Паскаль Киньяр
Терраса в Риме

От переводчика
Портрет художника

Немного найдется в наше время писателей, которые, подобно французскому романисту Паскалю Киньяру, были бы столь горячо привержены старине, досконально знали реалии прошлого, а главное, столь умело воссоздавали бы дух описываемой эпохи. И уж совсем мало таких, что способны проникнуть в духовный мир человека былых веков, более того – в сложный мир творческой личности, художника, фанатично преданного своему искусству. Киньяр блестяще справляется с этой задачей; доказательство тому – портрет музыканта XVII века господина де Сент-Коломб, созданный им в замечательном романе «Все утра мира». Нужно сказать, что ему помогает не только писательский талант, он и сам играет на виолончели, занимается историей и теорией музыки, живописи и мог бы многое написать в этом романе и о той и о другой (как сделал это в своем глубоком, очень своеобразном эссе «Секс и страх»). Но Киньяр обладает еще одним талантом, и впрямь редкостным, – талантом сдержанности, благородной простоты стиля, драгоценной лаконичности, говорящей куда больше, чем многословные рассуждения о красоте. Красота – по Киньяру – проста, а простота (если за, нею стоят вкус и эрудиция) – красива, как просты и красивы черно-белые эстампы героя романа – Моума Гравера, художника XVII века, сотворенного писателем из века XX.

Глава I

Моум рассказал им: «Я родился в 1617 году в Париже. Я был подмастерьем у Фоллена в Париже. Затем у Рюи Протестанта в городе Тулузе. У Хеемкерса в Брюгге. После Брюгге я жил один. В Брюгге я любил одну женщину и мое лицо было сплошь сожжено. В течение двух лет я прятал свое изуродованное лицо среди скал, что высятся над Равелло, в Италии. Отчаявшиеся люди всегда прячутся по углам. Все влюбленные прячутся по углам. Все читатели книг прячутся по углам. Отчаявшиеся люди живут в пространстве, подобно фигурам на фресках, – не дыша, не разговаривая, не слушая никого. Скала, что возвышалась над Салернским заливом, крутою стеной уходила в море. Никогда больше не знал я радости с другими женщинами – после той. Но я скорблю не по радости. Я скорблю по ней. Вот отчего я всю свою жизнь рисовал одно и то же тело в позе объятия, о котором мечтал по-прежнему. Торговцы картами, под чьим началом я работал в Тулузе, называли «романтическими» те колоды, где фигурами служили герои романов. «Античными» – те, что представляли библейских пророков или прославленных римских полководцев. И «эротическими» – те, что изображали сцены, после которых мы появляемся на свет. Нынче я живу в Риме, где и гравирую все эти рисунки, и религиозные, и непристойные. Они продаются у торговца эстампами, в лавке под вывеской «Черный крест» на виа Джулия[1]».

Глава II

В 1639 году Якоб Веет Якобс, ювелир из Брюгге, был избран мировым судьей сроком на год. Он имел дочь – странную красивую девушку. Она была белокурая, очень белокожая, чуть сутуловатая, с тонкой талией, изящными руками, тяжелыми грудями и крайне молчаливая. Юный гравер Моум увидел ее во время шествия на празднике ювелиров. Ему только что исполнился двадцать один год. Он уже завершил обучение у Рюи Протестанта в Тулузе. Моум приехал из Люневиля вместе с Эрраром Племянником,[2] который затем расстался с ним, отправившись в Майнц.

Ее красота отняла у него дыхание.

Ее высокая тонкая фигура зачаровала его.

И он последовал за девушкой, даже не сознавая этого.

Но она – она-то поняла сразу. Моум поймал ее взгляд, устремленный на него. И этот взгляд приворожил его на всю жизнь. Он тотчас попросил хозяина, у которого работал, представить его девушке. Хозяин, знаменитый мастер (то был Ян Хеемкерс), согласился помочь, не задавая лишних вопросов. Они подошли и поздоровались с нею. Она подняла глаза. И, склонив голову, ответила на их приветствие. Но ни тот ни другая не вымолвили ни слова. Были названы одни лишь имена. С той минуты он тайком следовал за нею по пятам в вольном городе Брюгге. Присутствовал на всех мессах, куда она ходила. Под любыми предлогами пробирался на официальные церемонии. Бродил по всем рынкам. Посещал городские балы и прочие увеселительные сборища, которые устраивались властями Брюгге.

И она – она тоже высматривала его в толпе. Видела, как он прячется за парапетами мостов, перекинутых через каналы. За каменными бортиками фонтанов на площадях. Она видела его тень, сливавшуюся с черными тенями каменных ворот и с более узкими и прозрачными тенями, какие отбрасывают колонны церквей. Всякий раз это потаенное присутствие наполняло ее счастьем. Едва встретясь с ним глазами, она тут же опускала веки. А иногда держалась и вовсе странно: побледнев и ссутулившись, пряталась по углам, даже среди бела дня.

Он обратился к ее служанке. Или же, напротив, сама служанка пришла к нему. Этот пункт важен, но он так и остался невыясненным. Главное – они наконец встретились с глазу на глаз.

Случилось это в крошечной боковой часовенке. В ледяном уголке обширного госпиталя Брюгге. Тут и впрямь очень холодно.

Они таятся в густой тени опорной стены. Служанка караулит. Подмастерье гравера никак не найдет нужных слов для единственной дочери мирового судьи. Тогда он робко касается пальцами ее руки. Она вкладывает свою руку в его ладони. Свою гладкую прохладную руку – в его ладони. Вот и все. Он сжимает ее руку. Их пальцы становятся теплыми, потом горячими, потом пылающими. Они не разговаривают. Она стоит с поникшей головой. Затем смотрит на него, прямо в глаза. И, глядя на него, все шире раскрывает свои большие глаза. Они соприкасаются в этом взгляде. Она дарит ему улыбку. Затем они расстаются.

Молодая женщина никогда не говорит. Наступает весна 1639 года. Ей восемнадцать лет. Она держится так скованно, что порою кажется горбатой. У нее длинная хрупкая шея. Она всегда одета в серые облегающие платья. Моум знает, что девушку сосватали за приказчика, работающего у ее отца; к тому же этот парень – сын друга Яна Хеемкерса. Отныне она больше не удостаивает своего жениха ни единым словом. Отказывается даже есть в присутствии человека, за которого должна выйти замуж. Она очень любит покушать, но в одиночестве, у себя в кровати, за пологом, а служанка тем временем караулит у двери, чтобы никто не увидел, как она кладет пищу в рот. Она непрерывно ждет Моума, ждет и днем и ночью. Мечтает есть вместе с Моумом, в своей постели. Есть наедине с Моумом в тени полога, надежно укрывшего ее постель.

Глава III

Моум сказал: «На второе свидание я шел, следуя по коридору за тоненькой свечкою, вставленной в медный шандал».

И еще Моум сказал: «Каждый следует за той волною мрака, в которой ему суждено погибнуть.

Виноградина туго наливается соком и лопается.

В начале лета лопаются сливы ренклод.

Кому из нас не мил тот день, когда приходит конец детству?!»

Она говорит: «Я не знаю».

Моум, ученик Яна Хеемкерса, следует за огоньком, следует за шандалом и розовыми пальцами, следует за служанкой, следует за освещенными плечами, следует по коридору, стены которого обиты кожей. Когда он впервые раздевает дочь мирового судьи города Брюгге, это происходит в доме Веста Якобса. О, это самый обычный городской дом, выходящий окнами на канал. Они ставят свечу в самый дальний угол. В ее слабом мерцании их робость взаимна, потом их смелость взаимна, нагота дерзко открыта взорам, наслаждение бурно, а голод почти тотчас разгорается вновь. Спустя какой-нибудь час после его ухода аппетит молодой женщины опять мучит ее. В последующие дни, когда она встречается с гравером, ее смелые прикосновения повторяют жесты, изобретенные душою во время сна. Оставаясь в одиночестве, не видя его, она бледнеет от желания. Она говорит, что груди ее набухли и причиняют боль. Она говорит ему, что цветок ее страсти, отныне всегда раскрытый, отныне всегда благоухающий, неизменно влажен. Они видятся часто, но не всякий раз могут соединяться. Странно: когда она испытывала наслаждение, когда ее плоть непреложно свидетельствовала об этом, лицо ее не выражало счастья. Моум Гравер дивился этому. Однажды она сказала ему: «Мне совестно вам признаваться, но мое чрево горит, словно раскаленные угли». Он ответил: «Не стыдитесь этих слов. Со мною творится то же самое, и мой член вздымается каждый раз, едва я вспоминаю ваш взгляд, даже когда я иду по улице, даже когда работаю в мастерской». Мало-помалу она привыкает звать его к себе в любое время дня. Независимо от длительности свидания. Хотя бы на минуту. Эта жадность или бесстыдство смущают ее самое, но она не в силах противиться желанию увидеть его подле себя. Что касается Моума, эти призывы стесняют его, ибо он должен выполнять работу для Хеемкерса, а малейшая оплошность грозит испортить доски для офортов, погруженные в кислоту; но что за важность, – он тотчас спешит на место, указанное юной служаночкой.

То в сад (июль 1639 года).

То в спальню (два раза).

То в погреб, скудно освещенный глухим железным фонарем.

То на старую черепичную фабрику.

То в мансарду (шесть раз).

То к трактирщику.

А однажды – в лодку, которую она наняла на целый день.

Глава IV

У трактирщика. Оконная рама внезапно рушится с громовым треском. Любовников, сплетенных в неистовом объятии, осыпает град осколков. Приказчик Якобса, по имени Ванлакр, поранен разбитым стеклом. Он шатается. Из губы течет кровь. Он выдергивает пробку из керамической бутылочки, которую сжимает в руке. И собирается выплеснуть из нее кислоту на Моума, оторвавшегося от нагого, удивительно белого тела дочери Якобса. Моум вскакивает на ноги, его багрово-синий член еще лоснится от влаги; он готов к драке с Ванлакром, рвется вперед, но затем уклоняется, отступает. Этот маневр столь же смешон, сколь и бесполезен: жених дочери Якобса уже выплеснул кислоту. Подбородок, губы, лоб, волосы, шея Моума сожжены в один миг. Брызги попали и на руку дочери мирового судьи. Она вопит от боли. Они вопят все трое, так невыносима боль каждого из них. Моума доставляют к его хозяину. Хеемкерс зовет лекаря, и тот врачует раненого. Кислота не затронула глаза. Но лицо уже вздулось сплошным багровым пузырем.

Позже к ранам добавились гнойники. Его страдания невыносимы.

Едва жар спадает, Моум спешит встретиться с дочерью мирового судьи. Он разыскивает ее служанку.

Служанка сообщает, что ее госпожа больше не хочет его видеть. К тому же, добавляет она, хозяйка ни разу не вспомнила о нем за все те дни, что он страдал от невыносимой боли.

– Так что же? – торопит ее Моум.

– А то, что она вас больше не хочет, – смущенно говорит служанка.

Моум пишет дочери Якоба Веета Якобса.

Почтенный Хеемкерс, связанный давним знакомством с Якобом Веетом Якобсом, под давлением этого последнего (он не скрывает от Моума и требования магистрата, облеченного почти неограниченной властью в вольном городе Брюгге) бранит Моума, веля ему оставить в покое дочь своего друга. Молодого Ванлакра приговаривают к денежному штрафу. Хеемкерс убеждает своего ученика в искусстве изготовления офортов принять сумму, назначенную судом. Моум берет деньги. Юный гравер, которого по-прежнему терзают охлаждение дочери мирового судьи и ее молчание, с виду кажется почти спокойным. Он вновь начал работать в мастерской Хеемкерса. Полирует свои медные пластины. Тщательнее прежнего правит на точильном круге свои резцы.

И вот тут-то девушка присылает ему письмо.

Глава V

Письмо дочери Якоба Веета Якобса к Моуму:

«Я имела удовольствие получить Ваше послание, в коем Вы справляетесь о моей руке. Оно свидетельствует о Вашей любви, за что и благодарю Вас. На руке остались шрамы, но она не парализована, и все пальцы, которые Богу было угодно дать мне, действуют благополучно. Можно даже сказать, что я двигаю ими без малейших усилий. Вот и нынче они помогают мне писать к Вам свободно, без всяких затруднений. Вы присовокупили к записке Вашей прекрасный подарок, который немало меня обрадовал. Портрет этот – изображение моего лица и фигуры по пояс – выставляет меня в самом выгодном свете, столь совершенно Ваше искусство. Да и рамка из розового перламутра весьма красива. Я отрезала ножницами нижнюю часть эстампа – ту, где грудь, ибо Вы нарисовали ее обнаженною, и это показалось мне неприличным. Слезы навернулись мне на глаза минуту назад, после обеда, когда взгляд мой упал на Ваше письмо и этот маленький портрет с моим изображением, вышедший из-под Вашего умелого резца, ибо я прощаюсь с Вами навсегда. Позавчера я смотрела на Вас в церкви. Вчера я видела, как Вы прошли по переулку и скрылись за дверью лавки Вашего хозяина. Вы сделались безобразным уродом, сударь. Кроме того, вспоминая Вашу схватку с Эннемондом, я заключаю, что боец Вы весьма скверный. Невозможно драться хуже, чем Вы тогда. А главное, я кляну себя за то, что отдалась Вам столь легкомысленно и бесстыдно. Я долго размышляла над этим и впрямь сожалею обо всем, что было между нами. Вот отчего час назад я пошла к отцу и попросила ускорить мою свадьбу с тем, кто сжег мне руку, выплеснув кислоту из флакона; батюшка счел, что после дурных слухов, разнесшихся по городу вследствие упомянутой стычки, оглашение и точно необходимо, коль скоро помолвка уже состоялась. Отныне дверь моя закрыта для Вас навеки. Мы более не увидимся.

Нанни».

Глава VI

Несколько дней спустя, одним ясным и погожим августовским утром 1639 года, Нанни будит его. Моум не верит своим глазам. Она здесь, в его мансарде! Девушка, которую он любит, вернулась к нему! Она стоит над ним. Трясет его за плечо. Он лежит обнаженный. Но она не соблазняется этой наготою. Более того – накидывает рубашку на его голый живот. И говорит тихо, но настойчиво: «Послушайте! Послушайте!»

Она твердит это, озираясь, словно ее кто-то преследует. У нее лицо женщины, напуганной до смерти. В глазах застыл ужас. Продолговатое, нежное, розовое лицо осунулось и помрачнело. Под глазами темные круги. Длинные волосы наспех сколоты в пучок под серым чепцом. На ней серое платье с белым плоеным воротничком. Она стала еще красивее, чем прежде. Она наклоняется к нему:

– Вам нужно сейчас же уехать.

Заспанный юноша садится на своей постели. Он трет глаза. Кое-как приглаживает волосы.

– Вы должны нынче же покинуть город.

– Почему?

– Нынче же!

– Но зачем такая срочность?

– Он придет сюда. Он хочет убить вас – Она с ужасом прикасается к его лицу и шепчет: – Как я любила ваше прежнее лицо! Как мне грустно, что вы его лишились!

– Что же вы такое сделали? Отчего я должен уехать? – спрашивает Моум, резко отстранившись и стряхнув с головы руки Нанни Веет Якобе.

Она молчит. Медленно тянется к рубашке, которую сама набросила на тело молодого гравера, чтобы скрыть его наготу. Сжимает – сперва легонько, затем посильнее – его член, выступающий под тонкой тканью. Внезапно отпускает затвердевший, напрягшийся в ее руке член. Глядит ему в лицо. Посылает ему нежную улыбку. Но улыбка гаснет, когда она говорит:

– Потому что я ему сказала, что любила вас.

Внезапно ее одолевают бурные рыдания. Она сморкается.

– Вы и вправду стали уродом, – бормочет она.

– Что же я могу поделать?

– Ах, вы, верно, сами себя не видите! – Она сует платок в карман. И добавляет: – Я хотела, чтобы он вас убил. А теперь я не хочу, чтобы он убил вас.

Едва она договорила, как он вырвался из ее рук. Он встает, одевается, бежит вниз, в квартиру своего хозяина, говорит с ним и с его супругой. И без промедления уезжает.

Моум сказал: «Так я унес вдаль мою скорбную песнь. Бывает проклятая музыка, вот так же бывают и проклятые художники».

Кислота действует иначе, нежели цвет.

Его лицо было сожжено, и те, кто знал Моума, не могли более признать его.

Он обратил свое несчастье в удачу. Изменив внешность, он занялся воровством в Брюгге. Затем отправился в Антверпен, где был неизвестен, и стал воровать там. Он жил воровством, но все еще любил ее. Когда он понял, что любит ее одну, необъяснимо только ее одну, он бросил воровать и искать утех в объятиях уличных девок, которых не отвращало его лицо, а, вернее сказать, привлекали его деньги. Потом он уехал в Майнц. В Майнце Моум Гравер отыскал Эррара Племянника и поселился вместе с ним в одной комнате. Комната отапливалась и была достаточно велика, чтобы разместить в ней все его доски, лаки, ящик с резцами, мольберт, голубиные перья и ванночки для офортов. Спустя несколько месяцев, в 1640 году, он вновь увидел ее. Это случилось как-то в середине дня.

Она стоит в желто-голубом платье, одна, перед богатой золоченой вывескою с колоколом на улочке Орфевр в Майнце, – стоит и ждет его.

И снова он не в силах отвести взгляд от молодой женщины.

Он останавливается. Она неодолимо притягивает его к себе. И вот она сама подходит к нему, по привычке слегка сутулясь. В ответ на один из его вопросов она сообщает, что уже десять месяцев как замужем. На следующий вопрос отвечает: да, у нее есть ребенок. От кого? Она молчит. Поднимает глаза. Смеется. Берет его за руку.

– Пойдем, – говорит она.

– Нет! – кричит он.

Смотрит на нее. Яростно мотает головой. И убегает.

Глава VII

Он убегает. Убежал. Покинул Майнц. Целых двадцать дней прожил один, не высовывая носа наружу, у трактирщика на другом берегу Рейна, где его поселили в хлеву вместе с другими шестью постояльцами. Двадцать дней его тело содрогалось от бесслезных рыданий, среди сена и едкой навозной вони. Затем он ушел из этих мест, проехал через Вюртемберг, кантоны,[3] Альпы, Штаты,[4] Рим, Неаполь. Целых два года он скрывал свое изуродованное лицо в Равелло, в крошечной деревушке среди скал, высившихся над Салернским заливом. И вот наконец 1643 год – Рим, Авентинский холм, терраса под навесом, эстампы с ночными сценами, скандальный альбом 1650 года, эротические карты – отражение его любовных грез. На всех эстампах стоял черный Мальтийский крест с вывески на виа Джулия. Торговец эстампами держал лавку близ дворца Фарнезе. Чтобы добраться туда, граверу нужно было пройти сотню метров вдоль Тибра, миновать синагогу, пересечь еврейское гетто. Он подписывал свои работы в левом нижнем углу – Meaumus sculpsit.[5] Отец его некогда был свечным мастером. Дети свечных мастеров редко становятся бюренистами.[6] Отец Калло,[7] отцы Лана и Пуайли были ювелирами. Ребенок, столь щедро одаренный умением схватывать и запечатлевать непринужденные позы и движения тел, способный извлечь из мрака ночных фантазий руки и лица, изобразить любую сцену – непристойную, постыдную, срамную, каких и не видывали, – очень скоро обретал покровителей своего искусства.

Глава VIII

В сорок лет Моум говорил, что насчитал за свою жизнь восемь экстазов. Одному своему римскому помощнику, желавшему узнать, что это за экстазы, он ответил: «Видение, воспоминание, картина кисти Клода Желле,[8] подаренная им в 1651 году и изображающая святую Паулу в Остийском порту; далее, молодая девушка в гавани Брюгге, на фоне кораблей». Тут он замолчал и ушел в себя. Из восьми экстазов он назвал лишь четыре.

Спустя несколько дней, по наступлении Вербного воскресенья, ученик Моума все там же, в его мастерской на Авентинском холме, вернулся к прерванной беседе и спросил, отчего гравер умолк, не кончив говорить о своих видениях. «Оттого, что мне больно вспоминать некоторые образы», – отвечал тот. С улицы, еще овеянной утренней свежестью, доносилось песнопение «Pueri Hebraeorum vestimenta prosternabant in via».[9] Дети, покинув храм Bocca délia Verita,[10] шли в церковь святой Сабины. Праздничное шествие должно было завершиться к вечерне, перед могилою святого апостола Павла в San-Paolo fueri le Mura.[11]

Спустя долгое время процессия покинула улочку и вышла на берег Тибра. Пение затихало вдали.

И вдруг смолкло совсем.

Гравер и его помощник работали в тишине.

Ввечеру того же дня гравер отдернул черный бархатный занавес, скрывавший картину, подаренную Клодом Лотарингией.

Это было первое из чудес, которое Моум показал своему ученику.

Затем он вынул из сундучка стеклянный сосуд. В нем лежало человеческое ухо. От времени оно сделалось совсем бледным. Оно было таким же прозрачным, как перепонки на кончиках лягушиных лапок.

И снова Моум вернулся к своему сундуку, откуда на сей раз извлек гобелен. Он расстелил его прямо на каменном полу. Это был ковер, сотканный фламандскими мастерами и похищенный во времена религиозных смут из обоза валлонцев, которые везли его в Лувр. Левая часть представляла Улисса, плывущего по бурному морю; за его спиною тонет корабль. В центре гобелена обнаженный Улисс, с которого струится вода, стоит на Феакском побережье, закрывая рукою чресла от взгляда Навсикаи, держащей синий мяч.

«Четвертый экстаз, – сказал он, – это рисунок». Сперва он отложил два изображения усекновенной головы святого Иоанна Крестителя, лежавшие в папке, и экземпляр «Roma Sotterranea»[12] – книги Бозио, полной ночных любовных сцен. Затем показал ученику гравюру сухой иглой[13] в очень светлых тонах: юная девушка с продолговатым лицом, в брюггском чепце[14] и платье с белым плоеным воротничком, сидит на ложе со сбившимися простынями, перед открытым окном. За окном виднеются корабельные мачты, а вдали, справа, бледное море, подернутое дымкою белого утреннего тумана.

Взгляд девушки, устремленный в окно, исполнен страха.

В-пятых, шла гравюра «черной манерой». Она изображала руины города на вершине скалы, куда ведет крутая лестница, выбитая в камне, и осла над пропастью. Слева выгравирована подпись: «Sedens super asinam Lucius. Meaum. sculps. August. 1656».[15] И Мальтийский крест.

«Шестое видение, – прошептал тут Моум, – это Нанни из Брюгге в тени…»

И он умолк, словно у него перехватило горло. Моум Гравер подарил своему ученику гравюру «черной манерой» с горою и обрывистой тропинкой над пропастью. Он говорил: «Меня охватила странная радость при виде древнего форума, заросшего дикими травами. Я смотрел на узкую дорогу с вязами по обочинам, на животных, пасшихся среди кустов и виноградников, на каменотесов у костра, на искателей золотых и серебряных монет с мотыгами в руках. Я не представлял себе, что Рим таков». Именно у господина Желле господин Моум выучился гравировать пейзажи, прибывши в Рим в 1643 году.

Господин Желле говорил о господине Моуме, что его талант не одарен чувством цвета. Моум стремился лишь к выразительности, всем прочим он пренебрегал. За все тридцать пять лет работы его рукою ни разу не водила реальность. Он изображал лишь то, что возникало перед его внутренним взором, но не перед глазами. Образ вырисовывался из тени, выплывал из бездны, вырывался из мрака, незнакомого со светом. Будь Моум самой природою, он создавал бы только молнии, или луну, или пенные волны бурлящего океана, что обрушиваются на черные прибрежные скалы. Или же наготу, случайно открывшуюся из-под ткани. Или скелет зверя. Или осколок кремня, выкопанный из земли. Что до пейзажей с холмами или утесами, сам Моум Гравер говаривал так: «Я думаю, что явления природы суть такие же живые существа, как и все, что живет на свете. Поток, несущийся вниз с вершины, или выбоина, сделанная им в камне, подобны птице, что парит в небе, высматривая добычу, или ослу, что неуклюже тащится в гору. Своды темных пещер усеяны фигурами, какие образуют и созвездия. Пиренейские медведицы, когда они встают на дыбы, имеют сходство с огромными каравеллами, отвесно уходящими в бездну урагана».

Грюнехаген приводит несколько иную версию: «Однажды, когда он гравировал райские сады на своей террасе в Риме, его подмастерье по имени Пуайли, родом из Абвиля, глядя на застывшую позу и необычайно сосредоточенное лицо своего хозяина, сказал шутки ради: „Вы полагаете, что в раю насладитесь подобными экстазами?" Но господин Моум, сохраняя серьезность, уверенно отвечал, что даже в раю будет то же самое. „Да Бог ли замыслил все эти экстазы?" – спросил у него Пуайли. На что господин Моум возразил, все так же серьезно: „Сперва материя создала небеса. Затем небеса создали жизнь. Затем жизнь создала природу. Природа развивается и принимает всевозможные формы, не столько задуманные сознательно, сколько почерпнутые случайно, мимоходом, в пространстве. Наши тела суть не что иное, как одна из таких форм, которую природа ненароком подхватила у света". Грюнехаген добавляет: „Господин Желле так подшучивал над господином Моумом: «Граверы серьезны, как гранильщики гранита»". Итальянцы называют это немецким юмором».

Глава IX

Вот сон Моума: он спит в своей мансарде в Брюгге (это жилище отвел ему Ян Хеемкерс, оно расположено над хозяйской квартирой, на четвертом этаже дома, выходящего к каналу). Внезапно член Моума вздымается над животом. Белый густой свет, жаркая волна солнечного света заливает обнаженные плечи юной белокурой длинношеей женщины. Свет размывает контуры ее тела, скрадывая очертания щек и грудей. Это Нанни Веет Якобс. Она наклоняет голову. Садится на него верхом. Одним движением погружает его в себя. И он содрогается в жгучем наслаждении.

Глава X

Вот четыре рассуждения Моума Гравера, донесенные до нас Грюнехагеном.

О Нанни Веет Якобс:

«Любовь заключена в образах, которые неотступно преследуют разум. К этим привязчивым видениям добавляется бесконечная неслышная речь, обращенная к единственному существу, коему посвящается все, что предстает взору. Существо это может быть как живым, так и мертвым. Облик его даруют нам сны, ибо сны неподвластны ни воле, ни корысти. Так вот, сны эти суть образы. Или, вернее сказать, сны одновременно и порождают образы, и повелевают ими. Я – тот человек, кого образы одолевают непрестанно. Я запечатлеваю образы, рожденные мраком. Я был осужден на древнюю любовь, чья плоть не исчезла в реальности, но чей образ стал недосягаем, ибо чувство это было отдано самому прекрасному созданию на свете. И довольно об этом, все уже сказано».

О своем искусстве:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Виа Джулия – улица Юлии (в Риме) (um.).

Вернуться

2

Шарль Эррар (так называемый Эррар Племянник) (1606–1689) – французский художник, обучался живописи и рисунку в Риме.

Вернуться

3

Кантоны. – Имеются в виду кантоны Швейцарии.

Вернуться

4

Штаты – конфедерация, объединившая в XVI в. семь областей Голландии.

Вернуться

5

Meaumus sculpsit – здесь: гравировал Моум (лат.).

Вернуться

6

Бюренист – старинное название гравера (от слова «бюрень» – резец).

Вернуться

7

Калло Жак (1592–1635) – французский гравер и рисовальщик, учившийся технике офорта и работавший в Риме с 1609-го по 1620 г.

Вернуться

8

Желле Клод (известный как Клод Лоррен, букв.: Лотарингец) (1600–1682) – французский живописец, гравер и рисовальщик, родом из Лотарингии, чем, вероятно, и объясняется его прозвище. С 1619-го по 1625 г. работал в Риме.

Вернуться

9

«Pueri Hebraeorum vestimenta prosternabant in via» (лат). – «Сыны Израилевы постилали одежды свои на дороге». Не совсем точная цитата из Евангелия от Матфея (гл. 21, стих 8): «Множество же народа постилали одежды свои на дороге, а другие резали ветви с дерев и постилали их на дороге».

Вернуться

10

Восса délia Verita – Уста Истины (um.). Эта церковь славится скульптурным изображением головы с открытым ртом, игравшим роль почтового ящика, куда в старину бросали доносы на людей, подозревавшихся в порочных нравах. Также, согласно поверью, лжецу опасно класть руку в «уста истины» – он может лишиться пальцев.

Вернуться

11

San-Paolo fueri le Mura или Saint-Paul-hors-les-Murs – церковь Святого Павла за Стенами (um., фр.).

Вернуться

12

«Roma Sotterranea» – «Подземный Рим» (um.).

Вернуться

13

Сухая игла – техника создания гравюры без применения кислоты.

Вернуться

14

Гравюра «черной манерой» – особая техника создания гравюры (с применением кислоты), при которой на медную пластинку сначала наносят состав, делающий ее поверхность шероховатой, а затем сглаживают стальным планиром выпуклости в тех местах, которые при оттиске должны остаться светлыми.

Вернуться

15

«Sedens super asinam Lucius». – Сидящий на ослице Луций (лат.).

Вернуться