках ее кольцо? Когда я разрезала льняной саван, все мое внимание было, естественно, приковано к жуткой ране на груди. Если бы в тот момент с ее левой руки упало кольцо, я бы, скорее всего, этого не заметила.

Но как бы там ни было, кому бы ни принадлежало это кольцо, я обязана была немедленно сообщить об этом сержанту Таллок. Естественно, она будет в ярости. Я не только невольно утащила с места преступления важнейшую улику и продержала ее у себя несколько дней, но еще и отмыла ее от грязи. Короче, сделала все для того, чтобы усложнить жизнь полицейским экспертам.

Положив кольцо на кухонный стол, я подошла к телефону. Но когда я начала набирать номер, луч солнца проник сквозь кухонное окно и упал на золотой ободок, который ярко блеснул, как будто подмигивая мне. Я положила трубку и снова взяла кольцо в руки. На внутренней стороне была выгравирована какая-то надпись.

Слишком легко, подумала я. Все складывалось слишком легко. Покосившись на заднюю дверь, я решила все-таки запереть ее, прежде чем рассматривать гравировку. Ее было сложно разобрать. Мелкий специфический шрифт, которым она была сделана (кажется, он называется курсивом), и изначально-то был не очень разборчивым, а после того как кольцо долгое время пролежало в торфе, надпись вообще с трудом поддавалась расшифровке.

Первая буква была Д, вторая – то ли X, то ли Н. Потом шла К и, кажется, Г. Хотя это могла быть и П. За буквами шли четыре цифры: четверка, пятерка, ноль и двойка. Если это были инициалы супружеской пары и дата бракосочетания и если – опять сплошные «если»! – кольцо действительно принадлежало женщине, похороненной на моем лугу, то можно праздновать победу. Мы обязательно установим ее личность.

Я обернулась и посмотрела на телефон. «Звони немедленно!» – приказал внутренний голос. Отвернувшись, я взяла в руки телефонную книгу. Шетландские острова условно делились на двадцать округов, в каждом из которых было свое бюро записи гражданского состояния. Меня интересовало то, которое находилось в Лервике. Я набрала номер. Трубку сняли почти сразу же. Сердце ускоренно забилось в груди, но я сделала глубокий вдох и, испытывая чувство неловкости оттого, что спекулирую вещами, которыми не имею права спекулировать, представилась, сделав особое ударение на месте своей службы и должности. Как я и ожидала, это сработало. Женщина на том конце провода заинтересовалась моей проблемой и сразу загорелась желанием оказать услугу.

– Мы нашли кольцо, – начала объяснять я, – и надеялись, что вы сможете помочь отыскать его владелицу.

– Мы сделаем все, что в наших силах, мисс Гамильтон.

– Я думаю, что это обручальное кольцо. На нем имеется надпись. Судя по всему, это инициалы супругов и дата бракосочетания. Вы ведь ведете учет бракосочетаний?

– У нас имеются записи обо всех браках, заключенных в Лервике. Вы уверены, что хозяйка вашего кольца выходила замуж именно здесь?

– Предполагаю, что да. Правда, я не знаю ее имени, но мне известна точная дата бракосочетания.

– Тогда вы можете просмотреть список всех пар, которые расписывались в тот день, и сравнить инициалы.

Неужели все действительно было настолько просто?

– А это возможно? То есть я могу приехать к вам и просмотреть записи?

– Конечно. Обычно мы берем десять фунтов в час за ознакомление с нашими архивами, но я уверена, что в вашем случае… – Конец фазы повис в воздухе.

– Мне нужно записаться заранее?

– Нет, просто приезжайте. Мы работаем с десяти до четырех. С часу до двух у нас перерыв.

Я посмотрела на часы. Ветеринар должен был появиться с минуты на минуту, и после этого у меня не было запланировано никаких неотложных дел.

Я понимала, что должна немедленно передать кольцо сержанту Таллок и предоставить ей возможность самой разбираться с ним, но ничего не могла с собой поделать.

– Благодарю вас. Я обязательно заеду.

Два часа спустя я входила в бюро записи гражданского состояния Лервика. Ветеринар приехал и уехал. С Чарльзом все будет в порядке, он всего лишь похромает несколько дней. Эта радостная новость немного примирила меня с Гиффордом. Пусть он нанес жестокий удар по моему профессиональному самолюбию, но, по крайней мере, спас моего коня.

Перед тем как уехать, я позвонила Дане Таллок и оставила короткое речевое сообщение. Не вдаваясь в подробности, я сказала, что нашла вещь, которая может иметь отношение к убийству, и пообещала завезти ее в полицейский участок по дороге в город. Взяв стерильный целлофановый пакет, я положила туда кольцо, упаковала его вместе с короткой запиской в большой коричневый конверт и отправилась в участок. Даны Таллок все еще не было на месте, поэтому конверт пришлось оставить у дежурного. У меня возникло странное ощущение, что я только что подожгла бикфордов шнур и теперь следует ожидать взрыва.

Мэрион – женщина, с которой я разговаривала по телефону, – провела меня к компьютеру. Я посмотрела на часы. Половина первого. У меня было полчаса, прежде чем бюро закроется на обед. Достав из сумки сложенный листок, на котором была записана дата, выгравированная на кольце, я на всякий случай еще раз проверила ее – 4.5.02, то есть четвертое мая две тысячи второго года. Быстро отыскав нужный год и месяц, я начала просматривать записи. В мае обычно играют много свадеб, и май две тысячи второго не был исключением. По нескольку бракосочетаний в каждую из четырех суббот плюс те, которые состоялись в рабочие дни. Всего двадцать две свадьбы. Я просмотрела список и быстро обнаружила запись о бракосочетании Кайла Гриффита и Дженет Хэммонд, которое состоялось в последнюю субботу мая в церкви Святой Маргариты. Быстро переписав всю информацию об этой паре, я на всякий случай еще раз проверила список. Ничего.

– Нашли что-нибудь?

Подпрыгнув от неожиданности, я сделала глубокий вдох и постаралась взять себя в руки, напоминая себе, что мне не в чем себя упрекнуть и не за что извиняться. Не хватало еще, чтобы у меня был виноватый вид.

Обернувшись, я оказалась лицом к лицу с Даной Таллок и в очередной раз поразилась тому, с каким вкусом одевается эта женщина. Черные брюки, простая красная блузка и жакет в красно-черно-белую клетку, который производил впечатление очень дорогого. Мне стало интересно, каким образом ей удается так одеваться на зарплату полицейского сержанта.

– Хорошо выглядите, – ляпнула я, прежде чем успела подумать.

Дана Таллок удивленно посмотрела на меня, взяла стул и села рядом. Я показала ей свои записи. Она кивнула.

– Проверим. Что-то еще?

Я отрицательно покачала головой. Дана открыла свою сумку и достала оттуда целлофановый пакет. Внутри поблескивало золотое кольцо. Записки, которую я оставила в участке вместе с ним, не было.

– Когда вы нашли его? – спросила Дана, глядя не на меня, а на кольцо.

– Сегодня утром, – ответила я. – Поздним утром.

Она кивнула.

– Вы уверены, что оно находилось на том же участке земли, что и найденное тело?

– Нет, – сказала я. – Но я уверена в том, что последний раз надевала свои веллингтоны именно в прошлое воскресенье.

– Вы должны были передать сапоги экспертам из SSU.[3]

Я не знала, что такое SSU, но сразу поняла, что у меня могут возникнуть серьезные проблемы, и честно призналась:

– Я совершенно о них забыла. У меня был шок.

– Вы вымыли его, – сказала Дана Таллок тоном, который не предвещал ничего хорошего.

– Зато я не мыла веллингтоны, – попыталась я исправить положение.

– Это совсем не одно и тоже, – возразила она.

В комнату зашла Мэрион. Бюро закрывалось на обед. Я понизила голос:

– Думаю, что для несчастной, которую закопали на моем лугу, это не имеет никакого значения.

Дана вздохнула и откинулась на спинку стула.

– Вы не должны были приходить сюда.

Я посмотрела ей прямо в глаза и твердо сказала:

– Я нашла тело. Поэтому мне кажется, что мой интерес вполне закономерен.

– Я понимаю. Тем не менее вы должны предоставить это дело полиции.

Дана отвела взгляд и начала рассматривать свои ногти. Естественно, ее маникюр был безукоризненным. Потом она встала.

– Я разговаривала с вашим свекром. Он сказал, что вряд ли сможет добавить что-нибудь к информации, которая есть в моей книге.

Я тоже встала и сказала:

– На острове есть еще восемь регистрационных округов. Дана Таллок вопросительно посмотрела на меня.

– Ну и?…

– Я сегодня совершенно свободна.

Она отрицательно покачала головой.

– Не думаю, что стоит это делать.

Я сразу же уловила нотки нерешительности в ее голосе и поняла, что смогу настоять на своем. Показав Дане страницу, вырванную из телефонной книги, я сказала:

– Сейчас я собираюсь отправиться в Уолс, а потом в Тингуол. Думаю, что к пяти я закончу и, возможно, мне захочется выпить в пабе «Дуглас Армз». Завтра я возвращаюсь на работу и уже не смогу быть вашим бесплатным помощником. На вашем месте я бы не стала отказываться от моих услуг.

После этого я направилась к выходу. Дана не стала меня останавливать, но даже если бы и попыталась, у нее это вряд ли бы получилось. Я испытывала злорадное удовлетворение оттого, что совершаю поступки, которые наверняка бы не одобрили ни полиция, ни – и это было самое главное! – мой босс.

Я вернулась в Лервик в четверть шестого и направилась прямо в «Дуглас Армз». Дана в одиночестве сидела в одном из самых темных углов и без того полутемного зала. Она работала с ноутбуком. Я взяла свой бокал, села рядом и спросила:

– Вы часто сюда приходите?

Дана оторвала взгляд от экрана и хмуро посмотрела на меня:

– Вам удалось что-то найти?

Она выглядела очень раздраженной. А я-то надеялась, что снежная королева наконец начала оттаивать.

Открыв блокнот, я сказала:

– Есть еще два варианта. В церкви Святого Магнуса в Лервике состоялось венчание Кирстен Георгесон, двадцати шести лет от роду, и Джосса Ховика. Имеется еще запись о регистрации брака между Карлом Геввонсом и двадцатипятилетней Джули Хауэрд. Обе женщины подходящего возраста.

Не спрашивая разрешения, сержант Таллок вырвала исписанную страничку из моего блокнота.

– А что у вас? – поинтересовалась я.

– Я проверила три бюро. Ни одной подходящей пары. Кроме того, я навела справке о Дженет Хэммонд. Она жива и здорова, разведена, живет в Абердине.

– Я за нее рада.

– Я тоже. Но мне кажется, что мы напрасно тратим время.

– Почему?

Дана поводила мышкой по столу, и на экране появился список, который я дала ей три дня назад.

– Мои сотрудники уже почти закончили проверку, – сказала она.

Я наклонилась поближе, потому что экран был совсем крохотным и разобрать, что там написано, можно было только под определенным углом.

– Причем всех женщин европейской расы подходящего возраста они проверяли в первую очередь, – продолжала Дана. – Похоже, что наша жертва действительно была не местной.

Мне понадобилось несколько секунд на то, чтобы переварить эту информацию.

– Тогда вычислить ее будет весьма проблематично.

– О да.

Теперь я поняла, что именно так раздосадовало сержанта Таллок. Похоже на то, что ее босс был прав, а она ошибалась.

Двери открылись, и вместе с потоком холодного воздуха в паб вошла группа рабочих с буровых установок. В зале сразу стало очень шумно. Несколько рабочих посмотрели в нашу сторону, и я быстро отвернулась. Дана их даже не заметила.

– Что вам известно о Тронале? – спросила она.

Я ненадолго задумалась. Несколько младенцев из моего списка родились на Тронале. Я еще хотела поговорить об этом с Гиффордом.

– Это остров. В две тысячи пятом году там родили четыре женщины.

Дана кивнула.

– Причем двоих из них мы пока не можем найти. Поэтому вчера мы с инспектором Данном посетили Тронал. Он расположен примерно в километре от Анста. Находится в частном владении. Они прислали за нами лодку.

– Там есть медицинский центр? – спросила я.

– Там есть суперсовременная акушерская клиника, принадлежащая благотворительному трасту, который поддерживает тесные связи с местным агентством по усыновлению, – ответила Дана, явно наслаждаясь произведенным впечатлением. – Они предлагают, цитирую, «разумное разрешение проблем, связанных с нежелательной или несвоевременной беременностью».

– Погодите… но… я не понимаю… Кто эти женщины? Откуда они?

Дана покачала головой.

– Они приезжают туда со всех концов нашего Соединенного Королевства. И даже из-за границы. Как правило, это молодые деловые женщины, которых интересует, в первую очередь, карьера и которые не хотят обременять себя детьми.

– Но почему они просто не сделают аборт?

– На Тронале предлагают и такой вид услуг. Но они говорят, что даже в наше время некоторые женщины не хотят делать аборт из этических или религиозных соображений. Они не вдавались в подробности, но мне показалось, что многие из их пациенток приезжают из близлежащих католических стран.

Я никак не могла прийти в себя. У меня под носом находилась акушерская клиника, о которой я ничего не знала!

– А откуда они берут врачей и акушеров?

– Один врач постоянно проживает на острове. Мистер Мортенсен. Член… как вы его называете… Королевского колледжа.

Я кивнула, хотя эта информация озадачила меня еще больше. Член Королевского колледжа акушерства и гинекологии? Ради меньше десятка родов в год?

– Мне он показался очень милым, – продолжала Дана. – Ему помогают две высококвалифицированные акушерки.

– А что потом происходит с детьми? – спросила я, хотя уже поняла, что когда Дункан говорил о том, как несложно на островах усыновить младенца, то имел в виду именно Тронал.

– Большинство детей усыновляют местные жители, – ответила Дана, подтверждая мою догадку.

– И вы думаете, что женщина, похороненная на моем лугу, могла быть одной из пациенток на Тронале? Мать, которая после родов передумала и не захотела расставаться со своим ребенком?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

[i] Гистерэктомия – удаление матки (здесь и далее примеч. пер.).

Вернуться

2

[ii] Хирд Тора – знаменитая английская театральная актриса (1911–1994). Также снималась в популярных телевизионных сериалах.

Вернуться

3

[iii] SSU – Scientific Support Unit, Отдел научной поддержки. Полицейское подразделение, занимающееся проведением экспертизы.

Вернуться